Ирина Крицкая

У женщин грехов не бывает!

© Крицкая И., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

1

Лера чешет по Ашдоду. Несет пузцо свое домой. На светофоре он вспоминает, что в баре у него шесть бутылок «Хеннесси», и прибавляет шаг. Приятно, люди! Да что уж мы, не знаем, что ли… Страсть как приятно, когда в баре у тебя шесть бутылок коньяка. Друзья у Лерочки хорошие. Когда летят на Святую землю, всегда покупают для него бутылочку. Ну, естессственно, в дьюти фри.

И у меня еще осталось. Немножко. Господа! Ваше здоровье!

В Израиле сейчас восемь вечера, температура воздуха плюс тридцать, и все вообще пучком. Солнце уходит за линию многоэтажек. За те дома, что стоят возле моря, балконами на пляж. Туда и двигает Лера. Старый больной еврей, так он любит себя называть. Кокетничает, говнюк.

Ему недалеко, минут за пять допрыгает. Пять минут, не больше, от «Русского ресторана», где служит Лерочка, до его апартаментов на Аришоми, 36. Там у него все рядом. Все без напрягов в этом тихом городе. Только название неудобное для нашего серьезного языка. Задохнешься, пока скажешь «Ашдод».

Кому-то, может быть, Ашдод и «тьфу», дыра для русских репатриантов, а Лерочке тут нравится. Двадцать лет он шагает с работы домой, вдоль цепочки маленьких магазинчиков, и знакомые продавщицы машут ему из окна…

Вот он зашел в одну лавочку. Взял парочку лимонов, под коньячок. Мяукнул девушке «спасибо, милая» и чешет дальше. Идет – борсеточкой помахивает. И на Черном море так же ходил, помахивал, и на Средиземном идет – помахивает.

А фонари горят давным-давно, трасса – яркий быстрый поток фар, витрины светятся, и заняты все столики в кафе. Прикиньте, в этом городе нет пробок. Там никто никуда не спешит. Евреи собираются прожить сто двадцать лет, по ерунде не загоняются. Дети у них плавают в бассейнах. Старушки выгуливают пинчеров. Стариканы играют в шахматы. Женщины бельишко гладят. И такие, как Лера, артисты сидят по барам и режутся в покер.

Да, иногда тут стреляют. Мы слышали, конечно. Случается. Не так уж часто. И как-то не по-русски. Не наш масштаб. У нас пальнут – так сотня трупов, а тут какие-то непонятные контузии, какие-то легкие ранения…

Все, Лерочка срезает через парк. Я слышу, как его ботинки шуршат на красном гравии. Вот его подъезд. Толстая пальма у входа.

Поднялся на шестой. Разулся. Расстегнул ремень. Протопал в кухню. Открыл свой бар. Лимон порезал. Налил в серебряный стаканчик. Сейчас крякнет: «Ах, как хорошо по горлышку пошел»… Потом залезет в Сеть и киданет мне сообщенье: «Маленькая, ты мне приснилась сегодня».

Еще бы не приснилась. Целый год я промываю ему косточки, пишу про него книжку, никак не могу закончить. Сначала забиваю Лерочку в слова – потом удаляю файлы. Сначала воскрешаю Леру – потом нажимаю delete. Один ноутбук я сожгла, второй утопила. Этот залит коньяком. «Ю» у него залипает. Так что «люблю» не напечатаешь. Но сегодня – все. Последний раз. Сейчас один глоточек – и я все честно, честно расскажу, поставлю точку, сдам рукопись, Лерочке скажу «бай, бай»… А завтра – о-хо-хо! У меня начнется новая жизнь. Я больше не буду ни о чем вспоминать. Куплю себе лошадь – и в поля.

Итак, с чего все началось. С чего, с чего… С минета. Лерочка сказал: «Начни с минета» – я и начала. Да! Я, грязная рыжая сука, дерзнула, взяла и сделала Лерочке минет. А потому что настроение было хорошее! Весна пришла!

Я же не знала… Откуда я могла знать, что в один прекрасный день моя спокойная жизнь закончится? Конечно, я ни о чем таком подумать не могла… Чтобы я? И Лера? И весна? Но день настал. Я его помню, очень хорошо помню этот день.

Был конец марта, с утра к моему дому тянули оптическое волокно для скоростного, между прочим, Интернета. Рабочие выкопали траншею и проложили кабель. И тут подъехали летчики – начальник аэродрома и лейтенант.

Летчики – моя головная боль, мотались они на своих истребителях среди ночи, а я уснуть по-человечески не могла целый год, не меньше. Летчики перегнали меня из спальни в подвал, летчики выпихнули меня из кровати на маленький диван. Раньше я спала рядом с мужем, и все было нормально, а когда появились самолеты – я начала прятаться в свое бомбоубежище.

Жила я себе тихо, за городом, там, где сосны и заборы из красного кирпича, иногда замечала – кукурузник летит над лесом… И вдруг, откуда ни возьмись – истребители. В нашем районе обнаружился военный аэродром. Оказалось, что моя крыша на одной линии со взлетной полосой. «Сушки» заходили на форсаж как раз над моей головой. Наверно, из-за этого я и была такая возбужденная. Если над тобой постоянно ревут истребители – сразу кажется, что в городе фашисты. Ложишься спать и думаешь: а если и правда война?

Так вот, ко мне тянули скоростной Интернет, а летчики приехали. Из машины вышел начальник и начал кричать на моих рабочих. Очень громко кричал: «Вы перебили наш секретный кабель! Где обрыв? На брюхе у меня поползете до взлетной полосы!». Кстати, это недалеко, всего два километра. Рабочие обиделись: «Мы вообще тут ни при чем». А я с крыльца спускаюсь и говорю:

– Какое счастье! На моем участке секретный кабель! Его же нет на карте…

Начальник глянул мельком на моих борзых и пошел на меня:

– Правильно! Потому что это секретный кабель. И завтра вы придете ко мне! Согласовать! Получить разрешение! А я еще посмотрю…

– Посмотрите на меня! – Я улыбнулась. – Какая я добрая девочка! Какой красивый у меня домик! Знаете, как я радуюсь каждую ночь, когда летают ваши самолеты? Неужели вы захотите оставить моих маленьких детей без Интернета?

Я говорила тише и тише, чтобы командир наклонился ко мне ушком и перестал орать. Он наклонился. Хмыкнул злорадно на мой «домик», но обороты сбавил. Я вынесла пару бутылок водки. Лейтенант починил обрыв. Военные пошутили на прощанье:

– Мы пометим у себя на карте ваш домик. Красным крестиком.

А я-то, глупая, и рада. Траншею закопали – и я сразу поскакала в Сеть. А там Лера.

Я ублажала Лерочку словами. Да, не губами, не губами – словами. Это был виртуальный секс. Ерунда, игрушки. Я Леру даже не видела и не слышала и знать не знала, что это Лерочка со мной на проводе. Только имя посмотрела – «Валерий, 52, Ашдод, Израиль» и говорю ему: «Ладно, попробуем». Кто знал, что эндорфинчик стукнет в кровь?

А сейчас я в степи. В ссылке вторую неделю. Одна. С Лерочкой – ни-ни, больше года. Потому что мужу обещала, и потому что… И потому, что я теперь взрослая тетенька и умнею не по дням, а по часам.

Моя избушка стоит на берегу. Я здесь одна, со мной никого нет, кроме собаки. И никакого Интернета здесь тоже нет. Место низкое, у речки. Даже телефон не ловит. А мне и не надо! Обойдусь я без вашей связи. Не надо мне уже ничего.

Нет, Лерочка ни в чем не виноват, он меня за горло не держал. Я всегда могла выйти из Сети. Я могла отключиться в любую минуту. Но как?! Как я могла отключиться? Старый еврей – а я отключусь. Старый еврей – это тема, это всегда тема, это кровь и солнце. Я знала, у Лерочки найдется куча веселеньких штучек. Сама его не отпустила, решила – «Будем играть».

Во что? В «хочу». «Хочу! Срочно! И пошли все на фиг!» – это была наша любимая игра. Лера научил. Мне бы и в голову не пришло. Тридцать лет я жила в режиме «надо», это он меня переключил в режим «хочу». Не специально. Он был не в курсе, что я сумасшедшая. Я не вижу разницы между словом и действием.

Но нет… я вру. Немножко притворяюсь Красной Шапочкой. Все я прекрасно понимала, в глубине души я знала, что сорвусь. У меня на роду было написано – убежать из дома. Все женщины у нас из дома убегали, чем я лучше? У всех сносило крышу, только мотивы были разные. У мамы любовь, у бабки карьера, прабабку раздражала советская власть. А я по-простому, как крестьяночка, взяла и сделала Лерочке минет.

Да, знала, знала я прекрасно, что мне за это будет. Еще бы! Своеволие, женское своеволие, как ни крути хвостом, всегда ведет на кассу. И все платили, никто не отвертелся. А я пока сижу, загораю. Топлю баню и прыгаю в речку. Ныряю в ледяную воду. И у меня уже прошла вся эта угнетенность духа, вся эта бабская тоска… Все прошло. Дождь кончился. Две недели у меня солнце. Обалденная осень, последние дни октября. Я выспалась. Мне хорошо.

Всю жизнь я хотела, чтобы меня оставили в покое. Лет с пяти я мечтала свалить куда-нибудь подальше от коллектива. Я четко видела свой рай. Могла его нарисовать тремя словами: речка, осень, тишина.

Эта картинка всегда висела у меня перед глазами. Реальная картина: холст, масло. Я ее сюда перевезла. Пейзаж – один в один, как у меня. Маленькая заводь, вдалеке лесок, розовый туман и лодочка. Это прадед мой Иосиф, рыжий Йоська лодку свою нарисовал. Нет, не еврей, кузнец из Польши. Всю жизнь он стучал молотком, но как-то вечером взял телячью кожу, натянул на раму, краски масляные добыл и огромными ручищами тяп-ляп, нарисовал речку. Зачем? А ни за чем. Захотел – и все.

2

Почему я загораю в деревне? Потому что у меня очень хрупкая нервная система. Пару недель назад она дала сбой. В понедельник утром рано подвели меня нервишки.

Я проснулась в нашем городском доме. Опять был дождь, правый глаз у меня начал дергаться, но я варила кофе и помалкивала. Взяла две чашки и пошла в гардеробную. Муж гладил свой пиджак, сам гладил, и это меня беспокоило.

В нашем доме никто ничего просто так не гладит. Утюг – это знамение. Утюг – это значит, что-то сейчас выяснится. Но что? – я думала, – что еще может выясниться? У меня только жизнь налаживаться стала, после Леры. И вдруг опять утюг.

Я поставила чашку на тумбочку и что-то сказала… Что-то простое:

– Баварский шоколад, – я, кажется, сказала. – Остынет.

– Я понимаю, – кивнул муж, раскладывая на доске пиджак. – Ты не можешь себе отказать и не выпить кофе. Жизнь коротка. Кто спорит? Нужно наслаждаться. Ловить моменты настоящего удовольствия. Кайфовать! А пиджак и муж – это такая рутина и серость…

Я слушала и пила кофе. А что мне было делать? Сварила кофе – пью. Выпила свою чашку и взяла вторую, ту, от которой муж оказался. Он разглаживал карманы, он их очень умело отпаривал и объяснял мне, что нельзя так наплевательски относиться к его просьбам, и если пиджак просили привести в порядок, значит, его нужно привести в порядок. Неважно, как я это сделаю – сама или попрошу домработницу, или сдам пиджак в химчистку. В любом случае он не понимает, как можно забыть такие вещи. Потом он выдвинул разумное предположение, что, может быть, пришел момент, когда меня пора сменить на другую жену – на ту, которая сама, с великой радостью, отгладит этот пиджак и будет исполнять все, что прикажет муж. Он выразил надежду, что его новая жена не будет звездой, «нет, избави Бог, одна звезда меня уже добила», она не станет корчить из себя писательницу, «ха-ха-ха! Писательницу, помешанную на сексе», эта девушка не будет сочинять порнографию…

И вот после этого до меня дошло, к чему был утюг – к моей почте. Да, я поняла: взял утюг – значит, ночью читал мою почту. Я не могла вспомнить, что там такое интересное он нашел в моих входящих. Что там можно найти, кроме отказов из редакций и моей несчастной книжки. Только это, в моем компе больше ничего не было. Книжку про Лерочку я прятала в своем компе, а комп в подвале.

Мой бедный муж встряхнул пиджак и осмотрел его со всех сторон. Все было выглажено идеально, но мужу не понравился лацкан, он решил еще немножко этот лацкан припарить. И начал развивать фантазии о том, что его будущая жена, эта умная, красивая, скромная девушка, будет лет на десять моложе меня и стройнее – килограммов на пять-шесть, а то и восемь. Я хотела пошутить, я сказала: «На восемь килограмм – это не полная комплектация». Муж улыбнулся и вспомнил о моем патологическом эгоцентризме.

– Ты живешь как хочешь! – он сказал, – Тебе плевать на все, кроме своей мерзкой книжонки… Неужели тебе неизвестно, что такое честь? И что такое имя?

Мне сдавило виски. Я не люблю, когда мне говорят про честь. Про имя тоже не люблю, на виски давит. Мне захотелось прекратить, просто в один момент сделать так, чтобы я не слышала этих монотонных звуков, чтобы слова не били мне по мозгам.

Муж надел пиджак и усмехнулся. Так жестко и горько… Меня всегда кидает на стенку от таких его усмешек.

– Я в ужасе, я в ужасе от того, что ты даже не видишь, какая это грязь! Когда ты уже прекратишь? – он спросил.

Я не знала, что ответить. Я не могла понять, что я должна прекратить? Что? Свою книжку? А может, себя? Себя, такую идиотку, которой родилась, я должна прекратить, чтобы всем жилось спокойно? Я не хотела ругаться. Просто кровь закипела, пошла от затылка к вискам сильным ритмичным пульсом, и потемнело в глазах. Так всегда бывает перед тем, как меня сносит. Потом эта кровавая волна опускается, подкатывает к горлу, жжет, и я открываю рот.

Неважно, что я орала. Все это мелочи. Какие-то некрасивые ненужные слова. Чего-то там… «Все! Хватит!», «Дайте умереть спокойно!», «Не смей открывать мой ноутбук!»…

Орала как ненормальная, сорвала горло. Я уже не помнила себя, когда шипела какие-то мелкие незначительные гадости. Видимо, что-то про деньги.

Мой терпеливый муж подошел к зеркалу, поправил галстук. Я тоже подошла. Я всю, всю, всю себя увидела, во весь рост. Непричесанную, белую, толстую, с раскиданными сиськами, в черном распахнутом халате, уставшую, злую, маленькую, испуганную, без маски, без грима – такую, какая есть на самом деле.

Свет был яркий. В моей гардеробной такой же безжалостный яркий свет, как в примерочных, где не спрячешь ни одного своего безобразия. И рот мой был еще разорван воплями, когда я увидела свои глаза. Они были совершенно безумными, как будто моя лапа попала в капкан. Я была похожа на раненую дворняжечку…

А у меня есть такая фотка. Только рот закрыт, а все остальное точь-в-точь. Прошлой весной, после всех наших скандалов, меня щелкнули на пропуск в «Метро». Я никогда не поеду в этот магазин. За такую фотографию я ненавижу «Метро». Я попрошу, чтобы мне этот пропуск в гроб положили, чтобы сразу, без мытарств, без очереди.

…Сейчас мы стояли рядом. У зеркала. Муж поджал губы. А я совсем обнаглела, захотела, чтобы пожалел. Чтобы он меня пожалел, захотела! Я ему сказала тихо, без воплей сказала:

– У меня все кончилось. Я умираю.

А он ответил:

– Ты бесишься, потому что тебе никто не говорит: «Я хочу тебя, Ирочка».

И у двери еще припечатал:

– Не надо жить со мной из-за денег. Не мучайся. Хочешь в Израиль – езжай, не бойся, я дам тебе деньги.

Он укатил на работу. Он каждое утро уезжает. А я каждое утро остаюсь одна.

Так я и думала – ночью он открывал мою почту. Там висело письмо от редактора. От одного очень модного редактора. Я скинула ему свою безалаберную книжку про Леру, и господин редактор ответил: «Кто вы, Ира, и зачем вы это мне прислали?». И еще рассказал про усталость металла. «Понимаете, Ира, есть такое понятие – усталость металла, и есть усталость редактора…».

А дождь на улице хлестал. Все было серое и грязное, как обычно. Никакого счастья в этот день не ожидалось. Ничего, кроме подвала, в котором я пряталась и шпарила свою грустную эротическую сказку.

С этой книжкой я обломалась. Вторая осень без Лерочки пошла, а эта сучья книжечка была не готова. Не рождалась. И поэтому я не могла спокойно спать, я все время что-то ела на нервной почве. Я пожирала все, что встречалось у меня на пути. Наела восемь килограммов – но книжка все равно не получилась. А тут еще: «Кто вы, Ира?». И я до сих пор хожу и думаю: «Кто я? Кто я? Кто я?».

Я хотела погладить свои джинсы, но передумала. Не стала я ничего гладить, и вообще мне было плевать, в чем я выйду из дома. Я выключила утюг.

Спустились дети. На улице завыла собака, наш тоскующий кобель. Ненавижу рассказы про животных, поэтому просто даю справку: в доме две собаки, русские борзые, охотничьи, белой масти, похожи на коней. Сука загуляла, ее заперли в вольер, кобель, соответственно, завыл. Пришлось взять его с собой. Открыла дверь, и он прыгнул в машину.

Я развезла детей по школам. И опять были пробки, и опять аварии на каждом перекрестке. И я ругалась на этот город, на этот пролетарский город, в котором никто никому не уступает дорогу, и все стоят как идиоты с включенной аварийкой.

Я ненавижу этот город, всегда глухой и мрачный, с миллионом депрессивных жителей, забитый танками, зенитками, вертолетами, самолетами. Куча старого железа, которое не вывезли после Великой Отечественной войны, до сих пор раскидана по улицам, а мне противно, мне очень противно смотреть на крашеные танки. В этом городе живут пролетарии и пролетарские дети, я стараюсь бывать здесь пореже, очень редко я сюда выбираюсь, утром прошмыгну в школу, а потом объезжаю весь экстерьер по окружной.

Приятно смотреть на этот город, когда он в дымке, в утреннем тумане, и когда тебе на него наплевать. Тьфу, тьфу, тьфу на ваши суицидные высотки. По утрам я поглядываю на них со своей террасы. Стою и жду, когда мне включат марш.

Каждое утро я слушаю марш. Он доносится через рощу из школы полиции. В это время там построение. Без музыки курсанты строиться не могут. То есть я выхожу из машины – и они врубают марш. «Прощание славянки». И я сразу начинаю на войну собираться. У меня свои личные отношения с духовыми оркестрами. Мой отец музыкант, и все детство у меня над головой звучали военные марши. И всегда мне особенно тоскливо становится, когда я слышу «Прощание славянки». А мне его как назло… каждое утро.

После марша курсанты выбегают в противогазах. В шлемах, со щитами – и бегают в овраге. Мельтешат у меня перед окнами. Такие у них тренировки.

В это дождливое утро я домой не вернулась. Повернула на трассу и укатила сюда, в свою деревню.

Я вышла из машины на полусогнутых лапках и потащилась к речке. А потому что меня обидели! Меня прихватили за горлышко, мне наступили на песню… Я поднялась на мостик. Хотела зашвырнуть свой ноутбук подальше в воду, в камыши, к чертям собачим.

Но решила сначала искупаться, думаю, сейчас искупаюсь, а утопимся потом.

Я сняла пальто, хотя мне было холодно. Сняла пальто и сапоги. Дул ветер, осенний откровенный ветер. И неприятно капало на шерстяную кофту. Я ее скинула на доски и стянула джинсы. И лифчик, и плавки, все с себя стряхнула – и прыгнула.

Вода была почти зимняя. Меня зажало моментально, от холода вода показалась тяжелой, как лед в ведерке. Но я окунулась с головой и проплыла кружочек. Ноги путались в траве, пальцы замерзли, но я не вылезала. Было интересно, сколько еще протерплю. Недолго, недолго я купалась. Минуты две мне хватило. А когда я вышла из воды, меня осенило: едрит твое налево! Что ж я за дура-то такая! В тридцать пятый раз умирать собралась! «Все кончилось, все кончилось»… Ха! Еще ничего и не начиналось! Сейчас, здесь на берегу все только и начнется. И дед мой Йоська не черное пророчил своим пейзажем. Я полагаю, это был намек. Дед Йоська маякнул мне: «Дочка, не суетись, не дрейфи. Не напивайся, как мужик. Плавай и дыши свежим воздухом».

Я подышала. Побежала греться в дом и решила рассказать все честно. Про Лерочку. Мне надоело менять пароли и шифровать свои тексты. Я хочу дышать свободно, всей своей полной грудью хочу дышать. От вранья мне давит шею, как будто держат за шкирку. Но ничего, я выбью из себя всю правду. Только один год себе убавлю. Пусть мне будет тридцать четыре. Нет, лучше тридцать три, как тогда, с Лерочкой было. И машину поменяю. «Форд» надоел, хочу «Хаммер». Да, пусть будет «Хаммер», мне нравится милитари. Сто лет он мне не нужен, но сегодня хочу.

3

Итак, рисуем пейзаж. Нет, я пошутила. Вернемся к минету.

В то весеннее утро, когда у меня снесло крышу, все было, как обычно. Сначала я чмокаю мужа, потом отвожу детей в школу. Мы всегда с маленьким сидим в машине, ждем, когда старший завяжет шнурки. Он очень долго обувается, иногда я выгоняю его из дома в шлепанцах и швыряю его кроссовки в салон.

Мы опаздываем и стоим в пробке на выезде из поселка. Я включаю музыку. Младший сказал: «Мам, давай «Ромшайн», мы медленно покатились и пели «Ду Хаст». Как обычно, у меня сдали нервы, я поперла по обочине, обгоняя пробку, по лужам, по ямам, по месиву из грязи и мокрого снега. Это я помню. А что пару дней назад произошло – в ноль.

Значит, идеальная семья была у меня. Мне не на что свалить свою вину. На что свалить? Свалю все на солнце.

От солнца я всегда балдею и сразу начинаю улыбаться. А стоит опустить стекло в машине и занюхнуть – так я вообще пьянею, тем более когда еду через весенний лес. А я как раз и ехала в то утро по окружной мимо сосен. Я надышалась лесом и улыбалась, как алкоголичка.

Я проскочила поле и холмы, и мертвую башню заброшенной АЭС. Ее купол похож на купол храма. «Какой интересный храм можно сделать из атомной станции», – подумала я. В белой церкви на берегу зазвонили колокола. Я снова вспомнила, что не была там уже лет двести, и опять подумала, что надо бы, конечно, надо бы… И небо, небо было жуть какое синее… Все это я увидела в то утро, и настроение было – ааааааааааааааааа!

Я даже мужу звякнула. Просто так, захотела сказать ему «мяу» или «мяаааааааааууууу». Он ответил «повиси, повиси», но я висеть не стала, вспомнила, что у него планерка, как всегда по понедельникам, и отключилась. Не хотела отвлекать.

А Лерочка как раз проснулся в своей израильской квартире, сделал кофе и вышел на балкон. Он держал в теплой лапочке белую чашку. В голове у Леры еще звенел ночной ресторан и крутилась эта песня, неудачная песня, я ее не люблю – «А белый лебедь на пруду… ду-ду ду-ду, ду-ду ду-ду…». Я не люблю песни про лебедей. Лера и сам морщился, когда ее тянула новая певичка. Он тоже пел этот шансон, в том же ресторане, не так давно. У него остался рингтон на телефоне, и если ему сейчас звякнуть, услышишь, как Лера поскрипывает: «А белый лебедь на пруду ду-ду – ду-ду, ду-ду – ду-ду». Но нет, конечно, я не буду звякать, это я так, к примеру.

А под балконом у Лерочки пляж, и никогда никого нет на этом пляже. Только один старикан в синей бейсболке приходит и кидает спиннинг. И старушка, на каждом пляже есть такая старушка, с рюкзачком на горбатенькой спинке. В рюкзачке у нее коврик, она его стелет и греется. Да, еще есть араб, араб – спасатель. Он весь день изнывает от безделья и поглядывает в бинокль с деревянной вышки. Волны в то утро были неспешными, мягкими. А спешить Лерочке было и некуда. На работу ему топать в ночь, и хотелось еще поваляться. Он закурил свою первую сигарету и выпустил дым: «Один дома! Кайффффф!».

А я как раз приехала к себе, и мне включили «Славянку», как положено. Вот так вот начиналось это утро. Весна. Колокола звонят. Старик кидает спиннинг. И «Прощание славянки». Можно снимать патриотический фильм о родине.

Ну, да, да, да… Я опять заговариваю зубы. Я слишком долго ломаюсь. На самом деле я захотела свежей крови. Точно, свежей крови. Да, это я припоминаю. Свое постоянное ощущение эмоционального голода. Мне нужна была черная мощная мужская энергия. Не тело – энергия. И я хотела ее получить в обмен на свою, огненную, красную. Я хотела смешать две краски. Я хотела, чтобы мне вынесло мозг… Ну да, все это очень поэтично, а значит, где-то я опять вру.

Муж меня спрашивал, там, в нашем подвале, ночью, когда мы дрались. Он тряс меня за плечи и орал: «Зачем? Что тебе не хватало? Почему не сказала мне? Зачем ты вышла на этот блядский сайт?». У меня голова заболела, когда я начала объяснять, вспоминать это утро. Мне стало холодно на гранитных плитах. И затылок давило так сильно, что не было сил врать. Я только кричала: «Не знаю! Не знаю! Не помню! Случайно!».

Зачем, зачем… Да просто я залезла в ванну. А там массаж и пеночка ванильная. В ту весну я сама себе нравилась. У меня был сладкий живот, и эта линия, моя фирменная изогнутая линия от талии к бедру была особенно эффектной. Когда смотришь на себя сбоку, повернувшись и чуть наклонившись, вот на это вот местечко, где спинка особенно узкая, то так и напрашиваются, так и монтируются туда мужские руки. И если приподнять немножко грудь и слегка сдавить ее, то сосочки сами встают, и сразу хочется положить свое богатство кому-нибудь в ладони.

Да, я немножко засмотрелась. Растирала себя пенкой и мечтала о черном нечто. Чтобы это черное нечто без паспортных данных схватило меня за волосы и поставило на колени. Я этого хотела. Я была еще в ванной, а Лера уже подошел к монитору. Глаза его зацепились за мой смешной ник Хохлушка. Он скинул мне свою рассылочку: «Хочешь вирт?». Я как раз закончила купание, прикрылась юбкой, вышла в кухню и слышу – что-то звякнуло в моем компе.

Я знала, я прекрасно понимала, что такое слово. Слово рано или поздно превращается в плоть. Как имя и собака. Называешь имя – и пес бежит. И был, конечно, был у меня этот преступный холодок, пробежал он по спинке. Недолго, одну секунду побегал, а потом я развернула ноутбук от окна, чтобы не отсвечивал, и начала раздевать Лерочку. То есть напечатала «села к твоим ногам, расстегиваю тебе джинсы»…

«Ты в джинсах?» – уточнила.

«В шортах, милая…»

«Смотрю на твой…» – я начала.

На твой… на твой… Такая скромная была, оказывается. Я не могла сразу сказать, на что я смотрю. Член – официально, хуй – еще рано. «Как назвать, – думаю, – как назвать»…

«Давай, давай, сладкая…» – Лерочка наклонял.

Он затушил сигарету. Я расстегнула молнию на юбке. Мы начали играть, как в мячик. Кидаешь сообщение и смотришь – прошла твоя подача или нет.

«Смотрю на твой член, – напечатала я, – и целую… Целую твою руку».

«Провел по губам головкой, глажу твое лицо…» – он отбил.

Я поймала:

«Тянусь языком, облизываю нежненько…»

Лера вернул:

«Умничка, он уже просыпается».

Я задержала мяч у себя:

«Взяла его губами и сжимаю…»

Он выбил у меня из рук:

«Схватил тебя за волосы и вогнал до горла».

«Сволочь!» – я обрадовалась.

«Сучка! Он проснулся! А ну-ка быстро! Сделай, как ты умеешь».

Мои шлепанцы упали на пол, я помню этот стук каблуков по плитке. Я залезла с коленками на стул и закрыла глаза. Я вызывала это ощущение – когда держишь губами твердое и горячее. Я откинула голову, чтобы Лера прошел ко мне в горло ровно и глубоко. Хочет вогнать весь – пусть вгоняет, я только на минутку остановила его руку, чтобы подержать немножко, чтобы щеками и губами почувствовать объем и тепло. Я давила горлом ему на головку и не дышала, сколько могла. А потом обхватила его губами сильнее, чтобы ему было приятно скользить. Я выпускала его член и ласкала его языком по краю, а потом опять забирала его глубоко, чтобы нос упирался к нему под живот, чтобы его запах меня возбуждал.

Мои руки тянулись погладить Лерочку. Я захотела прижаться к нему грудью сильнее и легла на стол. Я хотела смотреть на него снизу, мне показалось, я вижу, как он закрывает глаза и стонет: «Даааааааааааа». Ему было приятно, я поняла, что рука его занята, потому что он начал отвечать двумя словами: «Умничка…», «Делай так еще».

Мои пальцы были на клавиатуре, но я уже виляла хвостом. Я спросила: «Тебе нравится?».

«Очень… как ты быстро меня завела…», – он ответил. Мне было приятно. Да! Он сказал одно слово – «очень», а мне уже было приятно. Мне всегда нужно знать, что чувствует мужчина, когда я его сосу.

Где-то тут до меня дошло, в чем прикол этой игрушки. «Обалдеть! – я подумала. – Театр!». Я расстегнула лифчик, но тут позвонили в дверь. К Лерочке в дверь позвонили. А это мне! Мне как раз и нужен был этот звонок. Последний. Еще можно было отключиться. Можно было захлопнуть ноутбук, взять борзых и прошвырнуться по оврагу, но я не услышала этот звонок. Я сосочки гладила! Да! Гладила. Пальцами, слегка. Я увидела сообщение: «Милая, подожди меня минут пятнадцать, пожалуйста. Не уходи». И не ушла. Знала, что нужно убегать, но осталась.

К Лерочке пришел Шимшон, сосед, старый грузин. Пришел бы пораньше минут на двадцать, и я сейчас бы не сидела одна в чистом поле. Но Шимшон опоздал. И хотя был он пьяненьким еще с ночи и уставшим, но уже у дверей посмотрел на Леру с вопросом.

Ему показалось… А мало ли, вдруг Лера не один у себя. Он так и сказал потом: «А мало ли…». Уж как-то странно Лера натянул майку на шорты и оглянулся, как будто в спальне его кто-то ждал.

Шимшон прошел в гостиную, которую они упорно называют студия, вытянул в кресле свои худые ноги и спросил:

– Лера, в чем смысл жизни?

А Лерочка тоже заметил, он знал это характерное движение, когда Шимшон отвязно вертит головой и поднимает глаза чуть выше носа. Это значит, сейчас начнется долгая грузинская песня. Слушать ее совсем не хотелось, поэтому Лера смылся в кухню делать кофе. Шимшон пел один себе под нос, неравномерно выкрикивая про то, что «вот живешь, живешь… ради детей… всю душу отдаешь … А что взамен?..»

– Опять младший? – кричал Лера из кухни.

– Да.

– Опять покер?

– Да.

– Ничего, скоро в армию пойдет.

Он вернулся с чашками. Смотрел в монитор на мой мигающий ник «Хохлушка» и говорил рассеяно:

– Хотя какая у них тут армия… Все выходные дома… Я когда служил, сколько раз домой ездил? Один… И то…

И я смотрела, овечка, смотрела на его имя «Валерий», а мне валить нужно было, валить из Сети срочно. Но я смотрела. И думала: я? жду его? почему?

А потому что я не ожидала, не думала, что меня заведут слова, что я сама захочу продолжать и почувствую реальное сильное возбуждение. Что за короткими сообщениями я увижу мужчину, поймаю его ритм и темп, и тон, и это все мне понравится. От обычного секса это отличалось только тем, что мы не трогали друг друга. Я ждала Леру точно так же, как если бы, например, к нам в номер кто-то зашел, и мне пришлось бы ждать, завернувшись в одеяло.

Я посмотрела на часы. Сказала, если в пятнадцать минут не уложится, – пойду гулять с собачкой.

Я оставила комп и вышла в прихожую, там в кармане пальто у меня была пачка легкого «Парламента».

Лера достал свой любимый «Хеннесси», маленькие серебряные стаканчики, налил и кивнул:

– За здоровье.

– А ты знаешь… – Шимшон выпил и сразу почувствовал приятное тепло и даже некоторое успокоение, так что ему захотелось остаться и поболтать. – Ты знаешь, почему мы с тобой здесь пьем французский коньяк? Потому что твой старший в армии… А ты говоришь!

– Пей, не рассуждай… – Лера пододвинул ему кофе.

– Да, – Шимшон налил еще коньячку, – и младший пойдет… и мой пойдет… А ты думал, мы с тобой тут нужны? Два старых хера?

Лерочка снова посмотрел в монитор, увидел, что я еще в Сети, и усмехнулся:

– Договоришься у меня…

– Будет война! – объявил Шимшон, намекая на третий стаканчик. – Мать моя говорила. Еще в Тбилиси, сколько лет назад говорила. Все над ней смеялись. А ты сейчас новости посмотри. Вот сейчас давай, сейчас прямо новости посмотри!

– Какие новости?! Мне бежать надо…

Лера взял сигарету из пачки легкого «Парламента», он почему-то обрадовался, когда узнал, что у нас одинаковые сигареты, веселит его всякая муть.

Лера наврал про маму и про больницу. Его любимая отвирушка – «возил в больницу маму», «звонила мама», «мама ждет». Он уложился в пятнадцать минут и вернулся за комп. Кстати, я тогда не подумала… Это классная старая фишка, между прочим, для того чтобы заставить кого-то немножко себя подождать. Всегда срабатывает.

«Я с тобой, сладкая. – Он начал раздеваться. – Где твои пальчики?»

«Где мои пальчики…» Падаю просто, какая я была смирная крошка, мои пальчики все еще были на кнопочках.

«Вставила уже?» – облизнулся Лера.

«Сейчас вставляю…»

«Умничка, дай мне облизать…»

«Возьми… Глажу твой нос… Твои губы… Ты чувствуешь?»

«Дааааааааааа».

Он посадил меня к себе на лицо и облизывал. А когда он вставил мне язык и тянулся, чтобы достать поглубже, я залезла на стул с коленками и выгибала спинку, как обычно делаю, когда подо мной мужчина. Мой палец дрожал над клавишей «энтер», я еще сопротивлялась, еще не признавала своего желанья, еще мямлила: «Это игрушки, это не по-настоящему, это игрушки», – а мне уже хотелось заорать, попросить во все горло:

«Выеби меняаааааааааааааааа…»

«Повернись спинкой», – сказал Лера.

Я не помню, что ему отвечала. Не помню! Я стерла все наши оргазмы. Все удалила. Хотела забыть. Все у Леры осталось. Я не помню, что он делал со мной. Помню только, что ноги были напряжены сильно, до боли, и юбка валялась на полу. Я смотрела на буквы и не знала, как, какими словами можно нарисовать желание. То самое, горячее и сильное, которое бывает за несколько минут до оргазма.

«Хочу орать! – я ему стучала по кнопкам. – Хочу драться! Стукни меня!»

«Бью тебя по заднице ладонью», – он ответил и завис.

Лера был на взводе, он отвечал не думая, просто шел за мной. Ему нужна была рука, и сообщенья приходили с легким опозданьем, и даже эти лишние секунды меня возбуждали. Я ненавижу!.. Нет… Я обожаю ждать!

Я орала еще громче:

«Сильнее! Бей! Хочу больно!»

«Взял ремень, отлуплю тебя, сука».

«Да! Лупи! Скажи, что я блядь!»

Он сказал. И у меня задрожали коленки. Рука опустилась под юбку. Мне хватило всего нескольких касаний. Я удивилась, да я помню, очень удивилась, откуда у меня такое сильное возбуждение. Мне было хорошо, уже почти совсем, уже вот-вот, но не хватало… еще… чуть-чуть… И я сказала… нет, у меня случайно вырвалось:

«Твоя блядь…»

«Моя, моя…» – он повторил и надавил «мояяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяя».

«Моя» его заводило. Я поняла, сейчас мы вместе заорем… Одним пальцем на кнопку завоем:

«Аааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа…»

Лера успел нажать со мной вместе:

«Оооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооо…»

Пару минут я ничего не видела. Голова закружилась, и все потемнело. А потом вспыхнуло сообщенье от Леры: «Сладкая, мы вместе кончили».

Откуда я знала, что так можно кончить? Откуда? Пять лет на филфаке училась, хоть бы кто сообщил, что можно ебать словами. Каждое слово – и сразу в кровь.

Я подняла свои шмотки. Вытерла лоб. Лоб был у меня совершенно мокрый. Я улыбнулась. Захотела поцеловать или погладить. Подумала: «Кого? Кого я хочу целовать?». Я улыбалась, я валялась на столе, как пьяная. Мне было весело, как будто я попробовала новое вино. Или разочек пролетела на метле.

– Спасибо! – Я засмеялась.

– Кайфуй, девочка! – прохрипел Лера и достал свои поганенькие влажные салфетки.

У него кончились сигареты. Он смял пустую пачку и начал быстро собираться. И мне вдруг тоже срочно захотелось в машину и надавить на газ. «За сигаретами» – мы вместе встали и глазами – раз, в правый угол монитора, на время. Было десять утра по Москве.

Мы вышли на улицу. Сели в душные, нагретые солнцем машины и включили холод…

…Все! Я больше не хочу вспоминать! Хочу выпить. Хочу коньяка. Я не помню, что было дальше. Ничего, ничего дальше не было! Все заглушил истребитель.

Волна, сильная звуковая волна заставила меня втянуть плечи. Я подняла стекла в машине. Потому что командир взлетел слишком резво. Самолет с треском порвал небо, как ветхую простынку. Вся парковка завыла. Длинным хвостом за самолетом визжали сигналки. Я тронулась с места. Поехала в город. Он тогда показался мне не таким уж и мерзким. Город как город. Тогда мне в нем было хорошо.

4

Коньячку – и рисуем пейзаж. К чертовой матери все эти минеты, на природе мне как-то спокойнее.

Я говорила, что моя изба стоит на берегу? Так вот, на берегу маленькой речки стоит маленький дом с широкой открытой террасой. Деревянная дорожка соединяет его с баней и спускается к воде. Моя главная радость – стеклянный фасад. Я могу, не слезая с дивана, смотреть на свою речку. В самом широком месте она не больше шести метров. Зато моя! Только моя речка. Я всегда хотела, чтобы из бани – и сразу в реку. И вот у меня мост – из парилки в воду. Не хрустальный, простой деревянный мост на железных сваях, язык выходит до середины русла. Я ставлю сюда шезлонг и валяюсь.

Октябрь, у нас уже холодно, загорать приходится в пальто, но воздух свежий и тихо. От воды туман. Пахнет дымом. Это из деревни, с огородов. Там бабки жгут свою ботву.

Я лежу у воды, глаза почти не открываю. Так, секунду полюбуюсь на белую лилию. И сплю. Течения нет. Зеленые листья кувшинок неподвижны. Большие синие стрекозы садятся на них и тоже замирают. Скоро они все передохнут, и лилия замерзнет, и я тоже опять начну кукситься. А пока мы балдеем.

Уже появляются первые звезды, сегодня ночью точно бабахнет мороз. Придется прыгать в ледяную воду. А я не боюсь. Я не думаю о том, что вода ледяная. Я предвкушаю, как потом, в полотенце, мне будет хорошо. Сиганула – и почти оргазм.

– Хорошооооооооооооооо! – я буду орать. – Мне со мной хорошооооооооооооооооо!

Но! Самое главное – за рекой луга. Пойма заросла камышом и уходит далеко-далеко, до самого леса, так что никто в этих болотах ничего не построит, и ни одна сволочь не закроет мне горизонт.

Слава богу, это мертвая деревня. Пять бабок и один дедок – больше никого. Их домишки стоят чуть ниже по реке. Их козы блеют отдаленно, и петухи меня не напрягают. Бабки иногда приходят ко мне за водой, почему-то им нравится моя колонка. У них тоже есть колонки, но моя «лучче». Они сами открывают железную калитку, каждый раз спрашивают: «Кобель не укуся?». «Не укуся», – говорю и отворачиваюсь. Я не хочу никаких лишних диалогов. Одна бабка в день – мой лимит.

А дед весь день ловит рыбу. Он сидит на своей мостушке под ивой, прячется за длинными ветками. Дедок ждет, когда я выйду из бани, сброшу полотенце и сигану. Я прыгаю, мне не жалко. Пусть порадуется перед смертью.

В этой речке полно ключей, вода здесь никогда не прогревается, даже летом. Но я проплывала кружочек от своего моста до стариковского. Дед опускал на нос кепку. Может, и сейчас еще сидит, его почти не различить в камышах и листьях на зеленом берегу.

Вчера ночью был мороз минус два, и утром в воде плавали тонкие льдинки, но я все равно прыгнула. Когда погружаешься в лед – тело пронзают иголки и ребра сжимаются так, что даже заорать невозможно. Жуть как холодно, но очень приятно.

Я быстро, быстро вылезаю на мостик и заворачиваюсь в полотенце, а дед забирает свой садок и уходит. В смятенье! Ха! Вот такие вот у меня между делом развлекушки. Мне ни за что не придет в голову надеть какой-то там купальник. Я не собираюсь ломать себе кайф. В ледяную речку нужно прыгать только с голой жопой. И все.

Почему я залезла в эту глухомань? Нет, я не сама нашла это дикое местечко. Координаты дала моя бабушка, мать моего отца. Она его сто раз просила: «Поезжай, посмотри, что там сейчас, привези хоть фотографии». Отец ей щелкал руины, которые остались от брошенных крестьянских домов, и башню старинной колокольни. Верхушка давно обсыпалась и поросла березками, я кривлялась на фоне красного старого кирпича. Мужу показала кадры. Он посмотрел и сказал: «Подожди-ка… Ты видишь, что это? Газовая труба». Пустой берег и вдоль реки, на той линии, где раньше тянулась улица, – газовая труба. Пятьдесят километров от города, ни одного пролетария на берегу – и газ, комплимент от советской власти. Если я скажу, за сколько он купил тут три гектара, никто не поверит. Я сама не верю, что земля, целый кусок планеты в три гектара, может стоить так дешево.

Сейчас еще глоточек – и меня потянет на исторические справки. Ну, не могу! Я не могу их обойти, мне очень хочется спихнуть всю ответственность за свои глупости на предков.

Давным-давно, точнее, до 1917 года, эта земля принадлежала моему прапрадеду по отцовской линии. Называлось это место хутор Мазейка, но после революции его переименовали… в Парижскую коммуну. Я падаю! Парижская коммуна! Версаль.

До революции здесь, среди полей, была усадьба. Небольшая. Дом с белыми колоннами, два флигеля. Вокруг сад. От крыльца к реке вели дубовые ступени. Есть фотки, фотки есть! Дед любил фотографию, у него был свой салон в городе. А вот с документиками вышел облом. В нашем мерзейшем городе сожгли все архивы. Их жгли аж два раза. Сначала в семнадцатом году, а потом еще разочек, почему-то в шестьдесят седьмом. Но кое-что по старым снимкам можно разглядеть.

На берегу стояла купальня. Какая-то гипсовая ерунда имитировала ландшафтный дизайн. С конюшни доносился навозный запах. Розовые кусты, посаженные покойной хозяйкой, захеревали. Дворники тырили из погреба яблочное вино. С пасеки прилетали пчелы и временами покусывали. В общем, ничего особенного – типичная помещичья усадьба небогатых мелкопоместных дворян.

С этой усадьбой вышла неприятная история. Летом в семнадцатом году сюда приехала погостить одна молоденькая симпатичная племянница. Симпатичная, при фамилии, но бесприданница, моя красивая и очень стервозная прабабка. Она была из той же мафии, что и прадед. Они там все запутались в своих наследственных притязаниях, как-то не очень честно делили фамильные деньжонки. И прабабку уело. Красивая девочка, а денег нет. Она приехала в гости поклониться тетиной могилке – и осталась на все каникулы.

В усадьбе гостил барчук. И бабулька молодец – и черный рояль, и белый камин, и речку, и мостик использовала по назначению. А, между прочим, прадед был очень даже ничего. Есть фотки! Немножко инфантилен, на мой взгляд, но порода все та же, с монгольскими скулами, с крепкой костью и с неприятным холодом во взгляде. Но лоб, что особенно важно, высокий.

Папенька его был против. Про честь, про имя говорил, но сделать ничего не мог – девушка была беременна. Все ее, конечно, обвинили в коварстве, а она просто была беременна.

Но ей сказали: имя – да, именье – нет. Прадеда лишили наследства. Я падаю, какие у них раньше были формулировки. Бабка мне так и заявила: «Лишил отца наследства».

Молодые уехали в город, поселились в старом центре, в дедовом особняке, недалеко от Большой Дворянской. Им отдали второй этаж. Третий занимал кто-то из старших братьев, на первом была булочная и студия фотографии. Все старые фото из альбома моей старухи были сделаны там, на обратной стороне карточек стоит печать «Фотография братьев Склядневых».

Раньше мне были интересны эти портреты странно чужих женщин, которые передали мне свою кровь. Хотя некоторое сходство я вижу, особенно с бабкой меня часто сравнивали (и шарахались подальше на всякий случай). Но я не чувствую, не вижу эту нитку, которая нас соединяет. И мне непонятно – почему, почему сейчас меня настигла вся эта фамильная дурь?

Особняк и сейчас стоит в старом центре. После революции из него сделали коммуналку. Испортили моей прабабке медовый месяц. Потом на первом этаже открыли почтовое отделение. Я частенько туда заходила, долго стояла в очереди, покупала конверты и открытки, которые мне сто лет были не нужны. Мне было интересно рассмотреть старую лепнину и толстые, почти метровые откосы у окна. Широкая лестница и высота потолков меня, мечтательную крошку, тоже впечатляли.

Я представляла, как моя прабабка, эта строптивая провинциальная барынька с правильными чертами лица, спускается по высоким ступеням, придерживает платье и похохатывает, глядя в окно. В своих детских глюках я отбирала у бабульки ее чернобурку, надевала под нее чулки в черную сетку и сама, сама, сама выкатывалась на эту лестницу. Иду такая пушистая в чулочках по лестнице и напеваю джаз: «А белый лебедь на пруду па-па-ра-ду-ду, ду-ду-ду…». Чернобурку бабка носила всего одну зиму, а в восемнадцатом ее пришлось поменять на еду и дрова.

Осенью бабахнула революция. Усадьбу разграбили. Сначала пролетарии, потом атаман Антонов, потом опять пролетарии. Сожгли амбары и псарню, на которой степняки держали борзых. Какие-то собаки убежали. Еще долго, долго в этой деревне разгуливали высокие худые дворняги, потомки тех псовых, с которыми раньше охотились. А наш противный прапрадедушка, помещик Скляднев, исчез. Просто исчез.

Все думали, что его давно закопали. И вдруг он вернулся. Осенью сорок первого года он приполз в особнячок, на тихую улицу в старом центре. Дети заметили первыми, что во дворе появился страшный тощий старик. Он был грязный и вонючий. Морду его покрывали лишаи, рубцы и пыль, в бороде ползали вши. На нем были такие лохмотья, в которых уже невозможно угадать ни фрак, ни сюртук, ни пальто.

Старик сидел под бергамотом, чуть в стороне от песочницы. Он молчал и смотрел на детей. Его глаза казались слепыми, но когда он поворачивал голову на детские голоса, в них появлялось сознание.

Когда стемнело, из дома спустилась женщина, она его узнала. Та самая девчонка в декольте, у которой он зажал землишку, моя прабабка, затащила его в свою коммуналку.

Она его отмыла, покормила и уложила в закуток за дверь. Там он и умер через пару месяцев. Что у него случилось с речью, никто не понял. Внятно говорить он не мог, поэтому никто так и не знает, где его носило двадцать пять лет.

А я топлю баньку на земле, которую он считал своей. Прыгаю в речку, которая помнит его грузное тело. И чем в таком случае реальный персонаж отличается от виртуального? В моем сознании – ничем. Это вопрос времени. Пройдет всего лет сто – и все мы станем виртуальными персонажами.

Но суть не в этом. Кое в чем наш строптивый дедок был прав. Судя по скудным донесениям, прабабка была эгоисткой и сволочью. Когда он приполз умирать в особняк, его сына там уже не было. Бабка его выгнала. Просто взяла и выгнала. Он уехал в деревню, директором в школу. И там спивался. А ей было наплевать. Она свалила все на пролетариев. Прабабка считала, что пролетарии сделали ее мужа алкоголиком. В нашем роду это был первый бабский побег из семьи…

Так, стоп! Секундочку, мне нужно обновить бокальчик. А то я забуробилась. Ищу причины своей глупости в анналах. Все никак не могу признать, что я просто помешалась на сексе и на Лерочке. Ну, да, да, да! Признала. Только еще не поняла – легче мне от этого или нет.

5

Пятое утро я спешу домой. Еду по окружной и улыбаюсь солнцу, как узник подземелья. Мелькают сосны, колокола звонят, марш играет, истребитель взлетел, и я уже на кухне. Сначала включаю духовку с курицей, потом ноутбук, а потом говорю себе: «Последний разочек. Еще один раз – и все».

Это была чистая брехня. Абсолютное вранье. Потому что всю неделю в десять по Москве я выходила в Сеть, к Лерочке. Потому что еще в машине, еще на светофоре у меня был тепленький живот, и бедра сжимались, и язычок по зубам бегал. Что творится? Я не могла понять. Я никогда не испытывала такого явного физического влечения к мужчине. Тем более к такому, которого ни разу не видела. Смешно! Жуть как смешно – зато никаких комплексов, и можно придумывать все, что хочется. Там же, на светофоре, пока горел красный, я уже знала: сегодня Лера захочет поиграть в «М+Ж+М». Просто вдруг подумала, что именно сегодня, в пятницу, он подсунет мне второго мальчика.

Это был мой любимый архетип, «второй мальчик» всегда работал. Я такую ерунду сто раз себе представляла, когда нервничала, когда уставала и не могла заснуть, когда не получалось расслабиться, когда муж мой уходил из постели в ванную, а я не хотела его напрягать. Отработанный простейший метод: представляю второй член и успеваю кончить к тому моменту, как муж появится у двери. Его шаги в холле только приближали мой оргазм. Ничего особенного, меня всегда тянуло сломать какое-нибудь табу.

Мне было интересно, как Лера нарисует эту картинку. Просто с лингвистической точки зрения интересно, как он сформулирует это предложение. Я не слышала ничего подобного ни от кого из мужчин.

Я поставила курицу на минимальный нагрев и залезла с ногами на стул. Жду.

«Милая, ты такая желанная…» – Лерочка начал.

«Мяу…» – смотрю и похохатываю.

Лера стеснялся. Да, бабник, а все равно стеснялся. Он сказал как начинающий сутенер:

«Мой друг тоже хочет тебя…»

Ути-пути! Я засмеялась. Понятно, у него не было реальной групповухи. Опытные развратники не зовут друзей сразу, они им звонят чуть позже. «Ну, сейчас я тебе покажу», – подумала я и вдруг испугалась. Я помню, это был реальный страх и настоящее смущение. Такое сильное, что щеки загорелись и холодок… По спинке опять пробежал холодок.

– Ладно, – я прошептала. И набрала: «Зови друга».

«Он уже здесь, – напечатал Лера. – Сидит в кресле и дрочит».

У меня вздрогнули плечи, как будто кто-то появился в дверях. Я сразу представила себя голую, беззащитную на чужом полосатом матрасе и каких-то левых красномордых жирных самцов по креслам. Это были уродские кадры, и у меня сработал инстинкт. Самосохранения, естественно. В реале я бы смылась из такой компании как можно быстрее. И вот тут, в этот момент, мне опять показалось, что не так уж сильно реал отличается от вирта. Когда человек пугается, ему абсолютно все равно, где стреляют – в мониторе или за окном.

Я испугалась. Да! Испугалась и сама себя одернула: «Детский сад!» И быстренько так, по-пионерски, отпечатала Лерочке:

«Он хочет, чтобы я его облизала…»

«А ты хочешь?» – он спросил.

«А я хочу, чтобы ты смотрел!»

Поначалу это даже слегка возбуждало. А потом Лера увлекся режиссурой. Он расставил классическую мизансцену: Лера внизу, я сверху, третий персонаж сзади. Все заняли свои места, табу сломали, я почувствовала себя грязной блядью, как хотела, дешевой грязной блядью… И вдруг мне стало скучно, скучно и тоскливо до парализации. Я перестала нажимать на кнопочки. Захотела уйти.

Лера заметил паузы и скинул мне свою любимую комбинацию, когда два члена входят в один рот. Он хотел сделать экшен, но меня передернуло. Противно стало до тошноты. Я слишком четко представила свои губы и самцов. Я чуть не заревела – так сильно в роль вошла, что себя, даже такую придуманную шлюшку, стало жалко.

Лера курил. Он видел, конечно, что я отключаюсь. Кроме «аааааааааааа» и «оооооооооооооо» от меня ничего не приходило. Он накручивал: «Сейчас порвем тебя, шалава». А я так медленно-медленно одним пальцем набирала: «Рвите, мне пофиг».

Я поставила курсор на выход. Меня удерживало только одно: интересно было, поймет он или нет. В конце концов, он старый еврей или не старый еврей? Что он там делает вообще? А? Где у него руки? Зверушка, он что, не чувствует, что я сейчас зареву?

«Кайфуешь, сучка?» – Лерочка спросил.

– Ага, – говорю. И пишу то же самое.

Он обрадовался. Этот искусственный персонаж его отвлекал. Нужно было думать, куда он встал, что захотел, как вогнал, что сказал. Оргвопросы убивали желанье, и поэтому Лера курил и ждал, когда мне все это надоест.

«Мне не нравится», – я застегнулась на все свои замочки.

«Зайка… – Лерочка, наверное, улыбнулся. – Я хотел, чтобы тебе было хорошо…»

«Убери «друга»!»

«Он уже ушел, малыш… Мы только вдвоем».

«Поцелуй меня», – я напечатала и немножко затормозила: отправлять или нет?

Мы еще не целовались. Я просто не знала, как это сделать словами. Это сложно. Нежность и длительность поцелуя упаковать в слова очень трудно. И ни к чему. Зачем? У нас было в жизни достаточно реальных поцелуев.

Я опять увидела картинку. Свои губы, «левый» член и Леру. Мне вставило. Да, эта картинка меня зажгла. Мне захотелось, сильно очень захотелось, чтобы Лера меня поцеловал как свою. В губы, я хотела в губы, но стеснялась попросить. Он сам понял:

«Целую твои губы… сладкие… Нежно».

Чего я так обрадовалась, сама не пойму. Инсайт, наверно, случился. Передалось, наверно, его тепло каким-то странным образом.

«Хочу тебя искупать», – я сказала.

«Ты меня? Хочешь искупать?»

«Да, хочу тебя отмыть и всего прогладить».

«Зайка, – он улыбнулся. – Меня уже сто лет никто не купал…»

Сто лет не купали Лерочку. Некогда всем. Девочки работают. Одной мне делать нечего, и я захотела его понежить. Не знаю, что на меня нашло, захотелось прощупать каждый кусочек его тела, и пальцами скользить захотелось, у меня даже ладони потеплели.

«Держу твои коленки… – я сказала. – Развожу их, ляг на спинку».

«Делай что хочешь, заенка».

Я ласкалась щеками по его бедру, держала его за ступни, растирала пальцы. Пока он дрочил свой член, я его вылизывала. Нырнула в его раскрытые ноги и гладила все его пушистые места и языком ему делала сначала быстренько и нежно, а потом сильно и глубоко.

«Где твоя писечка, дай мне ее…» – он просил, но я не давала, я ждала, когда он сбесится и запросит: «Отъеби меня, сучка… ооооооооооооооооо».

Я сама не замечала, как переползаю с ноутбуком из кухни в зал и там кончаю, как только вижу его «оооооооооооооооооооооо, что ты со мной делаешь, маленькая». Открываю глаза – а я уже на диване.

Коленки скользили на мокрой коже. Я падала носом в подушки и задыхалась, но Лера меня не отпускал, не останавливался. Он посадил меня к себе на лицо и баловал языком и пальцами.

«Хочу, чтоб ты еще кончила… моя девочка… сладкая… Кончай мне на губы…»

Я кончала. Лера просит – и я сразу кончаю. И ору, громко ору, вслух:

– Лерааааааааааа! Ты вкусный…

Он валялся на своей постели, мокрый, липкий и добрый-добрый. Поднимался с подушки, чтобы мне напечатать:

«Сумасшедшая, как мне с тобой хорошооооооооооо…»

Короче, тесты, сплошные тесты мы проводили друг с другом. Проверяли реакции на вербальный возбудитель. Мы вытаскивали из своей базы данных кучу прикосновений, поцелуев, проникновений, скольжений, запахов, вкусов… Осталось проверить визуальный момент. А я боялась! Немножко. И даже промямлила: «А может, не надо».

Но это я так… кокетливо промямлила. Я знала: он мне понравится. Когда кончаешь с мужчиной всю неделю, одновременно, сильно и легко, есть большая вероятность, что он понравится.

В общем, я его увидела. И он меня. Мы нашли друг друга на Фейсбуке. Открыли фотографии и хором заорали:

– Ааааааааааааааааааааааааааааааааа!

Мы зависли минут на пять. Это очень интересное ощущение – увидеть мужчину, с которым уже был секс. Может быть, это даже интереснее, чем сначала увидеть, а потом заняться сексом. Сюрприз!

Что я увидела? Кошмар ходячий я увидела. Самец гориллы с серебряной спиной был на фото. Губы большие и четко прорисованые, капризные губы типичного сладострастника. И плечи мягкие, плечи, довольные жизнью, на расслабоне у Лерочки плечи. Никуда не спешит, ни за кем не бежит. Глаза еврейские, козе понятно, большие черные глаза, живые, но спокойные. Активный, но вменяемый. И лоб, опять же, что очень важно, высокий.

Ха! И улыбка. Знакомая такая улыбка, как у мальчика, который напакостил и веселится. Была у него одна фотография, где он на сцене с девочками. Девочки ему подпевали в красных полуплатьях, Лера почти смеялся, и рот был открыт широко, но подбородок ушел немного назад. «Смотрите, какой я хороший» – это улыбка моего отца. Мой отец улыбается так же, когда кокетничает. Я заметила это мимолетное сходство. Наверно, все артисты и бабники улыбаются одинаково.

«Ну как?» – Лера спросил.

«Я пойду… – отвечаю. – Пойду уже… Пора мне… Пока».

Он в это время открыл мою фотографию и откинулся в кресло. А потом опять в монитор и увеличивать, увеличивать. Только успел мне послать вдогонку:

«Сучка! Какой у тебя размер?»

Я так и знала. Увидел сиськи и разволновался, с перепуга проехал на красный. Жена позвала его прокатиться в супермаркет. И только пальмы на разделительной полосе мелькали у Лерочки перед глазами. Ни светофор, ни полицейскую машину не увидел.

А я вообще на дорогу не смотрела! Солнце я видела! И облака над городом. И город мне нравился. Я нажала на тормоза в последнюю минуту. Из-за троллейбуса выходили люди. Толпа старух обступила мою машину. Бабки били сумками по капоту и орали:

– Дура! Смотри, куда прешь!

Энергичные бабки живут в нашем городе. Я сама испугалась. Еще бы, чуть не врезалась в эту толпу, которая всегда собирается на широком перекрестке у перехода к рынку. Я опустила стекло. «Извините, – говорю. – Ради Бога! Извините!»

– Понакупили права! – ругались бабки.

И тетка одна, я упала от этой тетки! Она достала из сумки черное гнилое яблоко и бросила ко мне в салон. Не сразу бросила. Целилась сначала и спрашивала:

– Хочешь, яблоком брошу? А? Сейчас яблоком в тебя брошу. Хочешь?

– Бросай, бросай уже, – говорю.

Сумасшедшая тетка запулила мне в салон свою гнилушку. Откуда, думаю, у нее с собой это черное яблоко? Ну, надо же… Я просто поражаюсь, какие странные люди живут в этом мерзейшем городе. Это же надо такое придумать: женщина носит с собой гнилое яблоко. И ждет, намеренно ждет случая, чтобы в кого-нибудь запустить.

А я не спорю – виновата. Стою. Пропускаю людей. Улыбаюсь. Девушка по зебре шла, я эту девушку часто вижу на этом переходе. Больная девушка, с заметной формой ДЦП. Она всегда тут ходит, вихляясь и так приволакивая ноги, как обычно идут с люди с этой болезнью. У нее был легкий красный шарфик, и юбка, весенняя пестрая юбка на ней болталась, а девушка счастливая была. И шарфик совершенно бесполезный летел за ней. И я, конечно, сразу кинула эту девушку в корзинку своих оправданий: «Дивитеся, люди! И эта дама без вариантов на размножение идет и крутит своим шарфом и юбкой. Неужто мне нельзя разочек, всего разочек, да и то понарошке, снять свою вечную паранджу?».

6

Лера смешной, как ребенок, увидел сиськи – и размечтался. И сразу скинул мне: «Хочу, хочу, хочу такую любовницу».

«У тебя же есть», – в этом я не сомневалась.

«У меня не такая»… – он напечатал. И свои любимые три точки поставил.

А мне-то что! Такая – не такая. Я вообще терпеть не могу это слово! Любовница – тошнотворное лицемерное словечко. Оно меня раздражает. С детства.

У моего отца всегда были любовницы. Стоило нам с ним выйти вдвоем на променад, и в первом же кафе, в какой-нибудь несчастной «Дюймовочке» или «Сладкоежке», за нашим столиком откуда ни возьмись появлялась баба. Отец смотрел на этих прибившихся женщин рассеянно, как на кошек, которые отирались под столами. Он склонял голову набок и называл их обычно «дурехами» или «девахами».

Нет, этих теток он не искал и специально не кадрил… Так просто, хвостиком повиливал. Он у нас не охотник, не хищник… Музыкант. Он играл в оркестре на самой большой трубе и частенько пропадал на гастролях. «Я артист!» – так он объяснял свои отъезды.

Все детство я бежала за парадом от площади Ленина по проспекту Революции и хвалилась подружкам – «Вот мой папа!» Он шел впереди, наступал на бумажные цветы огромным ботинком. На животе у него лежал тромбон. За ним шагала прочая мелкота с трубами и флейтами. В хвосте несли тяжелый барабан. Ударник колотил и прихлопывал сверху тарелочкой. А мой отец выдувал ритмично свою партию, щеки у него работали жестко под скулами, и губы были плоскими от мундштука. Поэтому я всегда проникаюсь, когда слышу военные марши. И похоронные тоже.

Однажды толстушка Люба, старая подруга моего отца, пришла к нам домой на очную ставку. Любочка была простужена, нос у нее распух, глаза как будто стерты ластиком. У нее была мощная крестьянская шея, не то что у мамы. Пальто ее пахло дикими сладкими духами. И мне сразу стало понятно, кто такая любовница. Это постоянный донор на общественных началах. Сдает и сдает свою кровь, получает в обмен отгул и шоколадку. Когда кровь кончается, заводят новую любовницу, а старой что-нибудь врут про больную мамочку: «Звонила мама», «мама ждет».

Я видела Любочку, когда она была еще ничего. У нее тогда были нарисованные глаза и укладка с начесом. Однажды мы вместе ходили в оперу. Мне было лет девять, но я увидела Любочку и сразу просекла тему. Меня неожиданно затошнило. Я испугалась, что сейчас меня вырвет прямо в ложе. Любочка пошла со мной в туалет и стояла рядом у двери кабинки.

Этим любовницам всегда вставляет, когда мужчина демонстрирует им своего ребенка. То ли они принимают эту небрежность за доверие, то ли за новый уровень близости… Дурочки. Мой папа мог бы доверить меня первому встречному почтальону. Однажды он даже перепутал мое отчество в поликлинике. Сказал: «Александровна» (мою помпезную бабку звали Ирина Александровна). И мне пришлось дернуть его за рукав: «Пап, ты что?».

…В общем, в туалетной кабинке оперного театра меня выворачивало наизнанку, а Любочка изображала беспокойство, спрашивала, все ли со мной в порядке. Я не могла отойти от унитаза. Только подумаю, что мой отец сидит в ложе, а Любочка стоит под дверью, и сразу – бееееееееее. Наверно, ей было приятно. Она старалась это изобразить. Но я-то в жизни не поверю, что кому-то интересно возиться с ребенком своего любовника и не рожать своих собственных детей. Закон природы один для всех. Он требует: убей чужого ради своего.

Любочка работала бухгалтером в нашей филармонии. Она выдавала отцу командировочные. Она ждала его по выходным. И вечерком иногда. Любочка своими собственными ручками лепила ему пельмени, отбивала ему котлеты, гладила его концертные рубашки, пришивала пуговицы, которые с мясом вырывала мать. У Любочки в шкафу висела отцовская парадная тройка и на крючке болталась его бабочка. А мы-то думали: где костюм? «В оркестровой, – папа говорил, – у меня все в оркестровой».

Кто-то вроде бы звал Любу замуж. И она спросила моего отца: соглашаться или нет. Обычно в таких случаях своего отца спрашивают, не моего. Но она спросила папеньку. Он промямлил: «Я не хочу тебя ни с кем делить» – и Любочка не пошла в ЗАГС. Неверно, поняла, что сказал мужчина. Слюнявенькое «не хочу тебя ни с кем делить» ее остановило. А это было так… не возражение, а всего лишь некоторая обеспокоенность, мелкое лиричное отступление, как припев в русской песне: «Ой, лю-ли, лю-ли».

Когда Любочка закричала: «Проклинаю», отец спрятался в своей спальне. Лег на кровать в позу умирающего и попросил нитроглицерин. Рукой мне указал: «Там… на полочке… пузырек» и пальчиками своими длинными музыкальными так нетерпеливо пошевелил: «Ну там, там… Да, на полке, вот. Давай мне три! Нет, две таблетки».

Мой отец хоть и баловался нитроглицеринчиком, но всегда был очень здоровым. Потому что дыхательная гимнастика очень полезна. Я это помню – когда мне поганенько, дышу глубоко-глубоко.

Любочка влезла в свое пальто и ушла. Когда она удалилась, мама запалила ладан и побрызгала все углы святой водой. Вышвырнула в коридор отцовские нотные тетради и портфель. Потом, как обычно, она взялась за самое дорогое – немецкую трубу. Схватила футляр и приготовилась бросить на лестницу.

– Только не трубу! Только не трубу! – закричал папа.

А я смотрела в окно, как плетухает Люба. Эта высокая неуклюжая кляча тащилась медленно, может быть, еще ждала, глупая, что отец побежит догонять. Нет, он не побежал. Он пошел на кухню и начал жарить себе яичницу. Развонял луком на весь дом. А Любочка выползла из подъезда и стояла под нашими окнами.

Теперь меня от этой тетки не тошнило, мне ее жалко стало. Я понимала, мне ни к чему ее жалеть, и даже стыдно испытывать жалость к такой глупой чужой бабище, а все равно было жалко. Мы тут сидим, хоть и злые, а вместе, а эта «деваха» колупает одна своими тромбозными ногами к себе в хрущевку, по лужам, по ветру. Так корова, которая отслужила, шлепает на бойню. Жалко.

Мне нужно было уматывать от родителей, ехать к себе, и я выскочила за ней. Предложила ее подвезти, Любочка села в машину. Рада была, что я с ней еще немножко побуду. Всю дорогу ревела. Попросила остановить у аптеки.

– Мне плохо… – она сказала, – сердце…

Я ее заставила выпить из горла пузырек пустырника. И объяснила, что это никакое не сердце. Это болит что-то другое. Что-то другое есть у людей где-то под ребрами, и оно в подобных случаях обычно горит и разрывается. А кажется, что сердце.

Короче – я никогда ничьей любовницей не буду. Я признаю только курортные романы, выездные сессии и фрагментарное блядство. Меня тошнит от слова «любовница». Тьфу! Тьфу! Тьфу! Мне противно его повторять. Но я засмеялась, когда Лера сказал: «Хочу, хочу, хочу такую любовницу». Три «хочу» компенсируют одну несчастную «любовницу».

Я напечатала ему в ответ: «Хамье!». А потом немножко стерла и отправила просто: «Ха».

– Ха! – говорю.

Но хвостиком повиливаю.

7

«Кто вы, Ира»… «Кто вы, Ира»… Господин редактор спросил, а я мучаюсь. Кто? Я животное! Совокупность рефлексов. «Вкл» и «выкл» – не более того. Я проследила, как работает этот автомат, который я считаю своим мозгом. Как последняя мышь я попалась на «хап».

«Хап» – хватательный рефлекс. Срабатывает, если у человека отобрать что-то вкусное из-под носа. Например, попробуйте сорвать у меня сумку с плеча – и я автоматически потяну ее к себе за ремешок. Но только если это моя любимая сумка со всеми документиками. А если случайная пустая сумка – забирайте, не жалко. Или попробуйте вырвать у меня тарелку с моим любимым ягненком. Попробуйте, попробуйте. А я отдам. Отдам, конечно, что я, буду драться, что ли, за тарелку с ягненком? Но мне еще пару дней будет не хватать именно этого ягненка, и мне будет казаться, что он был вкуснее, чем другие ягнята.

Только странно, что этот «хап» обнаружился у меня. В детстве я никогда не сражалась за свои игрушки. Не имела копилок и кошелечков с мелочью. Материальный мир меня не занимал. Я всегда жила в виртуальном, я любила сказки. Если у меня просили «дай откусить» – я протягивала мороженое, черт с вами, кусайте, хоть весь стаканчик. Я никогда не брала самое большое яблоко. Это неприлично, мне так казалось. Однажды мы с Анечкой, моей подружкой, наскакавшись в классики, бежали к тарелке с яблоками. Там было одно большое красное и одно поменьше, желтенькое. И Анечка на бегу тянула руку за красным и кричала: «Мое!». У меня такого не было. Что вы… Как можно… И вдруг сработал «хап».

Лерочкина жена проснулась. То есть это он сказал мне: «Зайка, жена проснулась». И скорее всего, она действительно проснулась. Хотя, может быть, Лера просто напился на очередном дне рождения. У него там все четко с расписанием: по пятницам – пикничок, по четвергам – свадьбы, и каждую субботу – день рождения. Хочет он или не хочет – в субботу обязательно будет день рождения. И Лера гулял и хряпнул много водочки. Домой вернулся поздно, уставший, пьяный, но все равно вышел в Сеть. Захотелось со мной повозиться. Он говорил: «Малыш, я пьяненький», – и язык у него заплетался, то есть пальцы по клавишам не попадали, но я все равно приставала. Я не знала, что еще с ним делать, если не приставать. Я подставляла попку, и он целовал: и сжимал ее руками крепко-крепко, он скидывал мне «крепко» раза по три. Я только рот открыла заорать: «Даааааааааааааа, поеби меня сзади» – и вдруг увидела: «Облом, малыш, моя проснулась».

Я не сразу поняла, что за «моя». Проснулась она. И что?

«Зайка, мне нужно идти…» – он повторил, и до меня дошло.

Это, как в детстве, когда родители в комнату заходят, – бурные игры нужно прекращать. И у меня руки упали, я остыла, как будто облили холодной водой.

– Пока, – я сказала. И напечатала: «Пока».

Я себе объяснила: мужчина чужой, сидит в своем доме, там у него есть хозяйка, и мне пора выметаться из чужой спальни, или ему нужно выметаться из моей, потому что у меня тоже есть хозяин. Это понятно. Так я себя успокаивала – и вдруг сработал «хап».

Я поняла – у меня сейчас забирают кусок пирога. Мое удовольствие! Моего самца у меня уводят! Я заревела, да, с ума сойти, сама обалдела от собственных слез, и дрожь такая неприятная прошла по телу. Я хотела зарычать: «Мое-е-е-е!». Но где? Кому я буду рычать? Я только скинула:

«Иди! Кончай с ней!»

Что я еще могла сделать?

А Лера улыбался и посматривал на свет под своей дверью. Его жена прошла на кухню и шепотом оттуда позвала: «Не спишь? Пойдем, чайку попьем». Он торопливо засеменил пальчиками по кнопкам:

«Ненормальная! Я тебя хочу!»

«Все! Еби ее!»

«Глупая, я тебя хочу. Тебя! Завтра я весь твой» – он успел припечатать.

И я заревела по-настоящему: а мне не надо никакого завтра!

Я ушла на свою кровать. И мужа своего уснувшего обняла за плечи. Носом к нему в спину прижалась. Так мне весело вдруг стало и смешно. Да, думаю, забавно. Рефлексы, всего лишь рефлексы. Но что-то приятное было в этих глупых слезах… Что? А просто я первый раз в жизни захотела протянуть лапу и заорать: «Мое!». Это было приятно.

Я знала, завтра этот маньяк прибежит, опять будет из себя строить мачо. «Раздевайся, сучка», – скажет. А я ему устрою такой мордобой… Я надаю ему пощечин и свяжу ему руки, и заставлю его сосать мой вибратор, а он вырвется и наваляет мне ремнем по заднице.

Только я не пришла к нему завтра. И послезавтра не пришла. У меня куча, куча дел была. Я строила свой замок. Вот этот вот, где сейчас сижу. По утрам мы встречались с прорабом и ехали сюда смотреть, как тут поживают наши друзья из Таджикистана. Они шарахались от меня, когда я выходила из машины. Их очень беспокоили мои платья. Они опускали взоры и шли молиться на ковриках.

Я три дня разъезжала по строительным базам и в Сеть не выходила. Глупая, захотела, чтобы у Леры тоже сработал «хап».

Это легко устроить. Всего лишь одна фотосессия. Нужны кое-какие штучки. Аксе-с-с-с-суары… Голову не ломаем. Что есть, тем и работаем. Самое главное в нашей ситуации – лифчик. Я выбрала оранжевый лифон с синим восточным узорчиком. Я знала, Лера сразу потянет к ним свои загребущие лапки. «Сними его на хер, – скажет, – давай мне срочно свои сисечки».

На попку натягиваем что-нибудь беленькое, прозрачное, мужчинам почему-то нравятся белые трусики. Белый подчеркивает золотистый оттенок кожи. И я нашла такие, спущенные на талии. Попка в них так сладенько подтарчивает мягкими круглыми кусочками. И Лера сразу: «Чмок-чмок-чмок, моя ты сладкая», губенками своими плотоядными потянется.

Для отвода глаз берем рубашку. Белая мужская сорочка подойдет. У мужа взяла. Заезженный приемчик. Вызывает приятные ассоциации, то есть: у нас есть самец, у него есть белая сорочка. Ее вообще можно даже не надевать. Ее можно просто на стул повесить.

Ремень обязательно. Ремень – моя любимая игрушка. Стильный мужской кожаный ремень под джинсы. Держу концы и стягиваю на плечах. Спина прямая, грудь вперед, шейку длинную в ракурс, и грубая кожа врезается в плечо. Классно. Тоже известная фишка, работа на контрастах: нежное плечо – грубый ремень. На Лерочку подействует. Он сразу подумает: «У кого взяла ремень, сучка?».

И сапоги, никаких босоножек. Я люблю кожаные немецкие сапоги с хорошим серьезным каблуком. И когда я сяду, сяду низко, мои нежные трусики будут рядом с каблуком. Ничего особенного, простейшие бабские штучки.

Наручники. Не помешают. Но у меня нет наручников. Я взяла цепи. Собачьи рывковые цепи, с двумя кольцами на концах, их можно намотать на запястье.

Ошейник… Есть, конечно, у меня ошейник. С шипами, на добермана, моим собакам такой нельзя, слишком острые шипы. И мне он тоже не идет. Нет, я не люблю ошейники. Неприятно, когда что-то давит на горло. Лера тоже не любит ошейники. Он даже вибраторы не любит. Тонкий мальчик, ему не нравятся прямолинейные игрушки.

Да… и мозги. Мозги прикроем челочкой. Ни к чему показывать. Это у меня не самая сильная фишка.

Камеру я поставила на своей террасе. Был конец апреля, еще холодно, чтобы разгуливать с голой жопой, но солнце светило, свет был что надо. И красная кирпичная стена, хоть и заезженная тема, а все равно работает. И столб есть, к которому можно приковаться. Можно извиваться у столба, как у шеста, и съезжать, прислоняясь попкой, и висеть на нем с цепью на руках … Фигня вопрос – повисим.

Но главное – взгляд. Я не в объектив смотрела. Я на Леру смотрела. Лерочке в глаза, в его большие черные глазищи. И губы его я видела, капризные набалованные губенки. Опускалась на коленки и ползла в камеру и видела: уже вот, вот, вот, прямо видела – облизывается, сволочь.

Вертолет кружил над моим газоном, юные полицейские бегали по оврагу со щитами, два истребителя взлетели синхронно и завернули над моей головой петельку, а я старалась, изнемогала на автоспуске. Классные получились фотки. Мужу понравились. Он себе на рабочий стол повесил. А уж если мужу понравились, то Лерочке и подавно будет приятно. Особенно если не он один их увидит. Я повесила все на сайте.

Лера увидел их утром. На работу собирался – и вышел в Сеть на минуточку. Он тогда уже начал выскакивать в Сеть, чуть проснувшись, проверял, не заторчала ли я тут ночью.

Он сразу посмотрел на мой счетчик посещений. Семьдесят просмотров за ночь. Ерунда. Лера пошел в ванную, выдавил пасту и опять вернулся к монитору. С ремнем ему понравилось, как я и думала. Грудь вперед и ремень на плечи – это ему понятно. Цепи его пугают. Он смотрел и печатал со щеткой во рту: «Молодец, девочка! Всем себя показала. Уже нашла мне замену?».

Лера ушел на работу, а в десять по Москве забеспокоился и закрутился у стойки бармена, где был открыт ноутбук. Лера вылез в Сеть. Взглянул на счетчик. Сто пятьдесят посещений и вопрос от меня: «Тебе не понравились фотографии?». Лерочка зашипел: «Хорошие фотографии. Очень. Убери их срочно!».

После работы он бежал домой. Спешил за комп и даже не смеялся над собой, когда с порога, только сбросив туфли, сразу кинулся в Сеть. А меня не было. Я только заглянула на секунду и ушла. Весь день занималась мелкими хозяйственными делишками.

«Зайка, на три минуты опоздал… – Лера мне скинул, а потом опять проверил счетчик и покраснел. – Говори честно, девочка моя! Сколько кобелей тебя смотрели?»

Вечером Лера сидел в кафе под пальмами у старого сутенера Ашота. Играли в покер. На столе лежал планшет, и Лерочку все время тянуло вылезти в Сеть. «Это же вирт, вирт, – он сам себе напоминал. – С какого хера у меня такая ревность?»

Он выпил водочки и подобревший, пьяненький, печатал быстро, пока сдавали: «Девочка моя… Я сейчас в баре. Зашел выпить кофе. И я смотрю, твои фото все еще висят на сайте. Теперь я не знаю, моя ты или уже не моя. Ты не была со мной несколько дней. Я очень соскучился. Что происходит? Пиздец! Как мне без тебя херово, моя маленькая Ирочка. Потому что я уже не могу без нашего секса».

Лерочке весь вечер не мастило. Он улетел куда-то из-за стола и улыбался. Ему понравилась и его ревность, и желание… Все эти беспокойные ощущенья шевелили кровь и были приятны. Приятен был сам факт, что он снова переживает такие забавные чувства.

– Что-то Лерочке сегодня не везет… – подмигивали друзья.

– Влюбился! Влюбился! – смеялись.

И я ручонки потирала:

– Ага! Влюбился! Так тебе и надо.

Конечно, он меня переиграл в два счета. А кто бы сомневался, у меня нет шансов надурить старого еврея. Он очень хорошо умеет маневрировать. Как хороший борзой кобель подсекает зайца. И Лера так же держит, держит темп и направление, а потом раз – и вовремя делает бросок.

Я сама пришла к нему на съедение. Сама смоталась в свой подвальчик. Там оборудовано у меня и лежачее, и сидячее места. Лера караулил меня в Сети и краем глаза посматривал мультики. «Ледниковый период» шел по Первому, и дети мои в гостиной тоже смотрели этот мультик.

«Мяу…» – Я завертела попкой под одеялом.

«Голенькая ты уже, зайка?»

«Ах-ха… и пальчик облизываю…»

«Пальчик она облизывает… Хочешь меня уже, сучечка?»

«Хочу. Поцелуй в животик».

«Говори быстро – моя ты или не моя?»

«Поцелуй шейку…»

«Говори, чья ты?»

«Зачем тебе?»

«Мне надо знать. Я собственник».

А я уже рубашку скинула, и живот мой скользил по простыни, и коленки прижались друг к другу…

«Не твоя, – я ему нашлепала. – Твоя в соседней комнате».

«Тогда все, малыш. Не буду тебя ебать», – он ответил. Я не видела, но я знаю, как он хитро при этом улыбнулся.

«Почему?»

«Бай, бай…»

«Почему?!»

«Всего тебе хорошего, Ирочка».

И замолчал. Отвернулся и мультики смотрит. Я ждала, что он придумает дальше, а он молчал. Смотрел мультфильм, там мамонты повисли над скалой, Лера прищурил глаз и ждал, когда я сдамся. Я его придушить захотела. Мерзавец! Сволочь! Я на него кричала. А он молчал.

«Ладно, – пишу. – Твоя».

«Точно моя?»

«Да! Твоя!»

«Тогда убирай сейчас же свои фотки».

Я удалила. Мне в любом случае нужно было их убрать, чтобы посторонние сообщения не отвлекали меня от Леры. А он закинул еще один арканчик:

«Девочка моя желанная, иди ко мне. Никто тебя не выебет, как я. Никто. Никто. Никто. Тебе понятно?»

Да все мне было понятно: слово – это не «ля-ля тополя», это ключ к программке, которая запускается в мозгах. Мне было понятно, что своим невинным «твоя» я отдаю Лерочке свои ключики, на вечерок, на два, на недельку. И если я буду отдавать их часто, он начнет хозяйничать. От таких узурпаций есть только одно средство – воздержание. Отключиться, заняться каким-нибудь ландшафтным дизайном… Да конечно! Я что, больная? Со мной мужчина играет! Движуха началась в моей душе! Мужчина тратит на меня время и сперму, а я пойду цветочки поливать? Ни за что. Будем отрываться, пока не надоест.

8

Все лето над моей крышей ревели истребители. Кто-то из наших президентов подписал указ о расширении авиабазы, и на транзитный аэродром согнали три полка. Курсанты отрабатывали ночные полеты, так что весь район не ложился до двух часов ночи. Если кто-то мне звонил, я уходила в дом: «Минуточку, самолет…». На улице поговорить было невозможно. Шашлыки из нашего меню исчезли. Футбол на газоне тоже. Вечером муж выходил из машины и кричал мне: «Привет, котеночек!», но «Сушка» уже неслась, и я ничего не слышала. «Покормишь?» – он спрашивал, я отвечала: «Да! Я все купила!».

В мою дверь звонили активистки гражданского движения «Нет самолетам!». Они объясняли мне суть дела, рассказали про нарушения законодательства, про угрозу моей жизни, про то, что на взлете и посадке «Сушки» бьются по десять штук в год, что весь город страдает, и нигде в мире нет военного аэродрома в пяти километрах по радиусу от центра. Пока мы беседовали, самолеты взлетали парами, и каждый раз приходилось затыкать уши и переспрашивать: «А? Что? Что вы сейчас сказали?».

А что тут было объяснять? Какие-то боссы решили возродить российскую авиацию именно на этом заброшенном аэродроме. Кому-то очень покатила эта точка – и все дела. Я говорила дамам: «Вы хотите выиграть суд у министерства обороны? Не вариант». Но активистки навострили лыжи в Страсбург и звали меня с собой на пикеты.

Моя домработница примкнула к оппозиции и просила меня тиснуть статейку.

– Куда? Куда мы ее тиснем? В губернаторскую газету?

– Ирина! Все у нас получится! – Она меня зажигала: – Точно знаю. Мне Путин приснился.

Я хохотала и подписывала протесты, но не хотела, даже не думала воевать против истребителей. Мне было не до них. Я все чаще убегала на ночь в свой подвал и засыпала там, рядом с ноутбуком. Я и сама была как самолетик, летом у меня как раз наблюдался этот сказочный момент, когда шасси отрывается от земли.

Я бегала по дому голая, в тонкой рубашке и в шерстяных носочках. Я еще не взлетала, но мои ножки тяжести не чувствовали, и эту легкость и радость беспричинную я помню.

Я улыбаюсь, опять улыбаюсь, когда вспоминаю эту рубашку, которая потом была разодрана в клочья, и волосы свои мокрые… И руку, руку своего мужа у меня под рубахой тоже помню… Такое легкое похлопывание было, точно.

Он лежал на диване. Рядом с ним растянулись собаки. Борзые очень любят диван. Диван для них – атрибут доминирования, статус, высота, которую они просто так не отдают. Собаки зевали и тянули лапы, муж их гладил, трепал по холкам. И мне кое-что перепало.

Раньше мы вместе валялись на этом диване. Две собачьи туши занимали много места, и мне приходилось расталкивать борзых, чтобы поместиться. У собак были собачьи нежности. Кобель обнимал сучку мощными длинными лапами, а она впивалась зубами ему в холку. Они лизались язычками, как люди, язычком о язычок. Вместо поцелуя они сцепляли челюсти, острые клыки замыкались, пока кто-нибудь не начинал визжать от боли, чаще кобель. И мы с мужем валялись в этой стае. У нас тоже были собачьи нежности… Тогда еще, кажется, были. Я точно не помню.

В тот вечер мой муж ждал футбол. Я ему прикатила столик. Какие-то фисташки к пиву, какие-то бутеры ему сделала. Три минуты оставалось до начала тайма. Он пеночку слизнул с бокала, похлопал меня по спинке и сказал: «Все, иди, иди».

Я и пошла. Носочки шерстяные по плиточке скользили. По лестнице и на второй, и в кабинет, за комп, и в Сеть. А вдруг там Лера? А Лера там!

И то же пиво, и фисташки, и футбол, и та же самая трансляция на Первом. Лерочка любит российских комментаторов.

Он не ждал меня в воскресенье и удивился:

«Зайка! Ты пришла! Как я за тобой соскучился…»

А я хохотала. Как смешно! Сто лет уже не слышала эти словечки. У него была куча словечек, которые для меня были тепленькими архаизмами. «Супружеский долг» меня забавлял неимоверно. «Супружеский долг исполнял» – и сразу картинка: два хомячка. «Товарищ приехал» – стоит на пороге гражданин с чемоданом и держит шмат сала, завернутый в газету «Русская Германия». «Бурный секс» – голодный Лера с аппетитом кушает рыбку, урчит и оставляет от рыбки только голову и хвостик. «Хочу безумно» – Лерочкины большие глаза выскакивают из орбит. «Начинается…» – Лера чешет пузочко и морщит нос. «Ты у меня договоришься» – Лера хочет двинуть в челюсть, но… стесняется. И такое пьяное говнистенькое с подковырочкой «ты меня с кем-то путаешь, заенка»…

«За тобой соскучился» меня тоже смешило. Хотя потом он стал говорить «по тебе». Интересно, кто-нибудь там у него заметил это «по»?

Он соскучился – и я запрыгала, затанцевала в кабинете. У меня была куча сил тогда, я не могла усидеть на стуле. Я крутилась перед зеркалом, заценила, как я прикольно в этой рубашке похожа на крестьянку, и успевала отстучать Лерочке что-то простое, что-то типа: «Сейчас кусну тебя за попу».

«А где твой?» – он спросил.

«Барселона» – «Манчестер», – говорю и опять смеюсь: «Твой!» – тоже жуть как смешно.

Лера посмотрел на экран, там пестрели те же майки, «Манчестера» и «Барселоны». Он усмехнулся и ножкой об ножку почесал.

«А где жена?» – мне тоже стало интересно.

«У себя, читает книжку». – Он встал и поглядел за дверь, чтобы убедиться, да – читает.

«Какая книжка? – я подумала. – Когда у тебя такой мужик в соседней комнате». Но вслух, конечно, не сказала. Стыдно такие некрасивые глупости вслух говорить.

«Променять тебя на футбол…» – Лерочка зашевелил бровями.

«Дешевые еврейские провокации», – говорю.

Я подняла рубашку, поиграла животом, села на стол. Печатала быстренько, потеплевшими пальцами.

«А я сниму сейчас свою рубашку…»

«Малыш, а вдруг кто-то…»

«А я хочу к тебе на ручки…»

«Да, моя сладкая! Пошли все на фиг! Иди ко мне!»

Лера прикрыл свою дверь и завернулся в халат. Я стала на коленки, погладила себя ладонью, нежно, легонечко, везде, везде, и напечатала:

«Смотри, я стала над тобой и танцую…»

«Дааааааааа, покажи мне все, сучечка… Покажи!»

Мы кинулись друг на друга. Воровня! Возбуждает дико. Увести со двора лошаденку – да разве мы откажемся от такого мероприятия? Лера обожает, Лера любит пакостить. Штатную свою любовницу, черненькую с челочкой, он умыкнул прямо из мужниных объятий. На виду у всех. И это сделало особенно приятным морское путешествие по Уборти.

В кои-то веки Лерочка собрался в круиз! Он не любит перемещаться. Новые места, дальние расстояния не жалует. И вдруг на море случился шторм. Все корабли согнали в Ашдод. Теплоходы стояли у Леры под балконом. Цены на путевки упали вдвое. Друзья загорелись – и он ступил на корабль.

Жена удалилась в каюту, включила сериал. Лера сидел с друзьями на верхней палубе, пил вино и наблюдал, как по трапу поднимаются девочки.

Появилась семейная пара. Мужчина тянул большой розовый чемодан. Он посмотрел на пассажиров. Задержал взгляд на веселой компании Лерочкиных друзей. Чмокнул жену и сказал:

– Ну, все, теперь я спокоен – здесь одни пенсионеры.

Лера заметил яркий чемодан, услышал «пенсионеры», и как только теплоход отчалил, пригласил худобу за свой столик. Потом она привела его в свою каюту, а потом стала приезжать к нему в Ашдод, нечасто, разочка три в месяц. А потом он назвал ее «Ирочкой». Сказал нечаянно. Мы бы поверили, безусловно, поверили, если бы Лера был молодым эскимосом, а не старым евреем. Но это неважно… Все это ерунда и мелочь. Просто нас завела эта мерзкая дислокация, когда нас могли застукать в любую минуту.

Моя помада стояла в стакане с маркерами. Я водила по губам аппликатором и дразнила Лерочку.

«Знаешь, какая у меня классная помада… Сейчас накрашу губы и всего тебя испачкаю…»

«Как ты это делаешь? Покажи».

«Гляди, какой у меня длинный тонкий тюбик… Я его вставляю … Медленно в меня проходит…»

«Скинь мне фотку, скинь фотку…»

«Видишь, как он из меня выглядывает. Увидел?»

«Даааааааа, моя писечка сладкая».

«Сейчас достану этот тюбик и выебу тебя, как ты меня ебешь…»

«Выеби нас обоих, маленькая…»

Я включала камеру, глупо, неосмотрительно, на общем компе, который стоял в кабинете. Но какая могла быть конспирация! У меня перед глазами летала стая бешеных самолетиков. Я даже не слышала комментатора, который орал на весь дом. Голова кружилась, я делала снимки и показывала себя по кусочкам. Как будто я укутана в длинные одежды. А потом Лера накрывал меня всем телом, то есть говорил: «Прижал тебя всем телом и медленно вставляю». Я сжималась, предвкушая, как будто сейчас случится настоящее проникновение. Смотрела в монитор на его слова «Вошел, вошел в тебя и медленно ебу на входе», и мяукала: «Хочу ножки к тебе на плечи».

Лера отвечал: «Девочка моя, дай твои коленочки поцелую». И я орала ему: «Вгони мне резко! Насквозь меня пробей!».

Я забыла, что у меня внизу гостиная. Где я была в тот момент, когда мы с Лерой в последнюю секунду вместе нажимали «аааааааааааааааааааааааааааааааааа»? Не знаю.

Я валялась на столе, рубашка моя была мокрой, дыханье свое я сдержать не могла, я слышала свое сердце и вытирала пот со лба сладкими липкими пальцами.

Из гостиной доносились крики. Видимо, на поле что-то происходило интересное. Что-то страстное делали футболисты. Лера протянул одним пальцем «Ирочка, хорошоооооооооооооооооооо», и успел, все-таки успел, засранец, подсек он гол на последней минуте первого тайма. А потом говорит:

«Сладкая моя… Девочка моя желанная… Разве можно тебя променять на какой-то там футбол?»

На какой-то там! Врать надо лучше. «Манчестер» – «Барселона»! Слышал бы его Шимшон.

Он позвонил Лерочке, и внизу в моей гостиной тоже звонил телефон, и все, кто видел матч, названивали друг другу и говорили одно и то же:

– Нет, ну ты видел? Ты видел, как красиво?

– Видел, видел. – Лера отхлебнул пиво. – Охеренный матч…

– Это надо отметить, – сказал Шимшон.

– Я перезвоню, – хрипел Лерочка и читал мое сообщение: «Лераааааааааааааа я писать хочу».

«Писай на меня, маленькая», – напечатал он и закурил.

Я убежала в ванную, села на унитаз и заглянула в зеркало. Какая у меня была сияющая рожа! И я опять искала глазами подходящий тюбик и стервозничала: «Не отпущу его! Никакого ему супружеского долга! Никакой ему любовницы! Все мое!».

Объявили начало второго тайма, но Лера уже не смотрел на экран. Он отключил телефон и печатал мне быстро: «Сядь ко мне на лицо, сладкая… Кончай еще… На губах у меня кончай».

После матча Лера никому не перезвонил. Мы отрубились. Даже в душ не пошли. Мокрые были оба насквозь.

9

Есть такая игра в немых. Очень веселая. Помогает в затянувшихся конфликтах. Нужно не говорить вслух, а писать все, что думаешь, на бумажке. К примеру, можно написать на листке «Доброе утро!» и показывать на кухне своей теще. Или – «Строгий выговор», муж мой не говорит это своим сотрудникам лично, а отправляет по электронке. Или там… «Приходите к нам еще» на чеках пишут. То, что быстро улетает, то, что не успевают схватить уши, удерживают глаза. Элементарно, но действует. Можно сказать подружке: «Ты дура». Просто так в разговоре сказать: «Что ж ты за дура», она и не заметит. Анечка, моя подружка, не заметит и дальше начнет мечтать о своем идеальном мужчине. А если ей протянуть листок, она откроет, а на нем написано: «Аня, ты дура», о! Тогда она, пожалуй, и обидится. Дойдет до нее наконец-то.

Я на себе это проверила. Текстовое сообщение заставляет удерживать информацию чуть дольше, чем устное. Хотя… Фигня это все, наверно. Это так… Мои запоздалые соображения. Мы с Лерой тащились только от того, что просто были на связи. Иногда наши вопли не содержали никакой информации. Мое «ааааааааааааааааааааааааааа» налетало на его «кончаююююююююююююююююююю». И главным тут была, конечно, не информация. Главное тут был – синхрон, трафик позволял.

Наши реплики очень часто совпадали. Иногда мы повторяли друг друга почти дословно. Ну, например, он отправлял мне: «Хочу кончить тебе в рот» – и в эту же секунду приходило от меня: «Хочу выпить твою сперму». Или… что-нибудь помягче: «Поцелуй животик» – «Дай мне свой сладкий пупочек» или «Повернись спинкой» – «Поеби меня сзади». Со временем такие совпадения случались все чаще и чаще. Когда это происходило, мое тело обливалось сначала холодной, а потом теплой водичкой. «Как он меня угадывает», – я думала, и в эту секунду Лера скидывал: «Как ты меня чувствуешь, маленькая…».

Такой синтез удивления и узнавания заставлял нас остановиться. Совпадение желаний возбуждало сильнее всех наших игрушек, сильнее мулатки, которую я ему иногда пыталась подсунуть, сильнее второго мальчика, которого мы иногда призывали на финише, сильнее драки и наручников.

Нет, в этом нет ничего волшебного. Это тренируется. Так происходит с парными фигуристами, в синхронном плавании такое бывает, в оркестре или когда много лет проживешь вместе. Камертон получается сразу, а может вообще никогда не случиться, сколько ни тренируйся. Лерочка говорил проще: «Мы идеально подходим друг другу». И я сначала, как всегда, похохатывала над его ресторанными формулировками. А потом и сама докатилась до гороскопов. С ужасом читала: «Рак и Рыбы – лучший сексуальный союз в зодиаке». И Лерочка, конечно, подливал: «Малыш, ну почему ты так далеко? Малыш, какая ты в реале? Моя ты сладкая, я никого не хочу после тебя…».

Все! Мы идеально совпадаем – и я забыла про тормоза. Я убегала к Лерочке даже после секса с мужем. Только с Лерой я по-настоящему расслабляюсь. Потому что с Лерой можно все. Когда у меня было говнистое настроение, я сама просила Леру: «Отлупи меня» – и он начинал: «С кем ты трахалась без меня, шалава? Признавайся, я тебя задушу». Когда мы играли в драки, я могла «лупить» его как угодно. «Развратная скотина, фарца сочинская, жидовская морда, импотент, подкаблучник, трус, бабник» – такими словами я его хлестала, и он не обижался. Это были мои удары, Лера любит драться. Он в ответ «лупил» меня блядью, шлюхой, шалавой, грязной тварью, «тварью» осторожненько, чем-то его смущала «тварь», особенно «конченая тварь». Он тащился, когда я ему разрешала ругаться еще круче. Ему нравятся мерзости. Мне тоже. Мы снимали стресс. После мордобоя мы очень, очень нежные.

Мы любили поглаживать друг друга вкусными словечками до опупения. Под утро Лера смотрел на часы и удивлялся: «Ох, ты ж, через три часа на работу!». Мы падали в кровать, две мокрые, блаженные свиньи, и я уже не спрашивала: «Лера, мы что, маньяки? Мы что, маньяки?». Я знала, он скажет: «Да, маленькая моя. Мы маньяки. Нам с тобой хорошо, а остальные все на фиг…».

Но остальные хотели в отпуск. Лера поехал с семьей в Эйлат, а мы всем отрядом в Палермо. Там я заметила первые нехорошие симптомы. На пляже! В пятизвездочном отеле меня настигло бессознательно раздражение. Потому что муж был все время рядом, а я от него отвыкла.

Речь моего мужа совсем не такая, как у Леры. Он говорит спокойно, размеренно, грамотно, в его предложении всегда есть запятая. И эта стилистика начала меня утомлять. Голос родного мужа меня раздражал, как новости Первого канала. А у него такой приятный мягкий баритончик. Но ритм другой. Не Лерочкин южный, а наш, среднерусский, плавный. Я окрестила это монотонностью. Монотонность меня напрягла! Не так дышал! Не так смотрел!

Я перестала понимать его информацию. Какие-то указания и советы по поводу моей стройки здесь, на пляже Средиземного моря, казались лишними, а он любил повторить несколько раз, специально для меня, для невнимательной. Он выбирал экскурсии, спрашивал у меня, куда я хочу, а я из вредности ткнула пальцем в Неаполь. Я знала, что ему не нравится Неаполь, но я придумала, что детям нужны Помпеи, и поперлась. Мне нравятся неаполитанские официанты. Забавляют немножко, издалека, эти наглые бандитские рожи.

Я свинья, бесспорно. Своего мужчину нужно слушать. Необязательно вникать в его «бу-бу бу-бу» – нужно просто улыбаться. Радоваться нужно, что он вообще с тобой, с козой, говорит, что вибрирует рядом своими звуковыми волнами. Но я не радовалась, я начинала беситься на третьей минуте. Не специально. Это была биологическая бессознательная реакция на отсутствие Лерочки. Как ребенок плачет без мамы, так и я без него злилась.

И муж мой был не виноват, совсем не виноват, когда читал путеводитель в постели. Он просто устал с дороги, а я на него с самолета кинулась, не потому, что сильно его хотела, а потому, что мне нужны были оправдания, мне нужно было подловить его на холодности, поставить ему минус. Он видел, что я нарываюсь, и когда я начала к нему приставать, на всякий случай спрятался. Откинул одеяло, а сам читал путеводитель по Сицилии.

Я его сосала и ругалась про себя: «Сучонок! Как он может! Да Лера бы сейчас!». А он читал путеводитель, листал его, цитировал. После оргазма он мне объяснил, что Римская империя пала из-за секса. Оказывается, в Древнем Риме все бросили работать, учиться, воевать – все только жрали и трахались, а когда пришли варвары, римляне сами подняли кверху лапки.

Я знаю, я его сама уничтожила. Я не помню, каким он был раньше, когда я его слушала. Я не помню, как он меня любил потом, когда отдохнул и стал добрым. Лера его вытеснил из зоны моего внимания.

Я валялась всю неделю с кривой рожей в шезлонге пьяная. Я даже плавать ходила отдельно от мужа и от детей. Они купались справа, а я плыла слева и думала о том, что Лерочка сейчас плывет в этом же самом море, только с другого бережка заходит. Я вылезала, снова падала в шезлонг, хлебала коньячок и курила. Я вела себя как мужик. Агрессивно и нагло. Мстила. За что? Не знаю, не помню. Может быть, за Римскую империю. Я ничего не помню, не помню даже, как назывался отель. Помню только, что была рада, очень рада, когда мы вернулись домой, и первым делом побежала за комп. И там, конечно, уже висело: «Девочка моя любимая, как я за тобой соскучился».

10

Я решила отомстить Лерочке за испорченный отпуск. Я ему изменила. Обсмеешься! Я изменила Лерочке! Мужчине, который меня еще ни разу не трогал. А что было делать? Сняла другого еврея, для чистоты эксперимента. А потому что мне не нужна реальная зависимость от виртуального мужчины.

«Мне нужна свобода!». Я бунтовала.

Сама не понимала, зачем я так кричу, выйди из Сети, мышь, – и ты свободна.

«Ты моя заенка, я тебя никуда не отпущу. – Лерочка меня убаюкивал. – Раздевайся».

«У меня проблемы! Я уже не кончаю на спине! Я ничего не чувствую в реале! Скоро я и сверху не кончу!»

«Со мной будешь кончать, заенка… Только со мной».

«Почему?» – Я задыхалась от такой наглости.

«Потому что ты моя!»

«А может быть, мне просто нужен новый член? А?» – я это без злости, спокойно спросила.

«Я тебя убью. Понятно?» – он ответил.

«Не убьешь! И не узнаешь!»

Лера узнал. Я сама все ему рассказала.

Муж был в отъезде. Старые подружки давно со мной не виделись, позвонили. Я пошла в ресторан. Там, в знакомой компании, оказался подходящий объект. Нос длинный, тонкие очки, спортивная попка, обтянута джинсами. Он заметил, что я на него смотрю, и спросил, где я так загорела. Ну, я ему и рассказала, отчего погибла Римская империя.

И что? Зачем я это сделала? Я не могла понять. Это был не Лера. Не Лера это был!

Стоило ли раздеваться, чтобы это обнаружить.

Мне стало очень неприятно. Какой-то человек лежал в постели, что-то говорил про свой развод. Что-то лишнее. Комментариев не давала, одевалась молча. Спросил: «Когда мы встретимся?» – «Мне некогда, – говорю, – я замужем».

Я не знала раньше, что я ребенок. Моя беспомощность меня испугала. Как я вообще дорогу-то перехожу с такими мозгами? Меня из дома одну нельзя выпускать, я прямиком пойду в открытый люк.

Я вернулась к себе. Включила свет, выпила водки и разнюнилась: «Бедный мой Лерочка… Бедный мой Лерочка…». Так и уснула на диване, пьяная, с собаками, в одежде, как бомжиха. Мне снились окровавленные зубы. Мой рот был весь в крови. Я вытирала ее рукой и не могла остановить. А Лера не спал. Всю ночь меня караулил. Почувствовал, как всегда.

Утром я выползла к нему в Сеть. Хотела поплакать.

«Где шлялась?» – он спросил.

«Гуляла», – отвечаю.

«Изменяла мне?»

«Немножко…»

«Не понял?..»

Я что-то кричала. Ругалась на него. Обвиняла его в манипуляциях и вампиризме. Объясняла, что мне нужно было срочно проверить свое тело.

– Я очень конструктивная девочка! – так я ему заявила. – Я хочу эффективно расходовать свою энергию.

«Продолжай трахаться, милая», – напечатал он.

Сволочь! Он должен был меня успокоить. Это он был во всем виноват! Это он меня кодировал «Моя, моя», «Только со мной». Он захватил мою постель! Его пустили на минутку на порог, поиграть, а он влез с ногами и вытолкал оттуда моего мужа! Я до сих не могу смотреть на других мужчин. Я хочу убить каждого за то, что он не Лера.

Я долбила по клавишам как в закрытую дверь, а Лерочка молчал. Я не знала, что такое еще ему заорать, чтобы он на меня посмотрел. А он отключился, и мое последнее, случайное «я тебя люблю» не увидел. Так и висело не открытым.

Ему вообще было наплевать, что я там такое говорила. Он за левый бок держался, и что-то там у него кололо и ныло. Нет, не от моих новостей. А просто он объелся, как всегда по пятницам, на пикничке. Мое «люблю» висело, а Лерочка сидел в машине, и жена везла его в больницу. Но я не знала. А то бы с удовольствием понаблюдала этот концертик, который он устроил в госпитале.

Лера сидел на диване в приемном отделении и смотрел на дежурного администратора, ждал, когда вызовут к врачу.

Администратор был мерзавцем. Русское бревно! Не видел он, как больно Лерочке, не слышал он, как Лерочка стонал: «Да что ж такое…» и «Отравился, что ли». Час прошел – к врачу не пригласили. Лера пригласился сам. Он подошел, навис над стойкой и заорал этому врачу:

– Я сейчас тебя выебу, сука!

Администратор удивленно хлопал светлыми ресницами. А Лера наступал, держался за левый бок и ехал на него:

– Что ты на меня смотришь?! Какой ты хер медик! Я сам медик…

«Я сам медик»… – это у него так… к слову пришлось, потом он немножко уточнился:

– …я работал в этой сфере.

Ерунда, мелочи, он имел в виду поликлинику в Сочи, где некоторое время отсвечивал в регистратуре, толкал налево талончики к специалистам. Неважно, эта маленькая заминка дала ему возможность перевести дыханье, набрать побольше воздуха и бахнуть:

– Сволочь! Врача мне! Срочно!

Нет, я реконструирую этот эпизодик не для того, чтобы обхаить хваленую израильскую медицину. Мне интересна структура предложений, эти детские, но очень четкие фразы, которые выстреливал Лера. Такой синтаксис использовал мой младший сын, когда орал на старшего: «Ты не командир – я сам тут командир». Простейшие штучки очень часто работают безотказно. Главное, вывести противника из равновесия, а потом вовремя нанести энергетический удар и заставить его сделать то, что нужно. Несложно, я у Леры быстро таким гадостям научилась.

Подали каталочку. Лера на нее резво прыгнул, и пока его везли в операционную, он все еще ругался:

– Понаехали эти русские – пиздец! Куда ни приедут – везде бардак начинается!

Анестезиолог был тоже русский, и очень, очень добрый. Его зеленый колпак был разрисован грибочками, как детская пеленка. Он надел маску Лерочке на нос и согласился:

– Бардак, это точно. Где русские – всегда бардак. Где евреи – тоже бардак. И где арабы – бардак. А вот у немцев все по полочкам. У фашистов был порядок: трупы направо – сапоги… Вы меня слышите?

– Ты у меня договоришься… – прошептал Лерочка и улетел.

А я одна осталась. Раньше я не любила оставаться одна. Муж уехал на охоту. Дети мои были здесь, на речке с моей мамой. И нужно было двигать сюда, в свое убежище, уже готовы были балки на потолок, и кованая лестница была готова, таджики начали штукатурить, но я не уезжала. Я была привязана к компу. Здесь не ловит у меня, я говорила.

Я села редактировать книжку. У меня в тот момент была почти готова первая книжка, и нужно было еще немножко над ней поработать. Но я ничего не редактировала. Я не могла ни о чем думать! Лера ушел! Мне было плохо! А когда мне плохо – я невменяемая. Я не могу сидеть на месте. Меня трясет. Я дергаю коленкой. Какие-то крики подходят к горлу и там зависают, и мне от этого трудно дышать. Я не могу широко вздохнуть, мне что-то давит на грудь. Сердце сжимается. Или это не сердце… Мне все равно, как называются эти ломки. Мне хочется снять – чем-нибудь, как-нибудь, снять это жуткое состояние! Пусть отпустит. Пусть меня отпустит.

Я пила пустырник. Я пила валерьянку. Я пила водку – ничего не помогало.

Что происходит со мной? Откуда такая паника? Чего я боюсь? Это сумасшествие! Я сама на себя ругалась – все равно не помогало.

Анечка, моя подружка, смотрела, как я реву, и тоже говорила:

– Что происходит? Пропал мужик из компа? И ты по этому поводу воешь? Ты крейзи. У тебя есть муж. Береги его. Такого мужика нельзя упускать.

Но и Анечка тоже не помогла. И я хохотнула мерзко над ее практичностью: «Упускать!». А она вдруг подтянулась и заговорила, как будто у нее в руках был микрофон:

– А впрочем, может быть, иногда стоит разрушить свою жизнь, чтобы снова ее оценить. Поезжай! Русским уборщицам иврит не нужен.

– Ты сейчас в какую камеру работаешь? – я у нее спросила.

Она засмеялась и опять заговорила по-русски:

– Не ссы. Никуда он не денется. Весь Израиль дрочит на русских девок. Они без нас жить не могут.

Но и это тоже не помогло. Я схватилась за утюг. Я гладила белье и все время смотрела в ноутбук. Он стоял передо мной на комоде. Но Леры не было, и меня так скрутило, что я начала мыть окна. Я вымыла пять окон, а потом пришла домработница.

– Ирочка? – Она испугалась: – Ты что делаешь? А ну-ка слезь! Иди – точи перо.

Она все время меня подгоняет: «Иди пиши. Точи перо. Повышай мастерство. Глядишь, и напечатают. Работай над собой». Но как я могу над собой работать? Зачем? Я умираю – зачем мне над собой работать?

Я поехала за детьми. На дворе – конец августа, березы уже опадали, и обочина вся была усыпана листьями. Я ехала по окружной, с полей доносился дым, солома лежала круглыми тюками. В воздухе уже появились первые прохладные ноты. А мне плевать было на осень! Мне плевать было на эту солому и на этот дым. Я врубила «Ду хаст» на всю катушку, как армянские мальчики, и гнала по трассе. Дорога меня отвлекает. Нервная я, как Гоголь.

Здесь, на речке, моя мама сажала цветочки. Таджики упали, когда она к ним приехала, не могли поверить, что она будет отдыхать в недостроенном доме. Но они подружились. Если ребята слишком много плавали, мама подходила к бригадиру: «Рустам, а теперь давай поговорим с тобой как мусульмане…». Рустам смеялся, он видел ее крест. Когда таджики стелили коврики для намаза, она закрывалась в комнате и читала псалтырь, распугивала басурманщину.

Мою мать всегда видно в толпе православных, потому что нос у нее острый, с горбинкой, с изящной формой крыльев, и глаза черные круглые, и губы еще хранят былую сочную форму, и задница у нее, как у турчанки, никаким платком ее не прикроешь, такие играющие задницы кругом на улицах Стамбула. У матери турецкое отчество, склонность к ножам, колющим предметам и длинным кавказским тостам.

Раньше она была сладкой женщиной с заметным восточным оттенком. Когда мы отдыхали с ней в Сочи, все пляжные фотографы бежали за ней и сажали мне на руки своих вонючих обезьянок. Я не просила. Я не люблю маленьких зеленых обезьян. Мне нравятся большие черные гориллы, как Лера. В ресторанах наивное хамье присылало мне вазочки с мороженым. Пломбирчик таял, я его никогда не ела, я не люблю мороженое, я люблю сладких двухмесячных ягнят, на гриле.

Однажды мы ужинали, ресторан был увит виноградом. Меня укусила оса за палец. Я держала руку под коленкой, придавила к стулу, чтоб не так сильно болело. Сижу – молчу, не вою, не порчу маме аппетит. За соседним столиком пили коньяк армяне, напротив – азербайджанцы, тоже пили коньяк. Армяне пригласили мою мать на танец. Она не успела ответить. Азеры встали и сказали: «Наша». Они всегда замечали и нос, и глаза, и задницу. Мужчинам было скучно, они устроили в этом ресторане маленький Нагорный Карабах. Официант проводил нас через служебный вход и посадил в такси. Короче, мать была красотка. А потом она попала в онкологию.

Когда я ее увидела у себя на даче, в косынке, с серым лицом, мне опять стало плохо. Как все быстро кончается! Как все быстро проходит! Она была такая красивая! В сто раз лучше, чем я сейчас. А Леры нет! Пройдет всего несколько лет, всего несколько лет, быстрых, как день, а никто, никто, никто за все эти годы не сможет сказать, так же, как он: «Я хочу тебя, Ирочка». Оооо! И я устроила концерт. Упала в травку:

– Ааааааааааааааа! Все люди, как люди, а яяяааааааа… Извращенкой родилааааааась.

– Бедная девочка! – Мать моя сразу ожила и схватилась за нож. – Так! Где этот товарищ из Израиля?

А я не могла объяснить, в чем дело. Пропал мужик из компьютера, что тут объяснять.

На нервной почве я сбила зайца. Да, уже на обратном пути, когда везла детей, я сбила живого зайца. Он летел через дорогу из поля в рощу. И ни одной машины не было на этой тихой дороге. Раз в две минуты проезжали машины. Не чаще. Он угодил мне в бампер головой. Я удар почувствовала. Остановилась. Смотрю – валяется. Хороший зайчик, тяжеленький, метров на десять отлетел. И кровь у меня на бампере и маленькая вмятина.

Этот заяц перевесил чашу моей иррациональности. Настроил на лирику, чтоб он сдох, этот заяц. Судьба! Я так решила. Одна минута, одна возможная точка пересечения – и зайчик вот он. И Лера точно так же меня подсек, в одну возможную минуту в одной возможной точке.

Я кинула зайца в багажник. Мои собаки вернулись с поля злыми. Ни одной поимки за три дня. Муж ругался на суку: «Овца! Куда ты смотрела! Я ж тебе этого зайца показывал! Я за ним бежал всю балку! Я ж тебе кричал: «Вот, вот, вот»… Куда ты повернула? Кобыла!».

Я вытащила своего зайца. За уши подняла, говорю собакам: «Ребятишки! У…». Хотела сказать «учитесь», борзые кинулись – и в клочья его. Разорвали за секунду. Морды белые в крови. Клыки наружу. Улыбались.

А Лерочка пришел. Конечно, только швы сняли – прибежал. «Зайка, я маму в больницу отвозил». Да ладно, думаю, ври что хочешь, и напечатала ему: «Соскучилаааааааась!». Я так растерянно смотрела на свой комп. Под пальцами у меня был пластик. Пластик вместо теплого Леры. Мы не были вместе неделю, а под руками был пластик. И мне не хотелось, совсем не хотелось вставлять в себя разную хрень. Я хотелось обнять Лерочку и прижаться к нему сильно-сильно, щекой к щеке, и в ушко губами.

А он взял и сказал… Зачем он это сказал! Не надо было! Он набрал вот что:

«Все, пиздец! Я так больше не могу. Ирочка, хочу тебя в реале».

11

Еще пять капель – и будем топить камин. Я топлю его каждый вечер. Ага, смотрю на огонь. Говорю себе: «Смотри на огонь, сука», – и смотрю. Представляю себя на костре. Я вижу, как пламя обжигает всю мою кожу, вижу, как вспыхнули и растворились в пламени мои рыжие волосы. Я слышу свои нечеловеческие вопли и этот мерзкий запах собственного паленого мяса чувствую.

«Вы кто?» – он спросил… Я пепел, горсть сгоревшей плоти, лежу на деревянном мостике у воды и разлетаюсь по ветру.

Когда я приехала сюда, у меня была одна проблемка. Ночью здесь такая тишина, что можно оглохнуть. В низине очень темно, туман от реки густой. Мне было страшно. Я не привыкла спать одна. Со мной всегда кто-то был в постели. Или мужчина, или ребенок. А сейчас только собака. Поэтому я ложилась на узкий диван у камина, пес ко мне прижимался и похрапывал, я пряталась под одеяло и смотрела на звезды. Если закрыть глаза раньше времени, сразу начинаются угрызения, и обиды, и страхи, и какие-то непонятные почти физические мучения, от которых начинаются судороги в ногах и снова хочется орать… Но сейчас уже все прошло. Начала топить баню – и все прошло. После бани я примитивно отрубаюсь. Ничего мне не снится. Просто сплю.

Я знаю, знаю, на кого повесить весь этот деппер. Знаю, кто посеял во мне Танатос. Моя бабка, вторая стерва из Склядневых. Когда мама хотела меня немножко придушить, она морщилась и говорила: «Как же ты похожа на свою бабку».

У меня есть ее свадебная фотография. Не с женихом, одна в белом платье. Открытые плечи, открытая грудь, длинная шея и лоб независимой твари. И губы, у нее были выразительные надменные губы, она всю жизнь их красила по-блядски. На черно-белом фото не сразу все заметишь. Она мне объяснила – платье из занавески, цветы из бумаги, сама слепила за ночь, потому что в пятидесятом году после войны не было у нее ни денег на платье, ни цветов, ни туфель, и кушать тоже было нечего. Бабка получила диплом химика, поступила в аспирантуру и вышла замуж. Она всегда мне говорила: замуж нужно выходить вовремя и удачно. Она и вышла удачно. За деда. Фронтовик, коммунист, служил в разведке, переводил там с польского, сразу после института его позвали в совхоз директором. Что ж плохого? На Битюге! Фиг с ней, с аспирантурой.

Южная степь не такая унылая, как моя. Там есть меловые горы. Там есть холмы – какие-никакие, но ломают монотонность. Белые горы, поросшие редкой травой, и между ними река – красиво. Деду отдали бывшую помещичью усадьбу. Десять комнат, даже мебель кое-какая сохранилась. Дед радовался – он вырос в хате, бабка смотрела снисходительно.

Мой отец катался по дому на велосипеде. Младшая сестра его описала весь старинный диван. Бабке было до фени. У детей была нянька. У нее домработница. У деда шофер. Он привозил его домой тридцать первого декабря в полночь. Дед садился в кресло, и пока на нем играли дети, засыпал. Пахал он как лошадь в своем колхозе и не видел он бабкины платья, ее высокие прически, не слушал, о какой аспирантуре она вспоминает, не спрашивал, зачем она ездила в город. К маме, так к маме.

Бабка не сразу сбежала. Нет, сначала истерила, почти как я. Только она никогда не кричала. Повышать голос для нее было дурным тоном. Орут кухарки, а барыня молча собирала чемодан. Она звонила мужу, просила подать ей машину. Водитель приезжал. Дед давал ему указание – покатать и вернуть. Шофер спрашивал:

– Ну что, Ирина Александровна, едем?

Она стояла на крыльце и думала. Думала, думала и возвращалась в дом. Это повторялось пару раз в год. И дед, и шофер оставили себе шутливую поговорку – «Ну что, едем?».

Но однажды бабка села в машину.

Заскочила к деду Йоське попрощаться. Сначала дед шутил: «Куда? Налепила вареников – жуй». Это было несмешно, моя изящная бабка не понимала грубый хохлячий юмор. Иосиф посмотрел на внуков и заплакал, а она покатила за три сотни верст писать свой диссер.

Бабка все сделала, пролезла на кафедру и всех там построила. Но не сразу, сначала ее послали подальше. На два года в сельскую школу. В халупе, куда она приехала, был земляной пол. Ни одна свинья в деревне не наколола ей дров. Бабка пилила сама. Отцу было восемь, он помогал. Мой отец любит пилить дровишки.

Зима была классической. Никакого глобального потепления, по ночам минус тридцать. Наша бабка приходила поздно. Иногда очень поздно. Дети оставались с чужой старухой, она спала на лавочке и храпела со свистом.

Однажды потухла печка. Света в этой халупе не было. Дети испугались темноты. До школы было несколько километров. Может быть, три. Отец помнил дорогу. Дети оделись и пошли за матерью. У маленьких детей это бывает.

Бабка читала в клубе лекцию. Тема была жуткая – «Религия – опиум для народа». Но больше было некому, и она не загонялась. Ей нужно было отработать в этой глуши положенный срок и быстрее вернуться в институт.

Дети заблудились, отец тащил сестру на руках, она разревелась, а когда замолчала, отец испугался. Он постучал в какую-то избу. Он мне говорил, что сам тогда чуть не замерз. В избе детей отогревали, он помнит, как болели руки и ноги.

Отец был крепким ребенком, он быстро поправился, а сестру повезли в город лечить воспаление легких. А потом оказалось, что после обморожения в ногах началась гангрена. Пришлось ампутировать обе, до колена.

Бабка защитила свой диссер. Блестяще! Блестяще! Вернулась в институт, в коммуналке, в том самом особнячке, отвоевала две комнаты. И на кафедру ее взяли, и докторскую она написала. Про нее рассказывали много гадостей. Говорили, что за свою научную карьеру она грызла глотку. Говорили, что она могла размазать человека по стенке двумя словами прямо на ученом совете. Но никто не говорил про деревню, про избушку с земляным полом, никто не знал, почему у этой стервы ребенок остался без ног.

А у меня есть фото, где тетка с ногами. Есть одна фотография: они там все вместе, бабка деда обнимает под спину, отец стоит рядом, держит котенка, и девочка маленькая с пухленькими ножками у деда на руках, и собака поднялась на лапы и тоже смотрит в объектив, а за спиной река Битюг и меловые горы. Я часто рассматривала эту фотографию и никак не могла понять, почему моя бабка оттуда убежала. Красота, зачем убегать? Я была уверена на сто процентов, что никогда не сяду в машину, не уеду из дома и не оставлю детей одних, тем более зимой.

…В общем, аспирантура была в нашем доме ругательным словом. Карьера – похабщиной. Развод – проклятием. А бабка – чужой сумасшедшей женщиной. Но вдруг я начала с ней дружить. Сама пришла к ней в коммуналку. Сначала с отцом, а потом стала забегать одна. Сучья порода сама потянула меня к себе.

«Ты все с хвостом? – надменно улыбалась она мне. – А почему не в платье?» Я каждый раз выкручивалась, чтобы не говорить ей «бабушка», изобретала обороты.

От злости Ирина Александровна оттяпывала у советской власти по одной комнате в той коммуналке, в особнячке. Бабка выбивала ордера на комнатухи и восстанавливала свои городские владения.

Она мне хвалилась! Любила похвастаться своими победами над чиновниками. Взятки давать не спешила. Если был шанс вырвать подпись бесплатно, бабка зажигала волчьи глаза и шипела чиновнику: «Я тебя по стенке размажу». А потом хохотала со мной, я ее научила делать рукой «йес!».

В этой квартире есть одна комната. Окошком на проспект. Там жила моя тетка. Каждый раз в мои визиты она выезжала в инвалидном кресле. Ее руки автоматически перебирали вязальные спицы, и она вечно напевала романс, один и тот же: «Я ехала домой, душа была полна…». Только она его не грустно, она его весело, по-хохлячьи пела – «Я йихала домой». Тетка любила поржать. У нее были большие серые глаза и мягкие губы. Она была классической славянкой, высокая и стройная. Была бы, если бы не ноги.

Иногда, по праздникам, ее вывозили в парк. Там играл духовой оркестр, папин оркестр. Музыканты садились на сцену у фонтана. Бабка чинно везла коляску. И всегда у нее был костюм и причесон, и губы. Тетка слушала военные марши, на ней тоже было красивое платье, только ноги прикрыты пледом. А я старалась проскочить их обеих незаметно, скрывалась за каруселью в кленовой аллее, чтобы мои друзья не застукали меня рядом с инвалидной коляской. Лет до пятнадцати я стеснялась. Да!.. Позор мне, позор, стеснялась тетку. Это теперь я другая, после Леры. Он объяснил: на свете не так много вещей, которых действительно стоит стесняться.

Перед смертью бабка подарила мне свою квартиру. Так подозрительно прищурилась и сказала: «Тебе, на всякий случай». Я обиделась. «Какой всякий случай? – я ей сказала. – Кто ж так дарит квартиры? Где ваши манеры, Ирина Александровна?». Она надменно улыбнулась издалека и повторила: «На всякий случай».

Я и подумать не могла, что у меня тоже начнется. Не успела она умереть – и меня кто-то как будто подначивал: убеги из дома, убеги из дома. На ровном месте.

О, как я тогда поняла свою бабку. Я вспомнила каждое мерзкое слово, которое про нее говорила. «Холодная! Сумасшедшая! Выдрипистая! Эгоистка! Звезда! Не смогла забыть свой сраный диссер. Не смогла заштриховать себя под кустик».

Когда я села в самолет, в Эль-Алевский самолет, тогда до меня дошло, что такое «не суди». Брякнешь что-нибудь про чужую шкуру – и жизнь обязательно заставит ее примерить. Но больше я ни-ни. Ни про кого. Ни в коем случае. Что бы человек ни натворил. Сейчас еще один глоточек – и моя толерантность достигнет апогея.

Нет, я не сразу к Лерочке заявилась. Сначала в Иерусалим, я давно туда собиралась. Посмотрела карту города, ткнула пальцем в Яффские ворота, выбрала ближайшую гостиницу и прикатила. С маленьким чемоданчиком. Всех почему-то удивлял мой маленький чемодан. А зачем мне большой? Я ж ненадолго.

Таксист остановился в узком переулке и спросил меня:

– Точно этот отель?

– Да вроде этот… – говорю.

В общем, ничего страшного. И фото на букин. ру смотрелось так же, как другие: каменный подъезд, золотые буквы, цветочки… Просто в это фото не влезли две разбитые витрины, мешки с цементом, груда кирпичей, черные мальчишки под фонарем и все их мотики. А что такого? Ремонт.

Но потом оказалось, дальше, вверх по Яффо, в переулках, встречаются еще более говнистые отели. Так что мой был самым лучшим из говнистых. Я не расстроилась. Подумала только: слава Богу, муж не видит. Он упал бы в обморок от всех этих мелочей: от маленьких номеров, от тяжелых телеков на кронштейне, от пыльных ковролинов, от деревянных ставен, которые не закрываются. Холодно ночью, а они не закрываются. Я позвонила на ресепшен, девушка веселая пришла, саданула по-русски ставенку – и окно затворилось.

Темнеет рано, рано темнеет в Иерусалиме. Семь вечера – уже ночь. Но я покаптила прогульнуться. Вышла на Бен Ягуду. А что? Сказали в путеводителе: «Эта улица очень напоминает Старый Арбат», – я захотела проверить.

Перешла туда с Яффо по развороченной брусчатке. На Яффо ремонтировали рельсы, люди по тропинке перескакивали дорогу один за другим. И я пошла за ними, гляжу по сторонам – ну да, Арбат, один в один, едрит твое налево.

На улице были разбросаны столики, именно разбросаны, а не выставлены, поэтому трудно было понять в этом бардаке, где какое кафе начинается, где заканчивается, и ни одной тетки там не сидело. Я знаю, конечно, хорошие девочки по улицам не шляются. А я шлялась и слушала, как черные мальчишки наяривают на своих африканских балалайках. Какие-то странные потертые личности валялись на брусчатке и попивали из бутылок. Седой дедочек, как маленький живой памятник, сидел возле ящика с монетами напротив обменника. Редкие немцы тащились медленно, еле-еле двигая бледными ногами в своих вечных шортах. Вид у них был пришибленный и удивленный.

Оттуда, с Ягуды, я набрала Лерочку. Почему не раньше? Потому что только когда я купила билет на самолет, до меня дошло: я собираюсь встретиться с мужчиной, о котором у меня нет никакой информации, кроме моих лингвистических анализов.

Ну да… я боялась. Немножко. Немножко совсем. Боялась ошибиться. Боялась, что Лера – мой глюк. И, значит, мой кайф – синтетика.

Это все равно, что читаешь, читаешь книжку, плачешь, плачешь, когда главного героя убивают, а потом видишь в конце комментарий: все персонажи вымышленные, совпадения случайны. В гробу я видела такие книжки. В хороших книжках все всегда по-настоящему, даже если это сказки.

А я могла ошибиться. Вполне. Однажды у меня был обман зрения. Я гуляла по Питеру со своей подружкой Анечкой. Было холодно, осень, дождь, кушать хотелось до обморока. Но что-то в районе Смоленского кладбища не встречалось ничего подходящего. И вдруг я увидела вывеску. И закричала: «Ура! Куры-гриль!». Анечка мне по слогам прочитала: «Диски-софт». Так что я могу, вполне могу спутать реального мужчину с виртуальной проекцией своих желаний. А это обидно, поэтому я хотела скорее проверить.

Я набрала Лерочку. И долго слушала рингтон, ту ресторанную песню «А белый лебедь на пруду… ду-ду-ду-ду, ду-ду-ду-ду…». Лера увидел входящий с неизвестного номера и приготовился сказать: «Добрый вечер, зайка. Как долетела?». Я услышала его наглое «Алле», с ударением на «а» и сразу начала ругаться:

– Лера! Куда я попала! Хоть бы предупредил…

– Добрый вечер… зайка… Как долетала? – он мяукнул. – Что случилось?

Я прислушалась и захохотала. У него смешной голос, охрипший, теплый, со скрипом, и вкрадчивый, как у старого мафиози.

– Добрый вечер! – Я улыбнулась в витрину. – Что случилось… Не могу в кафе войти – кругом одни черные мужики. Что-то пялятся как-то…

А Лерочка пузцо свое погладил, где он был, я вообще не знаю, видимо, на работе, где-то в районе кухни, наверно, что-то звенело у него на заднем плане, какой-то железный звук, кастрюля об кастрюлю, что-то в этом духе я услышала.

– В чем ты? – он спросил.

Я опять засмеялась. «В чем ты?» – так говорят, когда начинают секс по телефону. Я остановилась у витрины, у затрапезной витрины со странной вывеской «Моден клоуз». Посмотрела на свое затемненное отражение.

– Нормальное у меня платье… – говорю, – Черное. Немножко коротковато, но не очень, не очень… До колена… и почти не в обтяжку, совсем ерунда…

– Еще и в обтяжку… – он промурчал. – Будь осторожнее, заенка. Завтра пойдешь гулять? Не разговаривай ни с кем, хорошо?

– Ладно, – говорю, – А ты приедешь?

– Конечно. – Он всегда так немножко притягивает «коньееешно». – Придумаем что-нибудь… Девочка моя…

И я почесала. Одна. В темноте. Под тусклыми фонарями. Мимо обшарпанных лавчонок, мимо горящих красными цифрами пунктов обмена валюты. Шла и улыбалась. Чему? Лерочку первый раз услышала. Красная Шапочка.

Местные художники сворачивали свою выставку. В потемках я заметила одну фиговину – лимоны на снегу. А мне они как назло приснились однажды, лимоны приснились, и как раз на снегу. Во сне я гуляла по зимнему лесу, и там на елках росли лимоны, а снег был теплым. Я все время хотела сорвать лимон, но не рвала. Такое мне приснилось, а тут хоп – и кто-то нарисовал. Я тормознула и смотрю.

Рыжий толстячок в черной шапочке складывал в чехол треножник.

– Первый раз в Иерусалиме? – он спросил.

– Что, заметно?

– Заметно… Я здесь уже пять лет. Мне до сих пор кажется, что я на Баковке, у моей пьяненькой тетушки.

Примерно так начинались все разговорчики, не говорить ни с кем в этом городе оказалось невозможным. Но мне понравилось в этом бардаке. В этом городе много рыжих. Где рыжие – там энергия, где рыжие – там жизнь.

Я прошла до своей гостиницы почти все кафешки и ресторанчики. Вкусным не пахло.

Но тут я вдруг остановилась. Чем пахнет? Я пыталась понять. Теплый камень, медные деньги, мокрая шерсть… и немножко кофе. Легкий аромат выплывал из кофейни. Я вошла.

Внутри все было забито черными мужиками. Черные куртки, рубашки в черно-белую клетку, черные джинсы, черные рожи. Все стрельнули глазами, когда я вошла.

«Да пошли вы…» – Я села у стойки и закинула ногу на ногу.

А Лера не понял! Он не понял, что я уже не в компе, что я топаю по камню в Иерусалиме. Он вышел в Сеть – а меня там нет. Нет в Сети «Хохлушки». Все его мымры на месте, глупостями звянькают, а меня нет. Он позвонил и спрашивает:

– Где ты, маленькая?

– В отеле, в Иерусалиме, – говорю.

– Ты уже в кроватке?

– Да, я в кроватке, – томным басом ему отвечаю.

– Голенькая лежишь?

– Ах-ха… – Я потянулась.

Постель была приятной, отельчик фу, а белье классное. Мне хотелось спать, я устала с дороги, но уснуть не могла.

– Боишься меня? – я Леру спросила.

– Нет, зайка. Я уже ничего не боюсь, – он наврал. – Отдыхай, моя девочка. До завтра.

12

Лера боялся. И я испугалась, когда мне в номер позвонили: «Машина ждет». Я вышла на лестницу. Таксист и портье таращились снизу, пока я спускалась. Когда не знаешь языка, интересно наблюдать за лицами. На этих рожах, кроме откровенного любопытства, было презрение, почти брезгливость.

А что не так? Что я такого плохого делаю? Да, я еду в Ашдод. Да, на ночь глядя. Да, в субботу. Да, я напялила это платье. И что? А потому что я к Лерочке еду. Он понимает простые вещи: платье в обтяг, сиськи наружу, каблук высокий – это Лерочке понятно. И мне плевать, что вы тут сейчас про меня думаете.

Таксист взял мою сумку осторожно, как будто у меня там лежал килограмм героина. Спросил на английском:

«Это всё?»

Всё! Умные все тут такие, каждый таксист у них по-английски шпарит. Платье мое ему не нравится!

Араб спросил адрес. Я хотела набрать Леру, чтобы он объяснил, куда меня везти. Достала телефон, и вдруг у меня задрожали руки. Очень сильно задрожали, как у алкоголика. Такая трясучка была у меня всего один раз в жизни, в онкологическом диспансере.

Я пришла туда к маме сразу после операции. Принесла ей теплое одеяло. Все было хорошо, я уже с врачом поговорила. «Все нормально», – он меня успокоил. Но когда мать вышла из палаты, у меня задрожали руки. Сами собой, я не могла это контролировать и не сразу заметила. Мама просекла и улыбнулась. Я прикрыла ладони одеялом.

Она была в халате, из-под ребра у нее торчали трубки, глаза еще были возбужденными после наркоза. По коридору шел врач. Она кивнула на него:

– Какие мужики! И все кавказцы! Хирург – весь в белом! Высокий! Молодой! А глаза чееееррррные… И все плакал надо мной: «Да как же так?! Как же мы будем резать такую грудь? Такая грудь! Ну, нет, нет, мы не можем отрезать… Мы должны еще раз проверить…». А я им говорю: «Да режьте к черту! Вы думаете, это для меня так важно? Какая глупость!». Он скальпель берет… Какие руки! А сам меня заговаривает: «Так… О чем мы будем беседовать? Давайте о Цветаевой. Давайте про любовь Цветаевой и Эфрона… Ну?! И как вы думаете? Зачем она вернулась из Парижа?».

Моя мать подняла лицо и посмотрела на меня, ее турецкий нос в профиль стал еще острее и тоньше. Она захохотала:

– Что ж мужики такие идиоты! Они думают, мы все трясемся за свои сиськи!

Я вцепилась в свое одеяло и тоже засмеялась:

– Мам! Ты, похоже, умирать собралась? Да? Тебе перед смертью все мужики красавцы!

В отеле у меня случился такой же приступ. Мне казалось – внутри я спокойна, но телефон в руке дрожал, и это было видно. Я смотрела на свою руку, как будто это не моя рука. Я не могла попасть на единственную кнопку. Неудобно даже стало. Портье улыбнулся одними губами:

– Леди, я помогу, – и забрал у меня этот сучий телефон.

– Оставьте мой номер до конца недели, – попросила я.

– Если у вас будут проблемы… Возвращайтесь, – он сказал. – Перезвоните нам, если этого не потребуется.

Мы выехали из города. Вдоль шоссе мельтешили худенькие пальмы и елки, такие же, как у нас на Кавказе, по склонам желтые камни – ничего интересного. Только дорога такая мягкая, что мне сразу захотелось вышвырнуть таксиста и самой порулить.

– Одна приехала? – гаркнул он с наездом.

– Одна, – отвечаю, с таким же выездом нижней челюсти.

– Муж отпустил?

«Какое твое собачье дело, – думаю, – отпустил меня муж или не отпустил». Не люблю говорящих таксистов.

– Смелая женщина… – дед зыркнул на мои голые ноги: – Русская?

– Да. – Я прикрылась платком.

– У меня сноха тоже русская.

– Посмотри на него, – дед кивнул на заднее сиденье. Там сидел мальчик, толстый смуглый арабчонок. – Наполовину русский. Похож?

– Похож, – я улыбнулась.

Дед подобрел. Набрал Ашдод и опять заорал как глухой. Едет с навигатором, по указателям, и все равно названивает, двадцать раз уточняет, как будто везет тротил.

Я отвернулась в окно, а Лера кушал. Кушал шашлычок. И водочки немножко выпил. Чуть-чуть, для храбрости. Он ждал меня с друзьями. Без друзей невкусно. Лерочка артист! Ему нужна сцена, публика, ассистенты, аплодисменты. Музычку нам, пожалуйста! Что-то у них там звучало, что-то старенькое, что-то почти советское… Не помню.

А вокруг, между прочим, благодать. Ноябрь, и уже нежарко. Ветерочек нежный качает пальмовые листья. Маленькие магазинчики друг за другом зажигают вывески, и вдалеке у моря видно высокие башни портовых кранов.

Эта кафеха стояла на въезде в Ашдод рядом с заправкой у пляжа. Волосатые пальмы, пластиковые столики, барная стойка. Рекламный щит закрывает все это с трассы. Лера спрятался за этим щитом, как за кулисами.

Шимшон всем объявил, что какая-то подозрительная девушка, скорее всего аферистка, с минуты на минуту подъедет сюда из России. Шимшон ждал шоу и отмазывался по телефону:

– Какой домой! Мы кушаем! Ашота поздравляем… Ашоту сорок лет! Какой домой?

У этого Ашота, хозяина заведеньица, глаза жили своей личной жизнью, сами подпрыгивали, сами подмигивали, потому что в кармане у Ашота всегда лежал косяк.

– За тебя! – кивнул он Лерочке. – А то мы уже беспокоиться начали, куда это у Леры все бабы подевались…

Шимшон откусил жареную курицу и вздохнул:

– Какие у нас в Сочи были шашлыки…

Да, и я тоже, когда я очутилась там, за столиком, накрытым белой скатеркой в красную клетку, вспомнила Сочи и свое пионерское детство. Звуки, запахи, слова – все те же, как в прошлой жизни, где-нибудь на съемной даче, в те времена, когда мой папа с оркестром выезжал на летние заработки. А мама, загорелая и мягкая, сидела в открытом сарафане, в серебристых босоножках и смеялась. Она всегда отвязно хохотала, слегка закидывая голову, и тонкая ее шея изящно изгибалась. Мужчины делали ей комплименты, отец подхихикивал с бабьем, двумя пальцам держал бокал вина и впаривал свои гастрольные анекдотики. Меня посылали к проигрывателю поставить пластинку Пугачевой. Обязательно откуда-то возникала маленькая шустренькая дама и приносила селедку под шубой. И мне в тарелку накладывала эту мешанину, которую я терпеть не могу.

Там, в Ашдоде, за столиком, было все примерно то же самое. Расслабуха, как при Брежневе. Ни одного мужика в костюме – кайф! Ни одного галстука – ура! Никаких разговоров про бизнес – супер. Люди кушают! Людям хорошо! Люди выпивают. Суббота у людей.

– За маму! – кричали мужские голоса.

– За именинника! – подпевали женские.

– Война! – пугал всех Шимшон. – Война будет! Мать моя говорила еще в Тбилиси. Третья мировая!

– Будет все, как в Ираке, – отвечали с соседнего столика: – Размондят всех арабов к чертовой матери!

Шимшон начал расспрашивать, сколько мне лет, и подсчитывать, какая у нас разница. Двадцать? Не многовато? Да нет, в самый раз. А есть ли дети? Двое, да? Странно, и муж отпустил? А Лера руки в стороны, голову в плечи:

– Отпустил.

– Красивая? – Ашот ехидно сощурился.

А Лера ему с таким же прищуром:

– Конечно…

– А грудь?

– О-о-о! Грудь… – Лера поднял руки и показал что-то грандиозное, и сам удивился, глядя на свои открытые ладони.

Потом, конечно, Шимшон спросил про деньги. Есть ли они у меня. Лерочка прикинул, что вроде бы есть.

– Откуда сейчас в России деньги? – обиделся Шимшон. – В России деньги только у новых русских.

– Она и есть… – Лера откусил огурчик, немного сомневаясь, врать или не врать, но все-таки не удержался и приврал: – Она и есть новая русская.

– Но пионером-то была?! – друзья заволновались.

– Была, была, – он успокоил. – Конечно.

Потом Ашот поменял свои глаза местами и спросил, какого года фотографии висят у Лерочки в Сети. Он долго смеялся, когда узнал, что это «те самые», с круиза.

– Те фотки, да? Смотри, как ты разъелся за три года! Ничего?

Лерочка опустил глаза на свой живот, обтянутый синей рубашкой.

– Ничего… – Он погладил свое пузочко. – Что-нибудь придумаем…

– За тебя! – подмигнул Ашот. – Чтоб тебе сил хватило! А если не хватит – звони, мы придем!

– Ты у меня договоришься… – Лера проскрипел.

Возле рюмочки задергался телефон. Прискакало смс от штатной любовницы. «Привет, Толстенький, – Лерочка прочитал. – Я вижу, что ты изменился. Видимо, ты берешь на себя больше, чем позволяют твои возможности. Кстати, я сейчас подумала, у тебя очень похотливые глаза».

Лера не любит такие длинные смс. У него есть три любимых слова: «хочу», «моя» и «срочно». Про «глаза» и про «возможности» Лера не понял. Он не успел ответить. Таксист уже кричал в трубку, боялся пропустить один-единственный поворот.

Маленькая шустренькая мама именинника вынесла на стол неубиваемую русскую селедку под шубой. Рядом на траве зажгли костер. На огне стоял большой черный казан. От него тянуло дымом и жареным луком. Татарин, большой и улыбчивый, резал морковь крупной соломкой. Народ то и дело поворачивался:

– Рустам, скоро?

– Скоро, – он загадочно улыбался и помешивал свое варево длинной ложкой.

Татары всегда загадочно улыбаются, когда мутят свой плов. Я знаю эту методику, им по барабану покушать, им просто нравится томить морковку и помешивать. Они делают это важно, стараются, чтоб шипело подольше, чтоб дымок погуще – это татарам нравится, а народ покормить – дело десятое.

Татарин улыбался и помешивал, а гости надрывались:

– Скоро?

И Шимшон с Ашотом спрашивали Лерочку:

– Скоро?

И он мне звякнул: «Девочка моя… Ты скоро? Подъезжаешь уже?!». У Леры схватило горло, он прошептал: «Милая, передай водителю трубку». Отдал свой телефон Шимшону, сам не смог дорогу объяснить.

– Встречай, – Шимшон начал мерзко хрустеть пальцами.

– Сбежишь, может, пока не поздно? – подмигнул Ашот. – А мы тут сами… разберемся.

– Ох, что ж я вытворяю… – Лерочка вздохнул.

Такси остановилось на парковке за рекламным щитом. Человек, похожий на страницу из гербария, вышел на дорогу. Это был Шимшон. Дед хмыкнул разочарованно:

– Это твой мужчина?

– Нет… – Я отвечала медленно, как будто мне вкололи ледокаин. – Это его друг.

Дед передал Шимшону мой чемодан. Гаркнул со злостью на его открытый бумажник: «Все оплачено», – и сунул мне визитку. Расстроился, хотелось этому арабу посмотреть, что там за еврей такой, из-за которого дрожали мои ручки.

А ручки снова задрожали. Я забыла поздороваться с Шимшоном.

– Где Лера? – я спросила.

– Лера там, – он показал за рекламный щит.

Не помню, совсем не помню, что на том щите было нарисовано. Я стояла на месте. Скомкала свой платок, затолкала его в маленькую сумку. Шимшон рассматривал меня, как все они тут, маньяки, рентгеном, с головы до ног. Потом подошел с моим чемоданом к своей машине, хлопнул себя по карману: «Ой, ключи забыл», – и поскакал к столику, с докладом.

– Ну как? – у него спросили.

Он показал:

– Во!

Я вынырнула из-за щита и пошла на Лерочку, как танк, не глядя под ноги. Мне нужен был его взгляд, первый, самый настоящий. Я знала, Лера блефовать умеет, и в картишки ему везет, но когда он пугается, ему не хватает всего пары секунд, чтобы прикрыться. Я хотела застать его в эти две секунды, когда он настоящий.

Лера вздрогнул, когда меня увидел. Плечи поднялись и опустились. Губы сделали удивленное: «Ах!». Голова повернулась набок. Руки упали. Он откинулся в кресле и съехал по спинке. Лера плавился. Глаза у него горели, как у ребенка, и никакой похоти в них не было. Секунды четыре, может быть восемь, они так горели, но мне хватило, чтобы понять – я его угадала. Себе нужно верить, и я всегда знала: Лера живой, никакой он не глюк, не проекция моих желаний. Когда я наклонилась целовать, он поднял ко мне лицо и пропел таким смешным тоненьким голосочком:

– Ирочка моя приехала…

13

Никто не умеет целовать, как Лера. Никто. Все мямлят, слюнявят, кусают… А Лера целует, как будто бросает на волны – плыви, зайка! У Лерочки сладкие губы, горячие и сильные. Я боюсь вспоминать, накрывает с головой.

В машине он меня целовал, на заднем сиденье. Жадно, взасос, язычком за язык, как две змейки. Я вздохнуть не могла, я сама не знала, что меня еще никогда не целовали по-взрослому. Дождалась я счастьица.

Я обняла его ножкой и залезла к нему под рубашку… Нежный, теплый Лерочка под рубашкой. Он взял мою руку, положил себе на джинсы. Хвалился, на ушко шептал: «Я сейчас тебя скушаю…».

Хорошо, что гостиница была недалеко.

Таксист рулил, широко расставив локти, как будто у него в спине торчал осиновый кол. Он спросил, не оборачиваясь:

– Куда вас везти?

– В «Майами», – Лерочка удивленно приподнял бровь.

В «Майами» везти нас, куда же еще? Пора бы запомнить. Привык Лера к «Майами», удобно ему. Возле работы, рядом с домом. Тихое местечко, все насквозь пропахло ванилью. Напротив китайский ресторанчик, там рыбку хорошо готовят, креветочки бузуют в кислом соусе. В «Майами» Лера встречался с этой черненькой, которая с челочкой. И с беленькой, которая с хвостиком. И с негритяночкой, и с китаяночкой, и с папуасочкой… Нечасто, нечасто. Разочка три в месяц.

– В «Майами»? – Таксиста заклинило. – «И ее в «Майами»?

Я сжала руку у Лерочки на джинсах, и в губы его, сама, как научил. По фигу, я не капризная. Везите в «Майами».

В этом номере Лера еще не был. Зачем ему две комнаты на несколько часов? Он глазами по стенам пробежал:

– Тебе нравится, зайка?

Ну, я же сказала: мне по фигу. Кофейные там стены – не кофейные, какая мне разница? Все нормально – окно на море, телек на стене и светильники по углам красными высокими колпаками. Кровать большая, самое главное.

Лера слушал, как льется вода. Он стянул покрывало с постели. Белый лен ладонью погладил. Снял часы, браслетом щелкнул. Положил на трюмо. Пуговицы расстегивал на рубашке, медленно расстегивал, одну за другой.

Я поливала себя тепленькой, чтобы успокоиться. Реал ведь! Реал! Наш первый реал после вирта. Я опять испугалась, что не получится – появится тело, а Лера исчезнет. Да, я смогу его трогать, но не услышу. А потому что реальный человек всегда прячет себя виртуального. Да что там прячет, реальный человек и не знаком с самим собой, виртуальным.

Я вышла голая, показалась сразу вся. Руки подняла, покрутилась.

– Смотри, – говорю, – я почти ничего не приврала…

Лерочка глаза опустил. Да, опустил глаза, старый развратник, как будто не видел меня раньше, как будто все мои фото были не мои, как будто первый раз я перед ним разделась. Он сам удивился: «Я глаза опустил?» – и кинулся на меня. Накрыл всем телом, раньше печатал «накрыл тебя всем телом», а теперь по-настоящему накрыл. Губами хватался за ушко, за шейку, сосочек ловил… Он был еще в джинсах. Он их снимал на ходу, висел надо мной, расстегивал молнию.

– …а я приврал… – спешили пальцы, – про размер…

– Знаю… – я села на коленки, – дай поцеловать.

Я очень хотела. Да, я хотела пройтись языком по нежному краю, и в ручке держать и смотреть … и… я хотела узнать настоящего Леру, Леру в объеме, Леру со звуком, Леру с запахом, теплого Леру. А он, сумасшедший, еврейская жопа, подмял под себя, не хотел больше ждать.

– Хочу в тебя! – он хрипел. – Срочно! Ирочка, хочу сразу весь в тебя…

«Ирочка», «срочно», «хочу» – вслух звучит точно так же, как я представляла, но я не успела распробовать. Лера меня закружил, зализал, бегом от коленки по бедру языком и носом в меня. Он взял за ножки, гладил пальцы, быстро, быстро целовал их, как конфеты, лак вишневый лизнул и к щеке прижал мои лапки. Он закинул мои ноги к себе на плечи и влетел… И я ловила каждым нервом его проникновение. Да! Я маньячка, да, сумасшедшая. Я прилетела к Лерочке в постель. Я приперлась в Израиль, потому что хотела только одного – чтобы Лера вогнал мне в реале.

Да, он вогнал. Но не совсем мне. Меня он еще не узнал. Он еще не совместил «Ирочку свою маленькую» с этой новой рыжей сукой, которая под ним крутилась. Я даже испугалась, к самой себе ревновать начала. Он слишком увлекся, это понятно, ему всегда интересна новая сучка. Но ничего, думаю, подожду, пока он наиграется. Я целовала его шею, плечи, грудь… Губы попали на теплый металл. Это звезда у Леры, тяжелая золотая звезда, а у меня крестик, маленький, легкий.

Я боялась, да, я все время одного и того же боялась, что наш вирт – это спектакль, который возможен только в Сети. Нас возбуждала недоступность и слова. Каждое действие забивалось в мозг, как гвоздь молоточком… И вдруг тишина. И Лера в «Майами», как обычно, ебет какую-то бабу, молча. Урчит немножко, как кот над рыбкой. Новая девка свалилась на голову, друзьям понравилась, подбивается к нему, плечи ему лижет, думает там о чем-то о своем…

Да, так и было, я зажала ноги у него на спине и думала: где Лера? Мне в кайф, конечно, но где Лера? Я не хочу, чтобы меня тут на белой простынке выебал какой-то голодный жадный мужик. Где уже Лера? Позовите.

А Лера скинул мои ноги и лег на спину, устал наконец-то и тоже подумал: где Ирочка? Где наш секс? Он посмотрел растерянно… Куда он смотрел? Нет, не на меня, в себя куда-то. Он закрыл глаза и зашептал: «Хорошооооооооооо… мне с тобой хорошоооооооо». Я его облизываю, а он шепчет: «Мне с то-бой хо-ро-шооооооо». Это он меня так выманивал, Ирочку вызывал.

Я же не знала в Сети ни голоса, ни интонаций… А когда он начал свои шаманские шепталки – все совпало. Угадала я Лерочку. Услышала голос – и все, реал сошелся с виртом.

Я села на него сверху и по щеке ему, наотмашь:

– Сволочь! – ударила.

А он счастливый сразу стал. Узнал меня! Схватил за спину и улыбается:

– Ирочка моя! Ненормальная…

Я его хлестала по щекам, ругалась на него: «Ты стервец! Ты испортил мне всю жизнь своим сексом!». Он отворачивал от ударов свою толстую морду и сиял: «Бей меня, маленькая… Бей» – и по спине моей когтями ездил, до крови меня расцарапал, сучонок. Я схватила его за плечи и шипела сверху: «Зачем я к тебе приехала? А?! Ты мне сто лет не нужен!» – а он притягивал меня за ноги: «Нужен… нужен… Никто тебя не выебет, как я… Сучка моя любимая…».

Я его больно стукнула, ладонь отбила себе, на плечо ему попала. Он поймал мои руки, зажал, как в наручник. Я еще что-то орала… «Ненавижу тебя! Я избавлюсь от тебя…», но это уж было неважно, моя попка у него под рукой ходила плавно. Он царапал спинку и рычал на меня:

– Нет! Не избавишься, Ирочка…

– Почему?

– Ты моя! – он пробил.

– Почему? – я кричала.

А он притягивал сильнее:

– Все сверху, девочка моя, все сверху.

– Это я сверху! А ты – снизу!

А потом его звезда надо мной висела. А потом опять мой крест… Стоп. Это уже не секс. Это песня. Можно в две строки поставить:

А потом его звезда надо мной висела,

А потом опять мой крест перед ним качался…

Ха! И музочку такую… шансон ресторанный… тынс-тынс-тынс…

Я хотела долго жить, я хотела долго жить,

Но кончалась эта ночь. Этот день кончался. И-их!

Всем так интересно было… «Что он с тобой делал?», «Что он с тобой делал?»… Любил! Всю ночь! Без остановки. Всем, что было у него, хуем, носом, языком, руками, глазами, словами. Как будто нашел под снегом и отогревал, растирал, дышал на меня горячим. Было жарко, мне все время пить хотелось. Я пила много, тянулась за бутылкой, на тумбочке стояла вода.

Под утро он почти уснул у меня на груди. Да, лежал и сосал, и шептал себе сам: «Как младенец…». Но я его разбудила. Я его растолкала:

– Лера! Уже четыре!

– Уже? Четыре? – Он моргал, ресницы длинные взлетали.

А потом я наблюдала миленький концертик – Лерочка возвращается домой из «Майами». В барсетке у него лежит маленький флакончик. Конспиративный парфюм. Рубашечку он перетряхивает тщательно, чтоб никаких волос.

– Это мог бы сделать и за дверью. – Я натянула на нос простыню и хохотала.

– Извини, маленькая… – Он в ножки кинулся. – Не могу оторваться … Дай ручку… Дай поцелую… Дай еще пальчик… Дай еще один… Не хочу уходить, маленькая… Не хочу уходить…

– Чеши, – говорю.

Я села на постели, обняла его, носом в джинсы уткнулась, подышала немножко, руку его поцеловала, нежную маленькую ловкую лапочку, и упала в подушки. Я была под кайфом. Во мне разливались тепло и нежность, и усталость, и легкость. Я уснула моментально. Под кайфом сладко засыпать.

А он потопал. Ножки сами пришли домой. После каждой бабы они шагают в штаб, на базу. У двери он искал ключи, копался в борсетке. Перебирал свои вещички: телефон, портмоне, парфюм, ножик, документы, кредитка… Вспомнил – на трюмо ключи оставил, спешил, спешил в кафешку.

Пришлось звонить. Он коротко нажал, виновато. А ему не открывали. Четыре часа, кто ж ему откроет. Лера стоял под дверью и рассматривал свою руку. Сам себе не мог поверить – только что его ладонь была во мне. Он почему-то удивлялся и на часы смотрел: «Ну надо же… Ночь пролетела как одна минута».

Ему открыл его старший. Голый стоял, с полотенцем на бедрах. В спальне его ждала девушка, он с ней отдыхает по выходным, когда приходит из армии. Лера не любит эту девушку, фыркает про себя «не сладкая, вся в татуироваках». А сын улыбался, довольный, потуже затягивал свое полотенце. Лера смотрел на это молодое свежее тело почти с завистью, припоминая, что у него все точно такое же было триста лет тому назад.

– Когда уже этот бордель закроется? – он прогундел.

– Я не слышал…

– Отец под дверью полчаса – он не слышал!

Лера стягивал ботинки, за стену держался, снимал нога об ногу. А сын улыбался, хихикал над Лерочкой. Конечно, это весело, когда папенька заваливает на рассвете с мечтательной рожей. И я точно так же улыбалась, когда мой отец возвращался с концерта, вытягивал ноги в кресле, смотрел в потолок и устало кивал на мои вопросы. Тогда я ему говорила: «Пап, у тебя там рублей двадцать не найдется?», а он доставал из кармана полтинник.

И Лерочкин тоже спросил:

– Пап, у тебя там бутылочка винца не най-дется?

Найдется. У Леры в баре все найдется. Он достал вино. Себе коньяк. Сел в кресло. Вытянул ноги. Свет не включал. Курил в темноте. Коньяком запивал. Приятная усталость… так он называет это ощущение. Приятная усталость – обычное состояние после «Майами». Только в ту ночь примешалось что-то еще… непонятное. Лера не знал, как назвать, и я тоже не знаю: как будто счет принесли, а денег нет.

14

Рано утром Лерочка смылся из дома. Сунул в пакет свой любимый коньячок, дверью хлопнул. «На работу!» И побежал. Солнце уже взошло над морем, асфальт помыли, и продавец в лавочке на углу складывал лимоны в пирамидку. Лера взял парочку, как обычно, и конфеты в красной коробке, угадал случайно те, что я дома покупаю, и на пороге гостиницы позвонил:

– У тебя есть водичка, маленькая?

А я же сплю еще. Семь утра. Я уснула в четыре – какая водичка? Я нашарила телефон. Смотрю по сторонам. Кофейные стены. Телек на стене. Пустая бутылка на тумбочке.

– Нет, – говорю, – у меня водички, – и опять на бочок.

– Так открывай! Я принес.

До меня медленно доходило, что я не дома, я в отеле, в другой стране, здесь лето, и Лера рядом, не в Сети, а за дверью у меня стоит.

Лера! Утром! Я не ждала! Я еще сплю!

Его рука у меня на спине, а мимо горничная идет в столовую. Она несла тарелки высокой стопкой, как белые блины, улыбнулась Лерочке.

– Зайка, там завтрак… – он мне кивнул и добавил шепотом: – Я никогда не был в «Майами» утром.

– Мамаааааааа! – Я убежала в ванную.

Лера открыл окно. Привкус сигарет, оставшийся со вчерашней ночи, улетел. Запахло морем. Зашуршали шины. Торговец с улицы кричал гнусаво, неразборчиво какое-то знакомое слово.

– Что он кричит? – я у Леры спросила.

– Арбузы, арбузы… Не узнала?

– Да… Теперь узнала.

Он замурчал: «Давай мне сюда свою сладкую попу…». А я не знаю, что со мной случилось! Покушать надо было. Проснуться. Что я там спала? Часа три. Мне мало. А может быть, наше время десять, десять по Москве, а еще восьми не было. А может быть, я привыкла с утра выходить из дома, мне обязательно утром нужно куда-то выйти из дома. Не знаю… А может, просто «69» нам не катит, потому что рот занят у обоих. Нам нужны глаза, слова нам нужны. И эта тишина, и тяжесть тела, и моя сонная голова, и шины за окном, и жаркий воздух с улицы, и звяканье ключей в коридоре – все это меня напрягало.

Солнце быстро разогревало номер, стало жарко. Этот день, который был впереди, показался мне длинным-предлинным. А мы заперты в этом номере, как дети в пустой квартире, из которой взрослые ушли по делам. Два невротика, мы опять испугались реала. Вылизывали друг друга и думали черт-те о чем.

Лерочка останавливался и спрашивал:

– Когда у тебя самолет?

И я отпускала его, чтобы уточнить:

– У тебя выходной сегодня?

Придурки, загонные психи. Короче, у нас не стояло.

Лера лег на спину, пропустил мои волосы между пальцев и рассматривал на свет золотистые колечки. Иногда он поглядывал на мои губы, смотрел, как я сжимаю его член. Глаза у Леры были болезненно сощурены, толстая цепь врезалась в шею, щеки покраснели, и какие-то левенькие мыслишки прыгали у него на лице. «Зачем она приехала?» – он думал. «Что-то кушать хочется», – думал, «Уйдет из Сети – и не будет у меня моей Хохлушки», – тоже думал. И самое противное: «Наверно, я сейчас должен трахать ее по полной».

Я видела – психует, и все равно опять, зачем не знаю, упала носом к нему на хуй и с каким-то спортивным азартом стала высасывать из него кровь. И быстро, и медленно, и глубоко, и не очень, и с руками, и без, и у головки, и в горло, и в губы, и за щеку, и языком… Я вспотела вся. Устала и не могла понять, в чем дело. Я первый раз в жизни видела член, который падает, как только выпускаешь его изо рта.

А Лерочка глаза мои растерянные увидел и спросил противным голосочком:

– Твой муж, наверно, страшно тащится, когда ты так ему делаешь?

Я ему рот ладонью закрыла. Зачем он сейчас говорит мне про мужа?

– Как тебе сделать? – спросила. – Скажи.

– Как другим, так и мне, – он пробурчал.

– Покажи своей ручкой…

– Нежненько, маленькая, нежненько…

Он показывал, я повторяла. Просто так ласкалась, то понюхаю, то поцелую. Не стала испытывать боевые приемчики. Мне было интересно наблюдать, как Лерочка психует. Психованный Лера, когда я еще такое увижу.

– Да что ж так душно-то мне! – Он почти ругался. – Не пойму, что со мной сегодня?

Я знала, у него не стоит, потому что я не хочу. Не завожу, не играю. А я не хотела играть! Да, у меня всего неделя на реал, а я не выспалась и не хотела! Я не могу хотеть по расписанию. Когда арабы в Ашдод стреляли, я хотела Леру. Это было некстати, но я хотела. А утром в гостинице было очень кстати, но я не хотела, и все.

В августе пару дней арабы выпускали ракеты на израильское побережье. Ночью включили сирены. Лера сказал: «Зайка, в нас тут стреляют…». «Что, прямо сейчас?» – я удивилась. «Да, но ты меня подожди минуточку».

Жена с ребенком спускались в убежище. Сирены выли, и нужно было побыстрее выходить из квартиры. Вспомнили про кота. «Где кот?» – кота нигде не было. Он спрятался. Лерочкин кот боится сирен. Младший Лерочкин ребенок волновался на лестнице: «Кота убьют! Кота убьют!». «Не убьют!» – сказал Лера и вернулся домой, обещал найти кота, а сам за комп, ко мне.

И у нас была военная любовь. У него сирены и ракеты, у меня ученья новых «Сушек». «Су-37» отрабатывали полеты в условиях плохой видимости. Сирены выли, самолеты ревели, а мы ждали друг друга, чтобы кончить вместе. Я затыкала себе рот, чтобы не заорать на весь дом «аааааааааааааааааа», когда Лера мне скинул «все, зайкааааааааааааа». Кот был в шоке. В шкафу сидел, подвывал.

Я встала в постели. Проверила кондюк. Поменяла настройки. Подул холодный ветерок.

– Ты на влажность поставил, – говорю.

– От ведь! – Он всплеснул руками. – И задыхаюсь лежу!

Я поцеловала его лысую макушку. А он так виновато ресницами захлопал:

– Маленькая… Давай выпьем… По чуть-чуть…

А я обхохоталась. Он так смешно пузцом в комод уперся, бутылку открывал. И все-то у него для блядства приспособлено. И стаканчики у него маленькие серебряные в борсеточку помещаются. И ножичек у него раскладной. И лимончик он режет ловко – так приятно смотреть на его мягкие кошачьи лапки. А сахара-то у нас нет, и идти за ним не хочется, и горничную видеть не хочется, а и не нужен нам сахар, конфеткой закусим. Опс!

– За тебя, девочка моя… Дай поцелую.

– За тебя! – Я ему губы подставила.

Лера глянул на бутылку своего любимого «Хеннесси», на такую приятную пузатенькую литровую бутылочку, и выдохнул по привычке: «Ох, как хорошо по горлышку пошел».

Я включила телек. Убрала звук. И без звука узнала старенькое русское «Родственник! Рубль должен!». Этот фильм шел по местному каналу, все никак они не забудут советские шуточки.

Лера улегся рядом. Ножку на ножку положил. Закурил и кривенько хмыкнул:

– Вчера у нас был бурный секс.

– Мы не выспались. – Я подала ему пепельницу.

Я видела, видела, как хитро он смотрит, как подозрительно сканирует меня черными глазищами, так посмотрит, посмотрит и задерживает дыхание и… Сейчас, думаю, выдаст мне что-нибудь.

– Ты знаешь… – говорит и пузцо поглаживает, – у меня сегодня должна быть встреча с любовницей.

А я знала, знала все его приемчики: «Разозли девочку, и она загорится» – так это называется. Знала, но все равно повелась. Вижу всегда его белые нитки и покупаюсь как маленькая. Губенки у меня задрожали, я отвернулась, зажигалочкой щелкнула.

– Давно… – Он отступил на секунду. – Давно договаривались.

И опять бровью повел: «Ну, малыш, теперь твой ход».

– Мне все равно. – Я в простыню завернулась.

– А знаешь где? – Он решил подлить еще немножко.

– Знаю! В этой гостинице!

Я сначала легла на спину и в потолок посмотрела, но не видела ничего перед глазами. Даже не знаю, какая там люстра висела. Я видела черненькую суку с челочкой, которая чередует Леру с салоном красоты, одну недельку СПА – другую Лера. И Леру я тоже увидела, и его ладонь, Лерочкину узкую ладонь в этой суке.

Я вцепилась ему в горло и зашипела:

– Ты же знал, что я приеду! Отменяй!

– Я отменил, – он закряхтел, – уже отменил! Конечно, конечно, отменил.

И сразу зырк к себе под живот. Писюн повеселел, шевельнулся – и Лера хитренько глазом так: «Йес!».

Я водички попила, конфетку откусила.

– Мне плевать, – говорю, – я есть хочу.

– Маленькая, – он меня за ручку взял, – сейчас ресторанчик откроется. Тут напротив китайский. – И улыбнулся, заметил: – Остыли пальчики совсем…

Я уже начала одеваться. Сарафан достала легкий, прозрачный, Лера меня еще в нем не видел – и сейчас наблюдал с любопытством, как я бретельки подтягиваю. Я причесывалась и сама себе говорила: «Мне плевать, мне плевать. На мужчин не обижаются. Сама виновата. Кто я для него? Русская шалава. Секс-туристка. Монданутая баба». И вдруг какой-то черт дернул меня позвонить. Я открыла маленькую сумку, взяла визитку и набрала.

– Кому ты звонишь, заенка? – он спросил.

– В отель, – говорю, – пока не забыла… Мне нужно бронь отменить.

– Какую бронь, маленькая? – Лера включил звук у телевизора и щелкал по каналам.

– У меня там номер до конца недели.

– Ты оставила себе гостиницу в Иерусалиме?

– Да, – говорю, – на всякий случай… – И в трубку: – Гуд монинг…

Я сказала несколько слов. Меня не поняли. Все время спрашивали мое имя. Я погрешила на свой английский, отдала Лерочке телефон:

– Лера, это портье… Объясни.

Он прохрипел «Алле», со своим наглым ударением на «а», и сразу осекся. И замолчал. Глаза в потолок поднял и не дышит. Я красила ресницы. Серьезное дело – ресницы накрасить. А он спросил так тихо, просто, без упреков:

– С кем ты трахалась в Иерусалиме?

– Я?! – Я даже тушь размазала. – Трахалась в Иерусалиме?!

– Кто он? Араб?

– Откуда эти глупости? – я засмеялась. Честное слово, не ожидала таких вопросов.

– Он мне сейчас сказал, что вы хорошо отдохнули… И что ты не хотела ехать в Ашдод и собиралась с ним на Мертвое море…

А я сама не поняла, в чем дело! Я села к Лерочке на кровать. По ногам его гладила. Замерзли ноги у Лерочки, пальцы были совсем холодные. Я замяукала: «Фу! Это же портье! Какой мерзкий мальчик! Что он тебе наговорил?..». Лера не слушал, смотрел в потолок, бледный весь был и тихий.

– Что с тобой? – Я его поцеловала, след от помады стерла. – Забудь сейчас же… Срочно! Тьфу, тьфу, тьфу! Зачем ты его слушал…

– Я совершил большую ошибку, – он сказал. – Надо было сразу забрать тебя из Тель-Авива.

– Ерунда, – говорю, – ерунда… Мне в любом случае нужно было в Иерусалим.

Я спрятала глаза у него на груди, веселые у меня были глаза, вот я и спрятала. Руку ему чмокнула и думаю: «Йес!».

15

Лера говорил не с портье. Он говорил с гидом. Мне дали его визитку в отеле. «Вам нужно сопровождение?» – спросили. «Не знаю», – я хотела одна погулять, но визитку кинула в сумку и визитку отеля тоже взяла. Одна контора, поэтому карточки были с одинаковым логотипом. Только на одной маленькими буквами внизу напечатано «отель», а на другой «гид». Я перепутала. Перепутала я визитки! Попала на гида вместо портье.

Я даже голос не узнала. Говорила в трубку: «У меня оплачен номер, я не вернусь, закройте бронь», а он переспрашивает: «Ирина? Ирина?». Я думала, он не понимает, Лерочке трубку отдала без злого умысла. Просто арабчонок не удержался, напакостил. Приятно молодому арабу, всегда приятно испортить настроение старому еврею.

Откуда я знала, что такое Иерусалим, точнее, Старый город? На Востоке я никогда не была. Я считала Востоком Стамбул. Я думала, Иерусалим – это что-то подобное. Оказалось, между этими городами есть одна большая разница – в Стамбуле нет арабов.

Лера не любит арабов. Сначала мне это даже смешным показалось. Жил себе человек в Сочи, ни одного араба не видел, азербайджанцев, наверно, не любил, может быть, адыгейцев не любил, армян, скорее всего, недолюбливал, и вдруг раз – переехал в Израиль и не любит арабов. Значит, уже ассимилировался.

Мне арабы по барабану. Я не люблю пролетариев. Это такие зверушки, у которых есть только желудок и задница. Пролетарии живут везде.

Я заблудилась в Старом городе, а мне нужно было в храм. В храм Гроба Господня, обязательно. Маме нужно было свечи опалить. Она как раз только прошла повторный курс химии, и вроде бы врачи сказали – все пучком. Короче, мне нужны были свечи. Но я заблудилась.

Я устала там, в закоулочках, моментально. Ничего не помню, темный камень перед глазами и солнце. То и дело цеплялась чернявая рожа и бежала за мной, и просилась показать дорогу, и гнусавила до тех пор, пока я не говорила по-русски: «Отвали». Это ужасно – я иду по Де Ла Роса и говорю «отвали». Некрасиво.

И, конечно, я попала на рынок, а там вообще глухо, из этих каменных лабиринтов без навигатора не вырваться. А я терпеть не могу всю эту китайскую пестрятину, и тряпки, и побрякушки, и галдеж, и толпу. Звенели монеты в медных кружках, редкие монашки смотрели суровым хозяйским взглядом, рыжие с пейсами казались ябедниками, унылые девочки в серых косынках вызывали жалость… Рыночная шелупонь от жары совсем потеряла стыд. Кто-нибудь все время тянул меня за руку, и с кем-то я кривлялась «хо-хо-хо», и где-то вильнула хвостом… Я на арабов не обижалась. Арабы видят – чешет баба без охраны, и сразу хочется откусить кусочек от бесхозного тела. В этом еще нет агрессии, но очень, очень утомляет.

Я устала. В колготках было жарко. Плащ таскать надоело. Я вернулась в отель и решила организовать себе охрану. Позвонила гиду, заказала такси и как белый человек с двумя арабами каталась по холмам Старого города. Оба были мальчишки, лет по тридцать. Я попросила несильно меня информировать, не читать мне экскурсионный материал, я все равно ничего не запомню. И могила Давида мне тоже не нужна. Мне нужен главный храм. Оказывается, я несколько раз проходила мимо, но не узнала.

У входа я завернулась в шелковый платок, вошла и стала на колени перед омывальницей. Сняла свой крест, положила на плиту и читала молитву. А в это время у меня за спиной продолжались бесконечные эрекционные процессы. Платок не закрывал мою спину, платье было в обтяг, вид сзади интересный. И кто-то внаглую, по-бабьи, показывал на меня пальцем. Черти, точно, это были черти, просто нарядились в арабов. Это мои были черти, я сама их с собой привезла, поэтому не обижалась на аборигенов. Закрыла глаза и с усилием, забивая каждое слово в камень, дочитала «Отче наш», как положено, три раза. «Бедный Христос, – я подумала, – как же он тут ходил среди этих маньяков… Да по такой жаре…»

Я увидела очередь к Гробу. Не очень длинная была очередь, не самая длинная, примерно часика на полтора, не больше. Русские паломники стояли в этой очереди. Гид, который меня сопровождал, посмотрел на часы и говорит: «Сейчас». Он подмигнул коллегам, которые вели свои группы, и пропихнул меня в начало. «Нельзя, – я ему говорю, – нельзя». А он подталкивает в спину: «Можно, можно».

Жуть, конечно, я знала, что нельзя. Сама себе сказала: «Здесь прошмыгнула, в другом месте не пропустят». И этот служащий в рясе, беленький и чистенький, как офицерик у мавзолея, сказал что-то гиду и пропустил. Я прошла, свечи опалила. А когда стояла у Гроба, мне стало тесно и душно. И захотелось бежать из гробницы скорее на солнце.

– Почему так быстро уходишь? – догонял меня араб. – Ты боишься церковь?

– Боюсь. – Я достала сигареты и оглянулась по сторонам.

Мы сели выпить чай перед храмом. С холма было видно Стену Плача и весь город с куполами… Желтый камень и небо… Красиво. Я хотела смотреть и молчать. Только мальчик мешал, домотался: «Почему ты боишься церковь? Почему ты боишься церковь?».

– Отстань, – говорю и чаек попиваю с мятой.

– Значит, у тебя много грехов, – задирался он.

– Нет у меня никаких грехов.

– Так не бывает. У тебя много грехов, и поэтому ты боишься церковь.

– Нет у меня никаких грехов! – я сказала.

Араб приподнял очки. В его глазах горело плебейское любопытство:

– Почему? Ты что, святая?

– У женщин не бывает грехов. Тебе ясно? Все гадости делают мужчины.

Я расстроилась. Уже почти начала не любить арабов. «Они все испортили! Испохабили впечатление! Не дали увидеть Иерусалим! Я хотела увидеть Иерусалим, в который пришел Христос, и какие-то арабские пролетарии мне не дали!».

Но потом я поняла – как раз наоборот, мне все показали. Все так и было там, две тысячи лет назад, с тех пор вообще ничего не изменилось. И женщина с рыжими волосами уже проходила по брусчатке, и все про нее думали: «Шалава, шалава», а она отродясь не была шалавой, просто ей было ни грамма не интересно, как она выглядит со стороны.

Я захотела спрятаться в тихом месте, в такой храм, где нет торговцев. Мы поехали в Вифлием. Машина остановилась на въезде в Палестинскую территорию. Под навесом курили черные солдаты с автоматами на плечах. Светлое хаки было заправлено в высокие черные ботинки. Несколько машин стояли у шлагбаума, мы ждали.

– Какие планы? – спросил меня гид. – Сегодня пятница, завтра все уезжают из города. Куда ты хочешь? На Мертвое море хочешь? Я могу…

– Не надо, – говорю, – я уезжаю в Ашдод.

– В Ашдод? Там живут русские? Это не очень хорошее место. Зачем туда едешь?

Водитель попросил мой паспорт. Передал его солдату. Я набрала Лерочку. Он в это время обувался, жена стояла рядом в прихожей, у зеркала красила губы. Он вышел на балкон и отвечал противным шепотом:

– Как ты себя чувствуешь, заенка? Все нормально у тебя?

А я все сразу поняла! И этот пониженный тон, и дверь прикрытую балконную я уловила:

– Ты занят? – спросила.

– Да, совсем забыл, – он заметно сфальшивил, не дотянул нотку. – Сегодня же пятница, у одного родственника день рождения… Пятьдесят лет… Жене обещал… Давно обещал… Придется пойти… Не хочу идти, маленькая. Совсем не хочу туда идти. Но придется… А завтра я тебя заберу.

Я рассматривала армейские ботинки черного солдата, которому водитель показывал документы. Нравятся мне хорошие башмаки в стиле «милитари».

– Не надо, – говорю, – отдыхай. Я передумала.

– Обиделась? – он промямлил.

– Нет.

На что? На что мне обижаться? На солнце? На кровь? На время? На то, что я игрушка? Виртуальное создание? Меня вообще, может быть, даже и нет. «Кто вы, Ира?» А я не знаю! Я до сих пор не знаю. На что тут обижаться? Если я сама до сих пор не могу сказать, кто я.

Солдаты открыли проезд. Наверно, я вздохнула тяжеловато. Араб спросил:

– Все ОК?

– Да. – Я бросила в сумку телефон, паспорт и начала выкручивать что-то дикое из своего платка.

…Машина тронулась. Лера вызвал лифт. Мы покатили. Он к какому-то Ромке Зарецкому на юбилей, а я в храм Рождества. Пуговица у него на животе расстегнулась, Лера зевнул: «Опять еда». «Да, опять еда, – я подумала, – и ты опять нажрешься на ночь как собака». А он вздохнул: «Опять водка…». И я на него ругалась: «Да, опять водка, и ты опять напьешься и будешь ржать про одно и то же, и жена повезет домой твою пьяную задницу». «И я усну на ней…» – Лерочка вздохнул. «А может, и не уснешь… – я прикинула, – вспомнишь что-нибудь из нашего секса и кончишь».

Араб смотрел, как я прячу волосы под платок. Шелк скользил, волосы выбились, и он поправил, улыбнулся насмешливо. В платке я сразу смирненькая становлюсь, крестьяночка, только челка рыжая выбивается. Не кошерно!

Никого больше не было в храме. На длинных цепях висели лампады, дрожали огни, кадило звякнуло, и ладан, как в России, поплыл туманом. В нише, там, где стояли ясли, пели священники. Красиво. Очень. Я слушала мужские сильные голоса. Я хотела молча стоять и слушать. Издалека, чтобы мелодия и сила молитвы заполняла пространство. Чтобы рядом не было никого. Я спряталась за черной колонной.

– Ты можешь спуститься к ним, – объяснил гид. – Хочешь посмотреть?

Что там смотреть?! Если каждая овца будет спускаться и смотреть, во что это все превратится? Зачем я буду спускаться? В святые места нельзя приходить с пустыми руками. Нужно что-то приносить Небу. А у меня ничего не было. В тот момент в моей душе ничего не было, кроме моей непонятной страсти и дикого необъяснимого желания – играть. И даже если бы я попросила, прошептала бы этому высокому строгому священнику с большими черными глазами: «Удалите Леру. Сотрите его». Он бы ответил мне: «Ты сама это можешь, выйди из Сети – и все».

Я вышла из храма. Перекрестилась и села в машину. Араб повернулся ко мне на заднее:

– Ты хотела в Ашдод? Ты поедешь? Кто у тебя в Ашдоде? Мужчина?

– Где ты учился? – я его спросила, чтобы он отвял.

– Университет в Ростове, – ответил араб и сделал сладкую морду. – Ты красивая. Хочешь, поедем на Мертвое море?

– Закатай губенки…

– Понятно. – Он усмехнулся и протянул мне пакет с миндалем.

Я закрыла глаза. Мне было все равно, что там мелькает за окном. Стало скучно. Захотелось в душ и спать.

И я поспала в номере пару часиков. А потом вышла на балкон и увидела – город вымер. И что? Я буду плакать всю субботу из-за того, что Лера не в курсах, как быстро пролетает время? И ничего не остается для себя! Говорил же ему Шимшон – ничего! Ни мысли, ни предмета. Только чувство уносит с собой человек. Душа ничего другого не принимает. Да! А все неотработанные сценарии гниют и тлеют. И я не хочу покрываться червями! Я не буду таскать в кармане непотраченую валюту. Мне нужно все спустить! До последней копейки. Мне нужно проиграть все свои роли. А Лерочка этого не понял, он не виноват, у него расписание: в субботу день рождения.

Я позвонила гиду. Он заехал на своем ржачном мотике. У меня была экскурсия в арабский квартал. В ночной клуб. На дискотеку. Я обожаю злачные места. Там мальчики кончают прямо в штаны. Мне было плевать, я бесилась, как обычно, в джинсах и майке в обтяг. Паранджу не надевала. Арабчонок, конечно, Лерочке похвалился.

16

Мы с Лерочкой сели пить кофе на террасе китайского ресторанчика. Ждали, когда приедет повар. День наступал жаркий, сонный. Воздух плавился, и над асфальтом было видно прозрачные волны. Низкие толстые пальмы застыли как скульптуры. Напротив, через дорогу, блестели стеклянные двери гостиницы и красная размашистая вывеска «Майами».

На крыльцо поднялись серфингисты, поставили у входа свои доски. Две полинявшие немки пили зеленый чай. Мотоциклист проехал и, чуть замедлив на ходу, обернулся. У входа остановился серебристый РАФ. Вышел повар, стрельнул азиатским глазом и бесшумно прошел в кухню.

– Мне сейчас чуть плохо не стало, – Лера кивнул на его машину. – У моей жены такая же.

Я поцеловала его в плечо. Припечатала и отпустила.

– Ты иди… – говорю, – если у тебя дела… Я не хочу ломать тебе день.

– Ты не ломаешь, малыш… – Он прижал к губам мою ладонь.

Официантка пригласила за столик. «Бе седер», – она улыбнулась. Это была ехидная профура, из серии скандальных веселых хохлушек. Она рассматривала нас с мышиным любопытством. Как будто знала раньше и готовилась насплетничать. Глаза у нее были с прищуром, казалось, что она все время хихикает.

Кореец швырнул в кипящее масло чеснок и сухие травки. Немки принюхались. Хохлушка принесла заказ.

– Любишь рыбу? – спросил Лерочка.

– Да. А ты?

– И я люблю…

Я смотрела, как Лерочка режет макреуса. До чего же мне нравились его руки. Вот это вот местечко, где узкое запястье перехвачено браслетом часов. Он поджимал пальцы, как кот подбирает в подушечки когти. И ладонь его меня заводила, новая для меня маленькая ладонь.

Потом, когда от Леры остались рожки да ножки, я случайно увидела такие же руки. Включила телек, а там один адвокат готовит кушать. Я терпеть не могу рецепты и всю эту кухонную тему, я просто на ручки смотрела, на ручки, как у Лерочки, – тащилась. А что готовили – не помню.

Лера положил мне на тарелку кусочек. Взглянул тоскливо на красный китайский фонарик.

– Зря я тебя не забрал сразу… – пробурчал.

– Да ладно… Я знала, что ты будешь занят.

– Откуда? – Он разлил вино.

– У вас каждую пятницу день рождения… – Я откусила рыбку. – И каждую пятницу у тебя супружеский долг…

– Приятного аппетита. – Хохлушка притащила кислый соус, я попросила бахнуть туда побольше перчика.

Я обожаю свеженькую рыбку. Только чтобы я с ней успела познакомиться, пока она еще жива. Муж меня специально ради рыбки берет в Стамбул, в Кум-капи. Там есть ресторанчик на барже, с видом на Босфор, и я отрываюсь, лопаю там как сволочь. Этот макреус тоже был сладкий.

– Класс! На окуня морского похожа… – Я засмеялась: – Нет, на судака…

Ни на окуня, ни на судака макреус не похож. Лера поднял брови с сомнением. Он рассеянно накалывал помидорчик на вилку и наблюдал, как моя грудь почти-почти выпадает из сарафана и каким-то чудом удерживается в рамках приличия. Ничего не выскочило. Все рассчитано.

– Чем твой муж занимается? – Он накрутил на вилку зеленый листок.

– Деньгами, – говорю. И перчик в соус добавляю.

– В России сейчас кризис.

– Да? – Я захрустела салатиком и похвалилась: – Он очень умный.

– Понятно… – Лерочка запил вином. – Как похудеть? Знаешь?

– Знаю. – Я посмотрела на чипсы в его тарелке, я терпеть не могу, когда мне рассказывают, как похудеть. – Зачем? – говорю. – Не худей. И я не буду. С тобой я чувствую себя самой красивой.

– Ты и так самая красивая… – сказал Лера и опять запел свою песню: – Надо было сразу забрать тебя из Тель-Авива.

Хохлушка принесла счет. Видимо, чай был хороший. Она почти засмеялась от радости и снова уставилась на меня и на Леру с ехидным старушачим улыбоном.

– Откуда я тебя знаю? – он ее спросил.

Она жеманно повела плечом:

– Я работала у Ашота.

Сучка, у Ашота она работала. Я потом обедала и завтракала в этом ресторане. Она каждый раз обслуживала мой столик. Наверно, ей интересно было поболтать со свежей рожей из России. Она мне успела выложить всю свою биографию с момента рождения в городе Змиевск. Но я ничего не спрашивала у нее про Леру. Я знаю о нем все, что мне нужно.

В номере я скинула с себя одежду. Выпила глоток коньяка. Взяла сигарету и валялась на кровати. Лера подбирал мое раскиданное шмутье. Он рассматривал, как новые игрушки, мой лифчик, мой сарафан. Поднял мои стринги, осторожно пощупал тонкий гипюр, к губам прислонил.

На полу валялась визитка. Он поднял. Посмотрел внимательно. «Иерусалим» крупными буквами и внизу мелко «гид». Я встала с постели, нашла в сумке вторую и увидела – «отель». Но… я не хотела ничего ему объяснять. Зачем?

– Давай поспим, – я сказала.

– С тобой разве можно уснуть? – он сказал и опять стал рассматривать потолок.

Игрушки наши вспоминал. В Сети я бунтовала: «Все! Уходи! Не буду с тобой трахаться!». Он командовал: «Раздевайся, сучка! А будешь кочевряжиться – отдам тебя грязным арабам!». Вот эту ерунду Лера вспомнил.

– Пиздец, как я тебя ревную! – Он выдохнул и повернулся на бок, сжался в комок.

И я не могла с ним уснуть. Я его обняла, животом прижалась. Я дышала напряженно, хотела поймать его ритм и сбивалась, а ручки мои лезли, сами лезли погладить.

– Все… – он сказал. – Наверно, я уже импотент.

А мне надоело это уже! Сколько можно загоняться из-за ерунды! Сколько можно вздыхать! В потолок пялиться!

– Иди… – я ему сказала. – Мы так не уснем. Надо отдохнуть. Еще весь день впереди.

Лера ушел. Он насовсем уходил. Долго-долго пуговицы на рубашке застегивал. Я ему воротник поправляла. Он ремень затянул. У двери попробовал улыбнуться.

– Не плавай далеко, – сказал. – Тут море опасное. Затягивает сильно.

– Не буду, – говорю. И открываю дверь.

Он замялся на выходе. Вдыхает и держит воздух. Что? Что он хотел сказать? Хотел и не мог. Слова застыли. Он не знал этих слов. Он знает только «моя», «хочу» и «срочно». А его душили другие, горькие тяжелые слова. Он не знал этих слов. Не сказал. Но я поняла. Он вцепился в меня глазами, как будто поднял высоко и бросил.

– Все, – он кивнул.

– Да, – я закрыла дверь.

Я что, ему объяснять должна? Или рассказывать, как неприятно утром в субботу тащиться одной по Яффо? В мертвом пыльном городе. На пустой улице. Где тишина, и слышно только скрипы ставен и скрежет железной метелки по тротуару. Старый араб подметал у магазина, и метла его монотонно царапала камень. А я проходила мимо. И так меня взбесила его метла и неумелые бесполезные движения. Мне захотелось вырвать у него эту метелку и сказать ему: «Смотри, как надо подметать, что ты тут танцуешь с этой палкой?».

Слышала я, конечно, слышала «Шаббат, шаббат…», но не думала, что до такой степени. В пятницу вечером, когда я вернулась в отель, на улицах началась странная беготня, и все лавочники опустили ставни на своих магазинах, и официанты в кафешках затащили столики и закрыли двери.

– Шаббат, шаббат, – повторяли и торопливо отпускали последних покупателей.

Я взяла себе на ночь сигареты, шоколад и воду. Все разбежались. Город умолк. А утром все было мертвое. Только старый араб скреб по камню метелкой.

А юбка моя коротка, слишком коротка была для субботы, но нет у меня других юбок. И волосы мои слишком яркие, слишком яркие под солнцем для мертвой субботы, но и волос у меня других нет. Какая есть, такая и шла поутру вверх по Яффо.

Пустое такси катилось за мной, и голодный араб, как шакал, скалил зубы. Он просто не знал, что он червь, недостойный катиться за мной в своем катафалке. Ха! Я объяснять не стала.

Эти странные люди, хасиды, которые придумали быстренько семенить по улицам, не поднимая глаз, глаза свои поднимали и смотрели так, как будто я обшарила их карманы. Толстый мальчишка, еще не с пейсами, но уже в шляпе, тоже скорчил мне рожу и отвернулся, засранец.

Таксист так и ехал за мной вверх по Яффо. И кто-то закричал мне в спину:

– Ноу! Ноу! Донт тейк дис текси!

Я обернулась. Меня догонял рыжий уродец, с хвостиком, с большими губами, на спортивном велике. Он подъехал, остановился и скорчил таксисту злобную рожу.

– Ноу, ноу… – мне сказал. – Местные таксисты – очень плохие люди. Никогда не берите такси здесь на улице. Они специально охотятся за красивыми девушками.

– Донт ворри, – я ему сказала. – Мне не нужно такси. Мне вообще уже ничего не нужно.

Этот уродец с рябым обгоревшим лицом поехал рядом со мной и начал рассказывать, как ему тяжело живется с евреями. Он приехал сюда из Америки преподавать английский, и у него до сих пор нет друзей. Я его спросила от нечего делать:

– А в Америке у тебя было много друзей?

Он засмеялся. Взял мою руку, поцеловал и говорит:

– Нет, в Америке тоже друзей не было.

Я его слушала, он не мешал, пусть трепется, пусть слюнявит мою руку. Мне по барабану. Я просто поняла, что мне не нравится идти по Яффо утром в субботу одной.

В переулке я заметила длинного лысого еврея в белой майке. Он спустился со своего балкончика и тоже пошел гулять, держался у нас за спиной и слушал, как я объясняю американцу, зачем да почему я прикатила в Израиль.

Рыжий в шапочке, вчерашний художник, вышел из переулка и помахал рукой:

– Вы здесь? Вы остались в субботу в этом сумасшедшем городе?

– А куда деваться? – я крикнула через улицу.

Мы свернули в парк. Я села на травку и начала вещать этой компании про Лерочку. Они ржали над моим английским, но я веселилась и показывала руками то, что не могла сказать. Я тогда еще не знала, что уже на ходу сочиняю книжку. Только рыжий уродец догадался.

– Я понял! – он сказал. – Ты – сказочница! Ты – ребенок! Итс вандефул!

Рыжий в шапочке тоже закивал:

– Да, это сказка. Такое могла придумать только моя пьяненькая тетушка.

А длинный в мятой майке все время молчал и вдруг сказал по-русски:

– Вот баба…

Уродец опять поймал мою руку и опять наслюнявил. Потом достал платок и вытер ее. Заодно наклонился и протер мне ботинки. Длинный в майке ухмыльнулся и сказал:

– Зачем тебе ехать в Ашдод, пойдем ко мне, выпьем кофе – и ты сразу забудешь этого еврея. Что в нем такого есть, чего нет у других?

Я хохотала. Я и сама хотела знать, что есть у Леры, чего нет у других. Я шлялась по Старому городу и совсем на него не обижалась, просто ждала, когда позвонит. Когда он очнулся после юбилея Ромки Зарецкого, я объявила своей компании:

– Гуд бай! Я еду в Ашдод!

Уродец еще катился за мной, махал и кричал на всю Яффо:

– Удачи! Удачи!

– Удачи, Ирина! – махал длинный. – Возвращайся, если будут проблемы… Мой номер дома 72.

Я не собиралась все это рассказывать Лерочке. Зачем? Я уснула. Хряпнула коньяка и отрубилась.

17

Я проснулась на закате в холодном поту. По вискам у меня застучало: «Где Лера? Где Лера? Где Лера?». Да, я психованная зверушка. Ну и что? Я знаю. У меня горло схватило, я задыхаться начала, такая была паника. Мне сразу стало тесно и душно в номере, как будто стены сползаются в карточный домик. Я побежала на улицу. «Что делать? – думаю. – Что делать?»

Я вышла к морю. Когда с нервами плохо – нужен водоем. Так что я не уеду от своей речки, я без нее загнусь. У моря я начала успокаиваться. Иду себе по пляжу, босоножками болтаю. Ветерок меня обдувает, и я не думаю ни о чем.

Я увидела Лерочкиного старикана в синей бейсболке. Он как раз вытягивал, и серфингисты остановились рядом посмотреть, что поймал. Так… ерунда, мелкая ставридка. Он бросил ее в ведерко и снова закинул, я прошла под натянутой леской.

Лерочкина старуха с рюкзачком прочапала. Она вела за руку маленькую внучку. Увидела, как я затушила в песок сигарету, и говорит ребенку по-русски: «Посмотри: вот так себя вести нельзя». А что я? Я аккуратненько под зонтик затушила, специально, проверить хотела. Думаю, завтра утром посмотрю, найдут его тут уборщики или не найдут. Мне интересно было, как они их выметают. На каждом пляже хоть один окурок, но где-нибудь под камушком валяется. Не может быть такого, чтоб никто ни разу не бросил.

Лерочкин спасатель навел бинокль на мой сарафан. Вышел на мостик, вниз шагнул, а я умотала. Впереди была волейбольная сетка. Молодые родители с ребенком лет трех бросали мяч. Подача стучала на руках, в песке оставались круглые воронки. И я опять начала загоняться, почему они играют, а я смотрю. Я ведь тоже играла с ребенком, как они, совсем недавно… Почему теперь я смотрю, а они играют?

В пляжном баре гуляла свадьба. Тихая смешная свадьба. Шоколадный жених и мулатка-невеста, беременная, с большим животом. Черные гости в белых одеждах вышли сниматься у моря. Пили шампанское и смеялись в камеру. Оператор просил скучковаться. На ветру разлетались галстуки, юбки, фата и белые лепестки. А небо было синее-синее, как мокрый шелк. Облака лежали низко, тяжелыми густыми слоями. Песочек светлый, крем-брюле песочек, под ногами у меня рассыпался. Оператор повернулся, задержал объектив на моем сарафане, решил добавить красное пятно на синюю тревожную картинку.

Навстречу бежала собака. Немецкая овчарка, молодой кобель в потертом ошейнике. Я повернула обратно на всякий случай, мало ли что у чужих овчарок на уме. Он побегал немножко кругами и догнал меня, уткнулся в руку мокрым носом.

– По-русски понимаешь? – я его спросила.

Он уши поставил, сказал, что понимает. Я ему скомандовала «рядом», он пошел у ноги. По всему пляжу за мной тащился. И сетку, и свадьбу, и леску, и старушку мы с ним прошли. Спасатель уже почти спустился, но увидел собаку и снова поднялся. Только шлепанцы захлопали по белым пяткам.

Пес стоял со мной на светофоре, таксистов распугал, подошел к отелю, и, когда разъехались стеклянные двери, эта псина прошмыгнула в фойе.

– Ноу, ноу, – замахал портье.

Я прогоняла этого немца. «Иди, – говорю, – домой, к маме! Отстань от меня. Ищи себе девочку поближе, из хорошей еврейской семьи». Вывожу его за ошейник – он еще и упирается. «Гулять!» – я ему командую, а он носом ко мне в коленки.

Портье испугался, сидел за конторкой, а горничные хохотали. Облокотились на стойку и виляют низкими толстыми попками. Была бы у меня такая низкая задница – я бы застрелилась, а они ничего – хохочут, виляют. Мне тоже стало весело.

Я вошла в номер. Взяла пузатенькую бутылку, налила глоток в серебряный стаканчик. «Прибежит, – я подумала, – никуда не денется. В жизни не расстанется со своим коньячком».

После второго глотка я решила скинуть Лерочке смс. Я еще только собиралась, еще не отправила. «Ты где?» – я набрала. А мне пришло от него: «Где ты?».

Я кинулась к двери. Унюхала Леру как собака. Он подошел – я открыла. Повисла на нем, заревела, зашептала ему какую-то ерунду: «Ты мой, ты мой, – я ревела, – мой Лерочка – и все». «Твой, маленькая, твой», – он меня задушил. Целовал как ненормальный, как будто меня увозили фашисты, все лицо мне облизал, и глаза, и губы, и щеки.

Пес этот уличный опять проскочил в гостиницу и нашел мой номер. Мы не заметили, что он протиснул между нами свою морду. Я его в коридор коленкой выпихнула.

– Так и знал, что за тобой какой-нибудь кобель увяжется. – Лерочка повернул ключ.

Он расстегнул джинсы. В ручку положил мне горячий и твердый… Как назвать?.. Как назвать?!.. Не знаю! Я держала в руке, а Лера сиял, смотрел на меня как мальчишка, у которого есть настоящий пистолет. Он сумасшедший! Для него жить и ебать – одно и то же. И я сумасшедшая, я хотела до дури, чтобы меня! Меня! Меня! Ебал.

Я ему пройти не дала, упала на коленки. Вцепилась, как будто это был мой последний мужчина и мой последний день. Я его сосала, а слезы текли. Откуда слезы, не знаю… Он вытирал, сверху смотрел, как я его в рот забираю, и гладил меня по лицу. За руки взял, я облизываю, а он стонет и руки мои сжимает. Все пальцы до боли измял мне.

Кайф уже пошел по венам, и я терлась, как кошка, у Леры по ногам. Я его отпустила, я хотела увидеть последнюю секунду, я тащилась от этой картинки – его член в его руке. Я тянулась к нему языком, меня снесло, когда он завыл: «Дай мне свой рот!»…

Ненормальная. Да, я маньячка. Странно, что сейчас я все это вспоминаю спокойно. Специально вспоминаю – делаю тест. И нет у меня никаких плотских порывов. И нет возбуждения, которое возникает, когда думаешь о сексе. Что? Что сейчас я чувствую? Ничего. Только маленькую острую дрель, которая сверлила меня где-то под сердцем, я всегда ее слышала даже в отключке. Но ничего, и эта фигня меня скоро отпустит.

Кстати, пес приблудный так и сидел у нас под дверью. Портье махал на него «ноу, ноу», а подойти боялся. Заехал Шимшон, мы сели в машину, и немец побежал за нами. Чего он за мной увязался? Бросили его, что ли? Или потерялся… Я не знаю. Мне все равно, я уже говорила – терпеть не могу рассказы про животных.

Это Шимшон придумал: «Поехали на наше место». Ну надо же, думаю, у них еще есть «наше место». Они называют так столики возле детской площадки за деревьями. В этом парке фонари горят зеленым, солнце за день прогревает каменные скамейки. Садиться на них приятно, попе тепло.

У меня когда-то тоже был такой уголок, в беседке под кленами, мы там прогуливали школу с моей подружкой, с Анечкой. Разводили философию, «в чем смысл жизни, в чем смысл жизни?», она все время у меня спрашивала. Но это было давно, а сейчас мы две коровы и в парке уже не гуляем. Нам некогда. А эти аферисты все еще сидят.

Под столом отирались местные кошки. Лерочка придерживал стаканчики от ветра. Шимшон решил выпить за Советский Союз. Так и сказал:

– За Советский Союз! Пусть мы далеко, но теперь мы снова вместе!

– Включите гимн! – я хохотала.

Они устроили мне миленький допрос. Нет, Лерочка молчал, только шевелил ушками. Озвучку делал Шимшон, выспрашивал, как деревенская бабулька, сколько у меня коней в табуне. Он переглядывался с Лерочкой, шевелил бровями, поджимал губы и «тихо в сторону» бросал: «У нее дом четыреста метров, а ты квартирку, квартирку». Ему попер коньяк, и вечер, и ля-ля, но почему-то он никак не мог поверить, что я наивная Красная Шапочка и никакая не авантюристка.

Я достала из сумки свой российский паспорт.

– Смотрите, – говорю, – вот – штамп из ЗАГСа, вот – прописка, вот – дети. Судимостей нет.

Лерочка взял посмотреть, Шимшон подлил еще и положил мне горячий кусочек.

– И все-таки! – он не мог успокоиться. – Если женщина вот так вот срывается, значит, ей или очень плохо, или очень хорошо?

– Не знаю! – Я была пьяненькая немножко и веселилась. – Это Лера во всем виноват! Его надо ругать! Он запудрил мне мозги!

– Ну вот… – Лера глазки состроил. – Опять во всем евреи виноваты.

– Нет, я все равно не понимаю… – Шимшон откинул кудри со лба и спросил меня: – Я не понимаю, как так можно? Человек нажимает на кнопки… И что?

– Нет, не человек… – Я ему объясняла: – Не человек! Это мы с Лерой нажимали на кнопки.

– Да, – Лера кивнул, – это мы нажимали.

Шимшон подумал минутку, заглянул в мое декольте и замотал головой:

– Нет, я тебе не завидую, – он Лерочке сказал. – Честно. Не завидую. Главное – не влюбляйся.

– Так… – я захотела устроить скандал.

– Все, – Лера улыбнулся как двоечник, – я уже влюбился.

Из кустов вышел немец. Кошки зашипели и попрыгали на деревья. И Лерочка тоже зашипел: «И тут нашшел…». Я кормила немца с руки, Лера морщился.

– Я боюсь собак. – Он отодвинулся. – Я кота своего люблю. У нас была собака, у тестя, в Сочи. Противный, мелкий такой… Пудель. Его оставили соседке, когда сюда уезжали. Он стоял у ворот, смотрел, как все садятся в машину. Подождал, пока отъедут – и под колеса бросился. Почувствовал, засранец. А там и есть-то… пудель.

Немец положил морду мне на колени…

…Нет, я не люблю, я терпеть не могу рассказы про животных! Это что еще за такое? «Не влюбляйся!» А то! «Не влюбляйся!» – лозунг импотентов. Кто не влюбился – у того не встанет. Да! Потому что все должно работать, все должно служить на радость людям. На радость мне! И вообще, что я тут чужих собак вспоминаю? У меня своя собака голодная.

Мой Ардан вторую неделю сидит на мышах. Я забыла взять ему еды. Он немножко обижается, но ехать в город мне совсем не хочется. «Сам виноват», – я ему говорю.

Этот кобель не прошел по кастингу. У него перекус два миллиметра, поэтому к любимой суке его не подпустили. Закрыли ее в отдельном вольере. Ардан завыл.

Он круглосуточно сидел у решетки. Он почти сожрал этот вольер, и носом туда лез, и лапами. Он хватал свою суку зубами за шкирку и тянул на себя. Понимал, что между ними решетка, но все равно тянул. Сука поднимала хвост. Ардан бесился, подкапывал, решетку грыз. По ночам он стал выть. Однажды я уже почти открыла вольер, хотела выпустить суку. Ладно, думаю, пока никто не видит. Но нет, я этого не сделала. Влила ему в пасть успокоительное, двойную дозу ему дала. И сама тоже выпила. «Забей, Ардан, – я ему сказала. – Забей и спи». Поэтому я и взяла его с собой, пусть отдохнет.

Каждое утро мы выходим в поле. Шагаем километров пять, до леса. Сейчас в полях самое красивое время: солнца много, озимые зеленющие, рощи горят – и небо ясное-ясное, даже голова кружится. Я гуляю и не психую. Ардан пробивает мышиные норы, прыгает на них передними лапами. Мышь выскакивает, он ее цапает. Маленькие кости хрустят у него на зубах. Я на это все смотрю, и мне по барабану, даже не отворачиваюсь.

А зайцев нет. Кабанов полно, кабаны выходят из зарослей, с какой-то странной целью пересекают поле, а потом опять шляются в дубовой роще. Где зайцы, непонятно. Охотники говорят: «Заяц ушел». И я сразу представляю такого зайца в костюме. Заяц берет портфель и хлопает дверью: «Все! Я ушел». В самый сезон – молодец. Короче, ни любви у нас, ни зайцев. Ардан скучает. А мне хорошо. Еще пять капель – и будет совсем хорошо, потому что я больше ничего не хочу. Ничего не надо мне! У меня уже все было.

18

Наверно, я сильно вопила там, в «Майами», в наш последний вечер. Народ из холла не расходился. Серфингисты заказали пиво, немки глушили зеленый чай, горничные, как обычно, покачивали толстыми попками. Все расселись по креслам, напротив моей двери.

А ну и что! Мы с Лерой знали, что нас слышно. Пусть. Нам плевать. Нам даже нравится, Лерочку возбуждали и мои вопли, и аплодисменты за дверью.

– Кричи, сучечка, кричи… Ори! Шалава! – он рычал.

И я ему навстречу:

– Аааааааааааааааааааааааааа!

А потому что, когда орешь на выдохе, мозги отключаются и все сознание концентрируется только в одной точке, только на этом ударе, на связке. И Лера бил, доставал меня до дна, чтобы я вылетала в трубу, чтобы страсть рвалась наружу вместе с воплями.

Портье поглядывал на часы. Серфингисты ерзали в креслах. Горничные двигались активнее. «В меняааааааааааааааааааааааа!» – я рычала. Они не понимали, им казалось, это просто «ааааааааааааааааааааа».

Все мило улыбались, когда я открыла дверь. Глядят и млеют. В номере не оказалось штопора, поэтому я накинула плащ и пошла на ресепшен. Качнулась немножко на каблуке. Портье, такой портье-классик, седой, благообразный, подвел глаза к небу в знак восхищения. Он медленно, медленно выкручивал пробку и улыбался. «Спасибо», – я засмеялась. Он отправил мне воздушный поцелуй.

Я покачалась к себе. За спиной пробежало интернациональное «силикон, силикон»…

В номере был бардак. Мы раскидали одежду. Постель сбилась на пол. И плащ мой тоже полетел в кресло. Я была пьяная в хлам, а мы не пили, мы в тот вечер еще ничего не пили. Меня качало от радости, от кайфа.

Да! Я виновата! Виновата в своем незаконном неправильном счастье. Простите! Я плохая. Ай-яй-яй, я глотнула вино из горлышка. Мерзавка, я знала, как Леру заводят бутылочки, и глотнула, и смеялась как шалава: «Классное мерло!». А он удивился, положил в рот конфетку: «Маленькая? Совиньон». «Да?!» – я опять хохотала. Ах, какая я глупая баба – путаю мерло с совиньоном.

Лерочка разливал вино по бокалам и приговаривал: «На ресепшен она у меня ходила… Голая! Сучка моя…». А я поправляла постель и жопой крутила: «Да, да, да… голая ходила… на ресепшен». Какая тварь! Я специально прогибалась, бесстыдница, завлекала Леру своим задом.

Он бокалы поставил и шлепнул мне: «Быстро говори, шалава! Сколько хуев тебе надо?!». А я тащилась, мазохистка, я визжала: «Нисколько! Никто мне не нужен…». Извращенка, я люблю, когда немножко больно. И Лера маньяк безусловный, помешан на своей импотенции, придавил меня пузом и рычал на ушко: «Меня тебе мало! Мало! Я знаю, не ври мне, сучка…». А я еще просила: «Отлупи меня, Лера! Хочу твоих ударов, хочу твоих синяков». Я кричала, и мне было ни капли не стыдно. Ни капли!

Мне не стыдно. Я все помню. Я легла на живот. Лера гладил меня по спине и зализывал все свои царапины. Он подтянул меня к себе. «Хочу твою сладкую попочку», – он шептал и облизывал, языком нажимал и потом растягивал пальцами, сначала одним, одним с язычком, а потом двумя медленно, нежно.

– Хорошо тебе, маленькая? – Он погладил живот.

– Дааааааааааааааааа

– Хочешь хуя моего?

– Хочу, хочу твоего… – Я к нему обернулась, в глаза хотела смотреть.

Я ждала, когда он надавит головкой. Мы тащились, мы обожали этот первый момент тесного проникновения. Он медленно вдавливал, он знает, мне нужно медленно, чтобы я успела все ощутить. Смешной, он шептал мне на ушко: «Не больно, малыш, тебе не больно?». Нет, мне было не больно. Меня разрывало от Леры, Лера может делать со мной все.

Я вставляла себе пальцы и трогала его через стеночку. И он вставлял, и грел мне ушки: «Какая ты горячая… Писечка моя». Когда он выходил, я сжималась, пыталась его удержать. Я изо всех сил сжималась, нам вставляло плотное скольжение. «Дай мне пальцы», – я просила, и он давал мне свою руку. Я ему тоже давала, и мы сосали друг другу пальчики. Спинка моя нежилась, млела под его теплом, и не хотелось рвать, не хотелось ломать эту связку. Но крышу сносило, Лера рычал: «Порву тебя, сука!». И у меня перед глазами зажигались кровавые вспышки.

– Все! – я орала. – Не жалей! Еби меня больно!

Я кончала под ним, а потом подставляла губы, чтобы забрать всю его сперму.

Когда мы лежали, обнявшись, после оргазма, без мысли, без слова, рядом – время останавливалось. Я это точно помню. Когда мне хорошо – время ждет, а когда плохо, оно проходит сквозь меня тонкой стальной ниткой. И мне не стыдно, ни капли не стыдно. Это мое было время. Я остановила. На немножко. С Лерой.

– Маленькая… – Он смотрел на меня удивленно. – У меня никогда не было такого секса. Ты меня научила.

Я опять хохотала, меня пробивало на веселье от кайфа:

– Я? Тебя? Научила? Развратник! Бабник! Старый еврей!

Лерочкин телефон запел Хава Нагилу. Это Ашот звонил из ресторана, из какого-то ресторана, в который мы так и не дошли.

– Ты там живой еще? – Он спросил, и в трубку пролезли пьяные хаханьки и музыка, и смех. – Живой? Да? Не отвечаешь никому…

– Живой… – Лера опухшие губы растянул, счастливый лежал, я его щекотала.

– Тебя там заездили уже, да? – Ашот похабничал. – Помощь не нужна?

– Ты у меня договоришься… – Лерочка кряхтел.

– Таксист спрашивает, когда приехать?

– В двенадцать, – ответил он и посмотрел на меня с вопросом.

– Да, – я кивнула, – в двенадцать.

– Через два часа, значит, – уточнил Ашот.

– ОК, – Лера опустил свою руку, лежал и не двигался.

– Через два часа такси приедет, – он сказал. – Маленькая… – дошептал.

Звезда блестела у него на груди, приподнималась от дыхания. И свет был яркий, белый, как в больнице, но не хотелось вставать, выключать.

Он все побросал… Телефон, сигарету, бокал. Схватил меня. Так сильно обнял, я дышать не могла. Целовать меня кинулся, в лоб, в макушку, как маленькую, и укачивал на руках. Качал меня, как детей качают.

– Дочечка мояаааааа… – нараспев зашептал. – Ребеночек мой…

За окном была ночь, трасса уснула, волны шелестели, и музычка из пляжного кафе долетала еле-еле… что-то старое, попсовое, не помню…

Лера держал меня крепко-крепко, как перед смертью, и укачивал. Я в грудь его носом уткнулась, звезду его гладила пальцем.

– Господи? – Он меня на свет повернул. – Да что ж такое? Повеситься можно!

А я вскочила. Я не могла так больше. Я не могла терпеть, мне стало больно. Эта нитка, тонкая, стальная, резала меня. И я вскочила, полезла в свой чемодан, достала пачку с чулками.

– А смотри, что у меня есть! – я Лерочке улыбнулась. – Черные. В сетку. Я обожаю в сетку.

Я села на кровать, обтянула ногу сеткой, резинку поправила на бедре, руки опять задрожали, но я поправила резинку и второй натянула:

– Когда я в чулках… – я ему показала, – сразу попкой начинаю вот так вот… хоп-хоп-хоп.

Лера потрогал ажурные резиночки, осторожно, как все мои припендосы трогал, кончиками пальцев пощупал. Понравились ему чулочки, глазами своими черными сверкнул и опять на себя посадил:

– Не хочу отпускать! Маленькая! Не хочу тебя отпускать!

– Тебе хорошо без меня будет… – билась я на нем. – Спокойно тебе будет… Отдохнешь…

– Нет! Я уже не могу без тебя! – он поморщился. – Ирррочка…

– Да? А? Натерла? – Я еще надавила. – Так тебе и надо! Ничего твоим бабам не оставлю!

Он притянул меня к себе. Было больно, но я его тоже зажала, как только смогла… Хотела подержать в себе Лерочку еще чуть-чуть…

Слава богу, таксист приехал. Я проверила деньги, билет, документы. Сарафан, босоножки, купальник в сумку наспех швыряла. Ботинки достала из шкафа, высокие узкие ботинки, для прогулок. Я затягивала шнурки, Лерочка наблюдал – смотрел, как кот на заводную мышку, не видел меня ни разу в ботинках. А потом опять на колени к себе – и качать:

– Маленькая… Уедешь…

Спинку гладил, резинки под платьем нащупал, нос свой длинный опустил ко мне в лифчик и дышал, а я на колпак смотрела. Красный колпак в углу светился – в глазах темнело.

Но нет! Я не могу, не могу терпеть такое! Не могу умирать безвозвратно. Как жить? Как можно жить без Воскресения? И я ему сказала, наврала, конечно, с ходу:

– А я к тебе еще приеду!

– Да? – Он в глаза заглянул, знает уже мои штучки, заглянул, проверить хотел, вру я или говорю правду. – Когда ты приедешь, зайка?

– Наверно… – я прищурилась, – в мае.

– Это сколько?.. – Он пальцы считал. – Полгода осталось?

– Ага… – говорю и макушку его лысую, и уши, и лоб ему целую.

– Все… – Лера замяукал. – Все! Я уже начинаю тебя ждать.

Мы вскочили. Повеселевшие слегка. Оглядели номер по-хозяйски. Две конфеты остались в коробке. Мы их вместе, как гимнасты, кинули в рот и запили вином.

В холле уже никого не было. Кто бы выдержал! Только пес немец опять прорвался и ждал за дверью. Он подался за мной на выход, ткнулся мордой мне в руку, но я его не погладила.

– Забирайте его с собой! В Руссию! – засмеялась горничная.

Портье уже не махал на собаку. Он знал: этот пес сюда больше не вернется. Он поставил наш ключ в ячейку номер двадцать пять и посмотрел через очки на Леру, на меня, на маленький чемодан, на собаку, на горящие фары такси… Наблюдал, как финальные кадры в кино: герои еще на экране, а титры уже идут.

Такси ехало медленно, как катафалк. У нас оставалось еще минут десять. Лерочка целовал. Я ему в шею вцепилась, а он целовал – так ужасно, так страшно меня целовал, как в агонии, как под водой… Искусал мне все губы, все свои пальцы у меня на плечах оставил. «Я тебя люблю, – он сказал с нажимом, как будто с кем-то спорил. – Я тебя люблю, люблю Ирочка», – и в губы, взасос, до крови.

Дверца хлопнула. Я смотрела, как Лера уходит. В темноте светлела куртка, и ноги у него спотыкались, и плечи повисли, а я смотрела до самой последней секунды, пока он не скрылся под аркой. Мы тронулись, Ашдод погас, я осталась одна в темноте и, чтобы совсем не сдохнуть, крутила пуговицу на своем плаще.

– Когда к нам? – спросил таксист.

– Не знаю… может быть, в мае.

– Понятно… – ответил он и уже больше ни о чем не спрашивал.

…Лера поднялся к себе на шестой. У двери звякнул ключами. На кухню прошел. Есть ему захотелось дико. Девушку увидел новую. Кофе делает новая девушка у него на кухне. Та противная была в татуировках – эта в кудряшках. «Такая же фигня», – он подумал.

– Лера? – жену услышал.

– Я дома, зайка, – прохрипел. – Лежи, я сам покушаю.

Он открыл холодильник. Достал ветчину и яйца. А я бы тоже рубанула! Ту легендарную яичницу. Хочу полюбоваться, как ловко он за ножик взялся своими лапочками нежными. Ветчину на ломтики резал и кидал на сковородочку.

«Все проходит…» – хренакс по яйцу. «Все забывается…» – хренакс по второму. Сковородка шипела, и Лера лупил, лупил, лупил ножом по скорлупе: «Только удивляешься потом… куда что подевалось…».

Навернул это все. Коньяку три глотка. Полегчало.

В его спальне лежал младший, ножка на ножку, с телефоном возле уха. Примерял пацан отцовское золотишко. Тяжелый браслет болтался на узком запястье, и перстни крутились на детских пальцах.

– Ты у меня договоришься… – в трубку бурчал.

Лера услышал свои словечки, узнал свою позу, улыбнулся: «Засранец».

– А ну-ка марш отсюда, – махнул ему. – Устал я.

Комп включил. Подлил еще глоток в серебряный стаканчик и отправил в Сеть, в темноту, в никуда… Нет, не мне. Самому себе Лера отправил: «Маленькая моя уже летит…».

Вот на этом и нужно было остановиться! «Маленькая моя уже летит» и три точки – хорошая фраза для финальной сцены.

А мы не смогли! Не подумали головой. Мы тогда еще не знали, что пишем книжку. Это Лера виноват. Он мне всю композицию испортил. Черт его дернул припечатать: «Где моя зайка? Где моя любимая зайка?».

Он мне надоел! Я от него устала. Пусть проваливает! Пусть жрет свою яичницу! Пусть хлещет свой коньяк!

И я себе налью глоточек. Дровишек кину и налью. Один глоточек всего, мне можно – я на даче.

19

Лера всегда был спокоен, когда возвращался домой из «Майами». Отдохнувший, повеселевший, он сажал любовницу к своему таксисту – и пока доходил до своей квартиры, через арку, мимо толстой пальмы, послевкусие от чужой женщины таяло, походный парфюм забивал ее запах, вылетала из головы вся ее лирика… Лера полистывал в туалете журнальчик и получал смс: «Я уже дома, толстенький». «Вот и славненько», – он отвечал. И ох, как же сразу ему легко и хорошо становилось! И все-то ему нравилось: и родная кровать, и свежие простыни, и фильмец, и рюмочка, и ужин, и супружеский долг по пятницам он выполнял с искренним энтузиазмом.

И вдруг – соскучился. Уже на следующий день он вышел в Сеть. Было странно видеть знакомое смешное имя Хохлушка. Он не мог понять, это я, что ли, Хохлушка? И какой же теперь у нас может быть вирт после реала? Как же он мне станет теперь говорить: «Ебу тебя медленно на входе», – вместо того, чтобы взять меня за шкирку и медленно на входе ебать? Смешно! Убогенько! А что делать? Соскучился ведь, смс мне скинул: «Малыш, я уже соскучился».

Он соскучился! А у нас снег уже выпал. Первый. Не снег, а так, ерунда, садится и тает, и я подъезжаю в поезде к своему вокзалу. Стираю Лерочкино смс, не вовремя прислал. Мой муж бежал по перрону, в окнах искал меня, с шубкой бежал, чтоб я в своем блядском плаще не замерзла. Я была ему очень рада. Я тоже соскучилась! Правда соскучилась по мужу родному. Я его поцеловала, в губы, осторожно, слегка. Он меня одевал побыстрее, чтоб не продуло.

Может быть, я смогла бы, чуть позже, будь у меня время… Наверно, смогла бы вернуться в свою спальню как ни в чем не бывало. Но у меня не было времени. Не было времени у меня! Муж тоже соскучился! Пару часов всего было за ужином. И, к счастью, моему старшему по барабану Мертвое море, врать ничего не пришлось. Я кое-как проскочила неприятный вопрос, где ты останавливалась после Иерусалима. «А?.. Что?.. Где я останавливалась после Иерусалима?.. Да там… Есть местечко… Ой, кажется, мои цветочки немножко подсохли…» Я отвернулась, поливала цветы и понять не могла – почему я волнуюсь.

Мне казалось, я просто боюсь раздеваться при свете. У меня вся задница была в Лерочкиных синяках, у меня на спине остались его царапины, на груди его засосы. Да, конспирация меня беспокоила, и я заранее все приготовила. Я зажгла свечи в нашей спальне и выключила свет, тоже заранее, даже светильники ночные погасила.

А что я еще могла придумать? Притвориться умирающей? Упасть с лестницы? Вызвать «скорую»? Лера умеет проворачивать такие штучки, а я не могу. Муж соскучился – и все. И Лера соскучился. Я вздрогнула, когда пришла его эсэмэска: «Ты спишь, зайка?». Ага, сплю. Я отключила телефон.

Свечи я уже лет двести не зажигала, не тянет меня на романтику. Блики по стенам дрожали пятнами, запахло корицей, я спрятала, что могла, под одеялом.

– Какая ты красивая… – мне муж сказал. – Котеночек…

«Котеночек» – чужое слово. Раньше я была котеночком, а теперь я зайка. Я не котеночек! Я зайка! Он целовал, я отворачивала морду. Не так! Не хочу! Не надо! Я хотела его попросить. Заорать ему хотела: не наааааааааааааааааааааадо! Но я не могла попросить. Заткнулась и раздвинула ноги.

Когда он поднес мне к губам свой член, я заревела, молча, без звука, в темноте незаметно. Я все это смямлила и легла на спину, голову набок, чтобы слезы текли незаметно, сразу в подушку. Где-то у меня под ребрами, в районе сердца, было очень больно. Что там болит? Не сердце, нет, сердце не болит. А что, я не могу понять. Не знаю!

Муж был голодный, он не стал загоняться, почему я лежу под ним, как кукла. «Устала, наверное», – что он мог еще подумать.

А Лера кидал мне свои дурацкие эсэмэски. Сначала: «Зайка, где ты?», потом «Малыш, я не могу без тебя». Потом: «Ирочка моя любимая». Потом просто: «Я тебя люблю». А потом пустые кидал. Знал – не приду, но звал.

Лера достал коньяк, стаканчики свои стервозные достал. Но коньячок не помогал. Не помогает коньячок! Лерочка водил своим длинным носом, принюхивался, как собака. Искал меня, ненормальный. Откуда в его комнате может быть мой запах? Это в памяти осталось, и скоро улетит. Но Лера вспомнил, рубашку свою вчерашнюю вспомнил, в которой ко мне ходил. В ванной нашел, достал ее из корзины, к лицу прижал и нюхал. Показалось ему: внизу немножко пахнет. Показалось.

Он открыл воду. Распахнул свой халат. Заспешил нервно, пальцами. Да, знаю я этот его… разогревчик. Он дрочил и себя убеждал, что сейчас он со мной говорит, уверял себя, что я его слышу. А может, и слышала… Может быть, я и слышала Леру. И воду из крана тоже слышала.

«Где ты, маленькая? Ну где ты? – он мне говорил. – Ирочка моя… иди давай ко мне… скорее… Срочно!.. Как он тебя сейчас ебет?… А? Соскучился по твоей писечке… и я соскучился!.. Ну надо же, маленькая, как я быстро соскучился… куда он тебя ебет сейчас… девочка моя, в какую дырочку он тебе вставил… дала ему попку… знаю, шалава, дала ему попку… и я хочу… Как я тебя хочу! Ирочка… будем вдвоем тебя ебать… во все дырочки… Моя! моя ты девочка!..»

Вот так вот он себя закрутил и захотел написать мне на спинку, на щеки, и только он подумал об этом, только представил мои открытые губы, рука его быстро-быстро затряслась над ванной. Лера спешил. Выжимал из себя оргазмик, психованный, скупой и жалкий.

Дверь дернулась. Жена спросила:

– Лера?

– Минутку, зайка… – он прохрипел.

Глаза открыл. Умылся холодной. В зеркало посмотрел. Опять удивился: «Что происходит? Я никогда не жадный был до баб…».

А я ревела. Со злостью упиралась ногами в матрас и ревела. Я тоже не могла понять, что происходит? Я и сейчас не понимаю. Только чувствую необратимость изменений, со мной происходящих. Я и тогда ее ощутила. Как будто что-то рвется, ломается внутри, как будто на меня поставили курсор и удаляют. И эту стальную нить, которая проходит сквозь меня и режет, отсекает от меня невозвратимое, я помню. Нет, я не психопатка. Просто это сложно… Это очень сложно – держать себя в руках, когда ты голый и тебя ебут.

Но ничего… Все прокатило. Имитация оргазма – плевое дело. Я свернулась в комок и себя успокоила. «Сама виновата», – я себе сказала. И уснула, точнее, притворилась, что сплю.

А Лера снова выпил, и косячок нашелся. Дымочек сладенький тянулся из его спальни. Сидел без света, только монитор светился. В Сети появился друг, у Лерочки много друзей, Лера всех знакомых называет друзьями.

Какой-то Гендельман из Чикаго вешал новые фотографии из своего цветника. Счастливый человек Гендельман. Двадцать лет он мечтал про свой сад и теперь хвалился своими розочками. И я доживу, дорасту до своих цветников, буду умненькая, как Гендельман.

– Жди в гости! – он сказал. – Весной приеду. Устроим встречу одноклассников, раз уж вы все в Ашдоде.

Лера равнодушно листал чужие клумбы. Лера любит красивое, все красивое. Лерочка любит, только чтоб оно само росло, чтоб само все вокруг колосилось.

– Да, – он выпускал дымок, – считай пол-Олевска сюда переехало…

– А ты давно там был? Я собираюсь, собираюсь – все некогда.

– Давно. Только теперь… – Лерочка затянулся, – … это уже другой город.

Лет пятнадцать назад ездил Лера, конечно, на свадьбу, конечно же, к другу, в тот самый город, где мама его родила. Шел по улицам и удивлялся: «Вот ведь вон на тех порожках я девочку любил. Крыша у них такая и была, зеленая… Да что ты будешь делать, ведь вот он забор, с колоннами… И у забора… прижимал… И у речки под мостом…». Чем дальше топал Лера по местам своей первой боевой славы, тем сильнее его угнетала неизменность декораций. Он свернул в городской сад и на месте беседки, где собирались перед танцами, увидел новую, сбитую из свежих брусьев, но точную копию старой. И на эстраде с овальным навесом, как прежде, играл оркестр. Музыканты переговаривались друг с другом, и Лера отвернулся, чтобы случайно кого-нибудь не узнать. Когда они начали свое вечное «Прощание славянки», Лерочку передернуло.

И ничего не изменилось! И дышалось, как раньше, и тот же запах осенних листьев, и дым, и шуршит под ногами, как в детстве… Это вечное шуршание Лерочку совсем расстроило. Мальчиком тут гулял – шуршало, и сейчас шуршит. Он быстро вышел за ворота, по асфальту, старясь не наступать на листву. Он больше никогда не поедет в этот город, ни на свадьбу, ни на поминки. Мы не любим, мы с Лерой не любим возвращаться туда, где нас давно уже нет.

– А у меня с памятью что-то странное творится… – Гендельман повесил уже двадцать восьмую фотографию с цветочками. – Что было вчера, не помню, а что тридцать лет назад – вижу как в кино. Старость, что ли…

– Ты у меня договоришься… – Лера потянулся за коньяком.

Он поднес к монитору серебряный стаканчик. «Ирочка его пальчиками своими держала», – подумал.

А я так и знала! Так и знала! Фетишист! Я ненавижу трофеи и артефакты. Я бы с радостью швырнула эти его стаканчики под каток. Под трехтонный каток я бы их зашвырнула. И еще сверху притопнула бы всей своей тушкой. Я терпеть не могу ничего вспоминать. Поэтому у меня и не получилась эта книжка.

20

Я сама пришла к Лерочке. Вывалила в Сеть. Утром, в десять по Москве. Зачем пришла? Не знаю. Он прислал смс: «Маленькая, выходи в скайп». Я и вышла.

Даже не подумала, какой он меня увидит. На мне была юбка смешная, крестьянская, синяя в цветок, лифчик – и все.

– Не смотри! – Я отвернулась. – У меня рожа зареванная.

– Маленькая… Повернись. – Голос у него охрипший был, похмельный. – Повернись ко мне. Я тебя всякую люблю.

Я повернулась. Он вцепился в меня глазами, вперед к монитору подался. А я не могла на него спокойно смотреть, у меня губы опять задрожали.

– Я как в тюрьме… – говорю, – за стеклом.

– И я, маленькая.

Это ужасно! Смотреть друг на друга в камеру после реала. Когда руки сами тянутся гладить, и пальцы сжимают воздух, а дотянуться нельзя. Это очень неприятно. Лера щурился, высматривал розовый гипюрчик и тонкие бретельки на плечах, и мое лицо. Наверно, я ужасно выглядела с опухшей зареванной рожей. А потому что я не хотела скайп! Какой скайп? Я хотела броситься к Лерочке! Лицом и на хуй! На руках у него я реветь хотела. И чтобы гладил и качал, как в гостинице.

– Мы больше не сможем играть! – я психанула.

– Да, сложно…

У него в руках появилась бутылка минералки. Он сорвал крышку и бросил ее куда-то в сторону. Сделал глоток и остановился. Пузырьки ударили в нос. Он подождал и начал пить, а я смотрела. «Зачем я на это смотрю? Зачем я смотрю, как Лера пьет воду? – я думала. – Зачем я себя терзаю?».

– Я еще помню, как ты пахнешь, – у меня вырвалось.

– Помнишь, маленькая? – Он выдохнул после большого глотка.

– Да. Еще неделю, наверно, буду помнить.

– И я помню. И попу твою помню. И сисечки помню. Руками помню. Синяки еще есть?

– Да.

– Покажи.

Я повернулась спиной. Спустила юбку, а он опять к воде, сушняк у него был дикий.

– Тебе видно? – спрашиваю.

– Видно. – Он взял сигарету. – Прячешь от мужа?

– Да. Свечи зажгла. Чтоб свет не включать.

– Хитрая… – Лера усмехнулся. – Меня, наверно, так же обманываешь?

– У тебя, наверно, гадостям научилась!

Я встала включить чайник. Лера заглянул в мою кухню. В мою яркую счастливую кухню, с турецкими тряпками на окнах. Он мою люстру увидел, за спиной у меня в мониторе болталась кованая люстра, люблю я всякие изогнутые железяки.

Лера допил минералку. Бутылка упала из рук, укатилась. Я слышала стук. Повернулась к нему, и вдруг мне стало немножко весело – у него такие смешные простыни были, белые в голубой цветочек.

– Малыш… – Он вздохнул. – Я хочу, чтобы ты была рядом…

– Ага, – говорю и за юбку свою хватаюсь, почему-то мне срочно потребовалось ярлык оторвать, я всегда забываю срезать.

– Маленькая… – Он щелкал зажигалкой, сломалась зажигалка у него. – Не хочу тебя ни с кем делить. Даже с мужем.

А я не люблю! Не люблю все эти слова про «делить», про «рядом». Я их не понимаю. Я не понимаю, что нужно делать, когда слышишь такие слова.

– У меня зима уже! – я на него заорала. – Надо лыжи детям покупать!

Он глаза поднял в потолок. «Хороший потолок, – подумал. – Сколько лет ремонт не делали – ни одной трещины».

– Ты хочешь пожить прежней жизнью?

– Да, – говорю и ярлычок изучаю, значки рассматриваю, как стирать, как сушить.

– Понятно, – Лера висок растирал, голова у него болела жутко.

– Давай попробуем… – я наугад брякнула, – до Рождества.

– Хорошо, если ты хочешь, – он сказал.

Я отключилась. Лера прикурил и вздохнул с облегчением. Вспомнил, анальгетик есть у него в холодильнике. Он вышел из Сети. Выпил таблетку. Взял на руки кота. «Вернется», – пушистое гладил. «Вернется», – за ушком кота почесал. «На сто процентов знаю… вернется».

Все он знает! Все он давно уже знает. А я теперь тоже знаю. Я знаю точно: не бывает никакой прежней жизни! Не бывает прежней жизни – и все!

Но тогда я надеялась. Чай заварила. В прозрачной кружке тонули чайные листочки. Звенела ложечка. Растаял мед. Прошла собака. Над столом повисла мордой. Слизнула сыр. Прошла вторая. Я открыла дверь. Пахнуло холодом. Борзые выбежали в сад. Вдвоем скакали. Белые на черном, красивые собаки, я смотрела на них в окно.

Самолет появился, он очень низко летел, шасси было видно. Большой самолет под зонтиком. С радаром, до меня не сразу дошло. Внизу через овраг побежали курсанты. Через мокрую грязь, по облезлой траве, со щитами, с автоматами, в шлемах, пересекали местность. Было тихо, истребители не летали. Ни звука не было слышно через тройные стекла, через метровые стены. Я осталась одна в своей крепости, и вся эта тяжесть камня давила, как туго завязанный шарф.

Лерочка сделал кофе. Вышел на балкон. Небо потемнело перед дождем. Фиолетовые тучи и белый пляж – красиво. Кончик спиннинга согнулся в дугу, старикан в синей бейсболке крутил, крутил, крутил свою катушку. Собака, тот самый немец, опять гуляла одна. Немец бегал кругами и залаял так громко, безобразно, что Лерочка сморщился. А старушки не было. Старушка не пришла.

В боку у Лерочки кольнуло. Он стал ругаться: «Какая сука придумала этот блядский Интернет!». И побежал. За комп! Скорее! Я так и знала! Стервец, не утерпел.

– Маленькая! – он выдохнул. – Как же мы мучаем друг друга! Какое Рождество? Мне уже плохо!

– Я тебя ненавижу!

Кричу на него, а сама уже выпрыгиваю из юбки, несу свой ноутбук из кухни в подвал. Лера видел, как мелькают мои картинки, и причитал: «Девочка моя, мы не сможем друг без друга, мы не сможем без нашего секса».

– Ненавижу! – я заорала.

– А ну-ка быстро! – он зарычал. – Снимай, шалава, свой гребаный лифчик!

Мы устроили себе интерактивный театр. Лера работал голосом, я была ответственная за картинки. А Лера умеет, еще как умеет работать голосом. Его охрипшие шепталки меня заводили как пастушья дудочка. Я ставила ноутбук в гардеробной у большого зеркала или в бильярдной на столе, или на бортике ванной. Лера валялся в постели и смотрел. После такого стрипа он был мокрый, как после реального секса.

Я накормила до отвала свой эксгибиционизм. Мужчина на меня смотрит – кайф! Его возбуждает моя попка – обалдеть! И трусики – с ума сойти! Он просит снять, я не снимаю, я прогибаюсь в камеру и показываю ему ближе, ближе новый гипюрчик, дразню, пока не заорет: «Сними их на хер! Сейчас порву!».

Потом появились айфончики, и это окончательно сбило с толку мой вистибулярный аппарат. Где я? Понять было сложно. Мы встречались в любой момент, когда нам хотелось. Рано утром, пока все еще спали, ночью, когда все уже отрубались, даже в своем ресторане Лера закрывался в какой-то комнатухе. Я начинала его заводить в тот момент, когда заводить нельзя. Когда нельзя – нас разжигало. Его жена гудела пылесосом, муж набирал меня из пробки, а у нас, у извращенцев, в голове была только одна мысль – успеем! Мы кончали быстро, много и всегда вместе. Я становилась над камерой, чтобы он видел каждое содроганье…

Да, все элементарно: женщина ушами, мужчина глазами. И недоступность, козе понятно, усиливает напряжение. Никто никого не напрягает спортивными элементами, поэтому было легко.

21

Тридцать первого декабря я все утро валяюсь в кровати, с Лерой. Жена звонила, куда-то в магазин его звала. И муж звонил, возвращался с охоты, предупредил, что везет друзей. А мы все еще был раздеты.

Гостей ожидалось много, все парни с охоты решили остаться у нас. Я немножко волновалась, потому что мой старший ребенок тоже был там. Я сама его выгнала в поле, на мороз, на два дня. Еще и мораль ему прочитала: «Сколько можно жить в Интернете! Это вредно для психики! Мужчине нужны реальные впечатления!».

Мой младший притих в зале. Я включила ему мультики, краски дала, чтобы не мешал, и он потихоньку перешел с альбома на стены. Я знала, у меня все стены до сих пор измалеваны. Пусть рисует – мне было плевать. Я никак не могла оторваться, хихикала с Лерочкой: «Дай писюнчик поцелую, дай попу укушу…».

Нам этот праздник был не в тему. Этот Новый год был последним, когда я еще ждала какого-то идиотского волшебного счастья. Уже мой младший знал давно, кто кладет подарки под елку, а я все счастья ждала. И мы загрустили немножко. Захотелось покушать вместе. Тихо мирно покушать и выпить коньячку за реальным столом. Ерунды какой-нибудь человеческой вдруг захотелось.

Лера сказал тогда: «Ирочка, я хочу встречать Новый год с тобой». Я не ответила, я перенесла ноутбук на подоконник и в окно смотрела. Секла. Я была в спальне на втором этаже, и сверху мне было видно все движение на белой дороге. К дому подъехал караван – три внедорожника и прицеп со снегоходом. Я увидела и кинулась одеваться.

– Лера! – Я торопилась, спешила залезть в узкие джинсы. – Мне бежать надо.

– Беги, моя маленькая, – он вздохнул, – беги.

Я выскочила на крыльцо. Даже умыться не успела, лицо еще горело после Лерочки, вся жаркая, румяная была. Мороз остужал приятно и быстро. А я что? Я ничего. Улыбочку всем и:

– Здрааааасте!

Я смотрела – довольный у меня муж вернулся или злой, то есть с зайцем или без. Открылись багажники. Собаки тяжело попрыгали на снег. Их было штук восемь-девять, точно не помню. И еще наша сука, любимая сука моего мужа, она всегда ездит с ним в салоне на переднем сиденье, сзади ее укачивает.

Мой муж вытащил зайца. Неплохой такой был русачок, килограммчиков на семь. Он поднял его за уши и крикнул собаке:

– Аришка, смотри! А? Какой у нас заяц! Десять кило!

Собака увидела своего зайца – и кинулась к нему со всего маха в лобовое. Ударилась и лапами съехала на панель. Мы все вздрогнули, и она сама была в шоке, задергала ухом. Нос разбился в кровь, на стекле так и остались царапины от когтей. Все, конечно, сразу зачмокали: «Азартная сучка! Зверя рвет – себя не помнит. Узнала, сука, зайца своего», – и муж мой просиял. Довольный – я поняла и поскакала на кухню.

К вечеру у нас собралась толпа собачников. Прикаптили их жены с детьми. И Анечка, моя подружка, со своим ребенком приехала. Девушки готовили свой дурацкий оливье, а я выгнала парней к мангалу и затопила баню. Мне было весело. У меня водочка ледяная, у меня елочка моднявая, у меня от Леры эсэмэсочка звенит «заенка моя любимая…», просто «заенка моя любимая». А я и рада!

Я собрала детей, всех маленьких, на улицу, и мы играли. Они в меня снежками – я от них убегаю в парилку и кричу, как будто мне очень страшно получить снежком. Я была пьяная, да. Если я орала «Розу белорозовую», значит, была пьяная. Я эту песню только пьяненькая ору.

– Ой, роза ты, роза моя! В саду роза белорозовая!

– За хозяйку! – мальчишки кричали.

– Не спалите мясо! – Я принесла им подносы для шампуров.

Кто-то слегка закосевший удивленно хлопал глазами и говорил моему мужу:

– Какая у тебя красивая жена!

– Атрыщ! – Он улыбался, ему всегда приятна такая ерунда. – Застукаю – всех поубиваю!

Кстати, у одного из наших друзей-собачников была типография, и он напечатал мою первую книжку. А у другого собачника была Сеть книжных магазинов. Там ее выставили на полочки и кое-что даже успели продать, хотя половина тиража еще лежала в моем подвале. Это тоже была игра. Игра в книжки.

А девушки на кухне резали салатик и смотрели в окно на это безобразие. Их немножко бесило мое откровенное хамское счастье. Я знаю, конечно, все знаю, что они про меня говорили: «Хорошо пристроилась», «Она ведет богемный образ жизни», «Почему умные мужики женятся на таких дурах», «Звезда, ей каждую минуту нужно подтверждение собственной звездности», «Ей слишком рано повезло» и «Она ему изменяет – сто процентов», даже это говорили. Интересно, откуда им было знать?

Нет, я на них не обижалась, они же ж добрые. Им тоже хотелось скакать по снежку от баньки до мангала, им тоже хотелось уйти в отрыв, но они привыкли резать тазик оливье на Новый год – и резали свой тазик.

А меня разрывало от радости. Я же сразу в двух местах веселилась. Анечка меня щелкала, на снегу, босиком, голую. Я кидала фото Лерочке, а он мне смс: «Маленькая, как я хочу с тобой в баньку!».

Товарищи подтягивались в кафе под пальмами. Каждую минуту приходили поздравления от друзей из Чикаго, из Майами, из Берлина, из Минска, из Москвы, из Тбилиси, из Еревана, из Ферганы, из Калифорнии, из Брауншвейга и даже из Сиднея, а Новый год все не чувствовался и не чувствовался.

– Поехали уже, да? – Ашот тянул всех в сауну.

– Какой домой? – Шимшон отмазывался по телефону. – Мы кушаем…

– Да что-то не хочется… – Лерочка сказал.

– Ненормальный! Он у нас ненормальный! – они над ним смеялись.

Эти веселые непонятные мне люди тоже видели фотки на снегу и угорали над старым евреем, у которого съехала крыша на почве гормонального взрыва. А Лера выпил водочки и позвонил мне из этого кафе. Но я не смогла говорить, я испугалась, примитивно, как воровка, испугалась. Из трубки было слышно, как Шимшон кричит: «Привет! Передай от меня привет! Спроси, помнит Шимшона? Спроси, Шимшона, грузина, помнит?..». «Помню, помню», – я промямлила и скинула вызов. Муж оказался рядом, погладил по спинке, спросил про какую-то рубашку. Мне никогда не звонили домой никакие мужчины, поэтому я испугалась и скинула.

А Лера пьяненько скользил по кнопкам: «Ирочка моя любимая, я сейчас в кафе с друзьями, меня зовут в сауну, а я хочу встречать Новый год с тобой. Все уже говорят, что я ненормальный, но эта ночь должна быть наша».

Я ему из ванной отвечала, одевалась уже к столу, и мне стало грустно, резко стало грустно после этого оборванного звонка.

– Ирина! Где у тебя веник? – меня звали с кухни. – Мы тут бьем твои бокалы!

– Не знаю! – Я удаляла с телефона компроматы.

– Ты не знаешь, где у тебя веник? Это вообще твой дом?

За дверью шумели подружки, и дети начали визжать, и музыку включили… Я ответила Лерочке: «Скажи всем: приеду – набью морду». А он вслух прочитал. Смешной, взял и за столом прочитал:

– «Приеду – набью всем морду». Понятно вам?

– Ты сумасшедший, да? – Ашот ему сказал.

– Да, – Лера вздохнул. – Мы с ней оба ненормальные.

Он пошел домой. То есть ко мне. И домой, и ко мне. К жене за стол, ко мне в постель. И даже не в постель, а в мозг и в кровь, и я уже сама не могла понять, где и с кем я Новый год встречаю.

Я не помню эту ночь. Леру помню, а что в доме у меня творилось, не помню. Куранты били помню. Дети визжали, помню. Президента не помню, вроде кто-то был. Шампанское стрельнуло. Огни бенгальские посыпались. Сын маленький меня поцеловал. И старший наклонился щекой к плечу. Я обняла.

Все побежали на улицу. А там светло! И попушистело кругом. Ночь лунная, от снега все бело до самых сосен. В поселке забомбили фейерверки. И наши парни свои петарды – пух! За Родину!

Салют я, слава богу, помню. Пошли залпы. Один! Другой! И россыпи на небе, как в День Победы. Собаки бесились от грохота, весь табун носился кругами. Они протоптали снег так, что вылез газон. Я стояла внизу, держала своего младшего и еще кого-то из детей, чтобы они не попали борзым под копыта. А Лера протиснулся, пролез в этот грохот, в мой дом. Телефон у меня в лифчике вибрировал: «С Новым годом, маленькая. Я тебя люблю».

Я к нему убежала. Всех бросила и закрылась в детской. Малыш мой спал. Я свечи зажигала, ванильные, как в «Майами». Всю ночь мы были вместе. У меня уже не было сил, под утро я падала, а Лерочка не отпускал.

– Маленькая, что у тебя есть под рукой? – он шептал в своей спящей квартире.

– Ничего. – Я на ковре валялась, добрая-добрая была. – Ничего нет, только лимончик…

– Давай сюда свой лимончик, я тебе вставлю…

Я еще играла, «он не пройдет, он не пройдет», но знала: Лерочка придумает, что сделать с лимончиком. Он из любой ерунды делает реквизит к нашим спектаклям.

– Пройдет, маленькая, оближи его, и пройдет.

У него глаза опять загорелись, я облизывала лимон и вставляла себе, а Лера командовал:

– Прошел? Хорошо. Покажи мне… Умничка, вставила. Теперь толкай его…

– Он застрял! Лера, как он выйдет?

– Выйдет, маленькая. Ты потужишься – и он выйдет.

Я раскрыла ноги перед камерой:

– Поймай его! Лера! Хочу вытолкнуть к тебе в ручки. Смотри!

Он прикусил губы и ждал, ждал, ждал, когда лимончик упадет на ковер.

– Обалдеть. Сделай еще раз! Сфоткай его мне. Ироччччка! Я хочу такую фотку!

Я уснула в пять или в шесть, а Лера не ложился, ему через час нужно было выходить на работу. Целый час он рассматривал лимон и гладил пальцем по монитору, и языком тянулся. Прозвенел будильник. Он вздрогнул: «Да, я ненормальный», – головой тряхнул. И пошел в свой ресторан. Один, по Аришоми, холодным утром Лерочка мой топал, куртец на ходу застегивал, буробил про себя: «Целый час… Целый час… Маленькая, целый час смотрел твою писечку… Что такое? Я уже ничего не понимаю».

22

Было у меня ощущение тревоги. Я точно помню, было. Устала я!

Утром муж получил мой подарок, живого зайчишку, и после обеда мы поехали в поле. Это рядом, по той убитой дороге, что идет через елки, по лесу, вокруг аэродрома. С дороги было видно и радары, и новые «миги» с горбатенькими носами, целый ряд. Мы остановились сразу за полосой и выпустили зайца. Дали ему секунду, чтобы собаки смогли поработать, и заорали:

– Вот! Вот! Вот!

А заяц дернул! Дал конкретного стрекача. Вся свора, девять собак, кинулась за ним. Борзые летели по белому полю. Рыжее, черное, серое – все смешалось в один бешеный клубок. А потом гонка растянулась, так что каждую собаку было видно на рывке. Зайчик петлял и как будто знал местность, заворачивал в рощу. Ардан загонял его на Аришку, но зайчик вывернул к балке. В этот момент даже мне стало понятно – шансов нет. Собаки увязали в сугробах, скакали тяжело, сгибались пополам, с трудом выпрыгивали, теряя секунды. Их тонкие спины гнулись, и у них уже не было сил рвать и тянуться в струну. Слишком глубок и тяжел был снег. А зайчик, легкий, маленький, петлял от них, выгибался дугой, прижимал к спине длинные черные уши… Ушел.

С мороза я легла вздремнуть на часочек. В нашей общей с мужем спальне я отрубилась. А телефон забыла! Да! Забыла в шубе я свой телефон. А там будильник был на шесть вечера. Потому что я Леру с работы ждала!

Из лифта он отправил мне смс: «Я уже дома. Жду свою маленькую любимую Ирочку». Будильник зазвонил. Будильник играл марш. Веселый гусарский марш. На три повтора я его поставила. За столом, на кухне, где мой муж и гости играли в покер, все сразу закрутили головами: «У кого? У кого?».

Я еще спала, когда муж вытащил меня из постели. Встряхнул за плечи – и телефоном мне в лицо: «Что это?».

Я прочитала: «Я уже дома. Жду свою маленькую любимую Ирочку». И муж прочитал еще раз. И снова начал трясти меня за плечи: «Что это такое? Что это? Кто тут маленькая любимая Ирочка?». А я еще подумала в первую минуту: «Слава богу, он узнал…».

А потому что мы не врали никогда друг другу. Не было у нас концептуального системного вранья. И поэтому он рвал на мне рубашку и смотрел испуганными глазами, как будто это не я перед ним в нашей постели лежала, а чужая злая тетка.

Я поправила лямку на плече и спросила:

– Может… номером ошиблись?

А муж вдруг тоже стал чужим и незнакомым и повторял одно и то же:

– Кто тут маленькая любимая Ирочка? А? Я не понял? Кто тут маленькая любимая Ирочка?

– Не ругайся… – я сказала.

– Не ругайся? К тебе приходит смс из Израиля!!! Через месяц после того, как ты оттуда вернулась! А ты говоришь, не ругайся?

Глаза мужа наливались кровью – я первый раз увидела, чтобы у него так страшно краснели глаза. Я думала, это все метафора, это неправда, но глаза мужа действительно стали красными. Я испугалась и начала мямлить:

– К нам… к нашей семье… к тебе… это не имеет никакого отношения.

Муж нажал вызов. «Дааа… Моя заенка…» – Лера мяукнул. И я побежала.

По лестнице бежала. В разорванной рубахе, босиком. Муж догонял, я вырывалась. Со стен посыпалось стекло. Все наши дипломы собачьи, семейные фотографии падали. Стекла вдребезги летели. В гостиной я остановилась. Хотела тихо прошмыгнуть, чтобы никто меня случайно не увидел. На кухне еще играли в карты, и было слышно:

– На хрен я не пойду ни на какие выборы!

Муж тоже остановился. Огляделся. Елочка в углу стояла. Двухметровая. Хорошо, что детей не было. Он вырвал из штатива эту елку. Гирлянда потухла. Я согнулась, спрятала лицо от иголок. Игрушки захрустели под ногами. Кто-то выглянул из кухни, сказал: «Ого, какие у вас ролевые игры», – и быстро закрыл дверь. А я уже бежала в свой подвал, туда уж точно никто не зайдет.

Муж замкнул дверь. У себя в бильярдной достал коньяк из бара. «Зачем?» – я подумала. И отлетела на пол. Жесткий пол, гранитный. Я еще пыталась, зря, конечно, мужа погладить, руку протянула к его колену:

– Сейчас… сейчас я объясню…

А его трясло. Руки тряслись и плечи, и губы, как в лихорадке.

– Хер тут объяснять! – Он швырнул меня в угол. Открыл бутылку.

– Пей, сука! – на меня орал.

Это лишнее, конечно, было. Я не пьянею, когда мне нужно контролировать свой мозг. Не надо было. Я выпила. Не помню сколько. И передумала. Я передумала, мне расхотелось говорить ему правду.

– Только вирт! – я кричала. – Только вирт!

Он схватил меня за шкирку. И опять испугал меня кровавыми глазами.

– Дура! Ты что, не понимаешь? Нет никакого вирта! Секс всегда секс!

Это он в лицо мне проорал, и я отключилась. Нет… не совсем отключилась. Я все видела. Мое тело валялось на полу. Спиной я билась о плиты. Но сама я была где-то в стороне. На подоконнике, наверху, у маленького окна я сидела и наблюдала.

В углу стояли коробки с моими книжками, которые я еще не успела отвезти на базу. Муж достал одну из пачки, усмехнулся и швырнул в меня.

– Ты понимаешь, что ты сука? Тебя хоть что-то кроме твоей пизды и твоих писулек интересует?

Он расстегнул ремень. А я ему не отвечала. Мне было пофиг, что он делает. Я ждала, когда все кончится. Он прижал меня к полу, улыбнулся, некрасиво, страшно оскалился: «Все, сука! Никакого тебе Телявива!» – Сказал и раскидал мои ноги.

Он меня укатывал. В гранитную плиту. Упирался лбом в мой лоб. И наговаривал. Ритмично:

– Твои книжки…

…полная… херня…

…своими писульками…

…ты просто пытаешься…

…оправдать свое блядство…

…Какая ты на хер писательница-а-а-а…

…Ты просто… шалава…

…циничная сука…

…такая же точно

…как твой еврей…

Я поняла – ему больно. Да, разумеется, очень больно. Он рукой шарил у себя на горле, майку порвать хотел, задыхался. Он еще никогда так не мучился. Он не знал еще, что боль, и жалость, и обида, и злость, и ревность могут вспыхнуть одновременно. Все сразу – и так сильно. Он не мог терпеть. Он плакал надо мной. Он вдавливал меня в пол, от его тяжести плечи мне сводило судорогой и на спине оставалась цепочка черных синяков.

А я была не виновата! Я ему ничего плохого не сделала! Я ему все отдавала, что есть! Это не я ему больно сделала! Это его была боль! Это сверху! Пришло время, когда ему нужно было, необходимо было испытать острое страдание. Наверно, пришло…

Я смотрела, как он плачет. Вгоняет и ревет. Мне стало очень холодно. И жалко его. Но он не понял. Он только видел, что меня нет под ним. Тело есть, а меня нет. А он хотел, чтобы я под ним ревела, чтобы мне тоже было больно, точно так же, как ему. Он выдернул ремень. Развернул меня спиной, поставил на коленки. И замахнулся.

– Как он тебя ебал? А? Говори! – громко хрипел он. – В задницу он тебя ебал? Хорошо ебал? Старался, урод! Кончала с ним, сука?!

Его накрыло. Он сам не понял, что творится. Это был инстинкт, всего лишь инстинкт, животный, простейший, который заставляет желать суку, когда ее ебут другие самцы. Ну и ремень, наверно, тоже…

Он стукнул, и его прибила резкая неожиданная вспышка горького острого кайфа. Он задыхался после каждого удара и на секунду останавливался. У него даже голос изменился, когда он начал бить. Я его даже не узнала. Я услышала в этих звуках сладкий карикатурный садизм.

– Изменяешь мне… – он застонал.

…Недоебали тебя…

…и ты сразу побежала…

…дрочить на компьютер…

…Сука!

Не знаю, почему он остановился. Наверно, кровь увидел… Не знаю. Упал лицом ко мне на спину. Я дотянулась рукой и гладила, как он любит. Доводила его до последней точки, хотела побыстрее все это прекратить.

– Бляаааааааааааадь… Тваааааааааааарь! – он зарыдал. – Ненавижу-у-у-у-у!

Форсажи нас прикрыли. У летчиков были каникулы, но в праздничные дни они устроили платные полеты. Пол-лимона – и можно рвануть на истребителе в стратосферу. Аттракцион такой – для тех, кому не хватает острых ощущений.

Желающие нашлись. Больше часа над нашей крышей ревели моторы. Все наши гости на кухне сразу поняли, что такое тяжесть и сила звуковой волны. Когда вибрация идет сквозь тело и будоражит нервы.

Сигналки под окном завыли. Гости кинулись отключать свои воющие машины. И пока гости бегали, мы с мужем поднялись в свою спальню. Он прихватил по дороге минералку и бинты.

…Я лежала на кровати. Муж вытирал мне спину, бинтовал мои порезанные ноги. Поцеловал. У него местечко есть любимое, где ступня изгибается, очень нравится ему этот изгиб. Поцеловал. И голову мне на живот положил.

– Люблю я тебя… – он сказал.

– Почему? – я спросила.

– Желанная ты баба…

Я его гладила по голове. Автоматически, рука привыкла гладить. Мне было очень холодно. Муж укрыл меня одеялом и заснул рядом со мной, обнял и уснул.

Когда в доме все стихло, я встала. В драной рубашке спустилась вниз. Накинула чью-то шубу в прихожей и снова пошла в подвал.

Я шла осторожно, чтобы никто не поднялся, ни люди, ни собаки. Из подвального этажа на улицу выходит отдельная дверь, в эту дверь я принялась выносить пачки со своими книжками. Не так уж много, по объему они как раз входили в багажник моей машины. На улицу все вынесла, сложила в кучу у мангала.

Я хотела все сжечь одним махом, но огонь не горел. Упаковка обгорала, а дальше никак. Пришлось все вытряхнуть. Я принесла от бани дрова. Лестницу старую нашла. Свалила все в кучу. Бензинчиком плеснула и швыряла в костер свои блядские книжки. Сначала по одной, потом, когда дрова хорошо разгорелись, уже пачками.

Рожа моя на обложке корчилась под красными языками. Кривлялась моя фотография, как будто бесы выходили. Шипели краски, стреляли искры – высоко взлетали, выше крыши. Снег вокруг кострища растаял.

Мне стало жарко. Я сбросила шубу. Голая кружилась у огня, как ведьма. Граблями переворачивала всю эту кучу, чтобы быстрее горело, чтобы успеть до утра.

Моя книжоночка сгорела. Моя первая, наивная, беззащитная история про первую любовь сгорела. Сверху в свой костер я кинула ноутбук. Монитор расплавился. Ядовито завоняло жженым пластиком. Я отошла. Закуталась, села на порожки. На костер свой смотрела. Зажигалку искала в кармане.

Было очень тихо, и от луны свет до самых сосен. Пепел поднимался выше крыши и хлопьями садился на капоты машин. А я сидела на порожках в чужой шубе и вытирала слезы. Не знаю, какую птичку мне было жалко.

23

Неделю я была хорошей девочкой. До Рождества продержалась. Ни разу не подошла ни к какому компу. На каждом мой муж поставил шпиончики. Он все время был дома, не выпускал меня из рук и ночью шарил по кровати, проверял, не смоталась ли. Если вдруг я вставала, он сразу просыпался, спрашивал: «Куда?». Да никуда! Мне никуда не нужно было убегать. Мне все равно было, где спать, в детской, с ним или на полу, на коврике. Мне было все равно, куда швырнуть свое тело. Сама я все еще была в подвале, на подоконнике, глядела на себя с этого подоконника.

Все каникулы в доме была тишина. Самолеты не летали. «Су-27» разбился недалеко от взлетной полосы, летчики успели увести его за поселок, и сами тоже катапультировались. В таких случаях месяц идет расследование, полеты отменяют.

– Грешно, конечно, но я рада, – сказала моя домработница. – Поспим, как люди.

Мы включили телек посмотреть, вдруг что-нибудь скажут про наш аэродром. В новостях его показали, похвалили новые «миги». «Негромко взлетают, – летчики в камеру улыбались, – эти негромко». Ха! А журналистка что-то блеяла про возрождение российской авиации. А про деньги ни гу-гу.

Я тыкала по кнопочкам. По всем каналам шли какие-то странные репортажи из Москвы про митинги оппозиции. Какие-то дерганые непричесанные дикторы пугали старушек революцией. Какая революция? Я пропустила что-то, пока с Лерочкой зависала? Затюкали по всем каналам – «лихие девяностые, лихие девяностые… не допустим повтора». Я обалдела – по телеку до сих пор ругали Америку и евреев за развал СССР и опять завели шарманку про внешнюю угрозу. Кругом враги, а я ни сном ни духом!

Я была не в курсе, что Израиль с Америкой подписали какую-то бумаженцию и вроде собираются бомбануть Иран, что в Сирии война еще не закончилась, а Кадаффи (мне объяснили, кто это), оказывается, уже убит, и в Египте, в нашем Египте, к власти пришли исламисты, и вроде теперь голяком по пляжу нельзя.

– Что творится! – думаю. – Что творится!

Даже декорации для праздничных концертов были сделаны в брежневском стиле, и песни крутили советские. И вдруг нашелся один свеженький канал. На «Дожде» шла трансляция с Болотной площади. А мне так интересно стало – неужели правда, столько народу вышло на мороз? Я бы в жизни не пошла, я не люблю толпу, даже в «Ашан» не езжу.

Я хохотала, когда мне позвонили активистки нашего движения «Нет самолетам».

– Путин едет в город! – они сказали. – Мы должны выставить пикет!

– Вы на улице были? – я говорю. – Минус восемнадцать.

– Ирочка, мы будем стоять в пикете всю неделю, пока не приедет Путин. На улице холодно, люди должны меняться…

Они меня уломали. Кинули мне в машину транспаранты «Губернатор! Убери самолеты из города!», «Мы против расширения ВВС над нашей головой», «Военный аэродром в центре города – позор нашей власти». Я взяла с собой копченую колбаску, кофе в термос заварила и сына маленького с собой взяла. Одела его потеплее, не все ж ему по стенкам рисовать. Он катался на льду под баннером «Нам страшно за наших детей». Народ смеялся, на ходу сочинял анекдоты. Командирша всей этой канители позвонила ночью директору аэродрома, как раз, когда новые «миги» отрабатывали взлет. «Алле? – она сказала. – Вы не спите?»

Я выехала в город первый раз за сто лет. Белые улицы, все в снегу, цветная штукатурка блестит от инея, на деревьях гирлянды, на площади перед мэрией пекут блины, надувают газом Дедов Морозов, народ гуляет, часы на башне пробили полдень. Все было очень даже миленько, только памятник Ленину немножко поганил пейзаж.

Рядом в сквере у театра пристроили Платонова и Пушкина. Но какой-то левый чел их делал. Пушкин с Платоновым бухали бы всю ночь и плакали под своими памятниками: «За что? Люди? За что?».

В этом городе есть только два удачных памятника: Белый Бим Черное ухо напротив кукольного театра и Котенок с улицы Лизюкова, на улице Лизюкова, естественно. Маленькие скульптурки, веселенькие, в европейской манере. Их обычно лепят на всякую сувенирную ерунду.

Лера однажды упал от Котенка. К мамочке своей зашел, она ему показала тарелку с Котенком. Лера вздрогнул: откуда это? А это новая мамина уборщица сувенирчик из дома привезла. Тутошняя уборщица оказалась.

Дорога у площади была забита, и люди, которых достали истребители, долго гудели у светофора. Из университетского корпуса вышла компания преподавателей. Они подходили к нашему пикету и спрашивали:

– Вы против чего?

– Мы против самолетов.

– А мы против всего! – Они смеялись и подписывали протест.

По улицам шарахались гадостные тетки. Они останавливались под нашими транспарантами повизжать:

– Так вам и надо! Понастроили дворцов – теперь радуйтесь! А мы еще спросим, на какие деньги!

Я обхохоталась там, на этой площади. Тетка одна ржачная шла своей дорогой, прочитала «Уберите базу из города» и вдруг резко кинулась на меня:

– Ишь! Стоит она! Вся в мехах!

А мужик один специально из тачки вышел, хорошая тачка была у него, ехал бы себе дальше, но он вышел и стал кричать заезженную брехню:

– Аэродром был в городе всегда! – И снова: – А на какие деньги вы…

Я ушам своим не верила. Какие грубые люди! Какие некрасивые неласковые слова они говорят. А их ведь даже еще не били. Их еще кормят. Да они меня сожрут, растопчут, если кто-нибудь им свистнет. «Бей рыжих!» – им скажут, и мне кранты.

К нам прикатило телевидение. Увидели моего сына с розовыми щеками и сразу: «Ой, ой, ой, на пикете против ВВС замерзает ребенок». А я ему на ушко шепнула: «Расскажи про наш диванчик». И он им впарил, как «мы с мамой прячемся в подвале, когда летают самолеты, у нас там диван, мы там спим». А они сразу: «Ой, ой, ой, бедный ребенок, живет в подвале». И про деньги, конечно, ни гу-гу.

Меня вся эта история про самолеты не сильно зажигала, мне просто нужно было прогуляться. Проветриться. Потому что я не знала, как жить без Леры и без книжек. Во что играть? Я еще не придумала. Я купила сыну летающую лошадь, затолкала ее в машину, и мы уехали домой греться.

Всю неделю я вела себя прилично. По ночам я кричала про себя в темноту «Лераааааааааааааааа!», а с утра улыбалась, как ни в чем не бывало. Кормила вкусным, встречала мужнину родню и всех его друзей. Это легко, это может сделать любая идиоточка.

Я слушала охотничьи байки и в нужный момент улыбалась. Последний анекдот был про Аметиста, того самого кобеля, которого муж мой выбрал для своей суки. Его хозяин, поддавши коньяку, любил поговорить о породе.

– Борзые рождены брать волка, – он сказал. – Если собаки не преодолеют свой страх, мы испортим породу. Мы должны развивать у них злобность и закрепить ее в генах.

У него, конечно, сразу спросили:

– А ты своего Аметиста пустишь, если выйдет волк?

– Однозначно, – он сказал. – Cобак пущу и сам пойду.

И как в русской сказке, не успел он слово молвить, а навстречу ему волк. Вышел в поле поутру, стоял на дороге, что-то жрал с земли. Волк оказался крупнее борзых, клыки его не сравнить с собачьими, и на роже его дикой было написано – убью. Аметист и три другие собаки и его хозяин были очень рады, что джип стоит рядом. Они тихонечко, тихонечко к нему подошли и попрыгали в багажник. Подъехали поближе к зверю. Посмотрели – и на газ. Страшно.

И вот я всю эту ерунду слушала, лазанью из духовочки вытаскивала, и вдруг ко мне заехала Анечка. Она спустилась с моим мужем сыграть партеечку в бильярд. Там она сказала между прочим: «А я в Египет еду». И у меня щелкнуло сразу. Шарик в лузу закатился. Да! В Израиль мне нельзя, а в Египет – можно.

24

Я вставила ключ в зажигание: «Только бы завелась, – я просила машину. – Только бы завелась». На улице было минус двадцать. Собака! Лучше бы она тогда заглохла. Я оставила прогреваться и забежала домой. Мой маленький сын повис на мне: «Ты моя, ты моя… Не уезжай». Я его обняла, говорю ему: «А может, я папина?». «Нет, моя». – «А может, я…». Он меня задушил: «Нет. Не думай ни про кого, ты моя, и все».

Я взяла чемодан и выскочила за дверь. «Главное – не опоздать на самолет», – я себе говорила. А сын в окошко на меня смотрел. Мне тогда шофер бабкин вспомнился: «Ну что, Ирина Александровна, едем?».

Едем. Без вопросов. В Домодедово. Срочно!

Город был перекрыт. Все ждали Путина, пост на выезде был заблокирован пробкой. Это муж мне сказал, он смотрел по Яндексу. И еще крикнул с крыльца на дорожку:

– Я надеюсь, ты не планируешь никаких экскурсий в Израиль?

Мы поругались, когда я заикнулась ему про Египет. Утром сказала. Провожала на работу, галстук ему завязывала. Голосочек у меня был до того мерзким, притворным, когда я ему в глаза говорила: «Почему бы мне с Анечкой немножечко не поплавать? Я что, теперь совсем невыездная?». Самой противно было себя слышать. Но я говорила и узел затягивала. Он сорвал этот галстук, швырнул его. Красный галстук в стальную полоску, я выбирала. Он уехал, я немножко побилась о стенки и за ним. Ненормальная, я покатила к нему в офис.

Ехала и сама себе не верила – неужели я опять буду его обманывать? Но рулила и знала – буду. Потому что бедра сжимались, сами сжимались, когда я стояла на светофоре. Точно так же, как обычно, когда я к Лерочке спешила. Потому что, когда я вытряхивала сигарету из пачки, я видела Леру, видела, как он выпускает дым. Не дорогу, не машину, которая меня подрезала, не людей, которые кидались под колеса, не снег, на котором шины скользили, – Леру. Я хотела курить с Лерой, как в гостинице, когда я поставила ножки к нему на плечи, и он выдувал колечки. «Какая горячая…» – пальцами гладил. Я ему щеки ногами зажала: «У меня тут сорок два градуса…», а он целовал: «В тени маленькая, в тени…». «Не смеши меня», – я хохотала.

Я еще не остыла, поэтому врала.

В приемной у мужа была очередь. Его сотрудники спрашивали секретаршу: «У себя?» – и едва заметно пригибали голову. Она фотошопила что-то с курортов и отвечала всем: «Занят». Я тоже чуть не пригнула макушку… Да! Шея у меня заныла немножко, когда я вошла в его кабинет.

Я там была всего раза три. Там холодно, черный пол, серые стены, диваны блестят холодной кожей, а он торчит там целыми днями, запаянный в свои костюмы и удушенный своими галстуками.

Я больная, я его обнимать кинулась, засюсюкала: «Я тебя люблю, тебя люблю, правда, только тебя. Не пускай, никуда без тебя не поеду. Не пускай, и я не поеду».

– Все нормально, – он сказал. – Отдохни. Я не против.

Ему позвонили. Какая-то тетка из мэрии. «В город едет Путин, – она объявила. – Мы готовим торжественную встречу. Дайте нам своих рабочих на демонстрацию».

Я ждала, пока он ответил, и понять не могла, почему он меня отпускает. «Да, конечно, с удовольствием, – он тетеньке сказал. – Но только если вы оплатите моим людям полный рабочий день и компенсируете все убытки от простоя».

Я его в плечо, в костюм, поцеловала.

– Хочешь, я не поеду? Только скажи.

Он мне денежки в карман положил. Я не хотела брать, не хотела брать его деньги:

– У меня есть… Там все дешево…

– На всякий случай… – он сказал и отвернулся в какие-то бумажки.

Мы с Анечкой объезжали город. Проехали постамент с танком. Этот танк каждое утро упирается дулом мне в лоб. Я ненавижу этот танк. И большой серый дом за ним – ненавижу. Я проехала кольцо с самолетом. Этот жалкий самолет похож на дохлую чайку. Мне кажется, он воняет тухлятиной. День был серым, совсем без солнца. А свет грязным, как застиранное белье. Впереди медленно ехал бульдозер, чистил дорогу. Я свернула на окружную, и мы потащились через ближайшие поселки, чтобы сразу вынырнуть на Московскую трассу.

На одном гадком участке, за знаком «40», поток машин тянулся медленно, все пропускали укутанных пешеходов. Люди шныряли между колес из магазина к автобусной остановке. Ни моста, ни светофора, ни подземного перехода в этой глухомани не было.

Я остановилась купить сигарет. Открыла дверь – и меня сразу до костей прошило. Сережки в ушах замерзли. Я подняла воротник и ждала, когда меня пропустят. Бездомная собачонка вертелась у меня под ногами, понюхала сапог. Мелкая такая псинка, беспородная погань на тонких ножках. Она не утерпела и выскочила на шоссе. Ее тут же стукнули крылом под бок. Даже слышно было глухой короткий удар. Собака отлетела на встречную, ее закрутило под колесами и выкинуло на обочину. Все ахнули на остановке – живая. Собака визжала, поджала лапу и пронзительно мерзко визжала. Народ брезгливо отворачивался.

Мне тоже стало противно. Я не могла понять, отчего меня тошнит, то ли танк виноват, то ли самолет, то ли эта собачонка… Я открыла ногой дверь магазина, чтобы не хвататься за грязную ручку. Взяла сигареты и побежала к своей машине.

– Видела? – Анечка подала мне кофе. – Две машины – одна сука… Это знак!

– Знак, знак… – я машинально повторяла, а сама следила в боковое окно, когда лучше выскочить на дорогу.

Анечка достала фляжку с коньяком, у нее было хорошее настроение, она ехала отдыхать. Ей хотелось поговорить. Она нашла Леру на Фейсбуке и веселилась:

– Ох, как тебя угораздило! Жидяра матерый! Пузо! Лысина! И нос!

– А глаза? – я шутила.

– К кому? К кому мы ломимси? – она кривлялась.

Мы вышли на большую развязку. Там была авария, у обочины лежал перевернутый КамАЗ. Тент порвался, и на дорогу рассыпались ящики с замерзшим лимонадом. Это мне Анечка потом сказала, я ничего не видела. Только маленькие сухие снежинки, которые бились в стекло, и поземку белой волной на сером асфальте.

Я спешила, боялась опоздать на рейс. Я не увидела перекресток и джип, который выехал слева. Я обгоняла, и встречная уже моргала мне. Тормозить было поздно, я вцепилась в руль и нажала газ на полную. Люди уходили от меня жестко, одним колесом по асфальту, другим по снегу. За ними клубился снежный хвост. Я все успела. Мы проскочили. Хорошо проехали. Ничего страшного. Немножко сердце приподнялось и медленно опустилось на место. Я протянула руку за сигаретой. Анечка выдохнула и завизжала:

– Что ты руль бросаешь?! Что ты куришь, как собака?! Мы все провоняли…

Я говорила медленно, чтобы ее успокоить и себя заодно:

– На пенсии буду сигары курить… Куплю себе кожаную шляпу… «Хаммер»… Буду пьяная ездить… Блатная буду старушонка…

– Что ты мне зубы заговариваешь? Я для тебя кто? Отмаз для мужа? Вот так вот ты меня подставляешь? И ради кого? Ты что, не понимаешь? Твой Лера – еврей! Ты ему на хер не нужна! Они любят только свою маму и свою задницу!

Меня знобило. Я смотрела на время, а времени было впритык. Мою машину шатало от ветра. Шоссе блестело наледью. Зачем отвлекать? Зачем гундеть под руку? Я сорвалась, заорала:

– А потому что надо любить маму! Тебе непонятно? – Рулю и скандирую: – Надо любить маму! Маму надо любить!

– И мужа надо любить! – Аня облилась коньяком. – Любить и уважать!

– А ты сначала выйди замуж! А потом люби! И уважай!

– Тебе повезло! Ты – дура, поэтому тебе повезло!

– Да! – Я сжимала руль до белизны в пальцах. – Я дура! И не фиг мне показывать свои мозги! Прикрой их шапочкой!

Анечка пристегнулась и замолчала. Обиделась. Я не хотела грубить. Надо было просто тормознуть на заправке, сходить в туалет, попить кофейку. Я прибавила громкость, запустила по кругу «Нагилу» и «Ду хаст». Три часа изводила подружку.

25

Мы проскочили регистрацию и встали в очередь на паспортный контроль. В этой очереди все были сумасшедшие. Нормальные люди посмотрели новости из Каира – и поехали в Прагу. В Египет по дешевым путевкам дернули одни психи.

Какие-то блондиночки а-ля Амстердам, какие-то тетки типа райпо.

– …и вышла она замуж за другого и говорит ему: ты толстый… – пропищали над ухом.

Какая-то бомба с мигающими рожками на голове прошлась по моим ногам, дыхнула водкой, сказала басом: «Сорри, сорри». Длинный мужик, по виду стареющий панк, навис надо мной неприятно близко. На плече он держал спортивную сумку, все пальцы у него были в серебряных перстнях с червлеными черепами. Впереди стоял дяденька, импозантный, в очечках, не дяденька – месье. Он все время потирал свой длинный нос, и меня раздражало это его задумчивое растирание.

Плечом к плечу, разглядывая мир исподлобья, стояли братья из Дагестана. Их было шестеро, всех возрастов, состав компании традиционный для кавказцев: командир, красавчик, клоун и бойцы. Они сверкали отполированными ботинками, блестели лаковыми ремнями. Каждый держал пару пакетов из дьютика. Я пригляделась, что там у младшего просвечивает? Целая куча маленьких коробочек…

– Презервативы, – подсказала мне Анечка. – Ты видишь, какие у людей планы на вечер.

Мне стало жарко в сапогах. Меня душил мой шарф, я его размотала. Я хотела сигарету, тискала пачку в кармане. Меня взбесила эта очередь. Зачем? Почему меня сюда занесло?

У Лерочки тоже была своя очередь. В Москве, в ОВИРе. Сто лет прошло, а он все еще помнит эту очередь за разрешениями на выезд. Толпа стояла на улице, толпа стояла в подъездах, в коридорах не протиснешься. Люди приходили ночью, записывали на руке номера и спали на чемоданах. Почти у всех были одинаковые большие польские чемоданы в клетку. Мама осталась ждать Леру на скамейке, и ей тоже захотелось такой чемодан.

Прямо с сочинского поезда Лера направился в кабинет к чиновнику. У него было несколько банок черной икры и записка от нужного человека. Он потолкался в коридоре, протиснулся, прошмыгнул в дверь, сдал икру и получил бумаженции. До сих пор улыбается, когда вспоминает.

Маму повел чемодан покупать. Она уморила продавщицу: затискала все баулы, каждый замочек открыла, в каждый карманчик сунула нос, попросила самый большой с самой верхней полки. Лера строил глазки на всю галантерею и предвкушал новую жизнь, и боялся первый раз в жизни лететь самолетом.

Мама расплатилась, чек взяла. Лерочка махнул пустым чемоданом.

– Вот увидишь, – шепнула продавщица своей напарнице, – она обязательно вернется и поменяет. Знаю я этих дотошных евреек.

Вернулась мама. Поменяла чемоданчик. Конечно, чего ж не поменять.

Когда мой паспорт штампанули, я поняла, почему меня муж отпустил. В Гурионе мне поставят такой же штамп, и тогда он будет знать точно, «только вирт» у меня или не «только вирт».

Я тогда была жалкой психопаткой, у меня на спине еще не прошли подтеки от ремня, и я боялась, не хотела повторения банкета. Я подняла руки в звенелке и подумала, что надо бы мне сейчас развернуться и быстрее гнать домой, проверить все свое палево, которое я могла оставить в домашних компах. Но я хотела к Лерочке, к тому же последний раз. Ладно, думаю, как-нибудь. И дальше топаю, обуваю назад свои сапоги.

В самолете меня знобило. Я сдала в багаж дубленку, но в майке замерзла. Коньяк был, конечно, я свинтила пробочку с пластиковой бутылки. Анечка меня журнальчиком от стюардессы прикрывала.

Мне вставило быстро, потому что устала, и все смешалось в моей голове. Я вспомнила свою тетку, на детской фотографии, с ногами. К чему? Сейчас-то зачем вспоминать про тетку? Раньше да, раньше мне всегда помогала тетка. Посмотришь на инвалидное кресло – и сразу исчезают все вопросы к своей жизни. И тут опять, после взлета, я вспомнила теткино кресло, и бабку, и «уазик», и шофера.

Я начала сама с собой ругаться: «Да! Я убежала зимой из дома! Потрахаться с Лерой! И что?». «Ира, но тебе ведь объяснили: сначала посинели пальцы, потом вся ступня онемела, а когда бабку пригнали в областную больницу, было уже поздно».

– Чай или кофе? – спросила стюардесса.

– Чай, – я ответила.

Она прошла, и я опять свинтила пробку. Истерила по-тихонькому, мои загоны были похожи на разборки в учительской. Ребенок, нахальная рыжая девочка, огрызалась с консервативной жесткой директрисой. Девчонка визжала: «При чем тут бабка? У нее своя была жизнь – у меня своя». Директриса хватала за горло: «Ты, может быть, желаешь, чтобы и твои дети всю жизнь тебя спрашивали, где отец? И что ты им ответишь? Ушел, потому что ты очень хотела потрахаться с Лерой?». «Да! Хотела!» – тупила девчонка. Директриса душила: «ОК, ты хочешь трахаться с Лерой? Но почему же тебя так пугает какой-то несчастный таможенный штампик?».

Тепло от коньяка опустилось вниз, я согрелась и опять услышала Лерочкин запах. Я его еще помнила тогда, в самолете. Я уже искала его и облизывала губы. Если бы мне сказали тогда: «Зайка, сигани с парашютом, не парься за штампы, – я бы и сиганула. И меня испугало, вот это мое стремление необузданное испугало. Консервативная холодная тварь, живущая во мне, совсем затюкала глупую рыжую Ирочку.

И тогда я замирила. Сама с собой договорилась. Еще разочек открутила пробку, сощурилась в иллюминатор на облака и пьяненько так, беспардонно, попросила: «Господи! Не пускай меня к этому человеку. Если самолет упадет – я не обижусь. Я хочу Леру. Но Ты не пускай». Свет резал мои пьяные глаза, я добавила еще глоток и начала наглеть: «Господи! А если пустишь? Значит… можно?».

Стюардесса подвезла тележку с обедами.

– Ягненок или курица? – она спросила.

Я вздрогнула, не сразу поняла, о чем это она. Мне с моими нервами везде мерещились тайные знаки.

– Ягненок, ягненок, – Анечка сказала, она знала, что я люблю.

Эти сомнения довели меня до трясучки. Когда мы сидели в «Раджане», ждали ключи от номера, у меня начал дергаться глаз. Я обалдела, у меня никогда не было никаких нервных тиков. Я рукой так облокотилась, висок прикрыла ладонью, чтобы не видно было, как я моргаю.

Все бесило меня. Чай принесли зеленый – просила черный. Фонтан журчал под боком – бесил. Понтовый фонтан, с большим страшным сфинксом. Вода лилась из пасти – бесила, и бронзовые люстры – раздражали, и заковыристый орнамент мраморного пола рябил. Куда я попала? Это не мои декорации. Зря я сюда приехала, я это уже поняла. Не нужно было ехать к Лерочке в объезд, если сильно хочешь – надо гнать по прямой.

Рядом курила брюнетка с красными рожками – бесила еще как. Брюнетка-вамп, черные ногти, черная помада и красные рога. Она кого-то увидела на входе и быстро стерла помаду, отдала мне свои рога и побежала. Мужчина, лет сорока, какой-то викинг, поймал ее на руки и оторвал эту бомбу от земли.

Мне стало противно, я пошла искать туалет. Служащий протирал пол. Я поскользнулась:

– Едтрит твое налево! – говорю.

– Туалет? – Он понял, показал направление.

Все, осталось купить местную симку и позвонить Лерочке. Карты я нашла там же, в стеклянном сувенирном магазинчике. Там, где на полках мерзко блестели золотые верблюды, пирамиды, фараоны и всякая египетская ерунда. Где-то рядом, в соседней комнате, курили кальян, и в магазинчик пробивался фруктовый запах. В углу топтались блондиночки.

– Мы просто посмотреть.

У кассы работал молодой араб в длинном мятом хитоне. Живот его выпирал под тонкой тканью, черная шерсть торчала небрежно из глубокого выреза. Я отдала ему свой телефон.

– Мне нужно позвонить в Россию и в Израиль, – говорю.

Араб активировал карту и заодно ощупывал меня своими липкими глазами.

– Вот так вот звоним в Россию… – Он приподнял брови. – Кто у вас в России? Муж?

– Муж, муж… – Я за пальцами смотрела, запоминала код.

– Вот так звоним в Израиль… – он замяукал вкрадчиво. – А в Израиле у вас..?

Мне вдруг очень захотелось с ним поругаться, борзануть где-нибудь на ровном месте.

– …и что?! – я выдвинула челюсть.

– Ничего… Леди очень красивая. Сейчас вы не в России. И не в Израиле. Нужно отдыхать. У нас очень хорошие дискотеки. Мяу…

Блондиночки крутили в руках гипсовую Нефертити, сомневались – Нефертити она или не Нефертити.

– Глобализация, твою мать… – они шептались.

– Ага! У людей уже любовники в Израиле, а мы с тобой в Египет первый раз… И то нахаляву.

Я уперлась в стеклянные двери, не открывались, их почему-то заклинило.

– Кому первому будете звонить? – хохотнул арабчонок.

Лерочке, Лерочке я бежала звонить. Думала, сейчас забегу в номер и сразу наберу, пока никто не мешает. Но я пошла в душ. Стала под теплую воду. Потом завернулась в полотенце и набрала мужа.

«Долетела, – сказала, – все нормально». Он опять повторил: «Послушай меня, хочу предупредить на всякий случай. Не вздумай никуда выезжать из отеля. В Каире стреляют, это может запросто перекинуться на границу. Ты меня поняла?». «Поняла, поняла», – я мотала рукой, как будто меня за палец укусила оса. Он уже сказал «все, пока», и «целую» сказал, и вдруг спросил: «Да, кстати… В каком городе ты тогда останавливалась после Иерусалима?». Я брякнула что-то, Ашкелон вроде назвала, не помню. Голова моя совсем не работала. «К чему он это спросил?» – я подумала. А надо было еще разочек подумать. Он спросил про город, потому что уже нашел Леру в моем компе и увидел все его исходящие данные, фото и город увидел – Ашдод.

Я вышла на балкон, весь усыпанный белыми цветочками. И там еще похлопала глазами минуты три. В темноте у моря качались фонари. Где-то внизу шумел водопад. На вывеске гриль-бара крутился синий краб. И вода, безусловно, мерцала в голубых бассейнах. Там купалась девушка, прямо в платье и в босоножках. Поплескалась и села на бортик обтекать.

– Хорошооооооо! – ногами болтала. – Мамааааа! Как же хорошоооооо! Не работать-тооооооооо…

Я набрала Леру. Рингтон услышала. «А белый лебедь на пруду… ду-ду-ду-ду, ду-ду-ду-ду…». Я соскучилась. Только когда эту жуткую песню услышала, поняла, как сильно соскучилась.

«Как я тебя жду, маленькая… Если бы ты знала, как я тебя жду», – он говорил. А я ему мурчала всю эту ерунду про штамп, про паспорт, про границу, про мужа… Мямлила, а голос у меня был кошачий – такой, как обычно, когда я начинала его соблазнять. Несла пургу, а сама крутила задом, почти затанцевала там, на балконе, когда Леру услышала.

«Девочка моя… ты не представляешь… два дня стоит, ждет тебя… писечка моя сладкая… тебя ждет…» – он в трубку дышал. «Маленькая… рыженькая…» – в паузах мне пел, а я живот свой гладила, сама не замечала, что живот глажу, когда рассказываю ему про таможню. Он не понял, я знаю, он за хуй держался и мне нашептывал: «Девочка любимая моя… я тебя так жду… ты все сможешь, если захочешь».

Я наконец сказала: «Лера, не могу», – и у него упало все. Голос стал сразу холодным и жестким. Он ответил мне глухо, невкусно: «Значит, не судьба».

Я легла на постель. Умирать. Да, сейчас смешно, но тогда я точно умирала в розовой кровати, похожей на торт. С лебедями!

А как мне жить без Леры? Без страсти, как мне жить? Без Леры я буду некрасивая. Без Леры я буду злая, я буду много пить и огрызаться. Без Леры я превращусь в гундящее бревно – в такое, как сейчас. Тогда уже я это знала точно и в истерике дрыгала ногами.

Какая к черту «несудьба»?! Это смерть! Смерть моя пришла! Я ее увидела. Я себя сразу увидела, такую, как сейчас, уставшую, с потухшими глазами, с полинявшей рожей, сонную, глухую, тяжелую, в темноте, в тишине, зажатую в комок, на этом вот диване… И берег свой увидела, зимний берег свой, и пойму, занесенную снегом, и сухие палки от камышей, и мост, и белый лед, и снежную пустоту, уходящую к лесу, и огонь в камине… И бутылку вот эту увидела…

Это жуть – себя такой увидеть, когда ты только что из душа, красивая и легкая, и так неслась, и чуть не вмазалась на перекрестке… А в чемодане есть два новых платья для Лерочки… он еще не видел… ему понравится…

Я ревела, а Лера лежал и слушал, как урчит у него в животе. Ждал слишком сильно – не ел весь день. Руки сложил на груди, и на лице его медленно таяла улыбка, с которой он слушал мое щебетание.

У его младшего в спальне раздавались автоматные очереди. У старшего застонала девушка. У жены в телевизоре шла триста сорок пятая серия. У Леры футбол. Глаза начали автоматически бегать за игроками. Он взял сигарету, но покурить не получалось. Лерочка начал икать. Икал на каждой затяжке. Думал, пройдет – не проходило. Пришлось вставать, идти за водой. На кухне он согнулся пополам, как мама научила, свесил живот, вытянул шею и пил маленькими быстрыми глотками. Помогло. Старый способ, всегда помогает.

Я открыла глаза и увидела Анечку с носильщиком. Они стояли и смотрели на мои конвульсии. Анечка грызла ноготь, араб ждал чаевые, я сморкалась в новое белье.

Спокойно умереть не дали, Анечку приморозило, так что мне пришлось вставать. Я вытряхнула монетку из кармана и гаркнула на араба:

– Спасибо!

Так грубо рыкнула, как будто это он сказал мне «несудьба».

Я сделала высокую прическу, напялила узкую юбку, босоножки на воттакенном каблуке. «Все!» – я хвостом тряхнула.

Лера отклячил зад, застегивал липучки на кроссовках. «Все!» – сам себе в зеркало кивнул.

И мы пошли напиваться.

26

Все как обычно было в кафехе под пальмами. Как будто Лера и не ждал мой самолет, как будто не было меня. Те же скатерки в красную клетку, та же водка и куриный шашлык, та же девочка, и заказ, «как обычно», только столики убрали с улицы, слишком сильный был ветер.

Шимшон хотел спросить: «Когда?». Ведь было же объявлено: «Ирочка моя ко мне летит…». Спросить хотел и рот уже открыл, но Лерочка взял телефон. Звонил какой-то Ромка Зарецкий, перебил.

Ромка ругал арабов. Так громко вопил, что было слышно из трубки: «Заебали уже эти арабы!». Лера кивал, соглашался: «Да, да, да, еще как…» – и вздыхал про себя: «Опять моя девочка у арабов».

Машина Ромки Зарецкого взлетела на воздух. Всего неделю назад он купил своей любимой жене новую тачку – и чао, взорвали поганцы. Машина стояла у ресторана, в котором ее обмывали, и надо же… «О-е-ей, какие бывают случайности» – ракета упала на парковку. И, как обычно, никаких пострадавших, только Ромкина тачка сгорела, а две другие, что стояли рядом, – ничего, совсем немножко поцарапало. «Как знали, сволочи! – Ромка орал. – Специально в мою тачку целились!»

Лера слушал вопли Зарецкого и думал: «Ну и хер с твоей тачкой! Девочка моя у арабов осталась, а он мне тут трындит за какую-то тачку».

– Слышишь меня? – Лера поднял рюмочку. – Мы тут все пьем за тебя! Слышишь? За твое здоровье пьем!

Зарецкий не унимался. Лера положил телефон на стол, и, пока жевал свою курочку, из трубки были слышны матюки этого дальнего родственника.

Шимшон пробурчал, как обычно в таких случаях, местную дежурную поговорочку:

– Живем, как на пороховой бочке…

Ашот достал косяк. И Лерочка нетерпеливо следил за красным огоньком. Он глубоко затянулся и задержал дыхание.

И я затянулась. Глубоко вдохнула и тоже задержала. А потому что папа все мозги мне простучал своей дыхательной гимнастикой. Показывал и щеки надувал: «Вот так вот, – говорил, – вдыхаешь глубоко… Ааааах – а затем медленно, медленно выдыхаешь». Я взяла мундштук от кальяна и затянулась аааааах – поглубже. Вода в зеленой колбе забурлила, я смотрела на пузыри и медленно выпускала дым.

Мне арабы не мешали. Официанты улыбались из последних сил, бегали по залу как тореадоры. Они не успевали обойти весь лобби – выпивка мгновенно испарялась с подносов. В конце сезона в Шарме пили русские.

Я выбрала столик напротив подиума с музыкантами и вытянула ноги на диване. К нам подошел метрдотель. Черноглазый, толстый, лысый, как положено.

– Красивая! – Он растянул губы и рухнул в мой вырез на груди.

Я ему прохохотала свой дежурный хохотун. Попросила виски. Двойной, чистый, неместный.

– Такой же говнюк, как твой Лера… – хмыкнула Анечка. – И ехать никуда не надо.

Обиделась. Тут положено всем русским девочкам говорить «красивая», «принцесса» и «ти супер». Толстый не донес Анечке один «ти прелесть». Мелочь, но у нее, между прочим, чулки были в сетку и с красными резинками.

…Дагестанская команда тащила из холла тяжелый мраморный стол. Толстый хотел их остановить, но передумал и махнул рукой. Столик удачно вписался между колонной и нашим диванчиком.

А я сижу и дую яблочную муть. Это даже хорошо, что рядом были люди. И хорошо, что незнакомые. И хорошо, что пьяные. Какой-то Тагил кричал музыкантам: «Дайте спеть Анатолию!». Импозантный месье сидел один с раскрытым планшетом, рассеянно отхлебывал из бокала и теребил свой нос, растирал его и растирал.

Под усилителем сидела пара молодоженов. Им вытащили торт с обручальными кольцами, сказали «горько», и они поцеловались. Совсем юные детишки, в бокалах у них была сладкая мерзость с клубничным ликером. Мне стало противно смотреть, как они тянут из трубочки эту гадость и слащаво держатся за ручки.

Перед носом у меня все время мельтешила толстая попка в сарафане с клубничками. Она хотела танцевать, делала странные движения задом и снова садилась в свое кресло. Сразу с порога в России не пляшут, народ еще не набрал дозу. Араб за синтезатором тянул как каторжный «Ивюшки ви ивюшки…», и было видно по его убитой роже, как ему осточертели русские песни.

И мне! Меня достала Анечка, эта ее вечная баллада под названием «все сама». В роддом – сама, деньги – сама, квартиру – сама, и только я, рыжая дура, не понимаю – какое это счастье, когда у тебя есть надежный сильный мужчина. От таких разговоров у меня обычно дергается коленка. Но я терпела, тяну кальян – играю в бульки. Ну, не помещаются у нее мозги под шапочкой, не помещаются.

Шимшон откинул со лба седые кудри и как обычно во хмелю, дерзко посмотрел чуть выше своего носа, Лера понял: сейчас запоет про рижские колготки. Частенько под рюмочку его друг вспоминал фирменный поезд «Рига – Москва», на котором сто лет назад еще в Союзе мотался за прибалтийскими шмотками.

Шимшон посмотрел мечтательно вдаль, на верхушку лохматой пальмы и начал:

– Колготки рижские!.. А? Вещь! Мне даже женщины отдавались за пачку колготок. Помню одна проводница была… – в этом месте Шимшон всегда причмокивал языком, – да… Прямо в купе.

Здесь он начинал подмигивать официантке. И на этот раз тоже подмигнул, но девушка уже отвернулась за соседний столик. Фартук мило перехватывал ее квадратную спинку, и юбка чуть приподнималась от наклона.

Лера заметил и фартук, и спинку, и попку, и юбку – и понял, что слушает этот плач о рижских колготках уже в сотый раз, и перед глазами у него уродливо мотыляются эти растянутые толстой бабой колготки. Лера морщился, может быть, курица немного горчила, но ему стало противно. И даже слово это надоедливое цыплячье «проводница» резало по ушам. «Проводница», «проводница», «проводница»… Фуууууу! А Шимшон повторил, конечно, как не повторить, обычно он в этом месте как раз и повторял:

– Да… Проводница… Прямо в купе… Сама меня попросила.

Он опять поднял нос по ветру и оглядел всех обиженно:

– А сейчас?

– А сейчас тебе на хер не нужна эта проводница! – Лера не выдержал.

Он не хотел грубить, просто водка не пошла. И трава не вставила. И у меня никак не получалось напиться. Лед в моем бокале совсем растаял. Не вставляет! Не лезет! Не хочу!

У нашего столика появился тот длинный стареющий панк. В каждой клешне у него было по два фужера с шампанским. Он начал создавать ажиотаж:

– Девчонки! Помогите! Не удержу…

Поставил свою тару на наш столик. Сверкнул черепушками. Анечка поджала коленочку и сделала ресницами «хлоп».

А я не хотела никого видеть! Я не хочу ни с кем разговаривать! Мне нужен Лера! А Лера жрет сейчас свой дурацкий шашлык! И черненькая с челочкой уже прислала ему смс. Лиричное наверняка. «Что ты за человек такой! Неужели пять лет, которые у нас были, для тебя ничего не значат…» А он сидит-икает: «Уже пять лет… Ну надо же… Ппять лет…».

Я нашла себе друга. Все музыканты – мои друзья. Я вышла к арабу-клавишнику. Мне понравился его череп. Хороший череп был у этого араба, приятной вытянутой формы.

Ручки раскинула к нему навстречу. И юбку немножко спустила, заголила живот, чтобы жить стало веселее. Показала ему плечами, чтоб сбацал что-нибудь веселенькое. Молодец, он завел мне восточные потрясушки.

А потому что надо танцевать! Пока живешь – танцуй. Это меня прадед, Йоська рыжий, научил. У него была гармошка, по вечерам он выходил на улицу – и девки все за ним. Да, он был бабник. Имел право. Кузнец – это вам не какие-нибудь там рижские колготки.

Казаки на Битюге жили хуторами, когда всех погнали в колхоз, Иосиф и не подумал. Но его уговорили – пришли пролетарии и все забрали из амбара. Первым делом они грабили казачьи хутора. Люди там умирали от голода.

Иосиф пришел в колхоз. У него были дети, и он пришел. Ему давали баланду, чтоб он не загнулся со своим молотком. Он эту баланду всю жизнь вспоминал. Он всем рассказал про эту баланду, даже я в курсе. Почти каждый день он ходил копать могилы, сначала каждому отдельную, а потом общую, на всю семью.

По вечерам его старые подружки с живыми детьми шли в кузницу, к Йосе. Там было тепло, там горел огонь, Иосиф играл на гармошке. Тетки просили его сбацать что-нибудь хохлячье, веселое, и он играл. Они топтались на земле, на гопак у них сил не хватало. Тетки грелись возле Йоськи, им хотелось еще немножко потанцевать.

А мне-то хули плакать? Я на курорте, не в газовой камере. Мне каблуки нежалко, и ножки мне свои нежалко, я их стерла в кровь. Я улыбалась. Всем! И музыкантам, и тем арабам, что повисли на перилах, и всем пьянчугам, которые фоткали меня на телефон. Ха! Они думали, что я аниматор, пришла их веселить. А мне не жалко! Пусть пялятся. Пусть ключики в карманах теребят. Мне по фиг! Я живая! У меня есть жопа! И я буду этой жопой крутить!

А Лера фоточки смотрел. Ашот показывал какую-то дуреху, с которой он мутил по скайпу. Девахой похвалился и на ухо шепнул со страхом: «Жену уже полгода не ебал».

– А любовницу? – Лера знает, что спрашивать.

– И любовницу… месяца три.

Все покачали головой, как будто страшная заразная болезнь настигла и Ашота. Тут наконец-то Шимшон вспомнил обо мне.

– А где твоя красавица? – он спросил.

Лера не хотел говорить «у арабов».

– В Египте… – он буркнул в нос.

– У арабов?! – Шимшон поперхнулся. – Красивая женщина? Одна? У арабов? Она же летела…

– Летела, летела – и не долетела, – прогундел Лера.

Шимшон закашлялся. Подавился картошкой. Лера брезгливо морщился. Конечно, неприятно смотреть, как человек натужно кашляет, краснеет, задыхается, как у него выкатываются глаза, и такое петушиное стариковское «кхе-кхе-кхе» из него вылетает.

– А может, ей там нравится? – подначивал Ашот.

– Звони… – сквозь слезы шипел Шимшон и показывал, чтоб ему постучали по спине, – звони…

Ашот ему похлопал по горбушке и тоже кивнул Лерочке:

– Звони. А то всю жизнь будешь трахаться с ноутбуком.

Меня немножко отпустило. Я знала, что это ненадолго. Это временное облегчение, пока танцуешь. Но стоит сесть, и коленка снова начнет дергаться. Поэтому я не останавливалась. Я сманила дагестанского мальчика, самого молоденького. Хорошо двигался! Ловил меня вовремя. «Белии роси, белии роси…» – Лерочка в трубку услышал.

– Что делаешь, девочка моя? – он спросил. – Уже кайфуешь без меня?

– Танцую… – Я еще не отдышалась.

– Танцуешь?!.. – Он почему-то удивился, и друзья закивали: «Вот! Я же говорил!».

– Я тебя придушу! – Лера зашипел. – Я тебя грохну, маленькая… Танцует она…

– А что делать? – Я смотрела, куда бы сесть, наш диван был уже оккупирован, на столик разгружали очередной поднос.

– Что делать?! – Лера злился. – Слушай меня, заенка. Завтра утром берешь такси, едешь в Таба. Километров сто пятьдесят, не больше. Там переходишь границу и едешь в Эйлат. Минут двадцать примерно. В Эйлате садишься в самолет и звонишь мне. Лететь один час. Я тебя встречу в Тель-Авиве. Ты все поняла, моя девочка?

Да! Я все поняла. Что я тут дрыгаюсь? Дух предков вызываю. Я же знала – нельзя тормозить. Нельзя тормозить, когда выходишь на обгон. Я все поняла: нужно срочно заказать такси и ложиться спать, чтобы Лера меня завтра красивенькой увидел.

27

Счастье было, я помню точно, минут двадцать было счастье, пока я бежала из бара. Дождик нежный мелкий капал на плечи, освежал после танцев. А потом мы с Лерой уснули. Он упал на свои махровые синие простыни, а я свалилась к отельным лебедям.

Нам снился снег. Да, а нам обоим в эту сучью ночь приснился снег. Только Лерочкин снег был обычный, из детства, а мой был теплым и пушистым. Это после коньяка, после коньяка мне всегда сюрреализм снится.

Весь декабрь Лера просил меня: «Маленькая, покажи снег, покажи снег…». Я выбегала на улицу, ставила камеру на свои березки, у нас как по заказу мело и мело.

Зачем ему снег? Я не знаю. Он смотрел картинку и уже не помнил ни хруст, ни снежный запах. Забыл за двадцать лет. Как не забыть? Люди все забывают, мозг у людей слабенький, память у людей короткая. Никто ничего не помнит. А тут раз – уснул и вспомнил.

Веревку длинную вспомнил, прищепки деревянные, поленницы во дворе – в том маленьком городе, где в школу ходил. Белье с мороза вспомнил. Руками голыми снежок катал – вспомнил. Ветку нагнул – снежинки на лицо посыпались, холодное мокрое на щеках вспомнил. Мама на крыльцо выбегала: «Лера! Шарф!»… И во сне он это услышал: «Лера! Шарф!», «Лера, шарф!».

А я в лесу гуляла. В одной рубашке иду – нехолодно. А вокруг елки в снегу, пальмы в снегу, и лимоны в деревянных кадушках желтеют под снегом. Ну, я и стырила один лимончик. В карман положила. Гуляю дальше. Под ногами прохладное, нежное, как волна, босиком наступаю – приятно. А потом чувствую – кто-то смотрит на меня.

На поляне сидит неизвестный старик, курит сигару и качается в кресле. Не помню даже, была у него борода или нет, скорее, была. А взгляд его помню, сильный и пристальный, как у хирурга. Я хотела выйти поздороваться, но испугалась. Подумала, а вдруг он обиделся, что я сперла у него лимончик. Почему он смотрит так строго, как будто насквозь меня видит вместе с лимоном в кармане? «Может, выбросить? – я подумала. – Зачем он мне нужен?» Но нет, не смогла, не смогла выбросить свой лимончик, жалко стало – сил нет.

Снежинки посыпались с веток. Кресло скрипит и качается. Пепел шипит на снегу. «Шшшшь» или «Мышшшшь»… А я стою молчу, ногтями в кожуру впиваюсь, смотрю на старика. И вдруг он перестал скрипеть и спрашивает меня: «Вы кто?».

Это было под утро, мой будильник еще не звенел. Я проснулась от холода. Мое одеяло было мокрым, с потолка капало, я встала и наступила в лужу. Свет включаю – не включается. Пультом щелкаю – телек не работает. Весь номер в воде – а из крана не течет.

Я умылась минералкой, выглянула в галерею. На стене висел электрический щит. От него сыпались искры, рядом стояли арабы в резиновых костюмах, держали лестницу. А кругом вода! И я побежала. В одной сорочке, как была, в главный корпус.

Вся мебель на улице была перевернута, вода еще стекала блестящими ручьями, вдоль дорожек валялись убитые за ночь цветочки, мужская белая рубашка трупом распласталась на траве. Арабы с метлами и тонкими граблями вышли убирать газон.

По лужам, держась за левый бок, ковыляла наглая брюнетка. Она немного отстала от своего викинга, присела на лавочку. Тот обернулся:

– Дарлинг?

– Ты давай… – махнула она ему. – Давай во-о-от так вот кружочек пробеги, а я тебя тут подожду.

Брюнетка достала сигареты, смачно выпустила дым и улыбнулась мне:

– Гуд монинг!

– Что было ночью? – я у нее спросила.

– Ночью все было круто! – Она боднулась, хотя рогов на ней уже не было. – И по скайпу все было супер! Но отпуск вместе – это вешалка. Пить нельзя. Курить вредно. Дискотека сбивает режим. Я встаю в шесть утра. Чищу зубы, крашусь, надеваю новое белье и опять ложусь. Делаю вид, что так и было. Отрываемся! Я не могу…

На балкон из бунгало напротив вышел импозантный месье в очечках. Он делал смешные упражнения со своим планшетом. Держал его на вытянутых руках, поднимался на носочках, водил по воздуху – искал, где ловит.

– Связи нет! Месье, нет связи! – крикнула ему брюнетка.

Я не первая прибежала на ресепшен. Там собрался народ. Кто в халатах, кто в пижамах. Ранние пташки кричали:

– Когда все починят?

– Вам надо учиться сервису у турков! – блондиночки пропищали.

– Никто ничего пока не знает. – Портье дирижировал руками, чтобы все притихли. – Ночью прошел ураган. Перевал затопило. Город тоже в воде. Света нет. Связи нет. Дороги нет. Все экскурсии и выезды за пределы отеля отменяются. Аэропорт закрыт. Ближайшие вылеты переносятся на неопределенный срок. – Он выдохнул и улыбнулся: – Ничего страшного! Отдыхайте, господа!

И все опять к нему с вопросами, как глухие, по второму кругу, «а когда все починят», «а что случилось», «а почему такой дождь», «а почему нас не предупредили».

– А завтрак будет? – спросила толстушка. Похоже, она так и спала в своем сарафане с клубничками.

Портье опять улыбочку и руки вверх:

– И завтрак, и обед, и ужин, и дискотека! Все будет. В отеле есть автономный генератор.

Он все понятно объяснил, четким русским языком говорил, как будто диктант читал. Но до меня все равно не дошло. Я не могла поверить. Какой ураган? Да, ночью пошел дождь. Не дождь, а дождичек, я помню. Ветер подул, ветерочек, это я тоже застала. Но какой ураган? Я ничего не слышала, спала как убитая.

Я протиснулась к арабу поближе, пусть, думаю, еще раз скажет.

– А у меня такси! – я ему говорю. – У меня такси на семь утра! Я вчера заказала такси на семь утра!

– Леди… – Он подозрительно взглянул на мою ночную сорочку. – Какое такси? Куда такси? Я же сказал, дороги нет…

Я на часы смотрела, часы у него за спиной висели. Не помню, сколько там было. Ни цифры не видела, ни стрелки.

– Леди? – он спросил. – С вами все в порядке? Померить вам давление? Вам нужен кофе…

– Какой кофе? – я психанула. – Зачем мне кофе! Мне нужно в Израиль! Зачем мне кофе! Почему меня тут заперли? Почему? Я что, сюда кофе пить приехала?

Араб устало выдохнул и включил повтор:

– Леди… Ночью прошел ураган… Перевал затопило…

Я зашла в ресторан. Кофе – так кофе. Злая, замерзшая в зал вошла. А там солнце – с головы до ног, витражи сверкали, на стекле преломлялся пейзаж: умытые пальмы с зелеными макушками, красные горы и море темное, как мокрый шелк, такое же, как у Лерочки, море. У меня сработал русский рефлекс: видишь солнце – улыбайся. «Нельзя – значит нельзя, – подумала я. – Потоп так потоп».

Вчерашний метр прибежал, принес чайку. Нырнул взглядом в мою сорочку и стоит мед в чашке размешивает.

– Как спалось, принцесса? Ураган слышала?

– Нет… – До сих пор не пойму, как я могла ничего не слышать, даже пожарная сигнализация меня не разбудила.

– Когда я был молодой, тоже крепко спал…

– Ты что, уже старый? – я спросила, у лысых и толстых всегда один возраст.

– Да, я старый. Я не помню такого дождя сто лет. В это время у нас не бывает дождей.

Я попробовала чай, хороший чаек, с розмарином. Я пыталась вспомнить, но нет! Ничего я не слышала ночью. Мне снился снег – и все, больше ничего не помню. И поэтому мне не верилось в этот потоп.

– И что? – я спросила. – Дорога правда в воде?

– Вот так вот, – араб показал по пояс, откуда он знал вообще, он всю ночь просидел в отеле, ему я тоже не очень верила. – И город, и магазины тоже в воде… У моего друга магазин. Наши автобусы застряли на перевале. Там нет еды, и воды мало, мало…

Мэтр остановил официанта с блюдом фруктовых бисквитов:

– Пирожное хочешь?

– Нет.

– Боишься быть толстой? – Он улыбнулся, как добрая бабулька.

Да не боюсь я быть толстой! Я уже скинула пять кило! Мне всего три осталось! Не боюсь я быть толстой! Знал бы он все мои страхи! Не стал бы спрашивать такие глупости.

– Думаешь, мне больше нечего бояться? – я спросила.

– Нечего, – он сказал спокойно. – Ты красивая.

Я тогда прохлопала, не посчитала дяденьку авторитетным источником. А этот араб правду говорил. Эту фишку нужно каждой овечке в первом классе вдолбить: «Ты красивая. Ничего не бойся». Грамоте учить необязательно, а в дипломе нужно писать: «Ты красивая». И смайлик с сердечком. Правда! Точно говорю. Я сейчас с мостушки прыгну, выйду из воды и на все поле заору: «Я красивая! И мне всё по!».

28

Что бы я делала со своими нервами, если бы не вода. Я пошла купаться, я знала, меня успокоит только море. Я отправилась на пляж, по ручьям, по мокрым дорожкам.

Дагестанские братья катались с горок в детском бассейне. Группа умненьких девушек занималась степ-аэробикой. Они тянули вперед ручки, делали глубокие наклоны, и круглые попки откровенно оттопыривались. В гриль-баре черный повар разводил огонь. Продавец экскурсий заснул у стенда с рекламой иерусалимских маршрутов. Все натянули халаты и кучковались на синем понтоне. Ветер покачивал конструкцию, иногда довольно сильно, что приводило народишко в бурный восторг. Над водой по всему Красному морю разносился перегарчик. Люди узнавали друг друга и смущенно улыбались, припоминая вчерашнее.

У квадратной проруби на пирсе дети кормили рыбок. «Рыбок кормить запрещено» висело предупреждение, но дети кормили. Отсюда ныряли дайверы. Пара юных молодоженов готовилась к погружению. Невеста хлопала ресницами, доверчивая, глазастенькая. Инструктор вешал ей баллоны, на вид они были раза в два тяжелее ее собственного веса.

– Не бойся, – уговаривал ее жених. – Я первый иду – ты за мной.

Тетка в леопардовом купальнике уселась в лодочку с прозрачным дном.

– Уто́пите невесту! – она сказала.

И все ждали – перевесят баллоны или не перевесят.

Жених не успел договорить: «Держись за…», а невеста пошла, пошла, пошла спинкой – и накрылась ее семейная жизнь. Я улыбнулась. Мне почему-то стало приятно. Я чуть вслух не засмеялась. Все понятно, думаю, как встретишь Новый год – так его и проведешь.

У меня вообще не было никакого медового месяца. Мне было девятнадцать, у меня была сессия и пятый месяц. Я пришла в церковь договориться о венчании. Мне показали дверь, в стороне от главного входа, и сказали: «Отец Владимир там». Я вошла.

Никогда не заходила в церковь с этой стороны. Я не знала, что это за темный коридорчик и что за комната, большая, с витражами в купол. Иконы, полог, стол, чайник, просфоры… И вдруг появился священник и побежал на меня. Взял за плечи и выставил из этой комнаты. Он улыбался, странно, насмешливо улыбался.

– Нельзя! – сказал. – Женщинам нельзя в алтарь.

Отец Владимир назначил день и попрощался, и даже улыбнулся, а я все равно заревела, как только вышла из храма. Беременная девочка, с ребенком в животе, расплакалась у церкви, понять не могла: почему нельзя, что ж во мне поганого такого?

Утром после венчания я проснулась на съемной даче. Слышу – машина отъехала. Потом заскрипели ступеньки. Это мои подружки на цыпочках спускаются. Анечка тогда удивилась: «А где муж?».

– На войну поскакал, – я ей сказала.

– Что? – она не поняла.

– Конференция у него, – объясняю. – Международная конференция «Методы повышения конкурентоспособности промышленных предприятий в условиях нового российского рынка». Понятно?

– Ах, ну конечно, – девушки закивали. – Понятно. Чего ж тут непонятного.

А у Леры медовый месяц был, конечно. Лера взрослый мальчик, в тридцать лет он женился третий раз. И устроил себе медовый месяц, правда, по ускоренной программе. Одна неделя в отеле в Сочи. Отель министерский. Красивая девочка, на десять лет младше. И тихая, и нежная, и документы на выезд готовы, и билеты уже лежат. А Лерочка ласковый, Лерочка страстный, и все ему в женщине интересно, и точечки, и дырочки, и сисечки, и пяточки, и животик. Из номера не выходили, обедать забывали… Класс. Обзавидоваться можно.

А потом, в Ашдоде, Лерочка очутился в одной квартире с тещей. Стилистика немножко поменялась. Пришлось орать на тестя: «В эту дверь надо стучать! Ты понял? Иначе будешь стоять и смотреть, как я ебу твою дочку!».

Теща разжигала страсти, до утра Лерочку ждала, визжала дочке: «Он тебе изменяет!». Затейница была: любила драки за пульт от телевизора, за полку в холодильнике, кондюк с центральным управлением – тоже повод веселиться. А Лера счастья своего не понял – выпихнул ее в отдельную квартиру. Разъехались – и тишина. И уже не надо прикрывать ладошкой губы, и никаких препятствий на пути к телу, и никаких военных действий. Спальня лишняя освободилась. Лера повесил там свой телевизор, а потом притащил туда свой ноутбук.

Невесту вытащили. Сняли кислород. Она рвала на себе костюм. Кулачком грозила. Рот открывала, как рыбка, но вслух ничего не сказала. А все и так видели, на милой мордашке было написано: весной развод, и нечего тянуть.

– Подожди! Подожди! – кричал жених.

Он не мог за ней кинуться, так и стоял с баллонами и в ластах.

И почему-то вдруг мне сообщил: «Мы познакомились в контр-страйке. Оказалось, она живет в соседнем доме».

Водичка была балдежная. Только сначала надо было выбраться подальше от понтона. Тетка в леопардовом купальнике повернула суденышко в мою сторону и как закричит:

– А от моей приятельницы муж ушел! Вот так вот! – Это она мне таким тоном, как будто я этого мужа уводила. – Нашел себе бабу молодую… По компьютеру… И двадцать лет жизни коту под хвост!

Я поплыла от нее подальше – на всякий случай. Рыбки маленькие живот щекотали. Я не умею нырять, позор, но мне и сверху было видно, какие там проплывают экземпляры.

Из воды торчали трубки. Одна из них следовала за мной. Пловец снял маску и выплюнул воду. Это был тот самый импозантный месье.

– Доброе утро… Как спалось? Ураган не слышали?

– Нет… – говорю, – не слышали.

– О! А я смотрел. Всю ночь. Вспышки молний. Горы дрожали. Вы представьте, вот эти махины – шаг вперед – шаг назад…

Я за язык его не дергала, он сам. Я отгребала, он догонял и выкладывал мне сокровенное:

– …мы занимались сексом через вебку… О! Меня страшно заводило! Со мной такого никогда еще не было… А мне, уж поверьте, деточка, есть с чем сравнить… Но потом… мы сами все испортили. Привязались слишком сильно. Где вирт? Где реал? Все перепуталось. Я стал ревновать ее к мужу… Как я мучался! …

Я повернула к берегу. Я догадалась, почему все считают возможным рассказывать мне про свои виртуальные штучки. Потому что Анечка накануне в баре сплотила компанию, организовала темку.

Я уплыла в сторонку от этого маньяка. Думала, сейчас начнет рассказывать мне, как он плакал. Меня бесит мужское нытье. Эта их добровольная кастрация меня раздражает. Вечно они придумают себе какую-то «несудьбу» и хнычут потом в первые встречные сиськи.

– Как я плакал! – Месье не отставал, активно работая ластами. – Захотелось, чтоб она была рядом…

– Фигня! – я на него прикрикнула. – Вы не плакали! Вы праздно психовали. На досуге…

– Нет! Я любил эту женщину!.. – Дяденька завис, видимо, предавшись воспоминаниям.

И я от него мотанула. Упрыгала по волнам, не оглядываясь. Я хотела отдохнуть. И чтобы музыка с пляжа издалека, издалека. Пусть все будет, как в старом пластилиновом мультфильме, медленно и без звука.

Самолеты нежно-нежно, тихо-тихо пролетали мимо, в Каир, Шарм не принимал. Я загребала на Восток. Держала курс на красные горы. Мне очень интересны были именно эти горы. За ними начиналась пустыня. И в этом мои воспаленные мозги увидели что-то магическое. Такой квест, который мне никогда не пройти.

Я представляла, как Лерочка чешет по горячим пескам. Вытирает потное лицо: «Ох, что ж так душно-то! Сил нет!». И Шимшон за ним семенит, и Ашот ведет за собой пленных хохлушек. Им кричат: «Не растягиваться!». А они растягиваются и растягиваются.

Когда евреи выходили из пустыни, там была половина таких, как Лерочка. Поэтому так у них все и затянулось. Через каждые три километра пикничок, шашлычок, косячок… Товарищи подтягиваются. А зачем куда-то идти? Нам и тут неплохо. Посидели и названивают своему таксисту: «Нас, как обычно!».

А где-то впереди под знаменем командует колоннами мой муж – специально приглашенный координатор международных проектов. Он смотрит, чтобы никто не отвлекался на золотых тельцов, не ныкал манну небесную. Он следит по навигатору, куда рулить, проводит совещания, идет с докладом к Моисею и сильными ногами, как у римских легионеров, упирается в песок, толкая застрявшие машины.

Я ему звоню, звоню из России: «Ну че, есть у вас там в пустыне зайцы?». А он мне отвечает: «Повиси, повиси, у меня переговоры с фараонами». Я жду и думаю: «Это что же мне, сорок лет, что ли, висеть?». «Есть зайцы?» – я кричу. А он мне отвечает: «Зайцев нету. Но следооооов…»

Меня остановил спасательный катер: «Кам бэк, леди, кам бэк». Я развернулась. Ветерок набегал, но мне это было очень кстати. Лежу на воде и качаюсь. Нехолодно мне и нежарко. Мне вообще никак.

29

Мой телефон отвечал на арабском – вне зоны. Лера слушал и курил у себя на кухне. Его сто раз просили в доме не курить, но он курил. На столе был накрыт завтрак. Яичница, колбаска, лимон порезан к чаю. Все было на тарелочке, на его законном месте. Лицом к двери Лерочка сидеть любит. Тосты были горячими, сыр плавился, но есть не хотелось.

Цветами запахло. Жена сидела перед гладильной доской. Включила телек и утюжила белье. Ножонки крепкие в белых носочках расставила и утюжит, брызгает на простыни водой с жасмином. «Ей надо памятник поставить», – Лерочка подумал. После каждой бабы он обещает памятник жене. Если бы он их ставил, у него бы Пантеон был, а не квартира.

Он пошел в душ, включил воду похолоднее. Проверил свое любимое местечко – ноль эмоций. Телефон свой услышал и выскочил к трубке голый и мокрый.

– А почему ты дома? – Шимшон спросил.

– По хую! – сорвалось.

Лера завернул в полотенце свою уставшую задницу и позвонил таксисту.

– Все отменяется, – сказал.

И подумал свою любимую мысль: «На хер я ей нужен, старый больной еврей».

Он вышел в Сеть, а там висело сообщение: «Послушай, Лерочка. Котик. Как она тебя называет?». Лера только увидел – и сразу побежал на кухню, забрал свою яичницу, тостами захрустел и дальше читал: «Если ты не в курсе, напоминаю – у нас двое детей. Своими провокациями ты подвергаешь их опасности и разрушаешь нашу семью. Говорю тебе по-хорошему: оставь мою жену в покое, мудак».

У Леры ручки зачесались: «Это кто еще мудак?!». И сразу возбуждение, резкое, настойчивое, суетливое. Сначала щеки покраснели, потом в груди все задышало, и вниз волна горячая, и срочно, резко выебать кого-нибудь Лера захотел.

Под дверью загудел пылесос. Жена вошла, окно открыла. Собрала засохшие чашки и мятые пачки от сигарет.

– Дышать нечем, – она сказала.

Лера дернул пояс на ее халате:

– Не ругайся…

– Что грустный? – Она погладила его толстые щеки и засмеялась: – Небось баба какая-нибудь обломала?

– Какая баба?.. – Он уложил ее на кровать, подмял под себя, носом в шейку уткнулся. – Меня обломала?… Какая-то баба?… Ты меня с кем-то путаешь… Пусечка… Я тебе сейчас покажу «баба обломала»…

Он нашарил пульт от телека. «Ирочка моя всегда звук выключала», – подумал. Женку придавил и шептал:

– Никто мне не нужен… Никто мне не нужен… кроме тебя… Сучечка моя любимая…

«Сучечка» вырвалась. Жена заметила неформат, улыбнулась. Она читала субтитры у Леры за спиной: «… в минувшую ночь выпала годовая норма осадков. Повреждены дороги, отсутствует связь и электричество… из-за разрушений…».

Я знаю, что дальше было. Он сам мне сказал: «Ебал минут двадцать». Я сто раз представляла, как он это делает. Меня возбуждало. Меня заводило. Я хотела смотреть. Я хотела, чтобы ревность прошла по моей коже тонким ножичком. Лера всегда очень счастлив, когда своим теткам вгоняет.

Он закинул женкины ноги к себе на плечи. Носочки белые торчали у него за ушами. Лера спешил, загонял себя в ритм. Женка замлела, зарумянилась под ним и закрыла глаза. А с Лерой нельзя, с Лерой опасно глаза закрывать – убежит без присмотра.

Он остался один в мягком теплом теле. Заскучал. «Мне с тобой хорошо…» – прошептал. Не помогло. Лерочку выбило, и нужно было снова разгоняться.

Вот он и в школе был такой же неусидчивый. «Му-му» не прочитал. На первый урок всегда опаздывал. Мама его не пускала без завтрака. Блинчики ему по утрам пекла, тонкие, с клубничным вареньем.

Лера отвлекся. Стал рассматривать цветочный завиток на обоях, плинтус, пыль в углу, старый чек… Глаза уперлись в монитор. Монитор возбуждал нас обоих. В магазинах электроники мы заводились быстрее, чем в секс-шопе. Он посмотрел в монитор и зажмурился. Меня позвал: «Что ты там делаешь, девочка мояяяяяаааааа… Уже изменяешь мне, сучка? Променяла меня на арабов… А я тебя хочу, хочу тебя, и все… Иди ко мне срочно».

Да, я маньячка! Я услышала. Я услышала Леру. Я тогда всеми своими антенками на Леру была настроена. Я была еще в море, началось, когда он позвал. И сразу поплыла быстрее, кидалась на волну и сверху вниз, с силой толкала себя на берег. В халат завернулась и бегом в номер. Это были мои последние вспышки. Последние взрывы той энергии, которая от Лерочки осталась. Он меня потом спрашивал: «С кем ты трахалась в обед?». «Откуда знаешь?» – я удивилась. «Я чувствую, – он сказал. – Говори правду, маленькая, меня невозможно обмануть». «С тобой!» – я сказала. Не знаю, наверное, он не поверил.

Я закрылась в ванной, включила теплый душ, глаза закрыла и тоже позвала, сильно, сильно позвала: «Лераааааааааааааааааааааааа!».

И у него запрыгали перед глазами мои словечки, мои картинки: «Еби ее, еби, я хочу смотреть… давай я тебе язычком помогу». Он взял подушку, жене под спинку пристроил и шевелил губами, мне отвечал: «Давай, девочка, давай помоги мне своими пальчиками, покажи мне свою писечку…». Я взяла с полки самый длинный тюбик и говорю ему: «Ну, хватит! Сколько можно ее трахать? Мне вгоняй…».

Я повернулась спинкой под струю. Лера зажмурился, схватился сильнее за толстые женкины коленки и рычал про себя: «А ну-ка быстро отвечай, кто ты?».

Я медленно садилась на пластик. Лерочке отвечала: «Я твоя шалава! Твоя сучка. Твоя блядь. Твоя шлюха». Он сильнее вгонял: «Моя-а-а… Только моя. Никому не отдам… Никому… Даже мужу». «Даже мужу» Лерочку особенно возбуждало.

Женка кончала мирно, спокойно, с легким стоном, без надрыва, без криков, без слез, без истерик, глубоко и сосредоточенно. Так кончают все девочки с чистой совестью. Потянулась и, довольная, Лерочку ждала.

А я так не могу! Я не могу! У меня не получается. Я не могу кончать на спине! Я чувствую себя обязанной кончить, когда надо мной серьезно работают, и поэтому не кончаю. Мне муж сказал, это потому что я не умею отдаваться до конца. Ему виднее, не умею, наверно, правда. И ладно! Сто лет мне не надо кончать на спине. Мне вообще теперь по фигу секс.

А Лерочкина теплушка млела, спинку ему гладила. Он вздохнул: «Она у меня на сексе не повернутая», – и повернул ее на живот, помогал себе рукой и наши словечки крутил в голове. «Давай свои губы… все, все все забери, зайка… Как я тебя хочу… Один Бог видит, Ирочка! Как я тебя хочу…»

Я выключила воду. Сидела на коленках. Так горько стало, как будто меня утопили. А Лера ничего… Подобрел после оргазма. Упал на постель, мокрый и липкий. Женку погладил и все рассказать захотел. Про Ирочку-суку, которая осталась у арабов.

– Ночью замерз… – Он усмехнулся: – Зима приснилась.

Жена его поцеловала. Вспомнила – скоро праздник бар мицва, младшему тринадцать лет.

– Где будем отмечать? – она спросила.

Лера думал недолго, секунды три.

– Тут ресторанчик есть… Китайский… – И бровь наверх. – Я договорюсь.

30

Три дня не было связи, и я жила, как растение, – плаваю и сплю. Я сидела в воде до посинения, изматывала себя, чтобы упасть в постель мертвой и ни о чем не думать. А когда загорела, решила немножко развлечься с отельным фотографом. Он был турок, поэтому я согласилась на сессию.

Это было вечером. Дождь прошел, ветер стих, солнце уже село, на улице включили фонари. Народ гулял по барам, гудел под местный клубнячок. И какой-то Тагил закричал со столика:

– Связь! Связь дали!

А мы снимались у водопада. Брызги там считались спецэффектом. Я скинула майку – турок навел объектив, это меня отвлекало. Я не сразу услышала, как мой телефон зазвенел эсэмэски. Я открывала входящие. Сначала смеялась, читала сразу по два, одно от Леры, другое от мужа. Так… ерунда, пьяные проклятья.

– Россия! Израиль! Вместе! Ба-бах! – Сначала меня смешили все эти мужские упреки, которые прилетели ко мне с опозданием на два дня.

Это от мужа: «Ну что, шалава, в Израиле ебут лучше?». А это от Леры: «Ну что, сука, в Египте ебут лучше?».

Они почти дословно повторяли друг друга. «Как я тебя ждал, а ты променяла меня на арабов», «Как я тебя любил, а ты променяла меня на еврея», «Я тебе верил, а ты всю жизнь мне врала», «Я думал только о тебе, а ты меня обманула…»

– Они что там, вместе, что ли, пьют? – турок ложился на газон, подбирал новый ракурс.

– «У меня после тебя ни на одну бабу не вставал…»

– Это от кого?

– Не знаю… От Леры, наверно?.. – Я проверила номер: – Нет! От мужа. Ну надо же…

Я повернулась спиной в кадр, турок увидел синяки и покачал головой.

– Хочешь, уберу потом? В фотошопе?

– Не надо… – Я поднимала руки повыше, чтоб талию было видно. – Пусть. Это у нас такое русское секси.

– Почему ты ему изменила? – он спросил.

– Ты что! – Я обиделась даже. – Я не изменяла! – говорю и живот втягиваю. – Смотри, чтоб я худенькая была. А то меня из дома выгонят.

Когда я не вышла на связь, и Лера, и муж мой пили водку в сауне у Ашота. Да, оба в сауне и оба у Ашота. В каждом городе есть свой Ашот и сауна при нем. У бассейна строились проститутки, девочки ждали, кого выберут. Но настроение было не то. Они махнули девкам, чтоб уходили. Оттуда, из сауны, муж мне отправил: «Радуйся, сука, сгубила ты мою жизнь!». Лера, конечно, уточнился: «Молодец, девочка, ты сделала меня импотентом за эти дни».

Фотограф навел ближний план. Затвор щелкал быстро, турок ловил глаза, в тот момент, когда я читала последнее, утреннее, трезвое, эсэмэс от мужа: «Твоя Анечка сдала тебя с потрохами. Я знаю, ты тогда была в Ашдоде. А я почти поверил, что это был только вирт. Ты опять наврала мне. Все, это развод».

Муж все знает, это я поняла. А на что я надеялась? Что он не полезет в мою почту? Или не станет читать мои чаты? Мне кажется, я специально оставила ему свой комп. Я хотела… Да! Я хотела, чтобы муж все узнал.

У меня спина замерзла. Я легла на траву, а затвор щелкал и щелкал. Этот турок хорошо работал, не просил улыбаться. Он сделал мои лучшие фото, но я их не люблю.

Я начала задыхаться, мне было так больно где-то под ребрами, как будто меня зажали дверью. Я дергалась от звяканья, с которым приходили sms.

Лера увидел, что я снова в Сети, и начал опять: «Хорошо тебе с арабами, девочка моя?». Я скинула ему: «Все! У меня развод! Не ори на меня! Ты доволен теперь?». Он решил успокоить: «Не волнуйся, маленькая. Какой развод? Это блеф. Он что, больной, у тебя двое детей, и все потерять». Но муж до этого сообщил: «Дети останутся со мной, не будем мешать твоей ебле».

Я читала все это на бегу, не глядя под ноги. И мне казалось, что все люстры этого зала падают на мою голову.

У бара я сбила тетку. На ней было жуткое платье с принтом под зебру.

– Ска-ко-ва-я лошадь! – Это она мне еще и говорит.

Я пошла на ресепшен заплатить за обратный билет.

В фойе появилась странная делегация, человек тридцать. Люди, измученные и одичавшие, проходили через звенелку главного входа и сразу разбегались по туалетам. Оттуда они кидались на штурм ресторана. Небритые парни в арафатках рычали: «Едаааааааа!». Это была группа из нашего отеля, застрявшая в горах. Две девушки подбежали ко мне и подобострастно заглянули в глаза.

– Ду ю спик инглиш? – спрашивают.

– Ес, – отвечаю важно, – оф косс.

– Вы русская! – они засмеялись. – Классно! А мы из Иерусалима! С автобуса!

– Дорогу починили? – я спросила, хотя для меня это было уже не важно.

– Починили! – Девчонки сложили руки для молитвы и посмотрели вверх, на бронзовые люстры. – Какое счастье! Мы в отеле!

По Первому каналу начались новости. Все закричали: «Ура! Россия!» – и врубили погромче. Показывали репортаж про автобусы с русскими туристами, которые застряли на перевале между Шармом и Таба. «Двое арабов погибли, среди российских граждан жертв нет, посольство и туроператоры гарантируют… Все необходимые спасательные операции проводятся… Разрушенные перекрытия аэропорта восстановлены… Завтра утром в Россию вылетает первый чартер…» И я решила улететь домой этим ранним рейсом.

– Мне домой надо срочно! – Я вскочила.

Да, я хотела в дом свой с мороза ворваться, младшего своего на руки схватить, и чтобы старший резался в Сети, и чтоб орал из спальни: «Мам! Чайку!», и чтоб машинку стиральную было слышно, и чтоб собаки стучали когтями по паркету, и чтобы муж… не очень…

На диване у плазмы собралась вся компания. На столе лежала тушка копченого осетра. Дагестан решил подкормить девчонок.

– Каспийская осетрина! Сами ловили, сами коптили. Скушай! – Командир отрезал мне плавничок. – Это самое вкусное местечко.

Анечка вытирала салфетками жирные ручки. Боялась испачкать новое платье. Я на нее смотрела и все ждала – сейчас она мне что-нибудь интересное расскажет, но Анечка молчала.

– Сядь… Что ты носишься? – Она взяла меня за руку. – Что ты бесишься?

– Я не могу сидеть!

– Закажем хамам, сходим на массаж…

– Какой хамам? – я на нее заорала. – У меня развод! Что ты мужу моему сказала? Когда успела? Говори!

– Ничего! – Она заревела. – Он сам тебя вычислил!

– Что он знает? – Я хотела схватить ее за плечи и затрясти, как куклу, но не схватила, не смогла схватить свою Анечку, только сжимала пальцы в кулак и орала: – Что он знает? Говори!

– Все! – Она вскочила с дивана. – Он все знает! Давно! Ира! Какая ты счастливая дура! Ты даже не понимаешь, какой у тебя умный муж!

– Не твое дело! – я на нее зарычала.

– А этому еврею ты не нужна! – Анечка так умненько, сквозь слезы улыбнулась. – Не нужна!

– Молчи! – Я сама чуть не заревела. – Молчи! Молчи!

– Ты – дура! – Аня решила добить меня своей правдой. – Ира! Ты что, не понимаешь? Твой Лера – хитрый, осторожный дяденька! Он сидит на своей жопе и ждет, когда ему принесут секс на подносе! Ты ему не нужна!

– Тихо! – Я вздохнула глубоко-глубоко. – Тихо. Успокойся. Я знаю.

– А зачем тогда все? – Анечка села и вытерла слезы. – Объясни!

– Он мне нужен, – я ей сказала. – Лера мне нужен. Понятно?

…Наверно, у меня была температура. Скорее всего. Я не сводила картинку, лица расплывались, и все голоса, все слова стучали как гирьки мне по мозгам. На моем плече блестели серебряные черепушки, и непричесанный человек мне говорил:

– Сердечко мое! Какой развод?! Сейчас соскучится, приедешь – обрадуется, потом потерпишь немножко – и все…

Толстая тетка в платье под зебру грозила коротким толстым пальцем:

– Нет, милочка! Не думай, что тебе все с рук сойдет! – Она широко раскрывала накрашенный рот и глотала воздух. – Ты знаешь, как мужиков замыкает, когда баба изменила?

Дагестанский командир смотрел прямо и говорил одними губами:

– Красивая, слушай меня… Все будет у тебя хорошо и с мужем, и с еврейчиком твоим…

Брюнетка зловеще щурилась и по-змеиному вытягивала язык:

– А знаешь, когда начнется самое страшное?

– Когда? – хлопала ресницами толстушка в сарафане с клубничками.

– Самое страшное – не суд, не скандалы, не истерики… Это даже весело. Самое страшное начнется потом. Ты придешь вечером домой – а там ти-ши-на!

Тишина! Раньше я боялась тишины! Я представила снег, и дом свой пустой, и рев истребителей – и опять побежала.

У кассы сидел все тот же араб с липкими глазами и пушистым брюшком. Я положила на прилавок телефон, двадцать евро и упала на диван.

– Ну что? – он улыбнулся. – Как Россия? Как Израиль? Как любовь?

– Все, – я сказала. – Конец любви. Из дома выгоняют.

– Нет. – Он важно надул губы и потер монеткой защитный слой. – Такую никто не выгонит…

Мой телефон звякнул у него в руке. Он передал, и я прочитала: «Ты хоть понимаешь, что ты убила меня, шалава, меня нет, я мертвый».

А что я могла сделать? Что ответить? Я была скручена расстоянием, как смирительной рубашкой. Подскочила к вешалке с детским майками.

– Мне тоже изменила невеста… – сказал араб. – С моим другом…

– Да? – Я дергала майки одну за другой. – И что с ней сделали?

– Ничего… Мы отменили свадьбу.

– Невеста – не в счет, – говорю.

– Почему? – он обиделся. – Мне было больно.

– Потому что нет детей! – Я потрясла майками у него перед носом.

– Да. – Он сложил все в стопочку. – И что ты будешь делать?

Что делать? Что делать? Я шарила глазами по полкам, как будто в сувенирном магазине можно что-то найти от смерти, от тихой безмолвной смерти в русских снегах.

На полке с мужскими сандалиями я заметила шлепанцы. Местный хенд-мейд, черные с тонкими ремешками на медных заклепках. Нормальные шлепанцы, мне понравились.

– Есть сорок третий размер? – я спросила.

Араб подал мне коробку. И я смотрела. Да, жизнь моя к чертям летела, а я рассматривала шлепанцы, прикидывала, подойдут – не подойдут. Спросила, сколько стоят.

– Сто евро, – загнул араб.

– Сто – плохо, – сказала я машинально. – Пятьдесят – хорошо.

А сама уже носом в телефон, даже рожу сделала собачью, когда печатала мужу: «А я тебе шлепанцы купила из верблюжьей кожи». Стою и жду, что он ответит, на араба смотрю. И араб ждет, ждет, когда sms у меня звякнет.

«Отдай еврею, – муж сказал. – Мне рогов достаточно». Я улыбнулась:

– Шутит.

И араб закивал:

– Шутит, значит, будет все ОК.

Муж тоже улыбнулся и прислал вдогонку: «А хочешь – я сейчас посажу детей в машину – и с моста. Как тебе после этого оргазмов захочется».

И Лерочка влез в этот скандал: «Не молчи, маленькая, я за тебя волнуюсь». Но я молчала. Верблюды, фараоны и сфинксы поплыли у меня перед глазами. Я села на диван. Из соседнего зала потянуло сладким, знакомым. Я узнала – кокос.

Я уставилась на стеллаж с женскими сумками. Меня слегка перекосило, я терпеть не могу китайский левак. Я там разглядела, в куче хлама, местную кожу, тисненную верблюдами, взяла ее с полки, хотела открыть и швырнула на пол.

Я устала! Нервы сдали! Я не знаю! Не понимаю! Почему меня можно убивать? За что? Кому я отрезала яйца? Кому я залезла в карман? Кто разрешил кидать в меня камни? Самцы! Что у них есть? Хуй и деньги! В этом их власть. Заберите! Мне не нужно! Я ошиблась. Я искала не это.

Араб собирал мое барахло и все время повторял: «Успокойся, успокойся». А я успокоилась. Да! Я в порядке. «Маленькая моя, успокойся», – и я успокоилась.

Из соседнего зала выскочил арабчонок с длинными баками. Он сунул мне в лицо пахучую склянку. И запрыгал:

– Принцесса! Вот это тебе очень нужно! Афродизиак! Приедешь домой. Мужчина будет целовать…

– Ага, – я усмехнулась.

– Намажешь тут… – И лапы тянет мне на шею.

– На себе показывай! – Я хлопнула его по ручонке.

Он сделал мне чмок, задрал свою майку и капнул маслом на темный сосок.

Я отодвинула красную портьеру. Это оттуда тянуло дешевым кокосовым маслом, там продавали пахучую ерунду. Горели электрические свечи, и от потолка до пола блестели стекляшки с духами. На низких пуфиках сидели две блондиночки, арабы их активно охмуряли в полумраке. Они растирали принцессам шейки. Арабы делали это умело, длинными смуглыми пальцами забегали на белую грудь и джинсами терлись по голым спинкам. Девочки тащились, слегка офигевая. В России их так еще никто не лапал.

– Это уже секс, – я погрозила массажисту пальцем.

Он оскалился, джинсы на нем разрывались.

Я увидела ноутбук, там висела чья-то страница на фейсбуке. И я решила еще немножко повеселиться. Села на диван, закинула ножку на ножку и стала выгружать в Сеть свои новые фото. Я выбирала кадры. Мальчики свистели, тянули лапки, приставали с чаем, с кальяном, с фотиком, но меня это не раздражало. Я лупила их по лбу своей сумкой, и они ржали всем стадом.

А что делать? Чем могла – тем и защищалась. Были у меня красивые картинки – я их и выставила перед мужем, как щит. Он увидел. И прислал мне свой коммент: «Молодец. Хорошие фотки. Ты научилась мной манипулировать». А я похвалилась на весь бордель:

– Заценил!

Арабы улюлюкали, я встала. Пришел тот момент, когда нужно сматывать удочки. Липкий, с пушистым пузом, улыбнулся и сказал человеческим голосом:

– Молодец… Ты очень хорошо выглядишь и не показываешь, что творится у тебя в сердце.

Но потом, конечно, опять нагнулся в сиськи и шепнул по-обезьяньи:

– Скажи честно, они настоящие?

– Да. – Я расправила спинку и всем торжественно объявила: – Они настоящие!

– Но как? Что вы там в России едите?

– Два сына у меня, – говорю и челюсть вперед. – Понятно?

Лера в тот вечер работал в своем ресторане. Он артистично улыбнулся в зал и вышел на кухню. Стучали ножи. Шипело масло. «Рустам, скоро?» – кричали повара. Лерочка стоял под кондюком и печатал: «Успокойся, маленькая, все будет хорошо, я тебя люблю, верь мне». А я успокоилась! Я вздохнула и отправила в Россию: «Успокойся, все будет хорошо, я тебя люблю, верь мне».

А все и было хорошо. Только не сразу. Весь февраль нас душили бесы. Меня и моего мужа. Он просыпался среди ночи и включал свет. Ему казалось, что в нашей комнате полно незримых черных тварей. Он говорил, что это я их пустила в наш дом. Он построил для меня дом, а я запустила в него бесов. Он хватал меня за горло, начиналось: «Говори, сука, как он тебя трахал?». Когда он меня душил, у него сразу вставал. После оргазма он сразу засыпал, его кошмары приходили ко мне. Стая бесов кружила надо мной до утра, и все время какая-то окровавленная жирная туша заплывала в спальню, скалилась редкими большими зубами и гундела под нос: «Соси, соси, соси».

Утром муж уходил на работу, я отвозила детей по школам и спускалась в подвал. Ничего я там не писала! Я обещала – никаких писулек. Я просто ложилась носом в гранит и лежала в слезах как труп.

А потом я устала. Захотела спать. Однажды ночью, когда муж схватил меня за горло, я его стукнула рукой по лицу. Он обиделся. Это Леру можно лупить по роже, а его нельзя. Он пошел вниз, одеваться. А как я его могла отпустить? Одного ночью в мороз пьяного? По ночам у нас было минус тридцать. Я не пускала. Висела на нем, на коленках как дура валялась, кричала ему: «Подожди! Я тебе такси вызову!».

Он поднял глаза на вешалку, я нашла ему шапку. Помогала одеться. Куртку ему застегивала. И карман, где деньги, на кнопку. У него была пачка денег. Он разломил ее, половину мне оставил, половину назад в карман положил. Я застегнула, чтобы не потерял. Ненормальная, я за ним по снегу бежала. Догнала его. Схватила за плечо. А он сначала взял меня под руку, и мы вместе прошли несколько шагов, а потом опять оттолкнул. Посмотрел на меня очень плохо, красными дикими глазами. Убить, наверно, хотел. Но за что? За что меня убивать?

Я оставила его на дороге. Такси на стоянке не было. Асфальт под фонарями блестел.

Он шел пешком. Без шарфа. Я не успела намотать.

А вот потом было все хорошо. Через несколько дней он вернулся. Сказал: «Прости меня, я страшная свинья». И я простила. Имела право. Потому что я знаю точно, и он это тоже всегда знал: у женщин не бывает грехов, все гадости делают мужчины.

31

Я вернулась из Египта рано утром. В Москве было минус двадцать пять. Когда двери аэропорта открылись, я не смогла выйти на улицу. С первого раза не получилось, у меня под дубленкой ничего не было кроме майки. Сунула нос – и назад. Как в прорубь, честное слово. Я открыла чемодан и натянула все, что было, и шарф на ушки намотала.

Все равно было холодно, на стоянке я попрыгала как зайчик возле своей заледеневшей машины. Сапоги на снегу хрустели, как я быстро отвыкла от этого хруста. Что я там пробежала до машины? А спина насквозь промерзла, и пальцы кололо до боли. Я корчилась в салоне и мечтала о борще. Ничего не надо мне, ни страстей, ни книжек – борща мне горячего со сметаной, пять капель водки к нему, с грибочком и с перцем. Всю дорогу я думала только об этом. Точнее, ни о чем. Я это умею. Очечки на нос, «Ду хаст» погромче, педальку в пол – и никаких страданий. Главное, сентиментов не слушать, неврастеникам нужна жесткая музыка и левый ряд.

Когда я проезжала Задонск, было уже светло. Я только там глаза и подняла. Купола на холме сверкали. На просторе, под небом, монастырь всегда кажется далеким и нереальным. После указателя «Задонск» я всегда сбавляю, голову в сторону, и рука сама тянется… Я успеваю перекреститься и дальше гоню, так еще ни разу и не свернула.

Мать моя там бывает, ездит к источнику. Известное место, все кому не лень туда приезжают. А мне еще рано, я потерплю.

Однажды, когда мне было двенадцать, к нашим окнам подъехала машина. Моя мама подняла чемодан, был у нас в доме рыжий кожаный чемодан, родители по очереди брали его в отпуск. Она подняла этот чемодан, а отец зашел на кухню и полез в аптечку. Положил под язык две таблетки нитроглицерина и начал дышать, глубоко и медленно. Я ему сказала: «Да ладно, пусть едет. Мы наконец-то заживем. Ура! Свобода!».

Я знала, что мать уезжает. Не в отпуск, а насовсем. Я даже рада была, как ребенок, который видит взрыв издалека.

Я осталась на кухне. Отец вышел в зал. Там молотил телевизор. Потом я услышала музыку. Показывали грустного композитора Мартынова. Он пел свою несчастную песню про лебедей. Ту, где самку лебедя убил охотник. «Ты прости меня, любимая, за чужое зло…» – вот эта песня. Отец стоял под люстрой с красными глазами. Метр девяносто, сто двадцать килограммов, нога сорок шестого размера, две любовницы, концерты, фестивали, галстук-бабочка… – все равно плакал.

Мама вышла из дома. Я забеспокоилась – ее чемодан остался в прихожей, и я поняла: что-то не так. Минут через пятнадцать она вернулась домой. Платье сняла. Халат надела.

А я не поняла, почему она осталась! Никто не просил. Зачем она «Лебедей» слушала, когда ее ждала машина? Собрала чемодан – поезжай! Я не поняла тогда. Подумала, ерунда какая-то, сначала собрать чемодан, а потом разобрать.

После этого у них с отцом было что-то похожее на любовь. Они сделали ремонт, съездили на море. Отец перевез домой концертный костюм. Мать его в щеку чмокала со всего маха, а потом вытирала отпечаток помады.

Но как-то среди бела дня она сказала мне: «Я сейчас, наверно, повешусь». Посуду моет на кухне и говорит спокойно, тихо «сейчас повешусь». Детям нельзя такое говорить, это она зря, конечно, но ей больше некому было сказать.

В тот день моя мать встретила того мужчину, из-за которого собирала чемодан. Случайно. Они поехали в Задонск, к источнику. Потом мама вернулась домой и сказала «повешусь».

Так что с музыкой у меня все четко, «Ду хаст» – и никаких лебедей. Не люблю, когда меня туманит.

Я подъезжала к дому. Поля сверкали, солнца море, но небо все равно с нашим русским грустным оттеночком. Мне было жалко терять этот день, не хотелось менять его на подвал и тяжелые разговоры. Я не хотела, не собиралась отвечать на жесткие непонятные мне вопросы.

Когда я повернула к себе на окружную, Лерочка позвонил. Ненормальный, он знал, что я домой еду. «Вот и славненько, – он сказал. – Нечего моей зайке делать у арабов». Знал, что я к мужу спешу, и все равно позвонил. Потому что было десять утра по Москве. В десять мы всегда были вместе. Он привык. И опять мне в трубочку хрипел:

– Я хочу тебя, Ирочка. Маленькая, что делать? Очень хочу тебя, где ты есть? Раздевайся.

– Ты сумасшедший! – я ругалась. – Лера! Я на трассе! Мне вообще уже нельзя звонить…

– Остановись где-нибудь.

– Ты сволочь! Ты маньяк! – Что-то в этом духе кричала, а сама уже сбавила и улыбалась.

И солнце у меня, и Лера, как не улыбаться.

– Писечка моя… – Он меня заговаривал. – Только услышал тебя – и сразу стоит. Соскучился, маленькая… Ты не представляешь, как я соскучился! Сколько мы уже не были вместе?

Я еще кричала на него: «Я еду к мужу! Я боюсь!», а сама приглядывала удобный съезд, рассматривала следы от чужих машин. Я слушала Леру, пусть еще говорит, я думала, все равно что, пусть еще немножко поскрипит мне на ушки.

– Маленькая, если бы ты знала, как я тебя ждал… Я так хотел реала… И какой облом! Я так и знал. Ничего нельзя делать заранее…

Я свернула с дороги, осторожно, наощупь, плавно выворачивала колеса по насту, спускалась к белым придорожным посадкам, в мелкий лесочек. Я старалась вписаться в колею точно и говорила медленно:

– Что теперь делать? Как я все объясню? Муж не поймет, он не такой, как мы. Он чистый человек. Я его люблю.

«Чистого человека» Лера пропустил мимо ушей. Выглянул в холл, прислушался: вода на кухне, чайник щелкнул, жена болтала по телефону. «В Китайском ресторане», – приглашала.

Лера закрыл свою дверь. Я перелезла на заднее сиденье. Очки сняла, все с себя поснимала – дубленку, кофту, майку, джинсы.

– Сучечка моя, мы с тобой еще не трахались в машине… Тебе не холодно?

– Лерааааааааааааааааа! – я заорала. – Я целовать тебя хочу. Сосать тебя хочу. Задушу тебя!

– Да, зайка, да! Сделай мне, как ты делала в гостинице.

– Язычком тебя везде, везде… нежненько… и в горло забираю…

– Дааааааааааа, девочка моя… Все будет хорошо… Я с тобой, маленькая. Я всегда буду с тобой. Вставь пальчики, вставь пальчики, как я тебе вставлял…

Я вцепилась в спинку сиденья и крутила задницей, как будто Лера был рядом со мной.

– Закрой глаза, – я ему говорила. – Смотри на меня. Стою на коленках. Ноги широко, ручкой себя глажу, прогибаюсь под тебя… Видишь?

– Вижу, маленькая, все вижу. Точечку твою вижу, стеночки вижу, писечку вижу… Как тебя выебать? Как ты хочешь, зайка? Скажи!

Как я хочу?! Как хочу?! Сказать мне надо было. Я хотела Леру сюда! На трассу! В машину! Я хотела искупать его в снегу! Лупить его по роже и реветь у него на животе. В реале. Срочно! А Лера валялся с телефоном в своей кровати, в Израиле, в Ашдоде, на Аришоми, 36. Сжимал свой член, стонал измученно и слушал… Черт-те что я ему говорила:

– Отъеби меня сильно! – я ему говорила. – Хорошо отъеби меня, чтоб я сразу залетела.

– Даааааааааааа, – он рычал. – Ирочка моя… как соскучился по тебе! Соскучился, маленькая!

– Буду бегать с пузом… – я глотала слезы, – в сарафане… Орать буду… «Смотрите! Это Лера мне забомбил!»

– Да! Да! Даааааааааааа! Родишь еще, маленькая! Еще одного родишь! От меня.

Да… Извращенка я, извращенка. Я себе руку укусила, нечаянно. «Еби меня! Кончай в меня!» – кричала. По телефону, на трассе, в машине. Голая, жаркая, мокрая в мороз. У меня там все стекла запотели, и запах сладкий, как Лера любит, был у меня на пальцах. Я ему сказала про это, и он сразу завыл: «Всеееееееееее зайка… Не могу… Дай мне писечку в тебя хочуууууууууууууууу».

Мы опять кончали вместе. Голос в голос. Я обожаю его кошачьи песни. Я обожаю его низкие ноты, его высокие тоже обожаю, и охрипшие его звуки, и мягкие, и когда он перестает дышать на секунду… Хотя теперь ни к чему уже это все. Да, это лишнее все теперь. Скорее забуду этот эпизодик.

Лера вытер руки простыней. Я натянула джинсы, накинула дубленку. Мы взяли сигареты. Он вышел на балкон. Щелкнул зажигалкой. Было слышно, как он выпускает дым. Я выпрыгнула из машины. Зачерпнула снег. Провела холодным по лицу.

Березовые ветки дрожали на синем, вороны каркали, мне было жарко.

На пляже старикан расставил удочки. Бессмертная старушка несла свой проклятущий рюкзачок. И черный пес, мой немец, кусал себя за хвост, бесился от тоски.

– Зайка, помнишь деда? – Лера улыбнулся. – Стоит – рыбачит. Я тоже люблю порыбачить на озере. Малыш, а друг твой бегает. Так и бегает, рыжую мою ищет.

– Хочу ручки твои поцеловать, – я сказала. И затушила сигарету в снег.

Лера вздохнул и спросил растерянно, как ребенок:

– Маленькая? Неужели мы больше не увидимся? Я не верю…

– Не знаю. – Я наклонилась застегнуть сапоги. – Не надо сейчас говорить об этом.

– Не плачь, маленькая. – Он гладил себя ладонью по животу. – Я сам приеду. На Пасху. У меня будет неделя. Ты сможешь вырваться на Пасху?

Я села в машину и опять заорала, чтобы не реветь:

– Откуда я знаю, что будет на Пасху?! Может, я сейчас вмажусь к чертям собачим!

– Девочка моя… – Лера опять закурил. – Не бойся ничего… Все хорошо. У тебя есть я. У меня есть ты. Что еще нам надо?

Я его слушала, я еще голос Лерочкин слышала, но уже сдавала задом по своим следам. Сама не понимаю, как так можно: сердце рвется, а глаза следят, чтобы колесо не уходило в сторону. Потому что если я сяду пузом на объездной, где меня некому вытянуть, придется долго объяснять, зачем я шарюсь на машине по кустам.

– Не звони, – я сказала. – Sms тоже нельзя.

– Я тебя люблю, – он прохрипел.

Я отключилась, повернула на дорогу. Лера вышел из спальни. «Срочно в душ и на работу», – он подумал.

Мне осталось совсем ничего, минут двадцать до дома. Я решила позвонить мужу, сообщить на всякий случай, что скоро буду. Он не отвечал, уснул, наверно. И старший мой тоже не брал трубку, сидел в наушниках за компом, не слышал звонка. Телефон взял ребенок, мой маленький сын.

– Мама! – он обрадовался. – А ты скоро приедешь?

– Скоро, скоро, – говорю. – Я сейчас к тебе еду. Пойдем гулять? Ты в окно смотрел? Видишь, какая красота? Снежок, солнышко… Ты пока одевайся, я сейчас приеду.

По дороге друг за другом шли бульдозеры. Загребали снег в двухэтажные горы. Когда видишь такие белые громадины, кажется, что снег никогда не растает. А он растает! Оглянуться не успеешь – растает. И чистота смешается с грязью. А пока все под солнцем, пока все сверкает, нужно быстрее открывать шампанское и хохотать, швыряться деньгами и все, все, все прощать. А если не прощается, бери пистолет – и стреляй, не тяни резину. Одной сукой больше – одной меньше. Стреляй! Пусть моя кровь забрызгает снег… «Убей меня!» – это я так к разговору с мужем готовилась. Настраивалась.

Я обошла бульдозеры, повернула в наш поселок и вдруг увидела своего ребенка. Мой маленький сын шел по дороге совсем один. Смотрю – не верю, ребенок мой идет, на машины смотрит, ищет меня и так спешит, спотыкается в снегу на обочине. А глаза испуганные, щеки красные, замерз уже. Шапки нет на нем, капюшон рукой держит, надуло ему в капюшон. Горло открытое, и брючки на нем тонкие домашние.

Ни одна машина не остановилась. Никто не спросил: «Куда ж ты раздетый идешь, такой морозяка на улице! Где же мать твоя, сука? Почему ты один такой маленький по дороге ходишь?». Никто не остановился. Мало было машин.

Я сама виновата. Я сказала ему: «Одевайся, я еду». Он и оделся. Комбинезон натянуть не смог и вышел в одной куртке встречать меня. Увидел, я к нему несусь – и засмеялся. Замерший весь – бежит ко мне, смеется. Я его подхватила – и в машину, скорее отогревать. Ручонки у него были совсем ледяные, я засунула их к себе в лифчик. Обняла и целовала в макушку, дышала теплом на него. Долго.

P.S.

Летом со своей террасы я наблюдала авиашоу в честь столетия российской авиации. Прилетели «Русские витязи», прилетели «Стрижи», построились наши новые «миги» и несчастные «сушки», и я смотрела, прямо в халате, как четыре истребителя синхронно делают мертвую петлю.

А в сентябре все самолеты от нас умотали. Тихонечко, без форсажей, друг за дружкой, как и не было их. Три полка, раз – и вернулись на свои прежние базы, потому что все наше министерство обороны загремело под следствие, и все его приказы отменили. Ха! Это была шуточка такая, а мы не поняли – сначала пригнать двести самолетов в город – а потом отогнать.

Мои соседки, активистки местной оппозиции, конечно, возрадовались. Кинулись газоны поливать, зонтиков наставили, музычку включили, шашлыками запахло… А я не вышла. Я так и не вышла из своего бомбоубежища. Сидела одна в своем подвале, сочиняла сказку про старого еврея.

Но нет… Тут я немножко вру. Я ничего не писала. Так просто… тыкала по кнопочкам. Я же знаю этот старый фокус: превращаешь человека в персонаж – и он исчезает. Я знаю. Поэтому никакую книжку я не писала. Не хотела Леру отпускать.

А теперь придется, понимаю, мне придется это сделать. Времени больше нет. Утром приедет мой муж и дети, и друзья, и собаки. Наша сука отгуляла, и можно идти в поля. Сейчас самое лучшее время для охоты. Кончились дожди, много солнца, и повсюду рыжие осенние картинки. А главное, трава сейчас очень, очень зеленая. Да! Меня, неврастеничную тварь, успокаивает зеленый.

Мы выйдем в поле, борзые понесутся всей ордой, я залезу с ногами на сиденье, высунусь в люк, наведу объектив и буду снимать угонку. Я хочу поймать нашу суку в полете, на рывке. Я постараюсь схватить этот момент, когда челюсти щелкают в сантиметре от зайца, и глаза у собаки безумные-безумные, потому что в крови у нее кипит дикая животная страсть.

Сегодня последняя ночь, когда я целую Леру. Словами, только словами. Теперь я спокойна, он у меня упакован надежно, я его завернула в слова, как чемодан в пластиковую пленку. Сейчас всплакну на дорожку и отправлю Лерочкин трупик редактору. И больше никто мне не скажет: «Я хочу тебя, Ирочка».

Да… редактор спросил: «Кто вы, Ира? И зачем Вы мне это прислали?». А мы ему так и напишем: «Здрасьте! Это я отписалась Вам, Ирочка. Глупая пьяненькая сказочница. Сижу в темноте, пью коньяк, жгу дровишки. Приходите ко мне – меня нету! Теперь я тоже персонаж! От меня ничего не осталось. Я уже исчезаю, как тогда, в темноте исчезала, когда ему в спину смотрела и отъезжало такси…

Зачем, говорите, я Вам «это» прислала? А потому что! Я хочу рассказать про Леру. Да! Хочу рассказать про Леру. Хочу! Хочу! Хочу! Хочу – и все!»

Content

Ирина Крицкая
У женщин грехов не бывает!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31