Павел Амнуэль

Конечная остановка

Что-нибудь светлое…

У входа в кафе стояла на гранитном постаменте странная штуковина, имевшая, видимо, какое-то отношение к астрономии, иначе зачем ее здесь поставили? Связка вытянутых блестящих пустотелых конусов, в которых отражалась искаженная кривой поверхностью зелень замечательного сада и голубизна удивительно яркого сегодня неба. Ни облачка. В начале октября – подумать только.

Войдя, Сара почувствовала необъяснимую неуверенность, заставившую ее задержаться в дверях; она даже повернулась, чтобы уйти, но подумала, как это было бы глупо, и направилась к стойке, где были выставлены закуски, салаты и снедь, на которую Сара не обратила внимания. Налила себе кофе, взяла круассан, расплатилась, устроилась в глубине небольшого уютного зала и поняла, почему ей стало не по себе. Ее внимательно, не скрываясь, разглядывал молодой человек, сидевший за первым столиком у двери. Лет двадцать пять на вид. Лицо немного удлиненное, скуластое, взгляд не враждебный, открытый, даже виноватый. Похоже, иностранец. В Кембридже стало слишком много иностранцев – не только студентов, но аспирантов и докторантов. Наверно, и профессоров тоже.

Сара немного застыдилась этой мысли, ей, вообще-то, не свойственной. Она ничего не имела против иностранцев. Традиции доброй старой Англии, требовавшие с подозрением относиться к чужакам, ушли в прошлое. Но вот подумалось…

Мужчина опустил взгляд и перевернул страницу лежавшей перед ним книги. Сара тоже отвернулась, отхлебнула кофе, откусила от круассана – пусть смотрит, если хочет, она не собиралась здесь задерживаться: допьет кофе и поедет домой, в Бакден. Не солоно хлебавши, правда, но она и не ожидала, что обнаружит в архиве обсерватории нечто, способное пролить свет на старую трагедию. Если ей отказали в Скотланд-Ярде, то в Кембридже подавно не следовало рассчитывать на успех.

Сара отнесла поднос на стойку, надела через плечо сумку и пошла к двери, стараясь не смотреть на столик, за которым молодой человек продолжал читать книгу, не поднимая головы. Когда она проходила мимо, он неожиданно поднялся, чуть не уронив стул, и произнес стесненным виноватым голосом:

– Извините, мисс.

Сара могла пройти мимо, вроде бы не расслышав. Она так и хотела поступить, тем более, что была немного раздражена. Однако почему-то ноги сами замедлили шаг, и она услышала собственный голос:

– Что вы сказали?

Вечером, вспоминая разговор, она не могла объяснить себе, почему ответила именно так и почему вообще ответила. Почему остановилась, почему посмотрела молодому человеку в глаза и села на предложенный стул, когда он пробормотал: «Я… Нет, я просто… На два слова, вы не против?».

– Хотите кофе?

Сара покачала головой. В чем, собственно, дело? – хотела спросить она, но так и не раскрыла рта, разглядывая своего визави. Небольшая лысина – нынче молодые люди рано начинают лысеть. Едва заметная щетина над верхней губой, будто он лишь пару дней назад решил отращивать усы. Костюм классического покроя, но дешевый – такие можно приобрести в C&A на распродаже. Тайлер весной хотел купить похожий, но Сара отговорила – главный констебль вне службы не должен выглядеть, будто банковский клерк.

– Простите, – сказал молодой человек. – Мое имя Алкин. То есть, фамилия. А имя – Алекс. Если полностью, Александр. Я здесь постдокторант. Космология. Простите.

Он смутился и замолчал, мучительно, как показалось Саре, соображая, правильно ли построил фразу. Конечно, иностранец. Русский, судя по фамилии. И что?

– Вы хотите что-то сказать? – спросила она, придя Алкину на помощь.

– Нет, не я. Вы, – ответил Алкин и еще больше смутился, отчего на его щеках заиграл румянец.

– Я? – удивилась Сара. Может, в России это такой способ знакомства? – Нет, я ничего не хотела вам сказать.

– Простите, – в третий раз проговорил Алкин. – Сейчас, я сосредоточусь. Так. Вы только что были в архиве и хотели получить сведения о Теодоре Хэмлине, работавшем в обсерватории Кэмбриджского университета в середине тридцатых годов прошлого века. Я случайно услышал ваш разговор с Синди, простите еще раз.

– Да, – сказала Сара. – Вы знаете что-то о Хэмлине?

– Почему он вас интересует? – вопрос показался Саре невежливым, и она промолчала. – То есть, я хотел сказать, – исправил свою оплошность Алкин, – это было так давно, семьдесят лет назад. Я думал, о Хэмлине все забыли, его работы никто не спрашивал в библиотеке с тридцать девятого года, представляете? И вдруг – вы…

– Вы знаете о Хэмлине? – повторила Сара. – Мне сказали… Синди, да. В архиве есть только три его статьи середины тридцатых. Две – в журнале «Записки Научного общества Кембриджского университета», одна – в рукописи. И все.

– Статьи вас не заинтересовали? – взгляд Алкина стал удивленным. – Я думал… Простите, мисс…

– Сара. Сара Бокштейн.

– Простите мою назойливость, Сара. Я сам обнаружил работы Хэмлина совсем недавно, они показались мне очень любопытными. Для того времени, конечно. Могу представить, как отнеслись коллеги к его идеям. Впрочем, что тут представлять – никак не отнеслись. За семьдесят лет – ни одной ссылки. Будто и не было. Представляете? Он работал здесь три года – с тридцать четвертого по тридцать шестой. И исчез. Ну… то есть, совсем. В дирекции говорят, что он то ли умер, то ли уехал. В архиве не оказалось никаких бумаг, удостоверяющих… Может, умер. Молодой? Я ничего не нашел. Вдруг появляетесь вы и тоже спрашиваете о Хэмлине. Простите, что я так назойливо…

– Он был хорошим ученым? – спросила Сара. Она не думала об этом прежде. Читала, конечно, что Хэмлин работал в Кембридже, она и приехала сюда, потратив полдня, чтобы выяснить хоть какие-то детали, но интересовала ее не наука, которой Хэмлин, похоже, занимался с немалым успехом, а человеческие его качества, его биография.

– Очень хорошим! – с жаром воскликнул Алкин. – Из тех, о ком говорят: непризнанный гений.

– Пожалуй, – сказала Сара, – я бы выпила еще кофе. Черного. Без сахара. Большую чашку.

* * *

Бакден – городок, каких в Англии тысячи, ничего особенного. То есть, ничего особенного, когда живешь там, ходишь каждый день на работу в мэрию и привыкаешь видеть красно-кирпичную крепостную стену с одиноким донжоном, на крыше которого развевается желто-зеленый флаг, некогда бывший фамильным для местного феодала, сэра Генриха Талбота. Ничего особенного, когда знаешь чуть ли не каждого пятого, а те, кто здесь родился и вырос (тетушка Мэри, например, или молодой, да ранний, выпивоха Сэм), знают, наверно, всех жителей если не по имени, так в лицо. Для туристов Бакден – сохранившийся до XXI века осколок старой Англии. Первые упоминания о деревне относятся к 1049 году, эпохе Вильгельма Завоевателя. Впрочем, первые упоминания стали едва ли не единственными. Крепость построили в XV веке, остальные дома гораздо моложе, большая часть – постройки уже века двадцатого. Население росло медленно – по данным 2004 года, в Бакдене проживали три тысячи двести семнадцать человек. Считая Сару Бокштейн, приехавшую сюда два года назад, когда мэру понадобился специалист по компьютерам, в одном лице системщик и веб-дизайнер, и в железе чтобы понимал, в общем, универсал, потому что платить целой группе работников денег у мэрии не было. Сара в это время искала работу, желательно подальше от родного Портленда, шумного и безалаберного. В компьютерном железе она разбиралась не лучше (но и не хуже) любого продвинутого пользователя, послала в Бакден автобиографию, в которой, по сути, ничего не было, кроме названия колледжа, хорошего, да, но все-таки не из престижных, и получила приглашение на работу, изрядно удивив родителей, уверенных, что их любимая дочь никогда не покинет родных стен.

В Бакдене Сара сняла комнату у тетушки Мэри, быстро обустроила быт, неожиданно осознав, что умеет легко приспосабливаться к обстоятельствам, на работу ходила пешком по зеленым и приветливым улицам мимо крепостной стены и донжона. Год спустя купила подержанный «форд-транзит», чтобы в выходные ездить по окрестностям – в Грэфхем, к примеру, до которого было три мили и где находился замечательный, известный во всем Кембриджшире, яхт-клуб на изумительно красивом озере Грэфхем Ватер. Часто бывала Сара и в Кембридже, ближайшем относительно большом городе, где можно было гулять часами, заходить внутрь университетских кампусов, наблюдая за бурной студенческой жизнью и сравнивая с ее пребыванием в колледже, казавшемся сейчас пределом скуки. «Господи, как я провела свои лучшие годы?» – думала Сара, и ей становилось грустно, она звонила маме в Портленд и разговаривала с ней часами, чего не делала раньше, когда жила дома.

Работа в мэрии оказалась не очень интересной, но важной и, как однажды выразился Тайлер, – затягивающей. Тайлер Бакли, главный констебль округа, уверенный в себе тридцатилетний холостяк, вошел в ее жизнь едва ли не с первого дня, но никогда не навязывал себя, хотя и ясно – сразу – дал понять, что она ему нравится. Он хотел более близких отношений, Сара прекрасно это понимала, но не то чтобы не торопилась, скорее не ощущала в себе желания сблизиться. Наверно, это называлось отсутствием родственности душ или как-то иначе, Сара не стремилась дать определение своим чувствам (или их отсутствию). Просто говорила «да», когда Тайлер приглашал ее поехать купаться на Грэфхем Ватер, и «нет», если он зазывал ее к себе, в одиноко стоявший на отшибе домик, купленный, когда Бакли назначен был руководить местным полицейским участком. Тайлер был терпелив, он так же и преступников ловил, наверно – не торопясь, заранее расставляя сети и следя, чтобы преследуемый не скрылся раньше времени. В конце концов… Впрочем, о том, что в конце концов она скажет Тайлеру «да» и переедет в его дом с видом на проходившее мимо городка магистральное шоссе, Сара предпочитала пока не думать. Пусть все идет, как идет.

Все и шло, как шло, до тех пор, пока две недели назад Тайлер не сделал ей неожиданное предложение – нет, не выйти замуж, хотя, когда он сказал «хочу тебе предложить», Сара вздрогнула и мысленно отодвинулась от Тайлера подальше.

– У нас в архиве полиции, – продолжал Бакли, – куча всяких дел скопилась, понимаешь… Я как-то сунулся, нужно было найти документ за семьдесят третий год, так два часа потратил, пока отыскал нужную бумагу. Я вот что хотел тебе предложить, Сара. Надо бы архив оцифровать, фотографии отсканировать. Давно надо было сделать, на это и деньги в бюджете предусмотрены. В общем, займись, а? Опять же, добавка к зарплате. Деньги небольшие, а пыли там много, но…

– Хорошо, Тайлер, – сказала она. – Разве я против? Любопытно будет разгребать секретные полицейские архивы.

– Господи! – всплеснул руками Бакли. – Какие секреты? Обычная полицейская рутина. Так ты берешься?

Она взялась. Почему бы нет? Когда заканчивался рабочий день в мэрии, переходила улицу и еще пару часов трудилась на Тайлера, который тоже по вечерам предпочитал засиживаться на работе, делая вид, будто дожидается донесений от кого-нибудь из пяти своих констеблей, патрулировавших улицы обычно тихого Бакдена. Часа через два Тайлер заходил в комнату, выделенную Саре для работы, и спрашивал:

– Устала? Пойдем, поужинаем?

– Хорошо, – соглашалась она, они закрывали кабинеты, в участке оставался дежурный, и отправлялись в «Башню», где чета Робертсонов готовила лучшие в городке блюда из телятины. В тот вечер, две недели назад, Тайлер вошел, как обычно, и, как Сара уже привыкла, сказал свое: «Устала? Поужинаем у Робертсонов?»

– Что это? – спросила она, протягивая пожелтевший лист протокола. – Шутка? Или на самом деле?

Бакли взял лист в руки, прочитал написанный не очень разборчиво текст и воздел очи горе:

– Ты еще не слышала эту историю? Местная легенда. Я и не знал, что бумага сохранилась в архиве, в голову не приходило проверить. Дело тогда забрал Скотланд-Ярд, все документы подчистую, я думал, они вообще ничего не оставили. А вот поди ж ты… Да, интересно.

Он еще раз пробежал взглядом по строчкам, положил лист на стекло сканера и сказал:

– Пойдем, Сара, я тебе за ужином расскажу эту историю, насколько сам ее знаю. Все-таки прошло семьдесят лет, только слухи и остались…

* * *

Шел 1936 год. Обычный, не особенно тучный, не слишком худой. Главным констеблем в Бакдене был в те годы Оуэн Диккенс, добросовестный, судя по всему, полицейский, молодой еще и, похоже, достаточно амбициозный. Неженатый, кстати. На почте, что и сейчас расположена на перекрестке Глеб-лейн и Мейнор-гарденз, работала некая Дженнифер Поллард, девятнадцатилетняя девица, о которой ходили слухи, будто она раздавала авансы многим молодым людям в деревне, но никому на самом деле не обломилось, потому что была Дженнифер строгих нравов, и как эти две черты характера могли сочетаться в одном человеке, одному Богу известно. Впрочем, от женщин, особенно молоденьких, можно ожидать всякого.

Ухаживал за Дженнифер и кэп Манс Коффер. Почему кэп – никто сейчас не скажет, похоже, он действительно служил когда-то во флоте, вышел в отставку и купил домик в Бакдене. Когда это случилось, было Кофферу под пятьдесят. Как-то утром молочник, оставляя бутылку на крыльце, обнаружил и вчерашнюю, стоявшую там, где он ее поставил. Понятно, это показалось странным, и молочник принялся стучать в дверь, а потом колотить изо всех сил. Никто не ответил, и молочник сообщил о своих подозрениях в полицию. Диккенс прибыл на место с двумя констеблями, стучал, заглядывал в окна – кончилось, короче говоря, тем, что дверь взломали и обнаружили кэпа в спальне. Он лежал на полу за кроватью (потому его не видно было из окна), и в груди у него была рана – чуть ниже левого соска. Крови натекло много, врач сказал впоследствии, что кэп умер от потери крови, и, если бы его вовремя обнаружили, то остался бы жив, поскольку сама рана, несмотря на угрожающее расположение, была не особенно опасной, ибо не задевала ни одного жизненно важного органа.

Убийство – событие для Бакдена экстраординарное. У Диккенса не было прав лично расследовать столь тяжкие преступления. Поэтому он позвонил в Кембридж, в полицию графства, откуда через несколько часов прибыла группа расследования. Дело с самого начала выглядело загадочным – классическая задача запертой комнаты. Входная дверь дома оказалась не просто заперта изнутри, но еще и засов был задвинут. Черного хода не было. Окна тоже закрыты и заперты на щеколды, достаточно тугие, чтобы их было невозможно опустить в пазы, если, например, убийца вылез бы в окно и затем с силой его захлопнул. Никаких следов взлома. Никаких отпечатков пальцев, кроме пальцев самого кэпа и миссис Холден, приходившей дважды в неделю готовить Кофферу горячую еду и убирать в комнатах. Миссис Холден допросили, конечно, но у женщины оказалось железное алиби – она два дня гостила у сына в Корнуолле, никуда не отлучаясь. Да, и орудия убийства тоже не нашли, вот что самое удивительное. Это должен был быть узкий нож или стилет, что-то такое.

На дознании коронер, приехавший из Кембриджа, вынужден был довольствоваться вердиктом: «Убийство, совершенное неизвестным или неизвестными», и полиция продолжила расследование без особой надежды на успех.

Через три (или четыре?) дня после того, как был найден труп Коффера, мальчишки, гонявшие мяч, увидели лежавшего на пороге своего дома Мэта Гаррисона, молодого солиситора из адвокатской конторы «Берримор и сын». Он был жив, но, если бы на него не обратили внимания, несомненно, умер бы от потери крови, как бедняга кэп. В его груди оказалась точно такая же рана – на том же месте, той же глубины и, скорее всего, нанесенная тем же оружием. Гаррисона отвезли в университетскую больницу в Кембридже, где он вскоре пришел в себя, но не смог пролить свет на странное преступление, поскольку ничего и никого не видел – вышел из дома, чтобы сесть на велосипед и поехать в офис, и вдруг потерял сознание.

Врагов, кстати, как утверждали все, знавшие и кэпа, и Гаррисона, не было в деревне ни у того, ни у другого. Вердикт коронера оказался таким же, как в деле Коффера, только вместо «убийства» было «тяжкое телесное повреждение».

Детективы из Кембриджа, опросившие едва ли не половину населения Бакдена, оказались не в состоянии найти хоть какие-то улики, люди в деревне роптали, разговоры были только об этих двух происшествиях, так что, когда случилось третье, никто, похоже, не очень и удивился. В своей кухне нашли Джека Петерсона, юношу, что ухаживал за Дженнифер Поллард и которому она неоднократно делала сначала авансы, а потом, как прочим, дала от ворот поворот. Рана оказалась точно такой же, как в двух предыдущих случаях – удар острым ножом чуть ниже левого соска, важные для жизни органы не задеты, крови много, но и Петерсону удалось выжить, поскольку помощь явилась удивительно вовремя – к юноше пришел кто-то из его знакомых и увидел… Нож не обнаружили, никаких отпечатков пальцев, убийцу парень не видел. Как и Гаррисон, занимался своим делом и неожиданно потерял сознание.

Понятно, стали говорить, что в деревне зверствует психопат, как сейчас сказали бы – серийный убийца. Люди косились друг на друга, перестали выходить по ночам, хотя на Мэта и Джека напали средь бела дня. Детективы из Кембриджа ничего не добились, и Диккенс обратился в Новый Скотланд-Ярд, откуда в тот же день прибыла группа по главе с суперинтендантом Эйданом Алисоном, в те годы это был человек хорошо известный, распутавший немало сложных дел. Наверно, он думал, что и в Бакдене проявит себя. И надо же было так случиться, что именно в тот час, когда Диккенс водил Алисона и его людей по местам преступлений, было совершено еще одно – чуть ли не у них на глазах. Детективы входили в дом кэпа, когда подъехал на велосипеде посыльный из участка и сообщил, что на поляне рядом с Крепостью нашли истекавшего кровью молодого кровельщика Сэма Коллинза. Все то же самое: рана ниже левого соска, острый нож, который не нашли, жертва никого не видела, внезапно потеряла сознание…

Как под копирку. Четыре случая за несколько дней. Один убитый и трое раненых – такого не случалось, кажется, со времен Войны роз.

Тогда-то Диккенсу и пришла в голову мысль. Он все время пытался сообразить – что между этими преступлениями общего, кроме, конечно, почерка и отсутствия улик? Общий мотив? Даже у психопата должна быть идея – пусть навязчивая и иррациональная. И вот что Диккенс подумал: все четверо в разное время (а бывало – и одновременно) ухаживали за Дженни Поллард, к которой и сам главный констебль дышал неровно и надеялся когда-нибудь укротить своенравную девицу.

Подумал ли он о том, что следующей жертвой мог стать сам? Испугался ли? Молва об этом молчала, Диккенс на этот счет никаких сведений не оставил, так что можно было только догадываться. У него, однако, появилась зацепка – кто-то из получивших у Дженнифер отставку решил отомстить соперникам таким странным способом. Это значительно сужало, как считал, должно быть, Диккенс, круг подозреваемых: чтобы осуществить нападения и не оставить следов (да еще и задать неразрешимую задачу запертой комнаты), нужно было обладать недюжинным умом, какового у большинства ухажеров не было по определению.

Кроме одного. В доме у миссис Рэдшоу на Силвер-стрит снимал комнату Теодор Хэмлин, ученый молодой человек, работавший в обсерватории Кембриджского университета. Почти каждый день он ездил на работу за двадцать миль на поезде, проезжавшем мимо деревни в семь двадцать утра, и возвращался вечером, на последнем поезде (в шестидесятых годах линию сняли и проложили до Кембриджа магистральное шоссе). Ничем себя в деревне Хэмлин не проявил, его бы и вовсе не замечали, если бы молодой ученый однажды не явился на почту отправлять бандероль и не положил глаз на Дженнифер. Не он, конечно, первый, не он последний. В тот же день Хэмлин пригласил девушку в кино, и она согласилась – Дженнифер никогда никому не отказывала в первом шаге, присматривалась, наверно, делала свои выводы. Второй и, тем более, третий шаг сделать мало кому удавалось, но это уже другая история. Хэмлин дежурил у почты, когда был свободен от дел в обсерватории. Он просиживал часы на скамейке напротив дома, где жила с родителями Дженнифер. Кто-то из ее поклонников как-то даже хотел «начистить наглецу физиономию», но до рукоприкладства все же не дошло, и слава Богу – Диккенсу не улыбалось разбираться в участке с потенциальными ухажерами его дорогой Дженнифер.

Значит, Хэмлин? В тихом болоте черти водятся. Только он мог придумать сложный и не разгаданный трюк с запертой комнатой. Только он мог придумать столь странную месть каждому, кого считал соперником. Придумать-то мог, но – осуществить? Воображение у Диккенса отказывало, да и суперинтендант из Скотланд-Ярда тоже, по-видимому, так и не понял, как преступник проник в запертый дом. Конечно, если кто-то это сделал, значит, такая возможность существовала, значит, на самом деле в момент совершения преступления дом не был заперт, это очевидно, и только потом убийца изобразил… как?

За давностью лет трудно что-то утверждать наверняка, но, должно быть (во всяком случае, так действовал бы сам Бакли), полиция установила негласное наблюдение за перемещениями Хэмлина. Наверно, суперинтендант из Скотланд-Ярда навел справки в Кембридже. Все, что положено делать в ходе оперативной разработки подозреваемого, было сделано, только это не помешало произойти событию, о котором в деревне предпочитали не вспоминать – тем более, что и вспоминать было практически нечего: в тот же день, когда погиб Хэмлин и случились связанные с его смертью загадочные события (если только это не было игрой воображения и сложившимся за годы мифом), тело увезли в Лондон, все документы суперинтендант у Диккенса изъял и забрал с собой якобы для экспертизы, и на этом «дело Хэмлина» для полиции Бакдена закончилось. Никакой новой информации Диккенсу выведать у своих лондонских коллег не удалось. Точнее – может, и удалось, но в архиве об этом не сохранилось ни одного документа, а слухи, ходившие по деревне, в конце концов затихли. Во время войны многие из Бакдена уехали, некоторые погибли на фронте, сменились поколения. В общем, сейчас, семьдесят лет спустя, главный констебль Бакли так и не смог рассказать Саре Бокштейн ничего такого, что удовлетворило бы ее любопытство и (или) рассеяло мистическую атмосферу, окружавшую события странного дня в октябре 1936 года.

В тот день Диккенс отправил сержанта домой к Хэмлину с приглашением явиться в полицию для дачи свидетельских показаний. Мол, поговорим сначала отстраненно, а потом посмотрим. Была пятница – по пятницам Хэмлин обычно в Кембридж не ездил, занимался научными изысканиями у себя за столом, что-то писал на длинных листах, какие-то формулы, которые, похоже, и сам считал чепухой, потому что миссис Рэдшоу в больших количествах находила эти листы в корзине и выбрасывала с прочим мусором.

Сержант явился, и миссис Рэдшоу сказала, что, мол, да, жилец у себя, можете пройти, он обычно не запирается. Точно – комната оказалась не только не запертой, но дверь даже была немного приоткрыта, сержант постучал и, не услышав ответа, вошел. До этого момента в мифах, связанных с гибелью Хэмлина, нет никаких расхождений. Дальше начинается то, что Бакли назвал местными фантазиями, Диккенс в свое время отнес к мистике, а Сара Бокштейн решила попытаться объяснить реальными фактами.

Сержант нашел Хэмлина сидевшим за столом. Голова была откинута, мертвый взгляд уставился в потолок. Отчего умер молодой ученый, было непонятно – никаких следов насилия при осмотре тела сержант не обнаружил. Сердечный приступ? Яд? Кто его знает. Телефона в доме миссис Редшоу не было, и сержант помчался в участок, благо это было недалеко, минут через десять он докладывал главному констеблю Диккенсу и суперинтенданту Алисону о том, что видел только что собственными глазами.

На место трагедии отправились все: суперинтендант, главный констебль, сержант и двое детективов, приехавших с суперинтендантом из Лондона.

«Где у тебя были глаза?» – наверно, так обратился к незадачливому сержанту его непосредственный начальник, увидев в груди Хэмлина рану, которая и была, скорее всего, причиной смерти: кто-то уверенно ударил беднягу ножом, попав, по-видимому, точно в сердце, поскольку, как это бывает в подобных случаях, крови на этот раз вытекло совсем немного, на светлой рубашке был заметен небольшой разрез, окруженный багровым пятнышком размером с монету в полшиллинга.

«Не было этого!» – скорее всего, воскликнул сержант, уверенный в том, что внимательно осмотрел тело, прежде чем бежать и докладывать.

Никто ему, похоже, не поверил.

Орудия убийства, как и в других случаях, на месте не оказалось. Никаких отпечатков пальцев, кроме пальцев самого Хэмлина и хозяйки, миссис Редшоу. В комнате были открыты оба окна, дверь, как уже упоминалось, тоже была не заперта, так что войти и уйти мог кто угодно – правда, миссис Редшоу уверяла, что все утро просидела в гостиной, откуда по коридору только и можно было пройти к Хэмлину. Никто не приходил, не выходил, пусть Диккенс и господин из Лондона не городят чепухи, бедняга Хэмлин все время был один, и в окно тоже никто не влезал, посмотрите на землю, она же мокрая после ночного дождя, вы видите хотя бы один след? Нет? Так о чем речь?

Суперинтендант позвонил в Лондон, чтобы прислали экспертов и патологоанатома. Приехавший из столицы первым утренним поездом судебный медик возмущенно объявил, что не понимает, за каким дьяволом его ввели в заблуждение, поскольку Хэмлин умер не от ножевого ранения, а вовсе даже от удушения, и каждый человек, имеющий глаза, может видеть…

Все увидели, и можно представить, о чем подумали. Действительно, в груди Хэмлина не было раны, рубашка не была проколота ударом острого предмета, отсутствовал и кровавый кружочек размером с монету в полшиллинга. Зато на шее убиенного ясно были видны следы сдавливания (веревкой, скорее всего), а выпученные глаза смотрели вовсе не с таким презрительным спокойствием, как вчера, когда тело осматривали пять человек, в компетентности которых не могло возникнуть сомнений.

Суперинтендант позвонил в Скотланд-Ярд, получил указания, о содержании которых не поставил в известность своего бакденского коллегу, и в тот же вечер в прибывшем из Лондона полицейском фургоне тело Хэмлина было увезено, и вместе с ним Бакден покинула группа по расследованию в лице суперинтенданта и двух его помощников.

Вот, собственно, и все. Бумаги Алисон увез с собой, и больше о событиях в Бакдене ни главный констебль, ни его сотрудники, ни прочие жители деревни не имели никакой информации. В Скотланд-Ярде на запросы Диккенса не отвечали и с суперинтендантом не соединяли, выдумывая всякий раз нелепые предлоги и доводя главного констебля до белого каления, поскольку ему приходилось отвечать на многочисленные вопросы сельчан. Понятно, что история с двумя смертями и тремя ранениями быстро приобрела все качества мифа – к уже известной тайне гибели Хэмлина молва добавила еще одну: когда мертвеца довезли, наконец, до столичного морга, главный судебный медик Скотланд-Ярда констатировал, что смерть молодого ученого произошла от утопления. Убийца, мол, сунул голову Хэмлина в воду и держал, пока тот не захлебнулся. Поэтому одежда его осталась сухой, а в легких была вода.

Легенда, в общем…

* * *

– Неужели ты не пытался выяснить, чем все это кончилось? – удивилась Сара.

– Послушай, – с легким раздражением ответил Бакли. – Во-первых, ты этот документ только что нашла, а я даже не подозревал о его существовании. Во-вторых, для меня эта история была местным фольклором, вроде легенды о том, как в семнадцатом веке славный рыцарь Киплинг осадил крепость Бакден, ту, что ты видишь за окном, и ему помог победить никто иной, как дух короля Карла Первого, явившийся осажденным и напугавший их до полусмерти.

– Но ты мог хотя бы позвонить в Лондон и поинтересоваться…

– Чтобы надо мной посмеялись?

– Какой-то ты… – сказала Сара, не уточняя, и в тот вечер отказалась пойти с Тайлером на представление в крепости, сославшись на головную боль, – типично женская отговорка.

* * *

– И вы решили выяснить это сами! – воскликнул Алкин, с восторгом глядя на Сару, будто она на его глазах совершила подвиг, достойный если не Геракла, то Афины-воительницы.

– Выяснить… – с некоторым смущением отозвалась Сара, вспоминая свою поездку в Лондон и бессмысленное топтание в вестибюле не главного даже, а одного из второстепенных зданий Нового Скотланд-Ярда, куда обычно допускают посетителей, не удостоенных быть принятыми кем-нибудь из действительно важного и компетентного начальства.

– Да, решила, – сказала она с вызовом. – Разве это не странная история? Пусть и легенда. Но ведь…

– Нет дыма без огня, – подхватил Алкин, не отрывая взгляда от взволнованного лица девушки. – Очень-очень странная история. Мистическая. Что вам удалось узнать в Лондоне? То есть… Можно, я экстраполирую? Или, точнее… Предскажу?

– Угадаю, – улыбнулась Сара. – Наверняка вы угадали правильно.

– Вас не пустили в архив.

– В архив никого не пускают. Я запросила документы по делам, переданным в Ярд из Бакдена в октябре тридцать шестого. Получила отказ. Решила: отказали потому, что запрос я подала через интернет – у них тоже, скорее всего, не весь архив оцифрован. Поехала в Лондон, там у меня подруга… неважно. Явилась в Ярд и целый день провела в приемной, мне никогда нигде не приходилось ждать так долго и бессмысленно. «Хотите кофе?», «Погуляйте часок, а потом…» Все отговорки, какие существуют. И отказали – как раз без минуты пять вечера, когда рабочий день в архиве заканчивается, и начинать новый тур запросов бессмысленно. Наверно, надеялись, что я не стану приезжать еще раз, но я пришла наутро, подала новую заявку, и на этот раз меня провели к довольно высокому чину. Я в званиях не разбираюсь, он был в штатском. Наверно, важная архивная крыса. Он мне очень толково и вежливо объяснил, что материалы семидесятилетней давности оцифровке не подлежат, и для того, чтобы хотя бы ответить на вопрос, существуют ли документы или уничтожены двадцать лет назад, когда истек полувековой срок хранения, нужно подавать прошение не от частного лица, а от полицейской инстанции, которой по каким-то (указать каким) причинам необходимо иметь информацию… В общем, я попрощалась и ушла. Господи, такой бюрократии я не видела никогда в жизни!

– Знакомо, – вздохнул Алкин. – Вы не против, Сара, если я закажу нам по омлету? Вам с беконом или зеленью?

– Просто омлет, – сказала Сара, неожиданно ощутив голод. Она не ела с утра, выехала из Бакдена в половине восьмого, а сейчас уже далеко за полдень.

Алкин поднялся и направился к барной стойке, где у него быстро приняли заказ, и он вернулся со словами:

– Сейчас принесут. Послушайте, – добавил он, – мне почему-то кажется, что мы с вами не случайно встретились, тут явная синхронистичность, нужно это использовать по полной программе. Я что-то не то сказал? – спросил он смущенно, заметив легкую тень недоумения на лице Сары. – Извините, мне все время кажется, что мой английский никуда не годится.

– У вас отличный английский, – быстро сказала Сара, подумав «да, для иностранца». – Но вы не сможете мне помочь, верно? Легенда так и останется. Тайна запертой комнаты. Вы говорите – мистика. Но вы не можете так думать.

– Да? – сказал Алкин со странной интонацией, то ли ироничной, то ли загадочной. – Почему, собственно?

– Как… – растерялась Сара. – Вы ученый. Да? Астроном.

– Космолог, – поправил Алкин. – Это не совсем одно и то же.

Принесли омлеты, и какое-то время оба молчали, переглядываясь и продолжая молчаливый разговор. Пришлось, конечно, сменить тему, о конкретных вещах взглядами не поговоришь, но Сара, как ей показалось, сумела прочитать в глазах Алкина, что ему хорошо здесь, в Кембридже, он достиг едва ли не всего, о чем мечтал, ведь сам он из российской глубинки, из небольшого городка вроде Бакдена, поэтому он так… не то чтобы стесняется… но ведет себя скованно, другой на его месте забросал бы Сару вопросами, узнал бы, свободна ли она сегодня вечером, и как она на самом деле относится к Тайлеру, нет, он точно не из Москвы, Сара видела москвичей, в прошлом году приезжали трое на машине, хотели снять дом на лето, а то и купить, но ничего не получилось, люди в Бакдене очень осторожные, иностранцев не любят, а эти еще и вели себя, будто все на свете перекупили. Кто-то даже Тайлеру пожаловался – русские, мол, нарушают общественный порядок, но что Бакли мог сделать? Ничего они, конечно, не нарушали на самом деле, а за не слишком, предположим, уважительное отношение к местным жителям («аборигенам», кто-то из них сказал, и это слышали) в полицию не забирают.

– Вы из Москвы? – не удержалась Сара от вопроса.

– Из Московского университета, да, – Алкин, похоже, не понял, о чем она хотела спросить, и Сара объяснила:

– Родились в Москве?

– Нет, – покачал он головой, аккуратно подбирая вилкой кусочки бекона, – я из Вичуги, это небольшой город, восемь часов от Москвы. Немного, вроде бы, но такая… провинция, да. Представляете, Сара, там до сих пор интернет только мобильный, работает отвратительно, я приезжал в прошлом году к родителям… Простите, – прервал он себя, – вам это совсем не интересно.

– Почему же…

– Не интересно, – повторил он, отодвигая тарелку. – У вас есть время? Я не… То есть, я вовсе не посягаю… Посягаю? Я правильно выбрал слово?

– Смотря что вы имеете в виду, – улыбнулась Сара.

– Я имею в виду, что вы рассказали о Хэмлине, и теперь я знаю, почему после тридцать шестого года не вышло ни одной его работы. А вы еще не знаете, какой это был ученый, и почему я заговорил о синхронистичности.

– Я ничего не понимаю в астрономии…

– Неважно. Если вас интересует, что произошло в Бакдене семьдесят лет назад, то нужно знать все факты, верно? Значит, и то, чем Хэмлин занимался в своей профессии.

– Разве это обязательно? – не согласилась Сара. Ей не хотелось выслушивать скучную лекцию. – По-моему, профессор и сантехник поступают одинаково, когда речь заходит о женщине. Или о деньгах. Я хочу сказать…

– Я понимаю, что вы хотите сказать, Сара, – с жаром воскликнул Алкин и взял ее ладони в свои. Это получилось так неожиданно, что оба смутились, но почему-то Саре оказалось приятно это пожатие, Тайлер тоже, бывало, брал ее за руки, но делал это совсем иначе, и она хотела понять, в чем отличие.

– Я понимаю, – повторил Алкин. – Но вы неправы. То есть, конечно, в определенных обстоятельствах все мужчины ведут себя почти одинаково, независимо от профессии. Но в некоторых… Скажем, моряк, не задумываясь, завяжет веревку морским узлом, и это поможет опознать… Нет, я тоже не совсем точно объясняю. Простите, когда я волнуюсь, то забываю слова…

– Ничего, – сказала Сара. – Неважно. Расскажите о Хэмлине. Он был космологом, как вы?

– Как я? – повторил Алкин. – Нет, куда мне! Впрочем…

* * *

Сара, я с детства хотел стать космонавтом. В нашем городке о космосе мечтали, по-моему, двое: вторым был сторож дядя Костя, охранявший напротив нашего дома склад, похожий на тюрьму. По ночам, чтобы не заснуть, дядя Костя распевал во всю глотку самим, видимо, сочиненную песню о том, как он поднимется в большой ракете высоко на орбиту, найдет оттуда в бинокль дом своей бывшей супруги Катерины и ударит по этой твари… Он пел не «ударю», конечно. Может, в английском такого слова и нет вовсе, а по-русски «жахну». Чем «жахнет», дядя Костя каждый раз придумывал заново, не заботясь о рифме и смысле, но, главное, громко, и весь наш дом слушал эту боевую песню – летом, когда окна открыты, особенно внимательно, – и все, включая меня, искренне желали, чтобы дядя Костя стал, наконец, космонавтом и улетел из нашего города к чертовой матери. Но только я мечтал полететь вместе с ним, поскольку у меня ракеты не было, а дядя Костя свою, как мне казалось, уже построил и только ждал случая запустить двигатель.

Смешно? Мне самому сейчас это видится если не смешным, то безумным, а мальчишкой я к полету на дяди Костиной ракете относился серьезно, но так и не решился подойти к нему и записаться в команду.

После школы предпочтения мои изменились, в космос уже не хотелось – я понял, что выше двухсот-трехсот километров не подняться, а что мне делать на орбитальной станции? Дрозофил выращивать и наблюдать вражеские объекты для нашего военно-промышленного комплекса? Поэтому поступать я решил в Москве на астрономическое отделение: с одной стороны, к звездам ближе, с другой – там нужна была математика, которую я хорошо знал и однажды выиграл премию на областной олимпиаде.

Это совсем не интересно на самом деле, я только хочу объяснить, почему занялся космологией. Я был на третьем курсе, когда в Москву приехал с лекциями Хокинг. Здесь, в Кембридже, каждый студент может прийти к нему на обед и будет принят, расскажет профессору о своих исследованиях и услышит совет или критику. Вы наверняка видели, как Хокинг выезжает во двор кампуса в своей знаменитой коляске, его окружает толпа, и каждый задает вопрос… Нет? Ни разу не были в университете до нынешнего утра? Ну, это… Впрочем, я знаю коренных москвичей, которые ни разу в жизни не побывали в Большом театре. Я не осуждаю, просто хочу сказать… Неважно.

Хокинг всех обаял своим мужеством, умом, блестящим остроумием, а меня – словами о том, что космос это, прежде всего, не звезды, не галактики, это элементарные частицы, кванты, поля, и чтобы понять Вселенную, нужно не квазары изучать (или не только квазары), а самую глубину материи.

Я так и поступил. И знаете, Сара, у меня опять появилась мечта – вместо той, о полете в космос. Поработать в Кембридже. Не у Хокинга, об этом я и мечтать не смел, но хоть у кого-нибудь. Подышать этим воздухом, ходить по этим зеленым улицам, глядеть в воду Кема, работать в библиотеке, где читал и писал свои книги сам Ньютон. И еще Дарвин, Резерфорд, Максвелл, лорд Кавендиш… Какие имена! Окончил университет, написал и защитил диссертацию… А потом – три года назад – послал свое резюме без какой бы то ни было надежды, что решение окажется положительным. Так и произошло, мне отказали. Причина придала мне смелости, Сара, как ни странно: отказали потому, что в Кембридже в тот год не нашлось специалиста, который мог бы взять меня к себе. Единственный специалист в области космологии, профессор Давидсон, находился в Штатах и должен был вернуться через год. Тогда, мол, и имеет смысл заново обратиться… Я обратился в прошлом году и получил приглашение. Все, как видите, банально и не интересно. За время студенчества и аспирантуры я подрабатывал и скопил кое-какие деньги, ерунду, конечно, но и она мне помогала в первые месяцы, пока я не начал получать стипендию, а еще мне выделили деньги из фонда Кавли на съем комнаты.

На работы Хэмлина я наткнулся случайно – мне нужна была статья американского астрофизика Фрица Цвикки, опубликованная в тридцать четвертом году в малоизвестном журнале. В электронном каталоге библиотеки я этот журнал нашел, но одновременно получил названия статей, авторы которых ссылались на работу Цвикки. Всего три за все эти годы, причем две принадлежали какому-то Хэмлину, работавшему здесь, в Кембридже. Третьим на статью Цвикки сослался Джеффри Бербидж много лет спустя. И все. Статья замечательная. По сути, Цвикки предсказал то, что мы сейчас называем темной материей. Описал проявления абсолютно точно и даже название придумал – скрытая масса. Если бы он опубликовал статью в «Astrophysical Journal», эффект наверняка получился бы иным.

Мне стало любопытно, что это за Хэмлин такой. Он на работу Цвикки сослался еще в тридцать шестом, значит, она показалась ему интересной, привлекла внимание. В каталоге были ссылки, но самих статей в электронном виде я не обнаружил и обратился к библиографу. Вы не поверите, Сара, но я оказался первым, кто затребовал этот том «Записок Научного общества Кембриджского университета» после тысяча девятьсот тридцать девятого года! Почти три четверти века журнал простоял на полке в печали и недоумении, никому не интересный и никем не востребованный. Господи, подумал я, разве не то же самое происходит почти с каждым из нас – вот так же мы стоим каждый на своей жизненной полке, и кому мы нужны на самом-то деле, кто о нас вспоминает, кто нас вытаскивает из нашей ячейки, чтобы поднести к свету и убедиться, что и этот человек являет собой целую вселенную? Мы любим говорить об этом, но сразу забываем, когда речь заходит не о себе-любимом, а о неизвестном, которому мы могли бы помочь своим вниманием…

Простите, Сара, я начинаю волноваться, когда… Эти статьи не известного мне Хэмлина заставили меня… Не хочу произносить высокие слова, но иначе не получится, так что опущу славословия. Собственно, я хотел рассказать… И подбирался так долго, чтобы сконцентрировать мысль.

Когда я прочитал первую статью Хэмлина, у меня дух захватило. Или, как говорят по-русски, «дыханье сперло». На английский я это, пожалуй, не переведу, да и неважно. Хороший язык английский, в нем слов раза в два больше, чем в русском, но все равно по-русски можно выразить такие тонкие движения сознания, какие по-английски не получится. Вы правы: наверно, это потому, что я не очень хорошо знаю язык… Ладно, я не о том. Статья Хэмлина, да. Вы знаете, что такое фермион? А бозон? Я понимаю, слышали – а что… Простите, Сара, я не над вами смеюсь, скорее над собой – почему-то мне кажется: если я что-то знаю, то и другим это должно быть известно, ведь я ничем от прочих людей не отличаюсь. Руки-ноги, голова такая же, так почему я что-то знаю, а другой – нет? Поэтому из меня не вышло учителя – совсем не умею преподавать, сразу начинаю сердиться, если кто-то не понимает… Нет, к вам это не относится! О чем я? Да, фермионы. Это элементарные частицы, которые вращаются особым образом. Квантовый мир, там всё порциями, как в ресторане. Заряды – порциями. Пространство – порциями, как ни странно это выглядит. Время, представляете, тоже порциями, квантами. И вращение элементарной частицы квантуется, не может частица вращаться так, как ей хочется. Только определенным образом. Это называется спином. Спин – вращение, да. И спин бывает не всякий. У фотона, световой частицы, спин равен нулю. У нейтрино тоже. Есть спин, равный половинке. Есть – единичке. Полтора. Два. Два с половиной. Только по половинке, так это устроено. У электрона спин равен половинке целого, а у нейтрона – единице. Энрико Ферми в середине двадцатых годов описал, как должны взаимодействовать друг с другом частицы с полуцелым спином. С таким: половинка, полтора, два с половиной. А Эйнштейн тогда же рассчитал, как взаимодействуют частицы, чей спин целый – ноль, единица, двойка… Оказалось, что эти частицы очень по-разному себя ведут. Частицы, описанные Ферми, их назвали фермионами, не могут быть одинаковыми, все они хоть чем-то непременно должны друг от друга отличаться. Если одинаковые энергии, то разные координаты. Или скорости. Представьте комнату, где много-много полочек. Каждая полочка – особое состояние частицы. Так вот, два фермиона ни при каких обстоятельствах не могут оказаться на одной полочке. Если полочка занята, фермион обязательно займет другую полочку, пусть соседнюю, рядом, но не ту же самую, там для него места нет. А другой тип частиц, описанный Эйнштейном и индийским физиком Бозе, эти частицы назвали бозонами, так вот, бозоны друг друга не чураются и запросто могут занимать одну и ту же полочку. На одной полочке – в одном квантовом состоянии – могут оказаться миллионы бозонов. Или триллион. Сколько угодно.

Я вижу, Сэм принес булочки. Здесь пекут собственную сдобу, очень вкусную, вы уже пробовали круассаны, а булочки еще вкуснее. Взять по паре? Одну? Хорошо, я сейчас… И еще по чашке кофе?

Вот. Так на чем я… Да, фермионы, бозоны. Вообще-то, это квантовая физика, а Хэмлин занимался космологией, далекими галактиками, Вселенной. Казалось бы, что ему бозоны? Как говорил Остап Бендер, «к Госстраху, который я на данный момент представляю, это никакого отношения не имеет». Бендер – это… Как вам сказать… Для русской литературы он примерно, как граф Калиостро для… Нет, Калиостро – немного не то, извините. Или… Не знаю, сразу и не вспомню. По-моему, нигде, кроме русской литературы, нет такого персонажа, как Бендер. Серьезно. Это… как вам сказать. Авантюрист. Жулик. Умный. Веселый. Острослов. Феликс Круль? М-м… Есть что-то… Неважно. Я совсем отвлекся, просто Бендер один из моих любимых персонажей, и мне хочется его цитировать к месту и не к месту. Перевести? Если бы я мог…

Да. Казалось бы, где фермионы с бозонами, а где галактики и Вселенная? Представьте, Сара, как я удивился, когда в статье Хэмлина прочитал такие слова: «Поскольку каждая частица описывается своей волновой функцией, то и ансамбли частиц, в том числе Вселенная, тоже могут быть описаны волновыми функциями. Следовательно, Вселенная представляет собой либо фермион, либо бозон». Представляете, Сара? И дальше Хэмлин очень изящно выводит и решает уравнения, и делает заключение: «Вселенная может быть описана волновыми функциями Шредингера, как частица, подчиняющаяся статистике Ферми-Дирака».

Но это не все! Дальше Хэмлин пишет, и я представляю, что сказал об этой фразе рецензент. Цитирую по памяти, конечно: «Поскольку Вселенная – фермион, то отсюда с неизбежностью следует, что определенные классы объектов могут существовать лишь в единственном числе, поскольку возникновение множества (начиная с эн, равного двум) таких объектов (классов объектов) нарушает статистику Ферми-Дирака, которой подчиняется…» Там очень длинное предложение, я точно не помню. Вы уловили смысл? Простите, я не должен был спрашивать, я и сам сначала не уловил. Но когда вчитался… Понимаете, я тоже занимаюсь подобными вещами, но это сейчас, в начале двадцать первого века! А тогда, семьдесят лет назад…

Вы смотрите на часы, я вас совсем заговорил? И главное, ничего не объяснил толком, только еще больше запутал. Есть еще рукопись Хэмлина, даже более странная, во всяком случае, для физика. Неожиданная. Сара, я уверен, что смерть Хэмлина и его работы… Да, я понимаю, одно никак с другим не связано. Не может быть связано. В том смысле, что связь эта не видна. Но спросите себя: почему странный ученый Хэмлин так странно умер именно тогда, когда собирался опубликовать странную статью, объясняющую смысл двух своих предыдущих странных статей? И почему вы именно сейчас нашли в архиве лист с описанием давней трагедии и именно сейчас попытались понять, что все-таки произошло? Именно сейчас поехали в Лондон, а потом в Кембридж, а я именно сейчас оказался здесь, и почему моя работа так похожа… Я еще не рассказал, чем занимаюсь, но поверьте… Невероятно, чтобы мы случайно встретились здесь, в кафе! Вот именно, синхронистичность. Вы читали Юнга? Значит, мне не нужно объяснять…

Вам пора, я вижу. Вас ждут в Бакдене? Сара, извините, я, наверно, кажусь вам назойливым… Мне хотелось…

* * *

Дождь лил, как из ведра.

– Так тут и бывает в октябре, – сказала Сара, не решаясь выйти. На ней была вязаная кофточка и длинная юбка из твида, она чувствовала себя в этой одежде свободно, такой был ясный день, и она совсем забыла о том, как тут обычно бывает в октябре. – Зонт остался в машине, а машина на углу Мэдингли-роуд.

– Подождите, Сара, – предложил Алекс, – сейчас я… Минуту, хорошо?

Он исчез, и у Сары оказалась не минута, а пять, чтобы подумать о новом знакомом. Алекс в ее схемы не укладывался. Не пытался красоваться, рассказывать смешные истории (интересно, почему мужчины, даже вполне степенные, уверены, будто, рассказав женщине смешную историю, сразу если не завоевывают ее внимание, то заставляют принять себя всерьез?). Совсем наоборот – пришел в возбуждение, услышав о Хэмлине, и в ответ долго и, в общем-то, нудно, если честно, рассказывал не интересные ей научные теории… То есть, не то чтобы совсем не интересные, но… Почему ей показалось, что у нынешнего Алкина и тогдашнего Хэмлина есть что-то общее? Может, научная одержимость? Скорее что-то иное, хотя одержимость тоже. И странная эта синхронистичность. Такое ощущение, будто некая сила подводила их друг к другу. Сара могла прийти в кафе на час позже или раньше, могла не прийти вовсе, а сразу поехать домой, могла даже и в обсерваторию не заезжать, ограничиться неудачей в Ярде и забыть об этой истории. В конце концов, она должна была всего лишь оцифровать документ, а не заниматься расследованием, в котором, если честно, ничего не понимала.

– Вот, – сказал Алкин, появившись с огромным прозрачным зонтом, под которым они легко поместились вдвоем и еще осталось место для третьего. Сара сразу подумала о Тайлере, ей стало неприятно, будто он действительно протиснулся между ней и Алексом, толкаясь крепкими локтями. – Побежали, это зонт Марии, буфетчицы, я обещал вернуть.

Зачем он объясняет? Что еще за Мария? У него с ней… Господи, глупости какие приходят в голову. Ей было приятно бежать мимо странной скульптуры («памятник неизвестному телескопу», как она ее мысленно назвала) и длинного административного здания к воротам, где им помахал из-под козырька охранник, по тротуару, где уже бежал водный поток, мутный, желтый, обычный… Левый рукав успел промокнуть, а правой рукой она держала Алкина за локоть, он смотрел под ноги, но то и дело влетал в лужи и вскрикивал. Сара обратила внимание, что мокасины на нем совсем дешевые, итальянские, наверняка внутри вода, сейчас развалятся, и назад Алкину придется возвращаться босиком, а как он потом поедет к себе… на чем, кстати?

– Послушайте, – сказала Сара, когда они подбежали к ее серому «форду», одиноко мокнувшему, приткнувшись к тротуару сразу за поворотом на Мэдингли-роуд, – давайте я вас домой подвезу. Дождь, похоже, нескоро кончится, зонт не ваш, как вы добираться будете?

– Да так…

– Решайте, – требовательно сказала она, подумав, что от быстроты ответа будет зависеть ее о нем окончательное мнение, почти уже сложившееся, осталось только нанести небольшой штрих.

– Хорошо, – сказал Алкин. – Спасибо.

– Вам, наверно, нужно забрать свои вещи? – сделала Сара попытку дать событиям обратный ход.

– Не нужно, – решительно сказал Алкин. – Полежат до завтра.

– А зонт? Эта ваша Мария…

Почему она так сказала?

– У нее есть другой, – быстро отозвался Алкин.

И открыл перед ней дверцу со стороны водителя. Порыв ветра едва не вырвал зонт из его руки. Алкин сложил упиравшийся изо всех сил зонт, забросил на заднее сиденье, мгновенно вымок до нитки и плюхнулся рядом с Сарой, обдав ее брызгами.

– Ненавижу воду в виде дождя, – сказал он. – Но обожаю дождь в виде струй за окном, особенно когда в комнате тепло и сухо, трещат дрова в камине, а ты сидишь в кресле, укрыв колени пледом, и читаешь…

– Агату Кристи, – подхватила Сара, выруливая на шоссе и почти ничего не видя из-за струй, заливавших ветровое стекло, несмотря на все усилия дворников.

– Нет! – воскликнул Алкин. – Я имел в виду Хэмлина.

Сара не хотела говорить о Хэмлине, он отвлекал от дороги и от самого Алкина, который был ей сейчас много интереснее давно погибшего ученого.

– Куда? – спросила она.

– До второго светофора, там направо по Вилберфорс, а потом налево по Кларксон.

Поехали. Что-то происходило снаружи, впереди мелькали и исчезали габаритные огни, будто машины возникали из четвертого измерения и проваливались, не задерживаясь, куда-то еще. Сара едва не пропустила светофор, зеленый глаз возник неожиданно, и она резко вывернула руль. Алкин, сложив руки на груди, командовал «вперед», «направо», «налево» и, наконец, «стоп, приехали».

– Как вы разглядели дорогу в этом водопаде? – улыбнулась Сара и представила Алкина бегущим к черной, с бронзовым львом вместо звонка, двери, смутно проявившейся в струях ливня.

– Спасибо, – невпопад ответил Алкин, думая, должно быть, о том же, о чем подумала Сара. – До свиданья. Вы позволите мне вам позвонить? Ну, эта история с Хэмлином…

– Конечно, – сказала Сара. – Позвоните. Мой номер…

Еще один пример синхронистичности, подумала она, потому что именно в этот момент ее телефон, лежавший в сумочке, уныло, как ей почему-то показалось, заиграл веселенький мотивчик из «Моей прекрасной леди». Она нашарила аппарат, надеясь, что это не… Конечно, звонил Тайлер, можно ли было сомневаться? Голос звучал так громко, что Алкин наверняка слышал не только слова, но и интонации.

– Милая, – Бакли не думал кричать, но говорил всегда очень громко, понижая голос только, если его об этом просили, – в Кембридже тоже льет? Пожалуйста, будь осторожна, неподалеку от Фенстантона авария. Ты скоро?

– Авария? – сказала Сара с неожиданным для нее самой облегчением в голосе. «Еще одна синхронистичность?» – мелькнула мысль. – Наверно, пробка на два часа. Я лучше задержусь здесь, пока дождь не кончится. Машину с шоссе к тому времени уберут, верно?

– Это я и хотел тебе посоветовать! – провозгласил Бакли. – Ты в университете? Пережди. Я тебе позвоню через час, хорошо?

– Конечно, – пробормотала Сара, искоса глядя на застывшего Алкина, прислушивавшегося к разговору.

– Целую тебя! – рявкнул Бакли и умолк, дожидаясь, должно быть, ответного поцелуя.

– Буду ждать твоего звонка, – нейтральным тоном завершила разговор Сара, выключила телефон и повернулась к Алкину, внимательно следившему за мерными движениями дворника на лобовом стекле.

– Теперь, – сказал он, – я вас просто не могу отпустить в обратный путь. Во-первых, вам приказано мистером Бакли…

– Он не может мне приказывать!

– Во-вторых, – продолжал Алкин, – вы окажетесь в пробке. В-третьих, мы не закончили говорить о Хемлине. В-четвертых, вам хорошо бы обсохнуть и выпить немного виски.

– В-пятых… – тихо проговорила Сара.

– В-пятых, – смущенно сказал Алкин, – я хотел пригласить вас к себе, а тут такой случай…

– Синхронистичный, – подсказала Сара.

– …Что нельзя не воспользоваться, – закончил Алекс. – Побежим?

– Вообще-то, – сказала Сара, – дождь уже закончился.

И это было так. Неожиданно (синхронистичность?) струи воды перестали стекать по стеклу, улица проявилась, будто на фотографии, до самого поворота к Королевскому колледжу, и сразу все кругом зашевелилось – помчались машины, быстро пошли по тротуару прохожие, опасаясь, что сейчас опять хлынет, и нужно успеть за это время…

– Значит, не побежим, – улыбнулся Алкин, – а медленно пойдем.

– Зонт не забудьте, – чопорно сказала Сара. – Мария вам не простит.

* * *

Саре знакомы были такие комнаты, сама снимала похожую, когда училась в колледже. Три года, как один день. Такой же раскладной диван у дальней от окна стены, такой же секретер, похожий на антикварный, викторианских времен, а на самом деле современная поделка из прессованных опилок.

– Сара, – сказал Алкин, – если вы пройдете сюда, в ванную, то сможете просушить волосы феном, а туфельки снимайте, наденьте тапочки. Туфли мы поставим у электрокамина, я сейчас включу, и они подсохнут.

– Хорошо, – кивнула Сара и сделала все, что было ей предложено: скинула туфли и ощутила сухое тепло домашних тапочек; наверно, Алкин привез их из России, здесь таких нет – из шерсти, должно быть, или плотного войлока, а потом, в ванной, она долго стояла перед зеркалом, включив фен и высушивая каждый волосок – ей было почему-то хорошо здесь стоять и разглядывать выложенные на полочке предметы мужского туалета – одеколон, лезвия безопасной бритвы, помазок, все такое аккуратное, такое… как бы сказать точнее… пригнанное друг к другу, свидетельствовавшее о характере Алкина больше, чем все его разговоры.

Она ощутила запах свежезаваренного кофе и, положив фен, поискала расческу, но на полочке была только маленькая, мужская, и ей пришлось оставить волосы, как есть, растрепанными, только пригладила немного ладонью, а когда вышла в комнату, то первым делом достала свою расческу из сумочки, хотела вернуться в ванную и причесаться, но встретила взгляд Алкина – немой, восторженный – и положила расческу обратно.

Кофе оказался замечательным, несколько капель бренди придали напитку особый аромат и вкус. Саре показалось, что она никогда прежде не пила такого изумительного кофе, но это было, конечно, психологическое, просто ей было хорошо, а потому и вкусовые ощущения отражали скорее ее внутреннее состояние, нежели объективную реальность.

Они сидели за журнальным столиком напротив друг друга, Алкин со стороны окна, и она видела в наступившем уже вечернем полумраке только его силуэт, а он видел ее освещенной предзакатным солнцем и разглядывал с таким откровенным восхищением, что ей сначала стало смешно, потом неловко и, наконец, чувства пришли во взаимно гармоничное соответствие – стало приятно, как бывало, когда мама в детстве гладила ее по распушенным волосам и говорила что-то ласковое, а что – она не помнила. Скорее всего, мама даже не говорила вслух, а думала, и Сара ощущала ее мысли, как сейчас отчетливо чувствовала мысли Алкина, выраженные не словами, но такие ясные, как если бы он говорил на чистейшем английском с легким иностранным акцентом, может, русским, может, каким-то другим. В иностранных акцентах Сара не разбиралась, ощущала их, как раздражающее искажение языка, но акцент у Алкина (она только сейчас подумала об этом) был не раздражающим, а редкие неправильности в грамматике – очень даже милыми.

– Расскажите еще о себе, – сказала Сара, прервав мысленный монолог Алкина, и он запнулся на какой-то не услышанной ею фразе, поставил на стол чашку и произнес, пожав плечами:

– Да я что… Родители у меня замечательные. Отец всю жизнь преподавал физику в школе, а мама писала детские книги. Она мне сказки рассказывала, когда я был маленький, а потом записывала. Вообще-то она бухгалтер. Работает на фабрике «Красный октябрь», это конфеты такие… Почему вы улыбаетесь?

Сара не хотела обижать Алкина, но что-то он путал. «Красный октябрь»? Какие это конфеты, так называлась советская подводная лодка в фильме, который она смотрела дважды: первый раз с Кевином, еще в школе, они тогда сидели у него дома, фильм показывали по телевизору, ей стало скучно, ее не интересовали злые коммунисты, и потому она не очень сопротивлялась, когда он полез целоваться. Правда, поцелуи оказались не лучше фильма, и она ушла. А второй раз ей пришлось смотреть этот уже довольно старый фильм в кинотеатре, куда ее затащил Тайлер, а ведь ситуация была похожа на нынешнюю: они гуляли около крепости, полил ливень, до машины бежать было дальше, чем до кино, вот они и вбежали в зал перед самым началом сеанса. Тогда она досмотрела фильм до конца – ради Тайлера, который, оказывается, видел «Погоню за «Красным Октябрем» раз пять или шесть, но все равно получал удовольствие.

– Разве это конфеты? – сказала Сара. – Это фильм. И роман такой был у Клэнси.

Показалось ей, или Алкин тоже улыбнулся, но не так, как она – будто в ее словах было сразу две или три правды, и радовался он тому, что в одном названии они увидели каждый свое и, в то же время, одно и то же.

– Сара, – сказал Алкин, становившийся все больше похожим на тень по мере того, как солнце опускалось за крышу дома на противоположной стороне улицы, – Давайте я вам немного расскажу о своей работе, чтобы вы поняли… Лучше сказать – почувствовали… Или так: чтобы у вас в голове связалось то, что происходит в космологии сейчас, с тем, что сделал Хэмлин семьдесят лет назад. Это важно, потому что тогда, может быть, мы с вами поймем, что с ним случилось.

– Какое отношение… – начала Сара.

– Не знаю. Но как-то все это странно…

Угасавшая на фоне темневшего окна тень Алкина поднялась, Сара услышала шаги, особенно гулкие в полумраке, щелкнул выключатель, и комната осветилась неярким светом висевшей под потолком лампы в сферическом бумажном (так казалось) цветном абажуре. Странное очарование игры вечерних теней исчезло, но возникло и осталось иное очарование, будто из обычного английского интерьера Сара переместилась в призрачный японский домик – почему-то этому впечатлению не мешали ни классический английский стол, ни столь же английские по своему происхождению стулья и секретер. Абажур создал собственное пространство и внушил ощущение инакости, Сара почувствовала это очень сильно и поняла, что именно такое ощущение было ей сейчас нужно.

Алкин сел за стол напротив Сары и задумчиво почесал переносицу.

– Даже не знаю, как начать, – признался он. – Никогда не пытался сложить все аргументы в одну корзину. Знаете, Сара, я боялся. Боялся, что не поймут. То есть… Не так. Поймут, но не примут… Сара, – произнес Алкин и к чему-то прислушался. – Сара, – повторил он, и она поняла, что прислушивался он к звуку ее имени, что-то в нем неожиданно обнаружив, – вы ведь, как все, уверены, что физика – это непременно приборы, амперметры-вольтметры, большие ускорители, огромные антенны, реакторы, телескопы, и чем дальше, тем все это становится больше… Физика – это то, что можно пощупать, даже если речь идет об экспериментах с элементарными частицами. Чем меньше частицы, которые мы хотим обнаружить, тем больше и мощнее железяка, которую нужно для этого построить.

– Железяка? – переспросила Сара, слово было ей не знакомо.

– Простите, – улыбнулся Алкин. – Это по-русски. Аппаратура, в общем. Грубая материя. Это впечатляет. Об этом говорят: «Наука умеет много гитик». Это тоже по-русски, да. Не знаю, как справился переводчик, когда переводил рассказ Чехова, но как-то, наверно справился. Неважно. Я хочу сказать: гигантизм в современной физике говорит о том, что мы дошли до предела. Экспериментальная наука, такая, какой мы ее знаем, кончается. Об этом много написано. Вы читали Хоргана? «Конец науки». И это так. Конец. Значит – начало…

– Пожалуй, – прервал себя Алкин, – я не с того начал. Сара, вы верите в инопланетян?

– Нет, – ответила Сара, не задумываясь и даже не удивившись вопросу. В инопланетян она не верила, никогда не видела НЛО, а если по телевизору показывали фильмы о пришельцах, поражалась тому, как примитивно для якобы сверхразумной цивилизации ведут себя инопланетяне, похищая людей, проводя над ними опыты, появляясь в неожиданных местах, ясно себя показывая и, в то же время, утверждая, что ни о каких контактах не может быть и речи…

– Отлично! – обрадовался Алкин. – Видите ли, два года назад я сделал работу… Вы знаете, что такое антропный принцип?

«Господи, – подумала Сара, – если он будет перескакивать с темы на тему, я запутаюсь окончательно». Может, он на самом деле не так умен, каким показался? Если человек не способен внятно рассказать о своей собственной работе и жизни…

– Нет, – повторила Сара, и Алкин внимательно посмотрел ей в глаза. Понял, о чем она подумала?

– Если вам кажется, – грустно произнес он, – что я перескакиваю с темы на тему, то это не так. Сейчас поймете. Так вот, антропный принцип… Почему – вот вопрос – наша Вселенная такая, какая есть? Именно с такими мировыми постоянными, именно с такими атомами, с такими законами природы? Могла бы постоянная Планка оказаться иной, верно? Почему же – такая? Да потому, что иначе нас не было бы. Жизнь на Земле не могла бы возникнуть. Во вселенной с другими законами жизнь, подобная нашей, была бы невозможна.

– Я знаю! – воскликнула Сара. – Видела или читала, не помню. Жизнь – такая редкая штука, что случайно появиться никак не могла. Значит, жизнь создал Бог, верно? Согласитесь, Алекс, что-то в этом есть.

– Ничего в этом нет! – Алкин взмахнул руками, будто птица, и, похоже, застеснявшись своего порыва, сложил руки на груди. – Но почему-то наша Вселенная действительно оказалась такой, какая есть. И если Вселенная единственная, то действительно очень трудно принять, что такой, как нам нужно, она оказалась совершенно случайно. Вы знаете, сколько и каких разных условий должно было сложиться, чтобы на Земле возник человек? Это была моя дипломная работа – подсчитать число условий. Сто двадцать восемь, и наверняка я не смог учесть все. Если бы постоянная Планка оказалась на пару процентов меньше, нас не было бы. Если бы гравитационная постоянная оказалась на пару процентов больше или меньше, нас бы не было. Если бы пространство имело не три, а любое другое число измерений, нас бы не было. Если бы масса электрона была иной, нас не было бы. Если бы Солнце в Галактике располагалось чуть ближе к центру или чуть дальше, нас бы не было. Если бы… Ну, что я буду перечислять, Сара! Сто двадцать восемь условий, и все важнейшие, включая, к примеру, нашу Луну – если бы не было Луны, то не было бы и нас, а ведь образование Луны, как сейчас считается, процесс совершенно случайный! Столкновение Земли с астероидом нужной массы могло произойти, а могло и нет…

– Есть несколько формулировок антропного принципа, – продолжал Алкин после небольшой паузы. – Самую первую предложил советский философ Идлис. Знаете, когда это было? Полвека назад. Сейчас этот принцип называют слабым: Вселенная такова, потому что, будь она другой, наблюдать ее было бы некому. Есть еще сильный антропный принцип: Вселенная такова, чтобы в ней мог появиться человеческий разум. С момента Большого взрыва все – без исключения! – процессы во Вселенной протекали таким образом, чтобы на Земле могло возникнуть человечество. Даже динозавров убил метеорит, потому что, останься на Земле динозавры, человек не стал бы царем природы. И ледниковый период закончился вовремя: продлись он еще пару тысячелетий, и человек, не умевший защитить себя от холода, вымер бы, как многие другие животные. Те же мамонты, например. А я предложил абсолютный антропный принцип. Тринадцать миллиардов лет Вселенная поддерживала условия нашего выживания. Она и сейчас эти условия поддерживает, расширяясь именно с такой скоростью и таким ускорением, какие нужны, чтобы на Земле сохранялись комфортные для нашей жизни условия. Вселенная такова, да. Она, если говорить по-русски, «заточена» под нас. Не смогу перевести это слово, ну да неважно, вы поняли, верно?

Но если верен абсолютный антропный принцип, получаются два вывода. Первый: во Вселенной существует только один разум – наш. И второй: если Вселенная всегда была именно такой, какая нужна для нашего выживания, то, значит, и в будущем она, Вселенная, будет ограждать человечество от всего, что может нас погубить. Без нас, людей, Вселенная существовать не может. Это абсолютный антропный принцип…

– И значит, – подхватила Сара, – без Бога не обойтись, вы это хотите сказать? Бог следит за своими детьми и убирает камни с их дороги.

– При чем здесь Бог? – не на шутку рассердился Алкин. – Ох, простите, Сара… Я не богослов, я даже не философ, я физик. Я математику использовал, а не Библию. Как объяснить в двух словах, чтобы было понятно… Вселенную можно описать волновой функцией – это и без меня известно, об этом писал Хэмлин семьдесят лет назад. Вселенная подчиняется квантовым законам – это, по сути, одна огромная квантовая система, понимаете? А квантовые системы – помните? – бывают двух типов: фермионы и бозоны. Так вот, наша Вселенная – фермион. Мне это не пришло в голову, когда я занимался антропным принципом. Я шел от космологии, а Хэмлин – от квантовой физики. Он сказал, что Вселенная – фермион, и, по сути, одним этим словом описал всю мою работу, все мои выводы. Вот почему меня так поразила его статья! Вселенная – фермион. И что же? В ней не могут существовать системы, которые находятся в одном квантовом состоянии. Звезды светят за счет синтеза атомов и не иначе. Планеты образуются из газо-пылевых облаков и не иначе. И так далее. Одна истина, одна правда. И разум возможен только один. Существование иного разума в нашей Вселенной запрещено квантовыми законами. Вот что на самом деле доказал Хэмлин. Разум на Земле – именно и только на Земле! – должен был возникнуть, возник и будет теперь существовать, пока существует Вселенная. Точка. Даже если случится атомная война, человечество выживет и выйдет в большой космос. Даже если упадет гигантский астероид (а он не упадет, будьте уверены, это противоречило бы абсолютному антропному принципу – такому же закону природы, как закон тяготения!), все равно мы выживем и выйдем в космос. Понимаете?

– Да, – зачарованно произнесла Сара, не очень, на самом деле, представляя, что с ней происходит. Это не был простой интерес к человеку и к тому, что он говорил. Вообще-то ей и не было особенно интересно то, что излагал Алкин, а в квантовых законах она точно ничего не понимала. Может, ей передался его энтузиазм? Внутренняя энергия? Может, в его словах о том, что человечество будет жить вечно, таился безумный внутренний заряд оптимизма? Наверняка было что-то, заставившее Сару испытывать подъем, радость и еще целую гамму чувств, которые она не могла, да и не хотела определить, ей не было надобности в определении, потому что в глубине души Сара знала, что происходит, сопротивлялась этому и, в то же время, не хотела сопротивляться и только повторила: – Да, кажется, понимаю.

Вряд ли это было правдой.

– Значит, есть и вселенные… ну… бозоны?

Это она сказала? Сара сама удивилась – вроде бы да, она задала вопрос, но получилось это само собой, она и не думала…

– О! – воскликнул Алкин. – Именно! Вы умница, Сара, я вас люблю!

Слово было сказано, но не замечено, оно вырвалось из клетки подсознательного, не понятое, не оцененное, и Сара тоже услышала, не услышав – не пожелав услышать, как ускользает от понимания невпопад произнесенная фраза.

– Конечно, – продолжал Алкин. – Есть другие вселенные, не только наша. Собственно, из антропного принципа это следует однозначно. Есть множество, может, даже бесконечное число вселенных с другими законами природы, и наша такова не потому, что Бог приложил усилия, чтобы создать ее именно такой. Нет, просто в Большом взрыве возникло множество разных миров, и мы живем в этом, потому что условия здесь подобрались такие, какие нужно. Вы правы, Сара: есть среди множества вселенных, возникших в Большом взрыве, миры-фермионы и миры-бозоны. Фермионы – вселенные, где всякий класс явлений возникает в единственном варианте: один принцип звездной эволюции, один принцип образования планет, один-единственный разум на всю вселенную. А есть миры-бозоны, где могут сосуществовать и взаимодействовать разные законы природы, разные принципы устройства жизни, и разумов там множество, потому что их возникновению не мешают квантовые законы. Это удивительные миры, Сара! Немыслимое разнообразие форм, не то, что в нашей Вселенной!

– Я устала, – сказала Сара. Получилось не очень прилично, но Сара почему-то знала, что поступила правильно, и Алкин ее поймет, вот уже и понял, лицо его, сосредоточенное на том, чтобы правильно выразить мысль на все-таки не родном для него языке, прояснилось, Саре даже показалось, что разгладились складки в углах губ.

– О! – Алкин поднялся. – Как я мог… Простите, я всегда, когда увлекаюсь… А вы так внимательно и хорошо слушали, что я мог говорить до утра. Наверно, вам пора? Я вас задерживаю?

Тайлер не звонил, – подумала Сара. Неужели прошло слишком мало времени, хотя ей показалось, что уже глубокий вечер? Она посмотрела на часы, стоявшие на журнальном столике, простенький будильник за полшиллинга. Без четверти пять. Действительно, еще и часа не прошло, как они вошли, время будто растянулось. Теория относительности? Наверно. Слишком сильное здесь взаимное притяжение, вот время и замедлилось.

– Все это очень интересно, – неуверенно произнесла Сара, подумав, что, кроме физики, здесь было сказано еще что-то, важное для обоих. Что? Не вспоминалось. – Но какое отношение это имеет к бедняге Хэмлину? Мы ведь о нем говорили…

– Я хотел объяснить, – смущенно произнес Алкин. – Но если вы устали… Может, в другой раз?

На этот вопрос мог быть только один ответ: «Конечно, в другой раз как-нибудь», но Сара сказала:

– Нет. Я хочу знать, по пока ничего не понимаю!

– Хорошо, тогда я… – начал Алкин, и в этот момент в сумочке Сары зазвонил, наконец, телефон. Наконец? В иное время она так бы и подумала, но сейчас возникло раздражение, которого Сара не сумела скрыть, и Бакли (конечно, это был он) сразу почувствовал ее изменившееся настроение.

– Что-нибудь не в порядке? – его беспокойный голос был слышен Алкину, хотя он и не мог разобрать каждое слово.

– Все нормально, – Сара сосредоточилась, и голос зазвучал, как обычно, с интонациями, к которым Тайлер привык за время их знакомства. – Я ждала твоего звонка.

– Можешь ехать, – сообщил Бакли. – Пробки нет, да и погода замечательная после дождя. Только не торопись, дорога мокрая.

– Сейчас выезжаю.

– Поужинаем вместе, – это был не вопрос, а утверждение, и Алкин поджал губы – он и сам мог пригласить Сару в кафе, но не догадался вовремя. – Подъезжай к участку, я выйду.

– Хорошо, – согласилась Сара без энтузиазма, что было отмечено Алкиным.

– Мне действительно пора, – сказала Сара, бросив телефон в сумочку. – Но я не поняла вашей логики, Алекс, хотя и узнала много для себя нового. Какое это имеет отношение…

– Вы третий раз об этом спрашиваете, – улыбнулся Алкин. – Если бы мы могли встретиться еще… Вы бываете в Кембридже?

– Я могу предложить вариант лучше – почему бы вам не приехать в Бакден?

– Мне? – растерялся Алкин.

– Конечно! – с энтузиазмом воскликнула Сара. – Увидите дом, где жил Хэмлин, – он сохранился и выглядит почти так же, как семьдесят лет назад. Я покажу вам тот документ, если вам интересно. И еще – поговорите с Тайлером, он очень умен, уверяю вас, интересуется научными новинками, хотя, конечно, интерес его порой чисто профессиональный. Наверняка ваши идеи его заинтересуют! Хорошая мысль, верно?

– Хорошая, – с сомнением протянул Алкин.

Замечательная идея – встретиться с Сарой, погулять с ней по городку, посмотреть на место, где произошла трагедия. Но у Алкина не было никакого желания говорить о чем бы то ни было с главным констеблем Бакли.

– Приезжайте завтра к полудню, – решила за Алкина Сара. – Выезжайте одиннадцатичасовым автобусом. Мы с Тайлером встретим вас на конечной остановке, это напротив нашей достопримечательности – Большой крепости, заодно можно ее осмотреть, вам должно быть интересно.

Почему она думает, что ему должно быть интересно осматривать крепостную стену, каких в доброй старой Англии сотни, если не тысячи?

– Хорошо, – сказал он. – Я приеду.

И так было бы хорошо, если бы меня встретили только вы, Сара, с вами я готов и крепость осматривать…

Должно быть, эта мысль так явственно отразилась на его лице, что Сара, уже протянувшая руку для пожатия, отступила на шаг и пробормотала:

– Значит, договорились.

Так и не подав руки, она пошла к выходу. Алкин забежал вперед, предупредительно открыл перед Сарой дверь, и как-то получилось, что ладони их все равно соприкоснулись. На какое-то время мир застыл, как застывает для внешнего наблюдателя луч света, достигший сферы Шварцшильда – поверхности, где нет времени, и если что-то происходит, то длится вечность.

Алкину так и показалось – целую вечность они простояли с Сарой, держась за руки, будто Фальстаф с Фордом, застрявшие в дверном проеме. Мгновение спустя после вечности (с ощущением времени у Алкина возникли проблемы) они оказались на тротуаре, Сара садилась за руль, а он стоял у открытой дверцы и что-то говорил, но из-за того, что время то сжималось, то растягивалось, сам не мог понять своих слов.

– В полдень, – напомнила Сара и умчалась. Алкин постоял, глядя вслед, но у всех машин были одинаковые габаритные огни, и он сразу потерял Сару, ее огоньки, ее глаза, ее мысли… «Глупо, – подумал он, – наговорил с три короба, все только запутал, могу себе представить, как она станет рассказывать своему Тайлеру о встрече со странным русским физиком. Да ну, Сара, скажет главный констебль, он тебе мозги пудрил, а ты уши развесила, очнись, девочка»…

А номер своего телефона Сара так и не продиктовала. Можно, конечно, узнать… Нет, не станет он узнавать. Завтра в три семинар – Пенроуз докладывает о бранах и М-теории, Хокинг наверняка будет тоже. Можно представить, какая разгорится дискуссия, надо обязательно там быть, но, если он в двенадцать только приедет в Бакден, то вернуться к трем не успеет точно. Ехать ради сомнительного удовольствия познакомиться с главным констеблем…

Так и не придя к окончательному решению, Алкин достал из холодильника пакет с замороженной рыбой. Он положил покрытую изморозью рыбину на сковороду, провел сверху рукой, будто погладил, и рыба зашипела, потекла вода, сковородка нагрелась очень быстро, слишком быстро, пожалуй, корочка, которую он любил, не успеет образоваться, и Алкин поднял ладонь выше. Надо бы включить плиту, чтобы и снизу шел подогрев, но ему не хотелось делать лишних движений, он так устал сегодня… Перевернул рыбу деревянной ложкой и погладил другую ее сторону. Почти готово, можно заняться салатом.

Завтра он увидит Сару, и пусть все будет, как будет.

* * *

Автобус свернул с шоссе, и слева надвинулась красная кирпичная крепостная стена, закончившаяся высоким донжоном и воротами, у которых стояла толпа туристов. Чуть поодаль Алкин увидел Сару – она была в темном платье с длинным рукавом, сапожках и наброшенной поверх платья шерстяной кофточке. Главного констебля Алкин не разглядел, Сара определенно была одна, и он помахал ей из окна, она ответила и пошла навстречу.

– Прохладно сегодня, – сказала Сара вместо приветствия. Алкин кивнул – говорить ему не хотелось. Хорошо бы просто побродить для начала, заново привыкнуть друг к другу.

– Тайлер ждет нас в участке, – продолжила Сара, и хорошее настроение, не покидавшее Алкина все утро, мгновенно улетучилось. – Он дежурит до часа, потом мы сможем спокойно поговорить. Тайлер хочет послушать ваши рассуждения, ему очень интересно.

– Я понимаю, – пробормотал Алкин.

– Мне тоже очень интересно, – ощутив напряжение в словах Алекса, мягко произнесла Сара, – но я мало что… то есть, конечно…

Она замолчала, взяла Алкина под руку и повела по гравиевой дорожке к неширокой улице, застроенной одинаковыми одноэтажными домиками с покатыми черепичными крышами. Завернули за угол, прошли мимо баскетбольной площадки, где подростки, бросавшие мяч в корзину, вопили, будто стая чаек, у которых отнимают добычу, и вышли на круглую площадь, где на двухэтажном сером здании времен, скорее всего, короля Эдуарда, Алкин издалека разглядел надпись: «полиция».

Все это время Сара что-то говорила. Рассказывала, наверно, о достопримечательностях. Алкин слышал только голос, только интонации, только тембр, и когда она задала какой-то вопрос, не сразу пришел в себя, пришлось переспросить.

– Вы какой ленч предпочитаете: что-нибудь серьезное, из трех блюд, или полегче – сэндвичи, кофе?

– Полегче, – сказал Алкин и опять замолчал. Теперь молчала и Сара, понимая, какие ощущения испытывает ее спутник. Так они и вошли в здание, им кивнул сидевший за деревянной перегородкой дежурный констебль, они прошли по короткому коридору, и Сара, не постучав, открыла дверь, пропуская гостя.

– Рад вас видеть! – воскликнул главный констебль Бакли, выходя из-за стола и протягивая Алкину обе руки. Алкин ожидал увидеть высокого крупного мужчину с большими волосатыми руками и густой светлой шевелюрой уроженца Шотландии – типичного английского полисмена, какими их изображают на открытках и каких действительно много на улицах в Кембридже. Да и громкий голос, который Алкин уже слышал вчера, соответствовал именно такому образу. Однако, на удивление, Тайлер Бакли оказался, во-первых, среднего роста, не выше самого Алкина, во-вторых, был лысоват, сложения плотного, конечно, но далеко не богатырского, а ладони так и вовсе могли принадлежать скорее музыканту, чем полицейскому. Пожатие оказалось крепким, но не грубым, а голос… ну что голос… В Москве у Алкина был знакомый – из литераторов, он писал бытовую прозу и пользовался определенным успехом в неопределенных кругах читателей, – голос которого способен был перекрыть рев пожарной сирены. Громкий голос – не свидетельство душевной грубости.

Алкин понимал, что должен испытывать по отношению к Бакли неприязнь, и, пожалуй, действительно испытывал, но именно потому, что должен был, и вместе с этим естественным чувством ощущал еще и неуместное чувство вины, будто он перед Бакли в чем-то провинился, хотя ни сном, ни духом…

Главный констебль вернулся за свой стол, на котором стоял дисплей компьютера и лежали вперемежку папки – черные, зеленые и коричневые, – листы бумаги и несколько книг, названия которых Алкин не сумел разглядеть. Гостя усадили в кожаное кресло, явно предназначенное для посетителей, а не для задержанных, а Сара устроилась на коротком, тоже кожаном, диванчике напротив окна, так что Алкин со своего места видел нависшего над столом Бакли и слышал голос сидевшей за спиной Сары. Ему так не нравилось, он хотел повернуть кресло, но тогда оказался бы спиной к хозяину кабинета, что было бы верхом неприличия.

– Вы хотели посмотреть документ? – сказал Бакли и протянул лист бумаги в пластиковом пакете. – Это ксерокопия, можете взять с собой.

Лист был исписан с обеих сторон не очень ясным почерком, разобрать отдельные слова было трудно, Алкин не стал и пытаться, стараясь понять общий тон документа и недоумевая по поводу того, почему главный констебль Диккенс (именно он, скорее всего, писал эту бумагу) не воспользовался пишущей машинкой, наверняка была у него такая в участке.

Текст документа повторял то, о чем вчера рассказала Сара, разве что написано было канцелярским стилем, без эмоций, и невозможно было понять, как отнесся лично Диккенс к тому, чему стал свидетелем. Но документ содержал еще кое-что, о чем Сара не говорила – адреса потерпевших. Был там, естественно, адрес и самого ученого. Подняв взгляд на внимательно следившего за ним Бакли, Алкин спросил, стараясь, чтобы в его голосе не прозвучало лишнее в данных обстоятельствах волнение, которое он почему-то уже испытывал, еще не получив ответа на заданный самому себе мысленный вопрос:

– Прошу прощения, нет ли у вас карты Бакдена?

И добавил для ясности:

– Наверно, названия улиц не менялись за прошедшие семьдесят лет?

Бакли молча вытащил из-под папок сложенную вчетверо карту и протянул Алкину. Карта оказалась новой, выпуска 2005 года, с обозначением сооружений, которых в 1936 году не было в помине. На обороте Алкин нашел, как ожидал, алфавитный список улиц с обозначением квадрата их расположения на карте. Взял со стола, не спросив, чистый лист бумаги и ручку, переписал названия и координаты, ощущая макушкой пристальный взгляд главного констебля, а спиной – взгляд Сары. Отметил на карте нужные места, написал рядом с каждой точкой даты, внимательно изучил плоды собственного творчества и положил карту на стол. Бакли вытянул шею, Сара подошла и встала сбоку, наклонившись, чтобы лучше видеть.

– Обратите внимание, – сказал Алкин. – Кэп Коффер был первым пострадавшим, его дом находится ближе других к дому Хэмлина. Дальше всех расположен дом, где жил Коллинз, последний из пострадавших.

– Точно! – воскликнула Сара. – Тайлер, почему мы с тобой не обратили на это внимание?

Алкина кольнуло это обращение, он не хотел видеть, каким взглядом Сара смотрела на своего жениха (жениха, да, тут и слепой бы заметил).

– Ну… – протянул Бакли. – Похоже, что так. И что? Может, и Диккенс обратил на это внимание, но не написал в отчете, потому что… Да потому, что это ничего не объясняет! Коффер жил ближе всех – от этого понятнее, как он оказался заколот, если дом был заперт со всех сторон? Дальше всех жил Коллинз, и что?

– Это странно, вам не кажется? – пробормотал Алкин, обращаясь скорее к Саре, чем к Бакли.

– Да, – сказала Сара, – кажется.

– Нет, – буркнул главный констебль, – не кажется.

– Алекс, – Сара обернулась к Алкину, – расскажите Тайлеру то, что вы вчера не успели рассказать мне.

– Дорогая, – сказал Бакли, и Алкина кольнуло ощущение неприязни к этому уверенному в себе человеку, – из твоего пересказа я ничего не понял. Не думаю, что пойму что-то из рассказа господина Алкина. Но готов выслушать. Только не здесь, хорошо? Я проголодался, и наш гость, наверняка, тоже. Двинемся?

Двинулись. Карту, сложив ее и сунув в сумку, Алкин захватил с собой. Впереди шел Бакли, уверенно подхватив Сару под руку. Он не торопился, старался идти так, чтобы Саре не пришлось ускорять шаг, он и на гостя оглядывался: не отставай, мол. Алкин плелся сзади и злился, понимая, что все напрасно, никого он ни в чем не убедит, никому ничего не докажет, для Бакли эта старая история – лишь способ сделать приятное Саре. Если ей интересно, то и он сделает вид…

«Башня» была то ли рестораном, то ли кафе-баром, по местным меркам и не поймешь. В Кембридже или, тем более, в Лондоне это заведение сошло бы за небольшую забегаловку, где было всего пять столиков, сгрудившихся у высокой барной стойки, за которой стояла, а точнее сказать, возвышалась улыбчивая миссис Робертсон. Бакли уверенно направился к столику у окна, отодвинув стул для Сары и жестом пригласив Алкина сесть так, чтобы на него падал свет с улицы.

– Как обычно? – спросила миссис Робертсон. – Гостю тоже?

– Тоже, – коротко отозвался Бакли, усаживаясь между Сарой и Алкиным. Он хорошо видел обоих, а сам представлялся Алкину тенью на фоне светлого квадрата окна.

Не прошло и минуты, как на столе оказались тарелки с вкусно пахнувшим супом (овощи, определил Алкин, не люблю, но надо, неудобно отказаться), тарелочки с овощными салатами и на специальном блюде – что-то вроде котлеток, тоже, как показалось Алкину, овощных. Похоже, заведение миссис Ричардсон было вегетарианским, и Алкин бросил удивленный взгляд на темную фигуру главного констебля – как-то не вязалось в его представлении: Бакли и вегетарианская пища. Или он специально привел сюда гостя, чтобы тот понял свое никчемное положение? Вроде нет, хозяйка относилась к Бакли, как к завсегдатаю, и Саре улыбалась, как старой знакомой. Может, вегетарианское здесь готовили только днем, а вечером кормили посетителей более калорийной пищей?

Суп, однако, оказался вкусным, котлетки действительно овощными, но таявшими во рту, а салат Алкин съел так быстро, что следившая за ними хозяйка немедленно принесла добавку. Ели молча, Алкин то и дело поднимал глаза на Сару, время от времени их взгляды встречались, и тогда случались короткие, но вполне, как казалось Алкину, ясные диалоги – ясные им двоим, и, как он надеялся, непонятные главному констеблю.

«Мне неловко здесь…»

«Все хорошо, Алекс…»

«Этот твой Тайлер… Он ничего не хочет понять».

«Он не мой, уверяю тебя. А разве ты был уверен, что тебя поймут?..»

«Нет. Я рад хотя бы тому, что сижу здесь. Но третий лишний…»

«Считаешь, что лишний – ты?»

– Нет, – сказал Алкин, отодвигая тарелку, и Бакли, тоже покончивший с едой, удивленно переспросил:

– Нет? В смысле – не понравилось? Мамаша Ричардсон прекрасно готовит! Здесь замечательная телятина – правда, только по вечерам.

– Я не о том, – смутился Алкин. – Свои мысли…

– Ага, – понимающе кивнул Бакли.

Грязная посуда уже была со стола убрана, и перед ними оказались три чашки с крепким кофе, молочник и вазочка с сахаром в бумажных пакетиках. Бакли и Сара налили себе молока в кофе, Алкин предпочел черный с двумя пачечками сахара. Бакли хмыкнул, Сара улыбнулась – так, мол, здесь не пьют, но если в вашей России принято…

– Давайте, – сказал Бакли. – Теперь я готов выслушать какую угодно теорию. Надеюсь только, что она не будет противоречить фактам.

Алкин отпил кофе, обжег десну, отставил чашку и сказал:

– Хемлин был слишком хорошим ученым, вот в чем все дело.

* * *

Постараюсь короче, – сказал Алкин. – Хэмлин писал в первой статье (я рассказывал Саре), что наша Вселенная, – мир-фермион. Сначала это была догадка, а потом он вывел уравнения. Знаете, что говорил Фейнман о том, как делаются открытия? «Прежде всего, – это его слова, – о новом законе догадываются». Вдруг приходит в голову, да. Интуиция. Потом начинаешь доказывать, что догадка правильная, и если она действительно правильная, то математика и эксперимент это подтверждают. Разум только один, писал Хэмлин. Поиски иных цивилизаций бессмысленны в принципе. Законы квантовой физики, действующие не только в микромире, но и в масштабах Вселенной, это запрещают. Точка.

Кстати, был еще один замечательный ученый, догадавшийся, что мир устроен именно так – советский астрофизик Шкловский. Последние годы жизни – двадцать лет назад – он писал об этом. Без математики, у него была иная аргументация, ее я использовал в своих работах по абсолютному антропному принципу.

Мы одиноки во Вселенной.

Ну и что? – спросите вы, а если не спросите, я задам этот вопрос сам и сам на него отвечу, но сначала расскажу о второй статье Хэмлина. В первой Хэмлин определил, что нет и не может быть во Вселенной иного разума, кроме нашего. Во второй статье Хэмлин рассчитал эволюционный путь разума во вселенной-фермионе.

Сара, помните, я говорил вчера о работе Цвикки, которую искал в архиве? Тогда я и открыл для себя Хэмлина, помните, да?

Так вот, Цвикки в тридцать четвертом году обнаружил невидимую массу, но на его статью не обратили внимания, и темную материю во Вселенной открыли заново полвека спустя! Цвикки наблюдал галактики в далеком скоплении, измерял скорости их движения. Не с такой точностью, как сейчас, конечно. Но все-таки у него получилось, что в скоплении есть невидимое вещество, притягивающее галактики. Цвикки назвал его скрытой массой. Хэмлин прочитал статью Цвикки, не только понял важнейший ее смысл, но и сделал следующий шаг. Хэмлин был космологом. Кроме работы Цвикки, он был знаком с исследованиями Хаббла и Шепли – знал, что галактики разбегаются, Вселенная расширяется, Леметр уже опубликовал свою работу о взрыве первоатома, а Эйнштейн ввел в свои уравнения «космологическую постоянную», от которой, правда, впоследствии отказался.

Хэмлин учел и данные Цвикки, и результаты Хаббла, и от космологической постоянной не отказался тоже. Что такое эта постоянная? Математически – число, величина в уравнении. Но физически – огромная энергия, способная заставить Вселенную расширяться бесконечно долго, да еще и с ускорением. Он был гением, Хэмлин, это я вам точно говорю. Тогда, в тридцать шестом, он писал, что во Вселенной есть не только скрытая масса, как определил Цвикки, но и скрытая энергия, чего не понял даже Эйнштейн! И это принципиально важно – соединить идею мира-фермиона с идеей бесконечного ускоренного расширения Вселенной, заполненной неощутимой темной энергией. Смотрите, что получилось у Хэмлина. Об этом он писал во второй статье.

Множество редчайших случайностей способствовали тому, чтобы на Земле возникла человеческая цивилизация. На самом деле это не случайности, а результат действия неизбежных законов развития разума во Вселенной-фермионе. И что же, сейчас эти законы природы перестали действовать? Цивилизация гибнет, в любой газете об этом написано. Глобальное потепление, экономические кризисы, мировые войны, всеобщее озверение, падение нравов. Но удивительные «случайности» продолжаются и будут продолжаться. Человечество в принципе не может погибнуть, но постепенно (конечно, через множество кризисов развития) проходит все стадии – от примитивной до овладения энергией Вселенной. Таков общий путь развития цивилизации в мире-фермионе. Закон природы. Хэмлин его открыл, пользуясь квантовой физикой, а я пришел к той же идее с другой стороны, с помощью абсолютного антропного принципа.

Сначала человечество овладеет энергией в масштабах планеты. Потом сумеет распоряжаться энергией звезды – Солнца. Это называется цивилизацией второго типа. Классификацию придумал в шестидесятых годах прошлого века советский астрофизик Кардашев, а впоследствии его работу дополнили здесь, на Западе. Потом нам предстоит стать цивилизацией третьего типа – овладеть энергией Галактики. На это требуется не меньше ста тысяч лет. Дальше – переход к четвертому типу: овладение энергией скоплений галактик, на это уйдут сотни миллионов лет эволюции, и как будет выглядеть человек в таком далеком будущем, сейчас невозможно себе представить. Но и это не конец – цивилизация, единственная в своей вселенной, переходит к пятому, последнему, этапу: она способна пользоваться энергией всей вселенной. Вселенная к тому времени – через сотни миллиардов лет! – станет холодной и, с нашей точки зрения, унылой пустыней: звезды погаснут, галактики распадутся, даже черные дыры испарятся, и мироздание станет вместилищем для того, что мы сейчас называем темной материей и темной энергией. И в этой темной пустыне будет существовать самый мощный, самый разносторонний, самый великий разум. Атомы будут отделены друг от друга мегапарсеками. Чтобы подумать «я мыслю, следовательно, существую», придется потратить миллиарды лет нашего нынешнего времени – но это не имеет никакого значения, ведь будущий великий разум будет и время измерять в других единицах. Секунда в его восприятии – что для нас миллион лет, такими станут пропорции…

И все. Развитие должно прекратиться, потому что начнут распадаться атомы и даже элементарные частицы. Впервые разум окажется перед выбором – погибнуть со своей Вселенной или переместиться в другую вселенную, молодую и жаркую. Как? Современная физика предлагает несколько гипотетических возможностей, а тогда, через триллионы лет, возможностей окажется много больше. Вселенная не одна, это сейчас мы знаем точно. Множество вселенных, будто мыльных пузырей, возникло в результате Большого взрыва, во время инфляционного расширения, когда за миллиардные доли секунды пространство раздулось до огромных размеров. Множество вселенных существует сейчас, но мы о них знаем только теоретически. Там другие законы физики, другие мировые постоянные, другая жизнь… Вселенных неизмеримо много, и есть миры, где физические законы такие же, как у нас. Вселенные соединены друг с другом переходами, которые физики называют «кротовыми норами».

Представьте себя на месте человека разумного, живущего триллионы лет спустя в темной, угасающей Вселенной. Вы умеете пользоваться всей энергией своего умирающего мира, но не хотите погибать вместе с ним. Вы ищете другую вселенную и – сталкиваетесь с проблемой. Ваша Вселенная – фермион. Цивилизация из вселенной-фермиона не может переместиться во вселенную-бозон, квантовые законы запрещают такие переходы и взаимодействия. Значит, вы будете искать вселенную-фермион, аналогичную вашей. Но в таких вселенных разум может быть только один, и если место занято… Понимаете? Те же квантовые законы не позволят вам поместиться на уже занятое место!

Вы находите выход. Вам нужна вселенная-фермион, где разум еще не появился. Такой была наша Вселенная пять миллиардов лет назад. Солнечная система уже сформировалась, Земля – тоже, и Луна уже крутится по своей орбите, но еще не возникли в океанах первые живые молекулы. Это мир, готовый принять новый разум.

Вы переселяетесь в новую Вселенную. Но здесь другие масштабы времени. Другие масштабы пространства. Этот мир тоже заполнен темной энергией, как и ваш, но ее значительно меньше – пока меньше. И здесь вы проходите вместо не зародившегося разума, чье место вы заняли, весь его эволюционный путь, с той разницей, что человек, возникший на такой Земле – потомок не только древних трилобитов, но и мощной цивилизации, сохранившей многие свои свойства, записанные в генетическом коде. Это новая эволюционная спираль. Разум опять проходит путь развития от примитивных организмов до человека разумного, но это – не первая ветвь спирали, а уже вторая. Или третья? Сколько их было раньше? В генетической памяти разумного существа есть все, чем снабдила его эволюция за триллионы лет в другой, возможно, уже погибшей вселенной. Ну, может, не совсем все – я ведь не знаю, сколько чего теряется при переходе из погибающей вселенной в молодую. Что-то теряется наверняка. Но одно непременно остается, потому что было основой существования того разума в той вселенной – способность пользоваться всей энергией своего мира. Той самой темной энергией, которая в нашей Вселенной расталкивает галактики.

Понимаете, что я хочу сказать? Человек – вы, Сара, и вы, мистер Бакли, и я, и премьер-министр Блэр, и президент Буш, и голодный чернокожий мальчик в Сомали – все мы и каждый из нас можем, в принципе, делать такое, о чем сами не подозреваем. Плотность темной энергии чрезвычайно мала, с обычным веществом она взаимодействует очень слабо, все так. Но для нас с вами это – привычная энергия, мы много миллиардов лет назад умели пользоваться ею по своему желанию и разумению. Это умение записано в наших генах – может, в тех участках, которые биологи называют пустыми, запасными, не работающими. Я не биолог, я физик, и на этот вопрос ответить не могу. Я даже не могу, скорее всего, его правильно поставить, чтобы профессиональные генетики меня не высмеяли. Но я знаю квантовую физику и космологию. Знаю, что наш мир – Вселенная-фермион и что существует абсолютный антропный принцип. Знаю, что природа не допустит гибели человечества – какие бы напасти случая или нашей собственной глупости не обрушились на людей, мы не погибнем, потому что нам нужно еще освоить Вселенную, а потом… потом опять переселиться, когда придет срок.

Понимаете? Я вижу, еще нет. Поймите, Сара, поймите, мистер Бакли: мы, человечество – потомки цивилизации, которая овладела энергией всей своей вселенной. В нас это есть. В нас это заложено изначально. Но для того, чтобы пользоваться, нужно знать, что это есть. Знать, что это в нас заложено. Чувствовать. Верить. Можно даже не понимать – просто чувствовать и верить.

Таких людей много, кстати – ощущающих в себе нечто… Иногда им удается – неосознанно – пользоваться крохами с того стола… частью тех возможностей… той энергии…

Да, так я о Хэмлине. Он был гением – как, например, Сент-Дьерди, почувствовавший, что существует прямая связь между темными кругами под глазами и потемнениями на срезе яблока или картофелины. Казалось бы, что общего? Где имение, и где вода? Это русская пословица, наверняка по-английски есть аналог, но я не знаю… Еще у нас говорят: «В огороде бузина, а в Киеве дядька»… Сент-Дьерди увидел общее и сделал открытие: обнаружил витамин С. Так и Хэмлин. Кому в те годы могло прийти в голову сопоставить работу Цвикки о скрытой массе с открытием элементарных частиц-фермионов? Хэмлин ощутил эту связь. Представляю, как измывались рецензенты, если он посылал свою работу в Nature или в Physical Revew. Статья вышла в Notices of The Scientific Society – «Записках Научного общества Кембриджского университета». Кто читает такие сборники? Там, в основном, публикуют незрелые работы студентов, чтобы люди набрались опыта… И все ушло в песок.

А ведь он понял! Он знал, на что способен. Об этом третья его статья, неопубликованная. Эту рукопись, по-моему, никто не читал вообще после того, как она оказалась в архиве библиотеки. Видимо, ее нашли среди прочих бумаг Хэмлина в обсерватории, когда он умер. Журналы выдавали из хранилища в последний раз в тридцать девятом году, а рукопись никто не затребовал ни разу, представляете?

Очень странный текст. Хэмлин пишет о науке и вере. Наука – это доказательства, опыт, логика, верно? В отличие от религии, требующей только веры. Если человек верит в Бога, то Бог для него существует, и никто не сможет доказать ему обратное.

Но разве не так и в науке? Ученый догадывается, что есть некий закон природы. Он убеждает себя, что такой закон существует. И только потом находит доказательства, проводит эксперимент – поступает рационально, как того требует научная методология. Но сначала просто верит. Убеждает себя – это так.

Третья статья Хэмлина – о вере. Не протестантской, не католической, не иудейской и даже не о магометанской. О вере в знание. Странное сочетание слов, я тоже сначала поразился. Вот что писал Хэмлин, я цитирую, конечно, по памяти и не дословно, но смысл такой: «Проблема религий в том, что люди верят в то, чего, возможно, не существует. Проблема науки в том, что ученый не верит в то, что существует реально. Вера не противопоставляется знанию, истинная вера следует за знанием, как тень. Вера в Бога-творца, как вера в воскресение Господне или в вознесение, или в чудо пяти хлебов, скорее всего, не соотносятся с физической реальностью. Догматы церкви способствуют воспитанию морали, но не приближают к осознанию физической реальности. Верить, истово верить нужно в то, что действительно существует в природе. Такая вера, только такая способна творить чудеса.

Эволюционный путь разума – от мистики к науке и выше – к новой мистике, мистике науки, ведущей к научной магии».

Статью Хэмлин не закончил. А может, я просто не понял ход его мыслей, и мне показалось, что он поставил точку на середине фразы. Но этот текст, мне кажется, связан с событиями того страшного октября. Почему Хэмлин написал о науке и научной магии? Почему именно тогда? Почему после того, как опубликовал работы о мирах-фермионах и о невидимой энергии мироздания?

Что я хочу сказать… Страшная штука – ревность. О мироздании думаешь, решаешь уравнения, создаешь модели, ставишь эксперимент. А если ревность… Или ненависть. Мыслей нет, только чувства, ощущения… Не смотрите на меня так, можно подумать, что никто из вас не испытывал подобного. Хэмлин был влюблен. Верно? И соперников у него оказалось достаточно. Когда был убит кэп Коффер, разве Хэмлин не попал в число подозреваемых?

Я не знаю, как он это сделал – как проник в запертый дом и вышел незамеченным. Но он знал – это написано в его статьях, – что Вселенная заполнена энергией, которой человек умеет управлять, но сам в это не верит, потому что не знает, что такое возможно. Хэмлин поверил. Ощутил и понял, что – может. Или не понял? Или понял не сразу, а когда до него дошло, покончил с собой?

Хорошо бы прочитать дело – те бумаги, что вам, Сара, не удалось получить в Скотланд-Ярде. Может, вы сможете, мистер Бакли? Нет? Не тот уровень? Что ж… Остается положиться на собственные возможности. На интуицию, на серые клеточки.

В конце концов, мы разумные существа пятого уровня. Я это знаю. Теперь и вы знаете тоже. Давайте думать вместе?

* * *

– Ну и ну! – воскликнул Бакли, когда Алкин, так и не сумев внятно и убедительно закончить свою длинную речь, поставил на стол пустую чашку. – В жизни не слышал ничего более странного! Галактики, Господи… Вселенная… как вы сказали? Фермион? Гм… Да. Пятый уровень, подумать только… И еще темная эта энергия в придачу. Не думаю, что когда-нибудь в истории криминалистики кто-то предлагал более фантастическую версию для объяснения бытовых преступлений.

– Тайлер, – начала Сара, – пожалуйста…

– Позволь мне, дорогая, – слишком грубо, по мнению Алкина, прервал девушку главный констебль. – Это моя компетенция, верно? Согласись, я выслушал внимательно, я даже ни разу не вставил ни слова, хотя понял не очень много из того, что говорил мистер Алкин.

– Тайлер!

– Послушай, дорогая! Представляешь, прихожу я в Архив Ярда и говорю полковнику Доновану: «Сэр, у вас документы об убийстве, совершенном в приступе ревности человеком пятого уровня из вселенной-фермиона… Орудие убийства? О, это очень просто: темная, понимаете, энергия. Темная, значит. Конечно. Темная энергия убивает, а светлая… Что? Светлой нет, только темная? Как же так? Неужели миром правит дьявол, темные силы торжествуют, а светлые не могут им ничего противопоставить? В Голливуде такой сценарий не пройдет, нет…

Алкин начал медленно подниматься из-за стола. Не нужно было приезжать. Он увидел документ, и что? Он увидел Сару, и чему это помогло? Он познакомился с главным констеблем и теперь знает, что это тупой, лысый, ничего не понявший козел… это…

– Эй, что с вами?

– Алекс!

Два голоса слились в один, и звук оказался таким странным, что Алкин пришел в себя. Или, как ему показалось, опять увидел мир таким, каким он был на самом деле. В какое-то мгновение он… что? Не вспоминалось, будто это мгновение или минута, или сколько продолжался приступ… будто он отсутствовал, его не было нигде, ни в пространстве этом, ни во времени.

Он стоял в проходе между столиками, напротив него поднимался, опрокинув стул, Бакли, а Сара смотрела на Алкина снизу вверх, и глаза у нее были огромные, как озера, голубые-голубые, и было в них, кроме удивления и страха, что-то еще, что он так хотел увидеть вчера и чего не понимал сегодня.

– Простите, – пробормотал Алкин, обратив внимание, что и его стул опрокинут, а сумка валяется на полу у окна, метрах в двух от стола. Он бросил сумку, вставая? Хотел попасть в Бакли?

Алкин поднял стул, подобрал сумку, сел и только после этого посмотрел в глаза главному констеблю. Бакли спокойно сидел на своем стуле, и рука его, лежавшая на столе, сжимала ладонь Сары.

– Реакция у вас великолепная, должен признать, – произнес он с уважением. – Служили в спецназе?

– Где? – не понял Алкин.

– В армии, я спрашиваю, в спецназе служили?

– Я вообще не служил, – буркнул Алкин. Врачи нашли у него десяток болезней, каждая из которых сама по себе не давала права на отсрочку, но вместе они превысили некий предел, и женщина-председатель медицинской комиссии сказала ему: «Господи, ну и молодежь пошла – на вид вполне себе, а все гнилое…»

– Не служили, а? – хмыкнул Бакли. Не поверил, это было видно по выражению лица.

– А что… – начал Алкин и поймал взгляд Сары – испуганный и какой-то еще… или только испуганный?

– Вы сидели, Алекс, – объяснила Сара, выпростав свою ладонь из-под руки Бакли, – и вдруг оказались вон там, между столами, стул упал и… То есть, стул упал уже после того, как вы оказались…

– В спецназе, – сухо сказал Бакли, – таким вещам обучают. Восточные боевые искусства. Айкидо? Кунг фу?

Алкин промолчал.

Неожиданное происшествие что-то изменило в отношении к нему главного констебля. Наверно, и в отношении к нему Сары тоже что-то изменилось, но Алкин не мог сосредоточиться и понять…

– Хорошо, – сказал Бакли, попытавшись еще раз завладеть рукой Сары, но не сумев этого сделать: девушка прижала ладони к вискам, будто у нее началась мигрень. – Ваши объяснения – чепуха. Наука забралась так глубоко в недра материи, что утеряла всякую связь с реальностью. Никто уже физику не понимает. Что это такое: фермионы, браны, бозоны, глюоны, феромоны… что еще? И чем глубже вы влезаете, тем больше в ваших теориях мистики, это верно. Уже и до веры добрались. Вера в закон природы, а?.. Но если вас интересует это дело… Вчера, пока Сара ездила в Кембридж, я тоже кое-что выяснил. Насчет мотива вы не ошиблись. Ревность, да. Дженнифер Поллард. В то время ей было девятнадцать, уроженка Бакдена, кстати, в отличие от всех нас. Я хочу сказать: ее тут знали с детства, а Хэмлин был чужаком, так что шансы у него изначально были ничтожны. Я расспросил кое-кого из местных, и вот что скажу: она вышла замуж за некоего Финчли. Молодой парень, тоже уроженец Бакдена, служил клерком в банке Барклаус, у них было тогда отделение в Грэфхеме, а сейчас и в Бакдене открыли офис. Вышла замуж, и они с мужем отсюда уехали. Незадолго до войны, а точно никто, конечно, не помнит.

– Если они регистрировались здесь, – оживилась Сара, – то у нас в мэрии может быть запись. Я найду, это мой архив!

– Я о том и говорю, – кивнул главный констебль. – Вряд ли эта информация поможет, семьдесят лет прошло, миссис Финчли, если она еще жива, древняя маразматическая старуха.

– Она могла что-то рассказать детям, – Сара поднялась. – Я, пожалуй, прямо сейчас этим займусь.

– И мне пора на работу, – Бакли тоже поднялся, демонстративно не обращая внимания на Алкина. Положил на стол купюру, придавив ее блюдцем.

– Алекс, – Сара обернулась к Алкину. – Пойдете со мной или подождете здесь? Надеюсь, это не займет много времени.

– Я с вами, – поспешно отозвался Алкин к полному неудовольствию Бакли.

– Что бы ни произошло в тридцать шестом, – сказал главный констебль, выйдя на улицу и по-прежнему обращаясь не к Алкину, а к Саре, – это не имеет никакого отношения к мистике.

– Мистике? – поразился Алкин. – Послушайте…

Но Бакли уже быстро шел к перекрестку, не оглядываясь и не желая больше слышать о всяких глупостях.

– Пойдемте, Алекс, – сказала Сара. – Уверяю вас, Тайлер вовсе не таков, каким иногда кажется.

– Надеюсь, – пробормотал Алкин.

* * *

Документа о регистрации брака Дженнифер Поллард и некоего Финчли в архиве мэрии не оказалось. Чтобы выяснить это, понадобилось немного времени – нужный том регистрационной книги нашли за несколько минут. Алкин стоял за спиной Сары и не столько смотрел на пожелтевшие страницы, сколько предавался странным мечтам о том, как они с Сарой могли бы сейчас отправиться в Грэфхем, где один из лучших в графстве водных клубов (афишка с яркой картиной висела у Сары над рабочим столом), от Бакдена всего-то две с половиной мили, там можно взять напрокат лодку с мотором, выйти на середину красивейшего в Англии озера и… что потом, Алкин представлял плохо, но это была возможность побыть с Сарой наедине, вроде у всех на виду, у Бакли не могло возникнуть поводов для ревности. И, в то же время, совсем вдвоем…

– Ничего нет. Надо бы посмотреть церковные записи, – Сара обернулась к Алкину и смешалась, разглядев, должно быть, в его взгляде нечто, не предназначенное для посторонних.

– У нас одна церковь, методистская, на Крэш-стрит, – продолжала Сара, положив на место книгу. – Это минут пять пешком. Хотите пойти?

Алкин согласился бы пойти до самого Кембриджа и дальше тоже.

– Конечно, – сказал он.

Церковь оказалась в точности такой, как представлял Алкин: высокое и длинное сооружение из красного кирпича с узкими витражными окнами и колокольней, больше похожей на пожарную каланчу. Внутри было сумрачно, окна скорее поглощали свет, чем пропускали его. Горела единственная лампа сбоку от алтаря, над низкой приоткрытой дверью, куда Сара вошла, поманив Алкина за собой.

Встретил их преподобный Алан, человек средних лет, поджарый, с цепким взглядом. Говорила Сара. Она не стала распространяться об истинных причинах, сказала только, что вот, мол, ученый из Кембриджа, интересуется кое-кем из жителей деревни. Была такая Дженнифер Поллард, которая вышла замуж…

– Пойдемте, – коротко сказал пастор, и они пошли за ним в церковный архив – комнатку без окон, где стоял тяжелый затхлый запах, но книги на удивление хорошо сохранились, без следов плесени, и содержались в образцовом порядке, так что нужный год нашелся без труда. Пастор провел пальцем по страницам с выцветшим текстом.

– Пожалуйста, – сказал он. – Дженнифер Поллард и Даймон Финчли сочетались браком 18 декабря 1936 года.

– Всего через два месяца… – прошептала Сара.

– Церемонию проводил преподобный Мартин, – продолжил пастор и, подняв голову от текста, объяснил: – Это был замечательный человек, я его знал, правда, очень немного. К сожалению, он умер через год после того, как я получил этот приход. К тому времени преподобный Мартин был уже очень стар, он скончался в возрасте восьмидесяти шести лет. В тридцать шестом ему было около сорока…

– Спасибо, – сказала Сара, – вы нам очень помогли. Может, вы знаете, что стало с мистером и миссис Финчли?

– К сожалению… – пожал плечами пастор. – Пойдемте в мой кабинет, там вы спокойно сделаете нужные вам выписки.

* * *

В офисе банка они пробыли недолго. Молодой помощник управляющего (начальства не было, и он развлекался, играя на компьютере), которого Сара, похоже, хорошо знала, потому что назвала «милым Джеком», конечно, не мог помнить Финчли, но, остановив игру, полез в архивные файлы, хорошо организованные, поисковая программа моментально (Алекс не успел обменяться с Сарой и парой слов) выдала нужную информацию.

– Даймон Финчли, – сказал «милый Джек», переводя далеко не равнодушный взгляд с экрана на Сару и игнорируя стоявшего рядом Алкина, – перевелся в наше отделение в Хавертхилле, и если вы хотите, Сара, я посмотрю в компьютере. У нас общая сеть, и я могу затребовать информацию.

– Конечно, милый Джек, – сказала Сара и коснулась ладонью его плеча, после чего пальцы молодого человека еще быстрее побежали по клавишам. Алкин не видел экрана, но, похоже, с получением информации проблем не возникло, милый Джек удовлетворенно кивал и, наконец, с возгласом «Пожалуйста!», надавил клавишу ввода. Из принтера пополз лист с отпечатанным текстом.

– Милый Джек, – пробормотал Алкин, когда минуту спустя они с Сарой вышли на улицу.

Сара подняла на него удивленный взгляд и сказала:

– Милый юноша, да. Всегда готов помочь. Разве это плохо?

– Нет, – смутился Алкин. – Я, собственно…

Сара развернула сложенный вчетверо лист и прочитала:

«Даймон Финчли, год рождения 1913, работал с 1934 по 1969 годы в отделениях Бакдена (1934–1939) и Хавертхилла (1939–1969). Женат (Дженнифер Финчли, в девичестве Поллард), сыновья Нельсон и Кристофер. Адрес… телефон…»

– О! – воскликнул Алкин. – Адрес и телефон! Лучше и быть не может!

– Да? – скептически отозвалась Сара. – Это адрес старого Финчли, который наверняка давно умер.

– Сара! Вчера мы с вами даже этого не знали! Разве трудно позвонить? Может, повезет, и ответит кто-то из родственников?

– Давайте вернемся к тетушке Робертсон, – предложила Сара, – и все обсудим.

* * *

Заказали еще по чашке кофе, Алкин попросил круассаны для Сары, а себе – апельсинового сока.

Сара достала телефон из сумочки.

Странно, что Бакли не звонит, – вспомнил о главном констебле Алкин. – Мог бы и поинтересоваться результатами наших изысканий.

– Это мистер Финчли? – спросила Сара. Что ей ответили, Алкин не слышал, он и слова Сары воспринимал не как текст, а как эмоцию, ощущение. Он впитывал ее голос, как ныряльщики вдыхают воздух, вынырнув на поверхность после погружения. Сара говорила, и Алкин чувствовал, что все получается, разговор перестал быть официальным, беседовали уже будто два хорошо знакомых друг с другом человека.

– Отлично! – сказала Сара после того, как разговор закончился, а на столе появились чашки с кофе, круассаны и сок.

– Неужели Дженнифер жива?

– Нет, она умерла двадцать лет назад. Я разговаривала с сыном, с Кристофером. Он живет с семьей в том же доме в Хавертхилле, работает в текстильной промышленности, старший инженер или что-то в этом духе. Отца тоже нет в живых.

– Ну вот… – разочарованно протянул Алкин.

– Но Кристофер говорит, – продолжала Сара, – что у него сохранилась тетрадь. Что-то вроде дневника Дженнифер. После смерти матери он хотел тетрадь выбросить, но начал читать и оставил. Интересно, мол. Время от времени он перечитывает какие-то страницы, это все-таки память… и там, по его словам, есть не очень понятные для него места. Ни мать, ни отец ничего об этом не рассказывали, и, может, мы что-то знаем, он готов нам показать…

– Хавертхилл? – оживился Алкин. – Где это? Далеко?

– Не очень, миль двадцать от Кембриджа по Бабрахам-роуд, это на юго-восток. Я как-то была там, у них замечательная весенняя распродажа одежды.

– Поедем?

– Не думаю, что смогу поехать, – Сара покачала головой. – Я взяла полдня на работе, к четырем нужно вернуться. Извините, Алекс, я вас тут оставлю…

– Жаль, – пробормотал Алкин. Настроение испортилось сразу и навсегда.

– Вы можете поехать сами, – извиняющимся тоном сказала Сара. – Вот адрес и телефон, до Хавертхилла от Кембриджа ехать примерно час на автобусе. Кажется, триста пятый номер, но я могу ошибаться. Вы мне оттуда позвоните? Я буду ждать вашего звонка. Не обижайтесь, пожалуйста, я действительно не могу…

Тайлер не позволит, – подумал Алкин, но не стал говорить этого вслух.

– Обязательно, – сказал он. – Спасибо, Сара, вы мне очень помогли.

Они довольно холодно попрощались на автобусной остановке. Возможно, Сара действительно торопилась на работу, но, скорее всего, хотела увидеться с Бакли, объяснить, что русский физик не пытался за ней ухаживать.

Ну и ладно.

* * *

Алкин собрался позвонить Финчли в субботу во второй половине дня. Синхронистичность проявила себя в том, что, когда он положил перед собой листок с номером, записанным рукой Сары, телефон зазвонил сам, и на дисплее высветились цифры, которые Алкин знал уже наизусть и не ожидал когда-нибудь увидеть.

– Здравствуйте, Сара, – сказал он. – Я так рад услышать ваш голос!

– Я еще не сказала ни слова, – с легким смешком произнесла Сара. – Хочу спросить: вы ездили к Финчли? Прочитали дневник? Там есть что-то действительно важное? Вы нашли доказательство?

– Как много вопросов, – пробормотал Алкин. – Нет, я… Хочу поехать завтра. В воскресенье Финчли, наверно, свободен…

– Вы говорили, что это важно, и тянули столько времени?

В голосе Сары звучало недоумение: ох уж эти мужчины, как они медлительны…

Скрытого содержания Алкин в словах Сары не расслышал и ответил честно:

– Я плохо схожусь с людьми, и потому мне трудно решиться.

– Я так и предполагала. Хорошо, что вы еще не ездили. Завтра я смогу поехать с вами.

– О! – воскликнул Алкин и надолго замолчал.

– Алло, – сказала Сара, – вы меня слышите? Алекс!

– Да… А как же Бакли? Он тоже…

Наверно, трудно было придумать более глупый вопрос.

– Тайлер работает, – сухо сказала Сара. – Вы хотите, чтобы он поехал?

– О! Нет! – наверно, и радость свою не нужно было выражать так бурно. – Сара, я рад, что вы… Я еще не звонил Финчли, но уже приготовил речь.

– Сохраните ее для мемуаров, – рассмеялась Сара. – Алекс, я позвоню сейчас сама, договорюсь и перезвоню вам минут через десять. Хорошо?

Следующие десять минут Алкин разглядывал карту Восточной Англии, соображая, быстрее ли ехать по Кембридж-роуд или сначала по дороге А 11, а потом свернуть к Бэлшему.

– Я договорилась, – возбужденно сказала Сара. – Кристофер ждет нас завтра в одиннадцать. Я за вами заеду в девять. Будьте готовы, хорошо?

– О! – сказал Алкин.

* * *

Дорогу он запомнил плохо. Рощицы, холмы, деревни. Декорации, на фоне которых Алкин видел профиль Сары, то ярко освещенный солнцем, то погружавшийся в тень. Сара рассказывала и спрашивала, он тоже что-то говорил и отвечал на вопросы, но это были слова, а слова сейчас казались ему не интересными, он пытался ловить интонации, мысли… нет, ничего он уловить не мог на самом-то деле. Только поверхность разговора.

– В семье все решал отец, – рассказывала Сара, – а у меня с детства был отцовский характер, и я хотела решать сама. Отец постановил, что я буду врачом, а мне хотелось стать программистом. В общем, я поступила по-своему, и отец со мной три года не разговаривал. Если бы у него был какой-нибудь капитал, он бы точно лишил меня наследства, но заработал папа только на пенсию, а мама слушает его во всем. Что он мог мне сделать? Конечно, мы помирились, они с мамой приезжали ко мне в Бакден, я живу в этом городке два года, мне нравится. Скучать не умею. Дело Хэмлина меня захватило. Действительно! Не знаю, насколько вы правы, но мне тоже кажется, что обычными полицейскими методами тут ничего не добьешься. Других методов, кроме полицейских, в Скотланд-Ярде не знают, вот и похоронили дело в архиве. А вы, Алекс? У вас есть братья или сестры? Родители живы? Как сейчас в России? Расскажите, я не очень понимаю то, что показывают по телевизору…

Алкин рассказывал. Он не подбирал слова, и речь его, наверно, казалась Саре бессвязной, но слушала она внимательно, время от времени поглядывала в его сторону, и тогда он перескакивал с темы на тему. Говорил вроде бы о себе, но почему-то получалось, что, в основном, о науке, об университете, о космосе – о самом для него важном в жизни. Да, он был женат, но это совсем не интересная история, Сара. Хорошо, если хотите… Женился он на третьем курсе, тогда ему казалось, что на всю жизнь: алые паруса, и умрем в один день… Любовь умерла гораздо раньше – через год после свадьбы (какая, впрочем, свадьба – вечеринка на съемной квартире, собрались человек десять…) они со Светой (да, ее Светой звали, Светлана) поняли, что не выносят друг друга. Он ненавидел ее медлительность, неспособность сосредоточиться на чем-то одном, а она терпеть не могла его пунктуальность, желание до всего докопаться, понять… В общем, разошлись и во время лекций старались садиться подальше друг от друга. А после университета вообще ни разу не виделись. Он даже не знал (и не интересовался), вышла ли она замуж еще раз. Он-то не женился. Не хотел. И времени не было. И вообще – это не интересная тема, Сара, давайте поговорим о другом…

* * *

Кристофер Финчли, пятидесятилетний толстячок с прилизанными волосами, то ли седыми, то ли светлыми настолько, что казались почти белыми, все время перемещался – от стола к шкафу, от шкафа к окну, от окна к телевизору, на экране которого без звука бегали футболисты. Финчли предложил гостям выпить, но они отказались. Он предложил остаться обедать («жена приготовила отбивные, прекрасное мясо, готовит Синти чудесно, пальчики оближешь»), но они сказали, что им нужно к вечеру вернуться в Бакден. Он предложил хотя бы отдохнуть с дороги, но Сара твердо сказала, что дело прежде всего. В результате после получасовых препирательств, во время которых Алкин не произнес ни слова, они оказались в небольшой комнатке, игравшей, видимо, роль кладовки, – вдоль стен стояли стеллажи от пола до потолка, а на стеллажах можно было найти все, что угодно, от старого компьютерного дисплея до потрепанных книг на верхней полке под потолком. Оттуда, сверху, Финчли и достал, взобравшись на стремянку, большой пластиковый пакет с ворохом бумаг.

– Где же она… – бормотал он, вывалив бумаги на стол у окна, и Алкин переглянулся с Сарой: уж не выбросил ли Финчли мамин дневник? Нет, вот эта тетрадь – коленкоровый переплет, желтая бумага и, слава Богу, четкий женский почерк, каждая буква выписана так, будто Дженнифер готовилась участвовать в конкурсе по каллиграфии.

– Пойдемте в гостиную, – сказал Кристофер, – там удобнее.

Похоже было, однако, что он не хотел оставлять гостей одних в бесценной для него кладовой – слишком много искушений, кто их знает, может, им не только старый дневник нужен?

Они сели на диван, прижавшись друг к другу коленями, и головы их тоже соприкасались, Саре это, видимо, мешало, она то и дело отстранялась, а Алкину мешало то, что, как ему казалось, Саре были неприятны его прикосновения. Из-за этого чтение сначала шло медленно, да и не было в дневнике ничего интересного: Дженнифер описывала едва ли не каждый день своей девичьей жизни. «Салли сказала, что…», «Джонни такой милый, пригласил меня в кино…»… Страниц десять они читали внимательно, потом Сара подняла взгляд на Алкина, они кивнули друг другу и начали перелистывать страницы, не вчитываясь – смысл легко было уловить, пробегая текст по диагонали.

– Не очень интересно, правда? – спросил Кристофер, вроде бы занимавшийся своими делами, но краем глаза следивший за гостями. Может, он ничего при этом не имел в виду, но внимание хозяина раздражало Алкина, отвлекало, и он чуть было не пропустил важное. Сара удержала его руку, готовую перевернуть очередную страницу.

«Бедняга Тед, – писала своим каллиграфическим почерком Дженнифер. – Знал бы он, как над ним подтрунивают, но он такой милый, ему ни до чего нет дела. Вчера он два часа выбирал конверты и марки».

– Тед – это Теодор? – сказал Алкин. – Я плохо разбираюсь в английских сокращениях.

– Теодор, – кивнула Сара. – Хэмлина Теодором звали. Значит, ему действительно нравилась Дженнифер.

– А вот еще, – показал пальцем Алкин. Текст гласил: «Была с Тедом в кино, смотрели «Белого рыцаря». Он милый. Когда-нибудь он схлопочет от Сэма».

– Отношения развиваются, – пробормотал Алкин. – Интересно, о чем они говорили? В науках Дженнифер ничего не понимала, а о чем мог рассказывать Хэмлин, если не о физических теориях?

– Ну, знаете! – возмутилась Сара. – Сами вы, к примеру, только о науке способны говорить? Нет? Так почему…

– Вот, – сказал Алкинн, и Сара замолчала посреди фразы.

«Господи, какой ужас, – написала Дженнифер 6 октября 1936 года. – Бедный кэп умер. Мне так его жаль! Оуэн ничего не хочет говорить, а миссис Флетчер сама слышала, будто кэп умер не от приступа. Его убили, хотя никто не мог этого сделать, потому что двери и окна были заперты изнутри. Кому надо убивать кэпа? Такие злые люди, им лишь бы что-нибудь сочинить…

Миссис Флетчер права. Манса убили. Какой кошмар. Вечером отец не отпустил меня в кино с Тедом. Сказал, что опасно, в деревне появился психически больной маньяк. Приехали люди из Лондона, а коронер отложил слушание. Весь вечер смотрела в окно. Скука смертная…»

– Скучно ей, понимаешь, – пробормотал Алкин и перевернул страницу.

«9 октября. Оуэн сказал, что ранили Сэма. Слава Богу, он жив, лежит в больнице в Кембридже. Салли с ним. С Божьей помощью, он выкарабкается…

Приходил Тед, пригласил погулять. Отец не пустил, и они с Тедом крупно поговорили. Отец запретил Теду приходить. Тед ушел, хлопнув дверью. Я сказала отцу, что могу сама решать, с кем встречаться. То, что Тед чужой, еще не повод ему отказывать. Хотя, конечно, он странный…

11 октября. Приходил Тед, когда я была занята с миссис Бедфорд. Ей всегда нужно помогать надписывать конверты. Я не успела увидеть, как это произошло, но к нему подошел Оуэн, что-то сказал, и они оба ушли. Вечером приходил Оуэн и о чем-то говорил с отцом. По-моему, Оуэн подозревает Теда. Вот глупость. Тед, конечно, с приветом, но он добрый и совсем не умеет драться. Я видела, как с ним обошелся Джек, он даже пальцем не пошевелил…

12 октября. На Джека тоже напали. Ранили в грудь. Утром пришел Оуэн с неприятным мужчиной из Скотланд-Ярда. Спрашивали, встречалась ли я с Тедом, когда, что он говорил о кэпе, Сэме и Джеке. Глупые вопросы, я им так и сказала, особенно Оуэну. Он совсем свихнулся на ревности. Он до сих пор думает, что Тед сделал мне предложение. Пусть думает. Лишь бы он не сделал Теду какой-нибудь гадости. Я ему так и сказала: оставь Теда в покое, ничего у меня с ним нет. Он, кажется, не поверил. Ну и ладно, пусть думает что хочет.

13 октября. Кто-то напал на Мэтью-малыша. Заходил Оуэн, мрачный, как туча, запретил мне выходить на работу. Я сказала, что меня уволят, а он закричал, чтобы я не возражала. Он первый раз на меня кричал, и я сказала, чтобы он уходил, я не хочу его видеть. На работу не пошла, приходила Салли, разговаривали. Салли говорит, что ничего у Оуэна нет против Теда. Оказывается, в ту ночь, когда убили кэпа, Тед до утра работал в своей комнате. Его видела в окно миссис Голсуорси, она живет напротив. У нее была бессонница, она читала книгу, «Ярмарку тщеславия». Нуднятина, я бы точно заснула. Еще Салли сказала, что полиция устроила ночные засады, но этому я не верю. Какие засады могут устроить пятеро наших бравых бобби?

14 октября. Конечно, это глупости. Никаких засад не было, Салли все придумала. Оуэн приходил мириться и рассказал. С кэпом действительно дело нечисто, а Сэм, Джек и Мэтью сами поранились. Он с каждым поговорил в больнице и точно знает, что маньяка в Бакдене нет. Можно подумать, я без него этого не знала. Помирились. Оуэн напросился вечером в гости, отец тут же пригласил его на ужин. Значит, будет разговор о свадьбе, а я не хочу. Оуэн милый, но я не собираюсь замуж за полицейского. Мама со мной согласна. У нее старшая сестра, тетушка Аглая, была замужем за бобби в Ланкашире. Она с ним намучилась так, что умерла, бедная, от сердца. Я ее совсем не помню, мне было два года, когда она приезжала к нам в последний раз.

19 октября. Не писала несколько дней. Ужасно. Тед покончил с собой. Бедняга. Наверно, не выдержал. Не знаю, что бы сделала я, если бы все показывали на меня пальцем. Я бы сбежала. Нет, если бы я сбежала, все бы точно решили, что я виновата. Меня бы догнали и посадили в тюрьму. Может, повесили бы, хотя я ничего не сделала. И Тед ничего не делал, я уверена. Он не мог. И Оуэн тоже это знает. Но люди такие злые. Говорят ужасные вещи. Бедный Тед. Оуэн говорит, что он убил себя ножом. Но нож не нашли. Я хотела пойти, но отец запретил. Салли ходила и говорит, что Тед не закололся, а повесился, это ей сказал инспектор из Скотланд-Ярда. Бедный Тед. Ему и тридцати не было. Салли говорит, что у него не нашли даже второй пары обуви. Все, что у него было, это толстые тетради с какими-то научными рассуждениями, а больше ничего. Он всегда ходил в одном костюме, и шляпа у него была одна, точно. Но чтобы вообще ничего больше не было – странный он человек, Тед. Бедный…»

– Ей и в голову не пришло, что Хэмлин мог покончить с собой из-за нее! – возмущенно воскликнул Алкин. – Вообще все, что происходило, – из-за нее, об этом она не подумала?

– Алекс, – мягко сказала Сара и дотронулась ладонью до его плеча, – вы не умеете читать по-женски. Она думала об этом, уверяю вас.

– Вы так считаете, Сара? – поразился Алекс.

– Уверена. Смотрите. Следующая дата – 26 ноября. «Приходил Даймон, пригласил в кино на «Дракулу». Я уже видела этот фильм, но сказала, что пойду с удовольствием. Почему Даймон раньше был таким равнодушным? В детстве мы…» И так далее. Тут воспоминания – как Даймон…

– Финчли, – вставил Алкин.

– Да-да, Финчли, потом Дженнифер вышла за него замуж.

– Мой отец, – напомнил Кристофер, прислушивавшийся к разговору.

– Ваш отец, – кивнула Сара и перевернула несколько листов, бегло проглядывая текст. – Дальше ничего интересного.

– Как же – ничего! – оскорбился Кристофер, подошел и забрал у Сары тетрадь. – Вот, глядите: «Даймон сделал предложение, и я сказала, что мне надо подумать». Я часто перечитываю, это история нашей семьи, именно тогда она зародилась.

– Это ваша история, – согласилась Сара. – А о Хэмлине больше ни слова. В те дни в Бакдене происходило множество событий: расследование, вердикт коронера…

– Кстати, – подхватил Алкин, – я только сейчас подумал: где Хэмлина похоронили? В Бакдене?

– В Бакдене могилы нет, я узнавала, – вздохнула Сара. – Тело увезли в Лондон для патолого-медицинской экспертизы, а в архивы Скотланд-Ярда меня не пустили, вы знаете. Так что мы не сможем положить цветы на могилу Хэмлина.

– Если она вообще существует, – пробормотал Алкин.

– Вы нашли то, что хотели? – поинтересовался Кристофер, недоверчиво переводя взгляд с Сары на Алекса.

– Да, спасибо, – кивнула Сара. – Мы пойдем, пожалуй.

– Не останетесь на обед? – обрадовано спросил Кристофер.

– Нет, – поддержал Сару Алкин. – У нас еще много дел.

– Как знаете, – облегченно сказал мистер Финчли.

* * *

На обратном пути заехали в придорожный ресторанчик, где было уютно, играла тихая музыка, и в дальнем углу пожилая пара мирно выясняла отношения. Алкин заказал Саре запеканку и сок, а себе – телячью отбивную.

– Запеканка, – пробормотал он так, чтобы быть услышанным, – разве это еда для молодой красивой женщины?

Сара улыбнулась и ответила невпопад:

– А ведь Дженнифер очень нравился Хэмлин. Она бы за него вышла, сделай он предложение.

– Вы так думаете? – Алкин не стал спорить. Должно быть, Сара вычитала в дневнике что-то такое, на что он не обратил внимания.

– Уверена.

– Ей нравился Хэмлин, замечательно. Он – тоже ясно – ее любил.

– Это большой вопрос, – не согласилась Сара.

– Разве? Дженнифер пишет…

– Ей хотелось, чтобы так было. Представьте, Алекс, что вы любите женщину.

– Я…

– Любите, – твердо сказала Сара, не обращая внимания на замешательство Алкина. – Любите и ревнуете. Станете вы методично расправляться с ее поклонниками? Так, чтобы все поняли – кто, почему… Влюбленный не поступил бы так, как Хэмлин. Прежде всего, он бы признался Дженнифер. Хэмлин этого не сделал.

– Боялся, что она откажет.

– Не мог он этого бояться, если любил! Я не верю, что влюбленный может тихо страдать и исподтишка мстить соперникам. Так поступает мстительный человек, для которого женщина – не цель, а средство.

– Хэмлин не любил Дженнифер. Допустим. И что?

– Ничего, – рассердилась Сара. – Я спросила, как поступили бы вы, если бы любили. Особенно если бы знали, что у вас десяток соперников.

Как бы он поступил? Когда встречался со Светой… Были у него соперники? Он знал, что за Светой приударяет Саша, парень с соседнего потока, Света потом сказала, что совсем он ей не нравился, но Саша вечно за ней таскался (их видели), рассказывал интересные истории (их слышали) и всячески демонстрировал, что Света – его девушка (Алкину об этом передавали). Он тогда… Господи, но это же правда: он долго не решался сказать о своих чувствах, но, когда понял, что у него есть соперник, то позвал Свету на прогулку и наговорил ей такого… Поженились они через месяц. Лучше бы не женились вообще, но это другая история.

– Вы правы, Сара! – неожиданно для себя воскликнул Алкин. – Вы совершенно правы! Он ничего не сказал Дженнифер, иначе она написала бы об этом. И это доказывает… Я думал… То есть, я-то совсем с другого конца… Но вы подтвердили…

– О чем вы, Алекс? – нетерпеливо спросила Сара, не поняв сбивчивой речи Алкина.

– Хэмлину нравилась Дженнифер, да, но думал он о науке. Понимаете, Сара, в физике все решает опыт. Никакая теория, даже самая гениальная и непротиворечивая, не может считаться правильной, если она не проверена экспериментом. В жизни то же самое! Можно думать что угодно, строить любые предположения, но пока не проведен решающий опыт…

– Хэмлин убил кэпа, чтобы доказать свою теорию?

– Наверно.

– Как?

– Это неважно, Сара. То есть, я хочу сказать, неважно, закрыт дом, или двери распахнуты настежь. Темная энергия повсюду. Для человека, умеющего пользоваться этой энергией, расстояния и двери не имеют значения.

– Алекс, – сказала Сара, – то, что вы говорите, – не объяснение. Это не наука. Это мистика. Вы сами верите?

– Конечно! В том-то и дело. Вера в правильное… Как вам объяснить?.. Темная энергия везде, она заполняет все пространство, верно? Плохое название, да, мне тоже не нравится. Но дело не в слове, а в сути, в понимании явления. Сейчас мы… или лучше буду говорить о себе? Я начал понимать, что именно стоит за определением «темная энергия». Хэмлин писал – «скрытая энергия» по аналогии со скрытой массой Цвикки. Это неважно. Он… надеюсь, я тоже… правильно понял суть. В наших генах – они нам достались от предков из погибшей вселенной – записано умение этой энергией пользоваться. Но ген начинает работать, если на него поступает нужный сигнал. Сигнал понимания. Будто верный код, вскрывающий секретную программу. Если правильный сигнал от мозга получен, генетическая программа включается очень быстро. Я не знаю… Может, за минуту, может, это занимает час. И человек, наверно, начинает ощущать свою способность…

– Что-то не то вы говорите, Алекс, – хмуро сказала Сара. – Я мало что в биологии понимаю, но каждому известно: генетически можно повлиять на следующее поколение, разве нет?

– Нет! – воскликнул Алкин. – Я тоже так подумал сначала. Хэмлин писал в неопубликованной статье: если правильно верить, то все получается. О генах он не знал ничего вообще, и мне показалось, что его утверждение ошибочно. Стал копаться в интернете, и знаете что узнал? Существует эффект Болдуина – о влиянии поведения на генетическую информацию. А совсем недавно опубликована работа Робинсона – оказывается, ген очень быстро реагирует на меняющееся поведение. Буквально за считанные минуты.

– Конечно, – улыбнулась Сара, – Робинсон опубликовал свою работу как раз тогда, когда вам стала нужна именно эта информация?

– Снова синхронистичность, Сара! – воскликнул Алкин. – Вы обратили внимание?

Сара пожала плечами.

– Снова совпадение, – пробормотала она. – Верю я в Бога или в какую-то теорию – какая разница?

– Большая, – серьезно отозвался Алкин. – Если вы верите в то, чего нет… в богов, в эльфов, в пресвятую Богородицу, в многорукого Шиву, да хоть в ту же неизвестного типа энергию, с помощью которой якобы можно перемещать предметы… если вы верите в это, то сигналы, идущие от мозга, не могут запустить генетическую программу. Это неверный код, понимаете? Вера не совпадает с наукой, не совпадает с объективной реальностью. И только в тот момент, когда вы прозреваете, когда начинаете понимать, что же на самом деле представляет собой темная энергия, откуда она… понимаете, кто вы, и откуда взялась наша цивилизация… Вот тогда мозг кодирует верный сигнал, код вскрывает генетическую программу, включаются нужные комбинации генов, человек начинает ощущать то, что прежде было для него скрыто…

– Вы хотите сказать, Алекс, – уточнила Сара, – что, если я верю в неправильную теорию темной энергии, то ларчик не открывается, а если теория правильная, и я в нее верю, как в Христа и Марию Магдалину, то…

– Да. Вы можете, как Хэмлин, убить человека, не выходя из собственной комнаты.

– Для этого нужно только пожелать? Как заклинание? Как волшебство?

– Пожелать, да. Прежде всего – понять, что это есть. Потом – пожелать. Заклинание? Нет, конечно. То есть, ровно в той же степени, в какой выглядит заклинанием, когда спортсмен восклицает «Хоп!» и после этого прыгает так далеко, как никто другой. Волшебство? Нет, конечно! То есть, ровно в той же степени, в какой выглядит волшебством, когда гипнотизер заставляет совершенно не знакомого человека заснуть и во сне писать замечательные картины, хотя никогда прежде не держал в руках кисти. Все, конечно, гораздо сложнее, само по себе слово не способно и молекулу сдвинуть, но через длинную цепочку воздействий и взаимодействий… Понимаете? Нужно принять, что это в вас – есть. Что темная энергия – такая же реальность и возможность, как реально и возможно поднять руку и взять эту чашку… Если вы этого не понимаете и не принимаете, ничего не происходит.

– Там какая-то химия, – пробормотала Сара, – не просто так. Какие-то кислоты разрушаются, ферменты взаимодействуют…

– Конечно! Это – механизм. А я говорю о принципе. Темная энергия очень слабо взаимодействует с веществом. Но взаимодействует, иначе наша Вселенная давно перестала бы расширяться и сжалась в точку. А на Земле не возникло бы жизни. И нас с вами. Понимаете? Если бы не было темной энергии…

– Не то вы говорите, Алекс, – упрямо сказала Сара. – Эта ваша темная энергия слабо взаимодействует с веществом. Так слабо, что на Земле ее не обнаружили, верно?

– Верно. Не обнаружили.

– А по-вашему получается, что Хэмлин пользовался темной энергией так же просто, как я поднимаю чашку.

– Конечно. В нас это есть. В каждом. Нужно только понять, осознать, научиться…

– И вы хотите сказать, Алекс, что Хэмлин все вдруг понял, осознал и научился… как йог управляет своим телом, – управлять реальностью?

– Каждый из нас, – с жаром воскликнул Алкин, – может делать то же самое! Каждый, кто поймет, осознает и… да, научится. Как йог.

– Вы хотите сказать… – Сара смотрела на Алкина с каким-то чувством, которое он не мог определить. Страх? Неприязнь? Недоверие?

Что-то еще…

– Он поставил решающий эксперимент, – упрямо повторил Алкин. – Вы правы: он любил не Дженнифер, он любил физику.

– И себя в физике.

– Что? Да, наверно.

– Тогда он не покончил бы с собой, – покачала головой Сара. – Что-то здесь не вяжется.

Звякнул мобильник, тихая мелодия разлилась в воздухе, Сара достала из сумочки аппарат. Бакли? Интересуется, отчего невеста так долго не дает о себе знать? Ревнует?

– Нет, все нормально, – Сара скосила глаза на Алкина, и он демонстративно отвернулся. Ничего не вижу, ничего не слышу.

– Да, нашли, – говорила Сара – короткими предложениями, будто хотела быстрее закончить разговор. – Нет, ничего интересного. Едем назад. Часа через два. Что?

Сара замолчала и долго слушала, Алкину показалось, что и он понимает отдельные слова. Что-то вроде: «жду, люблю, надеюсь». Нашел время признаваться в своих чувствах. Не в первый раз, наверно.

– Да, об этом мы не подумали. Спасибо, папа, я тебе позвоню, – сказала Сара, заканчивая разговор.

Папа?

– Звонил отец, – Сара спрятала телефон и отодвинула в сторону тарелку с остатками запеканки. – Я ему вчера рассказывала, и он заинтересовался. Папа у меня – человек деятельный, а когда чем-то увлекается… Знаете, что он сделал?

– Нет, – пробормотал Алкин, чувствуя, как у него горят уши. Неприятно. Почему он решил, что звонит Бакли? Почему решил, что расслышал «жду, люблю»? Впрочем, может, и слышал – разве отец не может сказать это любимой дочери?

– Он позвонил Тайлеру и потребовал у него список – с адресами – всех пострадавших в тридцать шестом. Потом узнал телефоны в справочной. И позвонил каждому.

– Почему мы сами об этом не подумали? – воскликнул Алкин.

– Я была уверена, что все эти люди давно умерли.

– А они…

– Мэт Гаррисон жив, представляете? Ему девяносто два года, и он сейчас в доме престарелых в Грэфхеме. Это папе сказала женщина, которая купила у Гаррисона дом в Бакдене. Она, кстати, иногда его навещает и говорит, что старик в ясном уме и твердой памяти.

– И ваш отец…

– Позвонил в Грэфхем, конечно! К телефону Гаррисона не позвали, он спал. Он почти все время спит, возраст такой… Папа очень собой горд – рад, что сумел мне помочь.

– Простите меня, – сказал Алкин.

– За что? – удивилась Сара.

– Я подумал… Неважно. Простите, и все.

Сара внимательно посмотрела Алкину в глаза. Он не знал, что она поняла, о чем подумала, но сказала коротко:

– Прощаю.

– Поедем в Грэфхем? – оживился Алкин. – Это небольшой крюк, верно? Мили три от Бакдена к западу?

– Да, нужно проехать поворот на Бакден, следующая развилка – на Грэфхем. Мы сможем там быть часам к семи.

– Нормальное время для свиданий, верно?

Алкин расплатился за недоеденный ленч и отказался от предложенных напитков. Он хотел быстрее оказаться в машине, рядом с Сарой, смотреть на ее профиль и приводить в порядок мысли. Ехали они не так быстро, как хотелось, во второй половине дня трафик на шоссе оказался очень плотным. Вряд ли они успеют к семи, а потом их могут к Гаррисону не пустить, старики рано отходят ко сну.

Телефон у Сары опять заиграл, и на этот раз у Алкина не было сомнений, что звонит Бакли.

– Алекс, ответьте, пожалуйста, – попросила Сара. – Скажите Тайлеру, что я веду машину и не могу говорить. Телефон в сумочке.

Мечта жизни, – подумал Алкин. – Говорить с женихом девушки, которую… которая…

– Сара ведет машину, – сказал он, услышав в трубке требовательный голос главного констебля. – К сожалению, она говорить не может и просит…

– Послушайте, мистер Алкин, – Бакли был раздосадован и не скрывал этого, – напомните Саре, что у нас билеты на семичасовой сеанс. Если она не успевает, то пусть едет прямо к кинотеатру, там мы и поужинаем.

Он прервал разговор, не став слушать, что ответит Алкин. Отдал приказание, как одному из своих констеблей. Пойдешь туда-то, сделаешь то-то. Хорошо хоть, не потребовал доложить об исполнении.

– Что? – спросила Сара. – Тайлер недоволен?

– Он говорит, у вас в семь…

– Конечно! – воскликнула Сара. – Совсем вылетело из головы! Мы еще неделю назад договорились пойти на «Дом у озера».

– Значит, – констатировал Алкин, отвернувшись к окну, – мы не поедем в Грэфхем. Я выйду, когда будем проезжать Кембридж. На Ньюмаркет-роуд, если вам не трудно.

Сара молчала, машина резко вывернула в левый ряд, где оказался просвет. Собственно, в чем проблема? В Грэфхем он может съездить и сам, в конце концов. Не сегодня, конечно.

– Мы едем в Грэфхем, – голосом, лишенным эмоций, произнесла Сара. – Гаррисон – старый человек. Может, он вообще ничего не помнит, но у меня почему-то ощущение, что мы непременно должны поговорить с ним сегодня.

– Странно, Сара, у меня такое же чувство, – тихо сказал Алкин.

– Нетерпение, – похоже, Сара пыталась оправдаться перед собой. – Всегда со мной так. Ничего не случится за день или два. Но кажется, что, если не сделать этого сегодня, то никогда себе не простишь. Впрочем, при таком трафике…

Возникла развилка, большая часть машин свернула налево, в сторону Лондона, и шоссе оказалось почти пустым, впереди выползло из туч багровое закатное солнце и сразу скрылось в сером мороке, став похожим на бледную полную луну.

– Синхронистичность, – сказал Алкин. – Только вы сказали о трафике…

– Почти все едут в Лондон, а не на запад, – улыбнулась Сара. – Вы пока подумайте, что мы станем спрашивать у Гаррисона.

– А что вы скажете Тайлеру? – вырвалось у Алкина.

– Алекс, вам не кажется, что…

– Простите.

Сара промолчала.

* * *

Дом престарелых в Грэфхеме представлял собой десяток коттеджей, соединенных гравиевыми дорожками. Охранник на въезде спросил, кого они хотят видеть, и, услышав ответ, дал точную информацию: мимо двух коттеджей прямо, потом налево до коттеджа номер семь, у мистера Гаррисона вторая комната, но он сейчас, скорее всего, в гостиной смотрит телевизор. Или спит перед телевизором, что одно и то же.

Тайлеру Сара позвонила, когда они подъехали к повороту на Бакден и остановились перед светофором. Алкин старательно делал вид, что ничего не слышит, и действительно не слышал. Во всяком случае, когда зажегся зеленый, и Сара рванулась с места, едва не врезавшись в бампер ехавшей впереди машины, Алкин не смог вспомнить ни слова из разговора.

Гаррисон действительно смотрел в холле телевизор. Точнее, спал. Он сидел в инвалидной коляске – старенький, сморщенный, совершенно лысый, с большими оттопыренными ушами, похожий на летучую мышь. Если его подвесить к потолку вниз головой, сходство будет полным, – подумал Алкин и устыдился своей мысли.

Слух у старика, однако, был хорошим. Пока Сара объясняла поднявшейся им навстречу сиделке цель визита, Гаррисон открыл глаза и повернул голову, подслеповато разглядывая вошедших.

– Пустите их, Анна, – неожиданно громким, хотя и хриплым голосом, потребовал Гаррисон. – В кои-то веки ко мне посетители, а вы им допрос устраиваете. Проходите, молодые люди, берите стулья. Анна, отодвиньте меня, пожалуйста, от этого чертова ящика – он вопит, как тысяча чертей, мы не сможем нормально разговаривать. Или звук приглушите, но тогда эти старые хрычи ни черта не услышат.

Старик говорлив, – подумал Алкин и сам отвез коляску к дальней стене. Сара пододвинула стулья.

– Я вас не знаю, – заявил Гаррисон.

– Это мисс Сара Бокштейн, – представил Сару Алкин. – Она работает в мэрии Бакдена.

– А это, – сказала Сара, – мистер Алекс Алкин.

– Иностранец, – констатировал Гаррисон. – Сейчас в Англии иностранцев больше, чем нас, даже здесь работают филиппинки и один негр из Конго. Каково? Вы откуда приехали, молодой человек?

– Из России, – коротко отозвался Алкин.

– Ах! Это еще хуже. Знал я одного из России – отвратительные воспоминания.

Алкин и Сара переглянулись – похоже, дед не только говорлив, но и, как многие старики, любит рассказывать о своем боевом и мирном прошлом. Это хорошо – можно навести на нужные воспоминания. Но и плохо тоже – мало ли о каких эпизодах придет ему в голову поведать гостям, которых он не ждал. И придется слушать: перебьешь – неизвестно, удастся ли продолжить разговор.

– Да, отвратительные, – продолжал Гаррисон, все больше возбуждаясь. Он начал размахивать руками и довольно сильно ткнул Алкина локтем в бок. – Простите, мистер, вы, конечно, не в ответе за своего соотечественника, хотя, надо отдать ему должное, он меня еще кое-чем наградил, ха-ха, сначала чуть не убил, правда, я ему этого никогда не прощу, даже на войне со мной такого не случалось, помню, зимой сорок пятого в Антверпене…

– О, Господи… – пробормотал Алкин, отодвинув стул на безопасное расстояние.

– Мистер Гаррисон, – начала Сара, – мы хотим спросить вас…

– Да, в Антверпене! – воскликнул старик. – Но вам это не интересно. Вот вы, – он ткнул пальцем в сторону Алкина, не достал и повернулся к Саре, – вот он, этот русский, они там уверены, что сломали Гитлеру хребет, а я вам точно говорю, это наши парни зимой сорок пятого…

– Конечно! – с энтузиазмом произнесла Сара. – Но мы хотим спросить…

– Знаю я, о чем вы хотите спросить, – неожиданно спокойно, будто из него вышел весь заряд энтузиазма, сказал Гаррисон. – Только вспоминать мне об этом неприятно, понимаете?

– О чем? – осторожно спросил Алкин.

– Об этом, – сказал Гаррисон и принялся негнущимися пальцами расстегивать верхние пуговицы теплой рубашки. Пуговицы не поддавались, старик начал сердиться и оглядываться в поисках кого-то, кого, похоже, не было в комнате.

– Сейчас, мистер Гаррисон, минуту, – к ним уже спешила маленькая смуглая женщина в униформе, филиппинка, иностранка, но старик с удовольствием подставил ей грудь, позволил расстегнуть пуговицы и откинуть ворот так, что стал виден рубец чуть ниже левого соска.

– Он всем показывает, – тихо сказала филиппинка, обращаясь к Саре. – Вы извините…

– Ничего, – улыбнулась Сара. – Все в порядке.

– Вы об этом хотели узнать, верно? – сказал Гаррисон, почесав рубец пальцем.

– Как вы догадались? – спросил Алкин. – Мы пока ни слова не…

– Догадался? – презрительно проговорил старик и принялся, теперь уже спокойно, застегивать пуговицы. – Зачем мне догадываться? Я знаю.

– Знаете, – повторил Алкин. Не переспросил, только повторил, будто укрепляя эту мысль в собственном сознании. – Вы говорите о Хэмлине?

– Это вы говорите о Хэмлине.

– Мы ни разу не произнесли это имя.

– Да? Значит, кто-то из вас о нем подумал. И не спорьте.

– Мы не спорим, – в голосе Алкина прозвучал тихий восторг. Сара сказала непонимающе:

– Вы… умеете читать мысли?

– Ах, – Гаррисон сложил руки на тощей груди и закрыл глаза. – Какие мысли? Вы называете это мыслями? Вот у него были мысли, да. Только человек он был плохой. Плохой… Плохой…

Он засыпает? – подумал Алкин. Похоже было, что так – старик быстро устал от общения, не часто, видимо, его посещали в этой юдоли старости. Дышал он странно, неравномерно – то быстро, а то вдруг задерживал дыхание, – и можно было подумать, что старик отходит в лучший мир.

– Мистер Гаррисон, – тихо сказала Сара и дотронулась до его плеча. Старик вздрогнул, открыл глаза и сказал, будто и не прерывал начатого предложения:

– Плохой он был человек, вот что я вам скажу. Напрасно вы о нем спрашиваете. Из-за него вся моя жизнь… Эх…

– Вы говорите о Хэмлине? – повторил Алкин и получил тот же ответ:

– Это вы говорите о Хэмлине.

– Мы ни разу… – Алкин запнулся, поняв, что разговор пошел по кругу. – Вы его хорошо помните?

Гаррисон почесал место, где под рубашкой находился шрам.

– Да, – сказал он коротко.

– Вас допрашивали в полиции? Тогда, после…

– Конечно.

– Почему вы говорите, что он русский? – неожиданно вмешалась Сара.

– Потому что он и был русским, – Гаррисон сложил ладони на коленях, смотрел теперь на гостей в прищур, медленно переводя взгляд с Сары на Алкина и обратно, будто локатором контролировал окружающее пространство. – В Кембридж он приехал из Парижа, и потому многие думали, что он француз. На самом деле он был русский, настоящая его фамилия Харин. Он почему-то ее стеснялся и записал себя Хэмлином. Родители его сбежали от большевиков в восемнадцатом, он тогда был ребенком, чуть, говорит, не умер от испанки. Жили в Париже, мать умерла, а отец все-таки дал сыну образование, и тот окончил Сорбонну.

– Он вам сам рассказывал? – не удержался от вопроса Алкин и удостоился недовольного взгляда.

– Рассказывал, да. Потом уже. Когда уходил.

– Уходил?

– Послушайте, молодой человек, – сказал старик брюзгливым тоном, – вы хотите, чтобы я рассказал? Вы за этим приехали из Кембриджа? Так молчите и слушайте. Вы можете слушать молча?

– Могу, – согласился Алкин.

– Вы умеете читать мысли? – Сара все время думала об этом: как мог Гаррисон знать о цели их визита, почему сразу вспомнил о Хэмлине и показал шрам?

– Нет, не умею, – буркнул Гаррисон. – С чего вы взяли?

– Но вы…

– Есть вещи, – старик смотрел на Сару, как на нашкодившую девочку, которой приходится объяснять простые и всем взрослым понятные истины, – есть, говорю, вещи, которые просто знаешь. Минуту назад не знал, а сейчас знаешь. Вы будете слушать или говорить сами? Если сами, я, пожалуй, попрошу Флорес, это та филиппиночка, смазливая, да, будь я моложе лет этак… ха-ха… на шестьдесят…

– Мы слушаем, – быстро сказал Алкин и, придвинувшись к Саре, взял девушку за руку. Она крепко сжала его пальцы.

– Слушаете, – Гаррисон уставился на их сцепленные пальцы, будто хотел расцепить их взглядом. – Слушаете, значит. Ну, слава Богу… В Бакдене Харин поселился осенью тридцать пятого…

* * *

Он поселился у миссис Редшоу на Силвер-стрит. Место не очень удобное, на отшибе, то есть, тогда это было на отшибе, а потом оказалось почти в центре, но это после войны, когда началось большое строительство, а тогда дом стоял на окраине, и потому плата, наверно, была не очень большая, во всяком случае, Хэмлин мог себе позволить. Из его окон виден был церковный погост – умиротворяющее зрелище. В деревне не знали, чем Хэмлин занимался – ученый, да, у нас уважали ученых, но никто ничего не понимал ни в какой науке. А еще не нравилось, что Хэмлин – иностранец. Чужой вдвойне. Впрочем, он никому не навязывался в друзья – жил анахоретом, иногда его видели в кинотеатре, на фильмы тогда ходили семьями, потом на площади обсуждали, а он приходил перед самым началом, билетов уже не было, но его пускали, он приносил складную скамеечку, садился у стены, а когда фильм кончался, быстро уходил. Странный человек, да.

Весной, незадолго до Пасхи, он пришел к нам в контору, я работал у «Берримора и сына», старый, правда, к тому времени уже умер, дело вел молодой, а я служил солиситором и надеялся когда-нибудь стать компаньоном. Тогда моя память была еще не очень… то есть, как у всех… так что я уже плохо помню… Хэмлин хотел заверить документ о рождении, в Париже у него умерла родственница, и ему могло что-то перепасть. Деньги, как он сказал, не очень большие, откуда у русских эмигрантов большие деньги? Но все-таки в его положении…

Тогда я узнал, что настоящая его фамилия – Харин, а имя Федор. Он меня не просил молчать, но я никому не рассказал. Служебная этика. Это как тайна исповеди, а я был очень привержен корпоративным правилам. Пока я заполнял документы, Хэмлин рассказал о том, что в Сорбонне изучал астрономию и физику. Я его спросил: неужели это так интересно? Есть множество профессий, где можно заработать на сносную жизнь, а что ваша физика, видел я кембриджских студентов, с хлеба на воду перебиваются, если, конечно, у них нет богатых родителей. Он на меня посмотрел… Ответил в таком духе, что нет, мол, науки более важной для всех людей, чем астрономия с физикой, он их почему-то всегда вместе называл…

– Астрофизика, – вставил Алкин и замолчал под осуждающим взглядом Сары.

– Э-э… да. И еще он меня спросил, я даже удивился, подумал: эти иностранцы невоспитанны, никакого понятия о хороших манерах. Я печать достал, а он вдруг спрашивает: «Как вы относитесь к Дженнифер, что на почте работает? Вы ее любите или просто так?». Я чуть печать не уронил и ответил резко, хотя и был на службе: «Вам какое дело?». Грохнул печать и протянул готовые документы. Уж как он мне стал неприятен… Да, ухаживал я за Дженни, я ей и предложение делал, честь по чести, а она отказывала, причем не так чтобы совсем, а как женщины умеют: вроде и нет, но такое ощущение, что сказала бы «да», но что-то ей мешает. Попробуй, мол, еще раз чуть позже, я, мол, могу передумать. Так-то… Хэмлин бумаги взял, сунул в портфель и… Что было дальше, не помню. Пытался вспомнить, много раз пытался. То вспоминается, будто он так и ушел молча. А то – будто он на меня удивленно посмотрел и сказал: «Мое это дело, конечно. И не советую вам к Дженни приставать». Не советует, значит.

Летом мистер Берримор уехал на лечение во Францию, он каждое лето проводил на Ривьере, лечил свой бронхит, и я остался вроде старшего. С Дженни в те месяцы у меня все было хорошо – мы гуляли, ездили в Грэфхем на озеро, я был почти уверен, что она за меня выйдет, хотя знал, конечно, что и Хэмлин к ней подкатывался, и еще кое-кто в деревне, из тех, с кем мы в детские годы вместе по лесам шастали. Сэм Коллинз, например. Меня это злило, конечно, но Дженни, когда я с ней разговор заводил, только смеялась и говорила, чтобы я не брал в голову, у всех ее подруг, мол, тоже по пять-шесть ухажеров, это нормально, девушка должна иметь возможность выбирать, верно?

Так получалось, что мы с Хэмлином довольно часто сталкивались на почте – он приходил получать свои научные журналы, он их из Америки выписывал, я видел пакеты, а я после работы Дженни у дверей сторожил, провожал домой, правда, она не всегда разрешала, и я ревновал, понимал, что этим вечером она с Джеком договорилась или с тем же Хемлином.

Не знаю, получил ли он наследство из Парижа. Никуда он из деревни надолго не выезжал, только в Кембридж на работу. Однажды – это уже осенью было, примерно за неделю до того, как он меня ножом саданул…

– Хэмлин? Точно? – не удержался от восклицания Алкин. – Вы видели?

– Алекс! – сказала Сара, а старик поджал губы, осуждающе посмотрел не на Алкина, а куда-то поверх его головы, и продолжал:

– Случился у меня с Хэмлином разговор. Он из Кембриджа возвращался, а я к Дженни шел, куда-то мы вечером собрались, не помню. Идем навстречу друг другу. Думаю – как вежливый человек, я должен поздороваться, верно? Поравнялись мы, только я рот раскрыл, а он мне говорит: «Сэр, не будет ли у вас пяти минут, чтобы меня выслушать? Я вас надолго не задержу». Когда вежливо просят, почему нет? Отошли мы к донжону, там скамейка стояла, сели. «Мэт», – говорит он, а я про себя думаю, что, если он о Дженни речь заведет, я его все-таки побью. Но о Дженни в тот вечер не было ни слова. «Мэт, – сказал он, – я сейчас провожу очень важный для меня эксперимент в области физики»… Или не физики, какое-то слово он сказал, я не запомнил. «И мне, – говорит, – позарез нужна ваша помощь». Странно, да? Я так и сказал. А он: «Если вы не против, то прошу не удивляться ничему, что будет происходить. У вас, Мэт, память профессиональная, запоминайте, а потом сверим впечатления». Я говорю: «Хорошо, если только в этом моя помощь заключается, хотя и непонятно, какой эксперимент можно провести в нашей глуши». Он засмеялся и сказал: «Главное – вера и знание». Эти два слова я запомнил точно: вера и знание. Честно говоря, я был рад, что он о Дженни вроде и забыл, а в науке помочь – почему нет? Если бы знал, чем кончится…

Гаррисон замолчал, прислушиваясь к своим ощущениям. Что-то у него заболело или о чем-то он вспомнил – Алкину показалось (может, так и было на самом деле), что в уголках глаз у старика выступили слезы.

– Мистер Гаррисон! – позвала, появившись у двери в коридор, малышка Флорес. – Вечерний чай готов! Ваши гости, наверно, собираются уходить.

Намек был более чем прозрачным.

– Уйдут, когда я скажу, – заявил Гаррисон. – Чай подождет.

Флорес вышла, не сказав больше ни слова. Похоже, – подумал Алкин, – со стариком здесь считаются.

– Ночью, – продолжал Гаррисон, – я не мог заснуть. Весь тот день был ужасный. Я вам не сказал: предыдущей ночью кто-то убил Манса Коффера. Вся деревня об этом только и говорила. Нож не нашли, значит, кто-то его унес. Я хотел поговорить с Дженни, но ее не выпустили из дома, я покрутился неподалеку и пошел к себе. Что-то было. Предчувствие? Или нормальное беспокойство? Не знаю. Полежал без сна до утра, встал с тяжелой головой, собрался на работу… И все. Больше ничего не помню. Даже боли не было. Хотел сесть на велосипед и вдруг открыл глаза в больнице. Грудь болит, я решил, что это сердечный приступ, испугался, а тут подходит врач, оказывается, я в госпитале в Кембридже. Потом я опять потерял сознание, больно стало очень… Не хочу вспоминать. На третий день пришел детектив. Спрашивал, записывал. А что я мог сказать? Никого не видел, ничего не слышал. Но я точно знал – это Хэмлин. Как он это сделал? Бог весть. Мстил за Дженни? Наверно, но я был уверен, что не в Дженни дело. То есть, не только в ней. Он же меня предупреждал ничему не удивляться, и я согласился. Важный опыт, да. Если бы он из-за Дженни… Ну, ударил бы, я бы ему тоже влепил. Парни у нас часто дрались из-за девушек – как везде, впрочем. Но чтобы ножом… и никаких следов… ясно, тут какая-то ученая закавыка. Надо было, наверно, сказать детективу о нашем с Хэмлином разговоре. Не сказал. Получилось бы как навет. Все знали, что мы на ножах из-за Дженни…

Я был уверен, что, когда вернусь из больницы, Хэмлин придет объясниться. Про эксперимент свой рассказать. А если бы нож попал на полдюйма выше? Впрочем, Мансу и этого оказалось достаточно. Об остальных я тогда еще не знал – мне не говорили, чтобы не волновать.

Что меня угнетало даже больше, чем рана, – Дженни ни разу в больницу не приехала. Я ждал. Когда дверь открывалась, думал: сейчас войдет она…

Домой меня отпустили в конце октября, и Хэмлин пришел в тот же вечер. Отец мне успел рассказать обо всем, что творилось в деревне, – кроме бедняги Манса и меня, еще двое… И полиция подозревает Хэмлина, хотя улик никаких. Все в разное время увивались вокруг Дженни – ну и что?

Хэмлин явился вскоре после ужина, отец не хотел его впускать, а мать собралась вызвать полицию. Я лежал в своей комнате, к вечеру мне становилось хуже, Дженни так и не пришла, а ведь знала, что я уже дома. Я понимал, что это для меня означало, и боль в душе была больше, чем физическая. Когда я услышал голос Хэмлина, то крикнул отцу… Крикнул, ха… Пробормотал что-то. Мать все-таки услышала, вошла ко мне, я и сказал, что хочу его видеть. Нам, мол, есть о чем поговорить. Впустили.

Хэмлин сел на стул у кровати, и произошел у нас такой разговор, передаю его дословно, потому что память у меня с того вечера, как говорят, фотографическая.

«Как вы себя чувствуете? – это он спрашивает. – Я уверен, все будет в порядке».

Каково? Что я должен был ответить?

«Вашими молитвами, – говорю. И в лоб: – Эксперимент ваш удался?»

Хэмлин на меня посмотрел, до того он глядел в пол, будто глаза боялся поднять, и взгляд у него был такой… не скажу «затравленный», но угасший, пустой, как бывает, когда человек решил, что все кончено.

«Да, – сказал он. – К сожалению».

«К сожалению?» – спросил я иронически, то есть, я хотел, чтобы было иронически, но как получилось – не знаю.

«Да, – повторил он. – Потому что это невозможно контролировать. Я думал, что… Послушайте. Я вам расскажу, это важно, вы можете хоть завтра донести в полицию, и там я все повторю, не беспокойтесь».

«Почему бы вам самому не пойти к Диккенсу?» – спрашиваю.

«Это было бы глупо. Он не поверит. Никто не поверит. Слишком рано. И слишком поздно».

«Рано или поздно? – я начал сердиться, и рана разболелась, я, должно быть, побледнел, потому что Хэмлин вскочил на ноги и, наверно, хотел позвать мать или отца, но я подал знак, садитесь, мол, и продолжайте, со мной все в порядке, могу слушать.

«Хорошо, – сказал он. – Эксперимент, да. Понимаете, Мэт, в чем дело. Доказать что-то в физике невозможно. На самом деле мы не доказываем, а убеждаем коллег в своей правоте, потому что физика не математика, тут нет аксиом Евклида или «дважды два четыре». Решающий эксперимент в физике или решающее наблюдение в астрономии – это не доказательства на самом деле, а способ убеждения оппонента. Если убедил, значит, теория правильна. Понимаете?»

«Ну… – говорю. – В юриспруденции тоже так. Обвинение убеждает присяжных в том, что улик достаточно, а защита – что улик мало или они не относятся к делу. И все это называется доказательствами. А нужно убедить, да…»

«Значит, вы меня поймете. Я знаю, что во всем мироздании нет больше никаких разумных существ, кроме человека. И не будет. И быть не может, потому что наша Вселенная – это элементарная частица материи, если смотреть снаружи. И возникла из элементарной частицы, как пишет месье Леметр. Частицы же бывают двух сортов. Не буду вас утомлять, да вы не поймете, не хочу вас обидеть, просто вы не физик, меня и коллеги не поняли, так что… В общем, Вселенная наша, как частица Ферми, – ничто в ней не повторяется дважды. Понимаете?»

Я собрался с мыслями, хотя это было трудно в моем положении, и сказал:

«Нет. Как это – не повторяется? Вон за окном лес – не одно дерево, а сотни. Вон звезды – вы-то знаете, сколько их на небе, верно?»

«Я не о том, – говорит он с досадой. – Деревьев много, да. Людей тоже. Но разум – один на всю Вселенную. Другого нет. И все звезды светят потому, что водород превращается в гелий, как недавно сэр Эддингтон доказал. Все это объекты одного типа. Других нет. Миллионы деревьев, миллиарды насекомых, триллионы бактерий – одна суть жизни. Белок. Другой жизни нет во всей Вселенной».

«Пусть, – говорю я. – Какая разница?»

И демонстративно дотрагиваюсь до повязки на груди. Он понял, конечно.

«Вы правы, – говорит. – Никакой разницы. Когда-нибудь кто-то поймет, а пока – никакой разницы. И я не буду вам рассказывать о наблюдениях Фрица Цвикки. Логику вы не поймете, а иначе как я вас смогу убедить, что прав? Суд присяжных, верно. Все мы… Ладно. Решает эксперимент. Эксперимент убеждает. Когда мне вернули главную статью и только две, самые простые, позволили опубликовать, да где… В университетских записках, которые только студенты и читают… Я понял, что без эксперимента не обойтись. Но я не знал… Понимаете, я действительно не имел ни малейшего представления о том, что может получиться! Каким окажется результат. Я долго думал. Год. Переехал из Кембриджа в деревню, чтобы ничто не мешало думать. Потом понял, что делаю только хуже, потому что эксперимент на самом деле уже начался. Когда я ощутил внутри себя, что я и кто, и кто все мы, и в какой Вселенной живем, тогда решающий опыт начался сам по себе, я ничего не мог уже поделать, оставалось только следить за собой и не предпринимать ничего такого, что могло…»

«Не понимаю! – сказал я с отчаянием. – О чем вы говорите?»

«О том, что человек не появился бы, если бы Вселенная была устроена иначе. О том, что Вселенную и нас с вами заполняет энергия, но мы ее не ощущаем, как не ощущаем воздуха, которым дышим. Энергия заставляет Вселенную расширяться, физикам это известно уже полтора десятилетия, господин Фридман в России решил уравнения тяготения и доказал, то есть, попытался убедить коллег, что это так, но не убедил даже самого Эйнштейна… Это огромная энергия. Возможно, даже, скорее всего, – бесконечная. И мы из этого океана черпаем, не подозревая о том. Вы верите в Творца?» – неожиданно спросил он.

«Конечно», – мне показался подозрительным его вопрос. Я вспомнил, что Хэмлин русский, а у них, в России, принято сейчас не верить в Бога, но он ведь и француз в некотором роде…

«Ну, тогда… – говорит. – Впрочем, неважно. Можете считать Богом энергетический океан. Мы бы так и остались амебами, если бы не энергия, которая толкает нас в будущее. Обычно ее не ощущаешь, как воздух. Но если понимаешь, что дышишь воздухом, что без воздуха умрешь… Тогда можешь задержать дыхание или наоборот – дышать быстрее. Так и здесь – когда понимаешь, что в тебе энергия, которая раздвигает мироздание… Ощущаешь, что можешь такое… И действительно можешь. Как напрягаешь мышцы, чтобы перепрыгнуть барьер, так напрягаешь разум, чтобы убедить себя и других. Будто черпаешь горстями воду из океана, но не удерживаешь, вода проливается, протекает между пальцев… Я не хотел убивать!» – Хэмлин воскликнул это так яростно, что я приподнялся на подушках, и в груди возникла острая боль. В комнату заглянул отец, он держал ружье, нацелив на Хэмлина, и я махнул рукой: уходи, сами, мол, разберемся. Он не хотел убивать! Господи, я понимал в тот момент, что да, он не хотел, он и мне не хотел причинить зла, я это видел, в тот момент я не мог ошибиться, потому что странным образом чувствовал его мысли, его душу, он мог бы мне и не объяснять ничего больше, потому что настал момент понимания. Не знаю, знакомо ли вам это ощущение, когда понимаешь другого без слов. Без слов понимаешь даже лучше – слова скрывают смысл, а я в тот момент ощутил, что знаю суть опыта, проведенного Хэмлином над собой – не над нами, упаси Боже, хотя получилось не так, как он хотел…

«Я всего лишь впустил в себя больше воздуха, – сказал Хэмлин. – Я только позволил всепроникающей энергии проявиться. Для этого на самом деле нужно немногое. Уверенность в том, что разум один в мироздании, что путь разума предрешен, что энергия, питающая наш разум, бесконечно велика, и, значит, бесконечно велика наша сила, которую мы не осознаем и потому не можем пользоваться. Убежденность, понимаете? Вера. И тогда начинает получаться… Начинает получаться, но, как оказалось, не то, что ты сознательно хочешь, а то, о чем ты даже думать боишься. Что-то внутри нас оказывается сильнее рассудка. Я думал, а что-то внутри думало за меня… Я лежал в постели и представлял, как на поле за церковью, на ничейной земле, где растут сорняки, к утру все будет прополото, растения из земли вырваны, это каждый сможет увидеть, и вы тоже, и все будут знать, что никто не мог сделать эту работу за одну ночь. Это будет доказательство… аргумент… Я думал об этом, глаза закрывались, и в какой-то момент передо мной возникло лицо Дженнифер. Сердце сжалось, тогда, видимо, и наступил момент… Думаешь мыслью, а делаешь чувством… Я вспомнил всех, кто пытался… Дженни отказала каждому, но они хотели… Укол ревности. Острый укол – чуть ниже сердца, будто ножом резануло. Это было минутное… нет, даже мгновенное ощущение. Я отогнал его, оно мешало, и образ Дженнифер я тоже отодвинул, нужно было думать о сорняках, об эксперименте, и я думал. Пока не заснул».

«Не было ничего с тем полем, – сказал я. – Оно и сейчас в сорняках. Ничего у вас не вышло».

«Да, – кивнул он. – Только на следующую ночь кэп Коффер умер от раны в груди, как раз на том месте».

«А потом я», – мой голос, похоже, дрогнул, и Хэмлин положил ладонь мне на грудь. Мне было неприятно прикосновение, не у меня не хватило сил сбросить его руку.

«Потом вы, – согласился он. – А после – остальные. Сначала Джек Петерсон – он живет чуть дальше вас от моего дома. Последним стал Сэм Коллинз – его дом на противоположном краю Бакдена. Почему так? Не знаю. Это – закономерность, которую нужно исследовать».

Он все-таки убрал руку и стиснул ладони так, что побелели костяшки пальцев.

«Исследовать», – пробормотал он и спросил неожиданно: «Вы мне верите? Я не спрашиваю: доказал ли я. Я спрашиваю вас: убедил ли? Верите ли вы?»

Он говорил не как ученый. Физик бы так не сказал, я знаю. Хэмлин спрашивал, будто священник, и я, не думая, ответил так, как отвечал нашему викарию, когда после исповеди он говорил: «Иди, сын мой, и не греши больше».

«Верю», – сказал я.

И добавил: «Потому что нелепо». Наверно, первое слово я произнес вслух, а последние только подумал. Так мне кажется. Хэмлин кивнул и сказал:

«Теперь и вы ощущаете этот океан. Будьте осторожны».

Я представил себе рану в груди Хэмлина и содрогнулся. Он сказал:

«Думать вы можете о чем угодно. Даже о том, что я умер, и вы сплясали на моих похоронах».

Мы посмотрели друг другу в глаза и поняли друг друга. Это, конечно, всего лишь слова, и я не могу раскрыть их содержание, потому что для этого не слова нужны, а то, что стоит за ними и для выражения чего слов не существует.

Он поднялся и пошел к двери.

«Что вы собираетесь делать»? – спросил я с беспокойством. Почему-то я знал, что Хэмлин обречен. Он не доживет до завтрашнего дня. Так бывает: смотришь на стакан, в котором недавно было до краев чистой и вкусной воды, и видишь вдруг, что он пуст.

У двери Хэмлин обернулся и сказал с невыразимой печалью:

«Ничего. Нет сил».

И вышел.

В дверь заглянул отец – без ружья, – внимательно на меня посмотрел, убедился, что все в порядке, и пошел следом за Хэмлином. По-моему, они даже не попрощались.

А утром Хэмлина не стало.

* * *

– Золотой шар, – заворожено произнес Алкин. – Вот, значит, как.

– Что? – не понял Гаррисон, и Сара тоже спросила:

– О чем вы, Алекс?

– Да так… Ассоциация.

– Мистер Гаррисон, – произнес Алкин осторожно, – мы слышали, что полиция не смогла установить, отчего умер Хэмлин.

Старик поднял седые кустистые брови.

– Ха, – хмыкнул он. – Говорите яснее, молодой человек. Не смогла! Сержант Арчи, нашедший Хэмлина мертвым, всю жизнь потом уверял, будто никакой раны в груди у мертвеца не было. Диккенс, главный констебль, осматривал тело час спустя и сказал, что Хэмлин умер от проникающего ранения в сердце. Они даже как-то чуть не подрались – Арчи и Оуэн – и долгое время не разговаривали друг с другом. Пожалуй, примиряло их то, что эксперт, приехавший из Лондона, обнаружил, что Хэмлина задушили. А еще говорили, но это, скорее всего, слухи… Мол, в Лондоне, когда телом Хэмлина занялся патологоанатом, выяснилось, что бедняга оказывается, утонул – в легких нашли воду. Утонул, а? В доме, где даже ванной комнаты не было, только душевая!

– Значит, это правда, – пробормотал Алкин. – Не местная легенда?

– Может, легенда, – равнодушно сказал Гаррисон. – Сейчас уже и не скажешь.

– Но вы только что…

– А что я? Сам я тела Хэмлина не видел. Правда… – он помолчал, бросил взгляд на стоявшую в дверях Флорес, поморщился, коснулся ладонью того места на рубашке, под которым скрывался рубец: – Правда, никто так и не объяснил, как он сумел… Или не он…

– Но вы ему поверили, – констатировал Алкин.

Гаррисон посмотрел ему в глаза:

– Да. Знаете… Так, наверно, верили Иисусу. Он протягивал руку, говорил о любви к ближнему, и грубые люди, которым вера запрещала убивать, но не заставляла любить, верили…

– Вы думаете, что Иисус понимал, в какой Вселенной жил, и, как Хэмлин…

– Не знаю, понимал ли. Может – ощущал, чувствовал?

– О чем вы говорите? – с беспокойством спросила Сара.

– Я объясню, – сказал Алкин. – Потом.

– Всю жизнь после тех дней, – тихо, ни к кому не обращаясь, произнес Гаррисон, – я старался не делать резких движений. Не в том смысле, чтобы руками не махать… ну, вы понимаете. Я так и не стал в фирме компаньоном и на фронте отсиделся в штабе, мне все время казалось, что смерти вокруг – порождение чего-то в моей душе. Думаю, я ошибался, но не мог чувствовать иначе. После войны вернулся на старое место и заполнял бумаги, пока не вышел на пенсию.

– Дженнифер… – начала Сара.

– Я не видел Дженни с той ночи, – покачал головой старик. – Она очень скоро выскочила замуж за Финчли и уехала из Бакдена. Наверно, потому и выскочила, чтобы уехать. Больше я о ней не слышал.

– Она умерла двадцать лет назад, – сообщил Алкин.

– Да? А я, видите, живой. Знаете, сколько мне? Девяносто три. Я дал себе слово дожить до ста. И доживу, уверяю вас. Потому что…

– Потому что вы поверили Хэмлину, – кивнул Алкин.

– Да. И память моя с того вечера стала, как у нынешних компьютеров. Наверно, память как-то связана с энергией, что внутри.

– Эту энергию сейчас называют темной, – сказал Алкин. – Ее изучают, уже составлены карты распределения… Правда, в прямых экспериментах на Земле темную энергию зафиксировать не удалось, она очень слабо взаимодействует с веществом.

Старик сделал рукой неопределенный жест – мол, это ваши проблемы.

– Но вы не могли не думать…

– Я, – сказал Гаррисон, – всю жизнь думал о том, чтобы не думать. Пример Хэмлина стоял перед глазами. Я не хотел… Надеюсь, у меня получилось. То есть, у меня точно получилось. Иначе я не прожил бы столько лет в здравом уме и твердой, очень твердой памяти.

– Память, да… – протянул Алкин. – Значит, вы помните, что произошло с другими? С Петерсоном и Коллинзом.

– Господа, – вмешалась Флорес, подойдя и решительно повернув кресло старика в сторону коридора, ведущего к комнатам, – мистеру Гаррисону пора принимать лекарства, это строго по времени, прошу извинить.

– Вот так всегда, – буркнул старик. – Все по часам. Прощайте, господа.

– Я спросил… – Алкин поднялся и пошел рядом с медленно катившимся креслом, колеса тихо скрипели, Флорес недовольно бормотала себе под нос, старик повернул голову и сказал:

– Я помню, что вы спросили. Вы хотите знать, сказал ли Хэмлин остальным? Он не успел посетить их в больнице, я так думаю. То есть, судя по тому, что с ними потом стало.

– Что с ними стало? – быстро спросил Алкин.

Кресло подкатилось к двери, и старик ухватился рукой за ручку, останавливая движение.

– Мистер Гаррисон! – с упреком сказала Флорес. – Пожалуйста!

– Джек, – старик крепко держался за ручку двери, – умер от рака в сорок девятом. Сэм погиб в сорок четвертом в Бельгии. А я живой и здоровый. Хорош, да?

Гаррисон трескуче рассмеялся, сложил руки на коленях, и кресло покатилось дальше по коридору, хриплый смех старика отражался от стен и стал похож на хохот статуи Командора, пришедшей, чтобы забрать в преисподнюю грешную душу Дон-Жуана.

– Господи, – произнесла Сара, так и не выпустив руки Алкина, – какой страшный старик.

– Страшный? – удивился Алкин.

– Он совсем не умеет любить. Он… как статуя Командора.

– Я тоже об этом подумал, – признался Алкин.

Они вышли из холла в неожиданно промозглый, исчерканный косым дождем осенний вечер. Дневное тепло так резко сменилось похолоданием, что природа не успела приспособиться, и дождь казался не настоящим, а нарисованным на темном заднике, где проступали контуры деревьев, между которыми вспыхивал и исчезал свет автомобильных фар на линейке шоссе.

– Побежим? – сказал Алкин. – Если бежать быстро, не успеем промокнуть.

Ярко сверкнувшая молния осветила им дорогу.

В машине было холодно, Сара включила двигатель и обогреватель, Алкин стянул с себя успевший стать влажным пиджак и провел ладонью по мокрым волосам.

– Сара, – сказал он, – у вас платье… надо переодеться…

– Через десять минут будем дома. Ах, я же оставила в машине сумочку, могу себе представить…

Она достала телефон.

– Тайлер звонил девять раз! Представляю, как он беспокоится.

Алкин отвернулся к окну. Не надо, – думал он, – смог же Гаррисон заставить себя не делать резких движений. Правда, у него характер такой. А у меня? Могу я не думать о Бакли? Не думать о белом слоне. Не думать…

– Алекс, – Сара коснулась его руки, – о чем вы задумались?

– Ни о чем, – ответил Алкин с излишней резкостью.

– Тайлер, конечно, злится, – продолжала Сара. – Так я отвезу вас в Кембридж?

– Ни в коем случае, – твердо сказал Алкин. – Видите остановку? Высадите меня там, я поеду на автобусе.

– Но…

– Вы промокли, вам нужно домой, вас ждет Тайлер. Спасибо за все, Сара.

– Ну… как хотите.

Сказала она это с обидой или облегчением?

– Позвоните мне завтра, хорошо? – крикнула Сара, когда Алкин выбрался из машины и побежал, прикрываясь пиджаком, под козырек автобусной остановки.

* * *

Чайник уныло засвистел, недовольно сообщая о том, как ему не хочется греть залитую в него воду. Нормальное отношение к собственному призванию – умея что-то одно, делаешь это с таким видом, будто на самом деле тебя заставляют заниматься любимым делом из-под палки: пусть никто не думает, что ты получаешь от него единственное в жизни удовольствие.

Алкин переодел рубашку и бросил влажную в корзину для белья, откуда ее утром заберет хозяйка, миссис Бенфорд, чтобы отправить в прачечную и по этому поводу потребовать с постояльца еще два шиллинга на «расходы, не предусмотренные договором о найме».

Налил себе чаю покрепче и, сделав первый глоток, неожиданно начал дрожать, будто ухватился обеими руками за оголенный провод. Он ничего не мог с собой поделать – накинул на плечи одеяло, положил ладони на горячую поверхность электрокамина, ничего не помогало, дрожь только усиливалась, а потом неожиданно прекратилась, когда Алкин уже думал, что это навсегда, и что утром миссис Бенфорд обнаружит на полу его трясущееся в припадке тело.

Может, надо было принять предложение Сары и остаться на ночь в Бакдене? В мотеле можно снять комнату. Тогда он сидел бы сейчас с Сарой… и с Бакли, конечно, куда ж ему деваться. Можно представить, каким напряженным был бы их разговор втроем. Нет, лучше уж… Третий лишний. И хватит об этом.

Жаль, рассказ Гаррисона не включишь в статью. В физике допустимы мысленные эксперименты, к ним обычно прибегают, если нет пока возможности построить прибор, собрать его из проволочек и гаечек или из гигантских магнитов и сложнейших камер слежения. С помощью мысленного эксперимента можно убедить сторонников, но противники все равно уйдут недовольными, сказав много лестных слов о вашей изобретательности и игривости вашего ума, но так и не приняв предложенные вами аргументы. В тридцать пятом – за год до трагедии в Бакдене, – Эйнштейн с двумя коллегами, Подольским и Розеном, придумал гениальный мысленный эксперимент, который определенно доказывал порочность главного принципа квантовой механики. И что же? Гейзенберг склонил голову, а Бор похлопал Эйнштейну? Действительно похлопал, об этом можно прочитать в мемуарах, но остался при своем мнении, а знаменитый мысленный эксперимент Эйнштейна-Подольского-Розена много десятилетий повторяли в своем изощренном воображении лучшие физики планеты, не сумев опровергнуть, но не сумев и доказать, что так повергаются в пыль законы природы.

«Посмотрел бы я, – подумал Алкин, – как пренебрежительно отмахнулся бы Бор от слов того же Подольского, если бы рядом не стоял и не тряс своей седой запущенной шевелюрой сам Эйнштейн».

Хэмлин убедил себя в том, что ему ничего не оставалось, кроме как…

Он понимал, что его вера окажется сильнее любой самой мощной бомбы?

Наверное. Должен был понимать.

И что?

«Но какая это прекрасная физика!», – сказал Ферми, когда его обвинили в создании ужасного оружия.

Хотел бы я посмотреть на физика, вдруг понявшего, как от мысленного эксперимента перейти к реальному. Убеждающему. Опасному. С непредсказуемыми последствиями.

Мораль? Ответственность? Конечно, я буду очень ответственным – потом, когда получу результат. Когда докажу, что прав. Или, точнее – когда сумею убедить оппонентов в своей правоте.

Самый «тонкий» момент в том, что физика невозможна без психологии. Физики уже достаточно спокойно говорят о том, что наблюдение способно менять результат опыта. Но, добавляют, речь идет о процессах в микромире, где правит бал квантовая неопределенность. Однако, разве весь наш так называемый классический мир, вот этот, за окном, где струи дождя стекают по стеклу, отделяя относительное тепло комнаты от не менее относительного холода снаружи, разве этот чайник и эта чашка чая, и эта рука с посиневшими пальцами, разве все это описывается не теми же квантовыми уравнениями?

Если наблюдение способно изменить результат квантовых измерений – и с этим согласны все физики, независимо от школы, к которой они принадлежат, – то почему и физики, и биологи так настроены против того, чтобы признать роль сознания в обычных физических экспериментах?

Мыслью, словом невозможно изменить расположение генов в молекуле ДНК. Мыслью, словом не заставишь быстрее срастись рану, нанесенную ножом. И уж совсем невозможно мыслью, словом такую рану нанести. Глупая идея, ненаучная, это мистика, и настоящий ученый такую идею отвергает, потому что…

Разве слово не может убить? «Погиб ваш жених, леди». И леди падает без чувств, давление зашкаливает, сердечная мышца не выдерживает. Инфаркт. Смерть.

Всего лишь слово.

Но ты же прекрасно понимаешь, какая там сложная цепочка причин и следствий! Не слово разрывает человеку сердце, а физиологические причины, которые таки да, возникают оттого, что слово сказано и воспринято мозгом.

Одно дело – довести человека до инфаркта, и совсем другое – рана в груди, неизвестно чем и как нанесенная. В чем разница? Очевидно: та же, что между экспериментом в квантовом мире и в нашем, классическом. Разница в масштабах, а, по сути, – в величине используемой энергии. В квантовом мире достаточно одного фотона, чтобы траектория электрона изменилась. В классическом мире таких фотонов нужны многие триллионы.

Ну, право… Почему я сам с собой разговариваю так, будто на семинаре? Будто мне нужно себя убедить в том, что, как я уже знаю, происходило в реальности?

Мы живем в океане энергии, управляющей расширением Вселенной. Мы умеем пользоваться этой энергией, потому что это заложено в нас, записано изначально в наших генах.

Это ты так считаешь. И доказательств у тебя нет.

Как – нет? А так. Вселенная – фермион? Это идея, которую еще нужно проверить. Наша цивилизация принадлежит к самому мощному типу, но мы об этом не знаем? Разум использовал темную энергию, чтобы спасти себя и «переселиться» в другую вселенную-фермион? Это гипотезы, не подкрепленные доказательством.

А как же вся наша история? Много раз человечество имело прекрасную возможность вымереть, исчезнуть с планеты. Человечество имело более чем прекрасную возможность вообще не появиться, потому что для этого должно было сойтись огромное количество совершенно, казалось бы, случайных факторов – но они сошлись, и антропный принцип лишь констатировал этот невероятный факт.

И что? Ничего. Это всего лишь гипотеза – и нужен решающий, доказательный эксперимент. Этот эксперимент был Хэмлином поставлен, когда никто не мог ни принять его, ни оценить его значения. Впрочем, нет – Гаррисон оценил и принял. И потому сумел прожить девяносто три года. Похоже, проживет еще… сколько? Не бессмертен же он, в конце-то концов.

Странно все это. Но не более странно, чем все, что происходит в квантовом мире, а ведь мы в этом мире живем, не умея его даже представить. Взглянув на электрон, наблюдатель меняет физическую реальность, и только невеждам, не знакомым с азами квантовой физики, это кажется нелепым и лишенным здравого смысла. Почему же мне здравый смысл не позволяет понять и принять, что сознание способно влиять на физический мир, как квантовый наблюдатель – на любые процессы с участием субатомных частиц?

Да потому, что в течение многих столетий физика и психология шли разными дорогами и так отдалились друг от друга, что кажется – нет между ними ничего общего, и быть не может. Сознание способно воздействовать только на другое сознание. Может человек перемещать предметы усилием воли? Любой физик скажет, что это чушь, потому что не существует особой энергии мысли, перемещающейся в пространстве подобно энергии электромагнитного поля.

Но есть темная энергия, которой достаточно, чтобы заставить Вселенную ускоренно расширяться. Когда было предсказано нейтрино, его тоже не могли обнаружить в течение тридцати лет, потому что неуловимые частицы почти не взаимодействуют с веществом. Нашли, в конце концов. Оказывается, Вселенная плавает в нейтринном океане, невидимом и неощутимом, но без него не светили бы звезды, и не было бы нас, способных понять, что такой океан существует.

Без темной энергии нас тоже не было бы. Это знал Хэмлин, сумевший семьдесят лет назад сопоставить друг с другом несопоставимые, казалось бы, явления.

Почему я не могу сделать то, что сделал Хэмлин?

А я хочу? Сейчас, когда знаю, как все было на самом деле? Чего хотел Хэмлин, проводя решающий эксперимент, и что получилось.

Не уметь – не лучше ли, чем уметь?

Хэмлин слишком рано понял, слишком рано поверил. Слишком рано жил на этом свете.

А я?

* * *

Снилось ему странное: он шел по снегу, замерзал, сверху навалилось серое, тяжелое, злое небо, а навстречу шел человек, смотрел ему в глаза и смеялся. Смеялся зло, серо и тяжело. Они сошлись посреди снежной равнины и узнали друг друга. Кто-то из них должен был уступить дорогу, и он не понимал, почему – ведь кругом пустыня, можно обойти идущего навстречу…

Алкин проснулся, когда небо, едва державшееся на невидимых столбах, вдруг обрушилось, и…

Ногам было холодно, одеяло сползло.

Этот человек… Бакли. Во сне он выглядел совершенно иначе, но Алкин все равно знал, что навстречу ему шел главный констебль, и, хотя вокруг было достаточно места, чтобы разойтись, они не стали этого делать.

А Сара? Почему во сне не было Сары? Никто не стоял в сторонке, не махал платочком, как на рыцарском турнире. Только холод в ногах…

Под одеялом пяткам стало теплее, и Алкин уснул, думая о том, что не должен делать… чего? Не должен думать… о чем?

Он не знал.

* * *

Телефон заиграл Моцарта, когда Алкин стоял на кухне у бурчавшего себе что-то под нос чайника и дожидался, когда закипит вода для кофе. Вставать с утра не хотелось, снилось ему что-то глупое – впрочем, как всегда, и, как всегда, сна он не запомнил, только ощущение невероятности и чуждости. Дождя не было, но серое небо висело так низко, что, казалось, оттуда, сверху, кто-то прижимал тучи к земле тяжелой ладонью. Еще немного нажать, и небо обрушится, впитывая дома, деревья, машины, птиц, людей… не ломая своей тяжестью, а именно впитывая, вбирая в себя, присваивая себе мысли, идеи, сути…

Номер был незнакомым, Алкин почему-то надеялся, что позвонит Сара, он сам хотел ей звонить, но не сейчас, позже. Спросить, как она вчера доехала, все ли у нее в порядке, не собирается ли она в ближайшие дни в Кембридж, надо бы еще поговорить, хотя он, конечно, понимает…

– Мистер Алкин? – сказал в трубке тягучий, но совсем не липкий, а скорее, отталкивающий мужской голос. Бакли. В памяти мелькнула темная фигура, идущая навстречу по снежному полю.

– Слушаю, – буркнул Алкин. Чайник закипел и выключился. Придерживая трубку у уха, Алкин положил в чашку две ложки кофе.

– У меня есть для вас информация, – благожелательно произнес Бакли, не называя себя – был, должно быть, уверен, что его голос нельзя не узнать. «Даже не поздоровался», – подумал Алкин.

– Информация из Скотланд-Ярда, я подумал, что вам нужно это знать, поскольку вы интересуетесь делом Хэмлина, – продолжал Бакли.

«Вы интересуетесь». Сам он, значит… А Сара?

– Я связался кое с кем по своим каналам. К вашему сведению: уголовные дела, заведенные осенью тридцать шестого года, в том числе и дело Хэмлина, были уничтожены в восемьдесят шестом году, когда истек срок хранения, обычно равный пятидесяти годам. Никаких судебных решений, связанных с именем Хэмлина, в архиве нет. Я хочу сказать, что у вас нет оснований в дальнейшем интересоваться…

Что-то он еще говорил, Алкин слышал, но не слушал. Бакли специально добрался до архива. Он просто не хочет, чтобы у меня были основания для встреч с Сарой. И теперь у меня действительно нет для этого никаких оснований. Если она не позвонит сама…

Замолчит ли, наконец, этот занудный, неприятный, серый, тяжелый голос, выжимающий звуки из трубки, будто влагу из почти высохшего белья?

Голос замолчал. Алкин посмотрел на дисплей – абонент отключился, разговор окончен. Бакли сказал все, что хотел.

Кофе был горьким, Алкин пил мелкими глоточками, морщился, но так и не подумал, что забыл положить сахар.

В десять семинар в обсерватории. Мак-Рейли из Научного центра NASA в Гринбелте будет докладывать результаты наблюдений на спутнике WMAP. Неоднородности в распределении микроволнового фона. Важная и интересная тема. Возможно, даже почти наверняка, приедет Хокинг. Можно будет задать вопросы.

А потом позвонить Саре.

Нет. В тридцать шестом Хэмлин поставил решающий эксперимент – на себе, как принято среди научных работников. Прежде на себе ставили опыты врачи, биологи, психологи – ученые, имевшие дело с человеческим телом и сознанием. Физики экспериментировали с неживой природой. Но оказалось, что сознание и физический мир неразделимы. Оказалось: чтобы понять, как устроена Вселенная, нужно экспериментировать над собой, над собственным сознанием. Хэмлин так и поступил.

Он не должен был этого делать, потому что мысли его были заняты Дженнифер. Сознание экспериментатора – этот, по сути, физический прибор – должно быть нейтрально к внешним обстоятельствам, только тогда результат опыта окажется чистым, только тогда опыт можно считать состоявшимся. Хэмлин об этом не подумал? Или не счел важным?

Неужели он хотел, чтобы Дженнифер…

А получилось…

И когда он это понял, то пришел к Гаррисону…

А потом…

«Я не должен звонить Саре, – подумал Алкин, – и не должен отвечать, если позвонит она. Мэт Гаррисон поступил правильно, поняв, какие энергии подвластны его сознанию, а еще больше – подсознательным импульсам. Он смирил свои желания, черпал понемногу из океана темной энергии и дожил до девяноста лет. А другие»…

До обсерватории Алкин решил пройтись пешком – минут двадцать неспешным шагом. Погода к прогулкам не располагала, и решение Алкин принял, подумав, что по дороге сырость и холод остудят его разгоряченное воображение.

На площади за зданием Королевского колледжа десятка два молодых людей – студенты, конечно, – растягивали транспаранты. Алкин разглядел слова «протестуем» и «Ирак», дальше читать не стал, все и так было понятно. Дайте Ираку самому решить свою судьбу. А если страна на это не способна? Если начнется хаос, который распространится на весь мир, на добрую старую Англию, в том числе?

Абсолютный антропный принцип: человечество выживет, выйдет в космос и овладеет энергией Вселенной, это неизбежно. Допустимо ли, в таком случае, любое политическое решение, даже если оно кажется глупым, поспешным и просто убийственным? Ведь слепая, но подчиняющаяся физическим законам природа не позволит нам угробить себя окончательно. Нелепо протестовать против войны в Ираке – когда это окажется необходимо для сохранения разумной жизни, война прекратится, появятся силы, которые сделают то, что потребует закон природы.

У человечества нет свободы воли?

Есть, конечно. Мы не свободны только в одном – не можем погубить себя. Слишком много вложила природа в этот проект. Мы пройдем свой путь до конца. Более того. Когда Вселенная угаснет и станет не способна к развитию, мы уйдем в другую вселенную-фермион, где еще не возникла жизнь. И там мы опять пройдем путь от начала до конца. Будет ли новый путь таким же, как наш нынешний – с той же биологической средой, с той же историей, с такими же или, может, чуть иными Чингиз-ханом, Гитлером и Сталиным? И опять родится Хэмлин, способный понять, как устроена Вселенная, и Сара тоже будет опять, и он, Алкин… Может, в другой вселенной он все-таки поступит иначе, чем здесь и сейчас? Сделает что-то, чтобы быть с Сарой, а не плестись под моросящим холодным дождиком на семинар, чтобы просидеть там молча битых два часа и не решиться сказать: господа, мой абсолютный антропный принцип вместе с идеей вселенной-фермиона и открытием темной энергии доказывают…

Доказывают ли?

Пока не проведен решающий эксперимент, нет и доказательства.

Алкин свернул с Мэдингли-роуд на обсерваторскую подъездную аллею и пошел вдоль забора, машинально пересчитывая прутья высокой решетки, которую летом обвивал плющ, а сейчас казалось, что двор отделен от улицы колючей проволокой, о которой пел Галич в песне, въевшейся, когда он был на втором, кажется, курсе, в сознание настолько, что он не мог избавиться от нее целый месяц, все время бормотал под нос: «а продукция наша лучшая»… Что его волновало тогда? Он уже не помнил. Была середина девяностых, обо всем можно было говорить и, тем более, думать. Почему он думал о колючей проволоке?

И почему этот образ возник сейчас – тоненькие переплетенные стебельки лишенного листьев плюща не так уж и похожи были на злую, ощетинившуюся иглами, металлическую проволоку…

Возникла странная мысль, не имевшая, вроде бы, никакой причины явиться из подсознания, где ей было самое место: это моя колючая проволока, это я за ней, как в клетке, и не могу сделать лишнего движения, чтобы оно не отозвалось болью. Я прижимаю руки к груди, чтобы не касаться колючек, и сдерживаю мысли, чтобы не поцарапать душу. И все мы так, потому что наша внутренняя несвобода не позволяет человечеству погибнуть, но не дает и развиваться так быстро, как это было бы возможно…

Смутное беспокойство возникло, когда Алкин подошел к скульптуре у входа в административное здание. Блестящие конусы представились глубокими глазницами, из которых капали слезы дождя. Алкину показалось, будто облако невидимого газа тянулось из раструбов, вызывая желание всмотреться, прислушаться…

Сара.

Неужели он не может заставить себя не думать о ней?

Телефон почти неслышно заиграл неизменного Моцарта, и Алкин потянул аппарат из бокового кармана, прикрывая его ладонями от мороси. Успел заметить на дисплее: «3 пропущенных звонка». А он и не слышал. Шел, задумавшись…

– Алекс!

Сара. Это она звонила?

– Да-да!

– Алекс, почему вы не отвечаете, я уже думала, что вы не хотите со мной разговаривать. Обиделись? Пожалуйста, не надо.

– Я совсем не…

Странный шум был в трубке. Пронзительные звуки и гул приближались и удалялись, взвыла и пропала вдали сирена – то ли полицейской, то ли «скорой», Алкин так и не научился их отличать. Что-то взревело чуть ли не над самым ухом, и только тогда он понял, что Сара звонит из машины.

– Алекс, я всю ночь думала об этом старике, Гаррисоне. И о Хэмлине. Алекс, мне кажется, я поняла, почему так получилось. То есть, почему Хэмлин вроде бы умер от одного, а потом оказалось… Это не легенда, а на самом деле.

– Я знаю, Сара, – сказал Алкин, крепко прижимая трубку к уху. Дождь припустил, и он спрятался под козырьком здания. Из холла ему подавал знаки охранник, сегодня дежурил Дэн, грузный стареющий мужчина, неизменно – вот уже несколько месяцев – встречавший Алкина одним и тем же вопросом: «У вас в России легко ли развестись?» Почему-то проблема развода интересовала его гораздо больше брака, хотя, как было известно Алкину, женат Дэн не был ни разу. Охранник махал рукой: входи, мол, что ты под дождем мокнешь? Но Алкин почему-то не мог сделать ни одного лишнего движения, будто от этого зависело, услышит ли он, что скажет Сара. Она, конечно, знает, что документов в архиве Скотланд-Ярда больше нет, Бакли не мог не сказать…

– Подождите, Алекс, я поверну… Да, я говорила, это не легенда…

– Я знаю. Это не легенда. Так проявили себя квантовые эффекты. Принцип неопределенности. Потому что…

– …Он просто хотел жить, не думал, что так все пойдет, этот его решающий эксперимент, вы меня слышите, Алекс, они совсем разные люди, я говорю о Хэмлине и Гаррисоне…

Она не слышала, что он сказал? Или не слушала?

– Мэт Гаррисон – прагматик, он взвешивает каждое свое слово и поступок…

– Сара!

– …и потому ему удалось прожить так долго, он поверил, да, но пользовался энергией экономно и только по делу…

– Сара, вы меня слышите? Где вы сейчас? Куда едете?

– …а Хэмлин был романтиком, иначе ему эта идея не пришла бы в голову, он даже, наверно, был немного сумасшедшим, как все гении…

– Сара!

Что-то надвигалось, что-то уже отделяло Алкина от Сары. Он слышал ее, он ее даже чувствовал, его руки лежали на рулевом колесе, дорога летела под колеса вместе с налипшими на асфальт светлыми полосками фар, стекло вдруг залилось невесть откуда взявшейся лавиной воды; здесь дождь уже несколько минут, а там, где Сара, только начался, дорога сразу исчезла, машину повело, и Алкин не мог сказать, в какую сторону. Вправо? Влево? Яркий свет ударил в глаза. Сара ничего больше не говорила, молчание стало таким жутким, что Алкин закричал и попытался… нет, он ничего не пытался сделать, он не мог водить машину, как-то еще в университете начал учиться, но бросил и теперь только мог расширенными до размеров Вселенной глазами смотреть, нет, не смотреть, а чувствовать, нет, даже не чувствовать, а воспринимать глубинными рецепторами, как Сара пытается удержать руль, визжит резина, что-то впереди высверкивает и гаснет, нога вжимается в педаль тормоза, и машину заносит, нельзя тормозить, но Сара еще сильнее жмет на педаль, Господи, никаких мыслей, одни инстинкты, стекло распахивается настежь, и в салон вливаются тонны воды с неба, Алкин захлебывается, тонет, что же это, в самом-то деле, как можно утонуть в дожде посреди шоссе в самом центре Англии, он ничего не может сделать, почему он не получил права, сейчас он…

Господи, как больно. Боль втекает в горло, проливается в пищевод, прокалывает сердце…

Всё.

* * *

В книгах Алкин читал, что сознание возвращается постепенно. Сначала человек ощущает свое присутствие в мире и плохо понимает, на каком он свете. Потом чувствует свои руки-ноги и, наконец, открывает глаза, чтобы увидеть над собой доброе лицо врача и услышать: «Вот вы и вернулись»…

Ничего этого не было. Он открыл глаза и понял, что лежит на высокой больничной кровати в палате, стены которой выкрашены в светло-зеленый цвет. В левую руку скорпионом впилась игла от капельницы, висевшей на высоком штативе, а правая рука свободна, и можно почесать ею слезящиеся глаза.

– Сара, – сказал он. То ли позвал, то ли спросил, то ли что-то констатировал в собственном еще не окончательно проснувшемся сознании.

Знакомый голос повторил:

– Сара.

И добавил:

– С Сарой все в порядке. А почему вы спрашиваете?

Странный вопрос. Алкин повернул голову на голос и встретился взглядом с главным констеблем. Бакли сидел на высоком табурете, он был почему-то в гражданском, хотел, должно быть, показать, что здесь не по долгу службы… тогда зачем? Меньше всего Алкину хотелось сейчас видеть именно Бакли, но, с другой стороны, кому же знать все детали, если не ему?

– Что вы здесь делаете? – спросил Алкин. Думал, будет тяжело произносить слова, но нет – он ощущал желание, возможность и даже необходимость говорить то, что думал, то, что хотел, то, что должен был. – Сара жива? Вы хотите получить мои показания об аварии?

– Слишком много говорите, мистер Алкин, – сухо произнес Бакли, сложив руки на груди и отодвинув табурет дальше от кровати, будто голос Алкина его раздражал и звучал слишком громко. – Сара жива, да. Вообще-то, она даже не ранена. Если не считать шокового состояния. Сейчас с ней психолог, они в соседней палате. А машина – в лепешку. Вы говорили с Сарой по телефону, когда произошла авария.

– Она…

– Я знаю, это она вам звонила. Грубое нарушение правил. Что вы ей сказали?

– Я…

– Да, вы, – с неожиданной злостью произнес Бакли. Он взял себя в руки и повторил тихо: – Что-то вы Саре сказали, такое, что вывело ее из равновесия. По сути, мистер Алкин, виновник аварии – вы.

«Он хочет навесить это на меня, – подумал Алкин. – Он прав – если бы я умел водить машину, аварии не случилось бы. Знал бы, что сделать, и сделал бы. А я не знал. Растерялся. Нажал на тормоз. Или Сара?»

В тот момент он не отличал себя от нее. Наверно, только помешал ей, и, если бы не он… Но ведь все обошлось, Сара не ранена. Значит… А машина…

Мысли путались.

– Виновник аварии – вы, – повторил Бакли. – Прошу вас подумать над этим.

Он поднялся.

– Послушайте, – Алкин попытался приподняться на подушках, но в ногу ему, видимо, тоже была воткнута игла, он почувствовал, как что-то натянулось. Неприятное ощущение.

– Послушайте, мистер Бакли, не надо так со мной разговаривать.

– А как? – осведомился главный констебль.

– Что со мной? – вырвалось у Алкина. – Где я?

– С вами – ничего особенного, – с легким презрением в голосе ответил Бакли. – Сердечный приступ. Вы в госпитале Королевского колледжа. Сейчас вас осмотрит врач и, скорее всего, отпустит на все четыре стороны. Не так уж вам плохо, как вы хотите показать, мистер Алкин.

– Я вовсе не хочу… – рассердился Алкин и сделал еще одну, такую же безуспешную, попытку спустить ноги с кровати.

– Лежите пока, – разрешил Бакли. – Только все-таки ответьте на вопрос: что вы сказали Саре? Из-за чего она так разволновалась, что не справилась с управлением?

Алкин закрыл глаза и отвернулся. Он слышал, как открылась и закрылась дверь, как чьи-то теплые руки – похоже, женские, – взяли его запястье и нащупали пульс, потом что-то выдернули из ноги, была мгновенная боль, и еще кто-то положил ему на лоб ладонь и сказал низким голосом, который мог быть женским, а мог и мужским:

– Мистер Алкин, как вы себя чувствуете?

Он открыл глаза и понял, что только сейчас пришел в сознание по-настоящему, как это описывается в книгах: светлый потолок, рассеянный свет, и склонившаяся над ним женщина в светло-зеленом халате, внимательный взгляд, живое участие…

– Спасибо, все в порядке. Что со мной было?

Он подчеркнул слово «было», давая понять, что сейчас чувствует себя прекрасно. Во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы ему разрешили встать и пойти к Саре, которая в соседней палате разговаривает с психологом. Не нужен ей психолог. Он должен сказать ей…

– Сильный сердечный приступ, – сообщила женщина. – Похоже, сейчас вам действительно лучше. Хороший пульс, неплохая кардиограмма. Вы много работали в последнее время?

– Не сказал бы… Можно мне встать?

– Полежите еще немного, – покачала головой женщина. – Скоро будет готов анализ крови.

– Да не нужно мне…

– Здесь я решаю, что вам нужно, а что нет, договорились?

Голос мягкий, но твердый, спорить бесполезно.

– Сара, – сказал Алкин. – Сара Бокштейн. Что с ней? Мне нужно с ней поговорить.

– С мисс Бокштейн тоже все в порядке. Конечно, вы сможете поговорить. Чуть позже.

Алкин закрыл глаза. Подумал о том, что медицинская страховка, которую он купил год назад, может оказаться недостаточной, и что тогда? Его не выпустят из больницы, пока он не найдет денег? Или наоборот – быстрее от него избавятся, а потом навесят огромный долг, который он будет выплачивать лет десять?

Ах, да все равно, почему он думает об этом, а не…

Что, все-таки, произошло, когда они говорили о Хэмлине и Гаррисоне, когда сравнили этих двух людей и, похоже, поняли, почему Хэмлин умер, а Гаррисон все еще жив? И почему Хэмлин умирал четыре раза (может, и больше?), пока не умер окончательно.

Алкин попытался восстановить в памяти мгновение, когда за стеной дождя возник яркий свет фар, ослепивший… кого? Сару, конечно, но почему он ощутил этот взрыв света, почему инстинктивно сделал ногой движение, будто надавил на педаль тормоза? Так же, наверно, ощущал реальность и Хэмлин, увидев в приступе ревности сидевшего за столом Коффера. Когда он понял, что произошло? Уже после того, как инстинктивно вонзил кэпу в грудь несуществующий нож?

Резервы организма. Конечно. Выброс адреналина. Но это потом, это следствие, реакция на то, что уже произошло. На то, как проявила себя энергия, заполняющая космос.

Реакция организма. Но сначала безумный, инстинктивный порыв, – один убитый, трое раненых… машина летит в кювет, а Сара жива и даже не поцарапана… А потом реакция. Та же энергия, те же квантовые законы. Смерть.

Алкину стало страшно, и он попытался осторожно вытащить из локтевой вены иглу от капельницы. Не получилось. Тогда он вспомнил, как видел по телевизору больных, расхаживавших по больнице с аппаратом, будто с собакой на привязи.

Он встал. Идти было неудобно, но он пошел, придерживая стойку капельницы правой рукой. Прошел половину расстояния до двери, когда в палату вошли сначала женщина-врач, а следом Сара, которую поддерживал под руку Бакли, с порога бросивший на Алкина неодобрительный взгляд.

– Ну-ка, ложитесь, – потребовала врач, но он не лег, только сел на кровати.

Сара подошла, сбросив руку Бакли, дотронулась до его плеча и сказала:

– Все будет хорошо.

Алкин кивнул.

– Если бы не вы, – сказала Сара, – я бы сейчас была…

– Я не… – Алкин хотел сказать, что не смог помочь. Он не умел водить машину, не знал, как поступить, и, значит, все сделала сама Сара – она ведь уже понимала, знала, верила…

– У вас были такие сильные руки, – продолжала Сара, не обращая внимания на Бакли, державшего ее за локоть и что-то говорившего тихим, но властным голосом. – Вы подняли меня, а машину невозможно было спасти, вы это поняли, да? И вынесли меня, я вдруг увидела звезды, хотя небо было в тучах, и лил дождь, но я увидела звезды, и мне было хорошо, вы несли меня и положили на мокрый асфальт, но я тогда ничего не чувствовала – ни дождя, ни ветра, ни того, что земля холодная. А потом вы ушли, и я поняла, что у вас не осталось энергии жить. Как у Хэмлина. Я очень испугалась. Кто-то подбежал, а я все время спрашивала: что с ним? Он жив? Они спрашивали: «Кто»? А я забыла вашу фамилию, представляете? И имя. Только говорила: «Он»…

– Сара, – решительно сказал Бакли, – тебе нельзя волноваться.

Ничего того, о чем говорила Сара, Алкин не помнил. Было другое: он пытался, хотел, но не сумел.

Чей-то телефон заголосил в тесном пространстве палаты, будто приговоренный к смерти, услышавший решение суда. Сара замолчала, звонок перерезал нить слов, она обернулась, почему-то все они – и врач – смотрели, как Бакли достал из кармана куртки коробочку, приложил к уху, послушал, коротко отвечая: «Да… Понятно… Вот как… Это зафиксировали?.. Хорошо, я буду через полчаса».

Главный констебль, не глядя, сунул телефон в карман.

– Что-то случилось, Тайлер? – спросила Сара.

– Да, – вместо Бакли ответил Алкин. Он знал, что случилось. Другого варианта не было. Если он жив, и Сара не пострадала, значит…

– Мэт Гаррисон, – объяснил Алкин. – Он умер. Да, мистер Бакли?

Главный констебль кивнул.

– И сколько раз…

– Три, – сказал Бакли, хмурясь.

– Как Хэмлин? Сердечный приступ, колотая рана, удушение?

– Да. Извини, Сара, мне срочно нужно… – Бакли демонстративно не замечал Алкина, хотя и ответил на его вопросы.

– Гаррисон умер? – Сара смотрела не на Бакли, а на Алкина, у него спрашивала, зная ответ. – Значит, это его руки…

Алкин кивнул.

– Один раз в жизни, – сказал он. – Только один раз он отступил от своего правила.

– Он хотел жить.

– Конечно. Как Хэмлин.

– Я позвоню, Сара, – сказал Бакли, отступая к двери. – Не уезжай без меня, я вернусь за тобой, как только освобожусь.

Он внимательно посмотрел на Алкина, хотел что-то сказать, но промолчал и вышел, кивком попрощавшись с врачом.

Сара села рядом с Алкиным на постель, он взял ее руки в свои, они смотрели друг другу в глаза, и женщина-врач, почувствовав, должно быть, себя лишней, сказала:

– Анализ крови будет готов через несколько минут, мистер Алкин. Прошу вас, оставайтесь здесь. И вы, мисс Бокштейн. Хорошо?

Не услышав ответа, она вышла и закрыла за собой дверь.

– Бедный старик, – сказал Алкин.

– Это были его руки, – прошептала Сара. – Такие сильные. Я думала…

– Вы думали, что это я, – с горечью произнес Алкин. – А я струсил, не сумел, вы теперь будете меня презирать, Сара.

Она молча погладила его руку.

– Решающий эксперимент, – сказала она.

– Что? Да, решающий. И вы убедились, что я вас не стою.

– Я не о том, – покачала головой Сара. – Вы убедились, что Хэмлин был прав?

– Не знаю. Вчера еще был убежден, а сейчас… Не знаю.

Странно. Не вчера даже, а несколько минут назад, до того, как Бакли сообщил о смерти старика, Алкин точно знал, как устроена Вселенная, представлял, как взаимодействует с человеческим сознанием темная энергия, понимал каждый шаг, каждое движение души Хэмлина. А сейчас… Пустота. Даже Сара, сидевшая рядом и державшая его руки в своих, казалась ему чужой и далекой.

– Вы сможете прожить жизнь, как Мэт?

Он сам задал себе вопрос, или это спросила Сара?

– Не смогу, – ответил он. Вслух? Всего лишь подумал. – Контролировать каждый поступок, чтобы темная энергия не поднялась волной, не разбила стекло, не хлынула в салон… Ничего не оставлять инстинктам…

– Он сумел.

Да. Что чувствовал этот старик, довольный своей долгой жизнью, готовый прожить еще лет тридцать или сто, понемногу черпая из бесконечно глубокого колодца? О чем он подумал, когда увидел мчавшиеся на него фары, ощутил падавшее на него небо, понял: сейчас или никогда.

Не было у него времени думать. Ни мгновения.

Значит, он всегда был таким, просто жизнь не подбрасывала ему возможности проявить себя, и он плыл по ее плавному течению, понимая, возможно, что когда-нибудь…

– Сара, – сказал Алкин. – Бакли арестует меня, если я… если мы…

– Нет, – сказала Сара. – Он хороший полицейский, но он не верит в науку. Он так и не понял ничего из того, что вы рассказывали.

– При чем здесь наука? – удивился Алкин. – Я говорю о…

Сара положила голову ему на плечо, и Алкин замолчал.

«А я верю в науку? – думал он. – Наука и вера. Странно. Непривычно. Нелепо?»

«Нужно научиться водить машину, – подумал он. – Мало ли что»…

– Темная энергия, – сказала Сара. – Придумай другое название, хорошо? Что-нибудь светлое.

Уходящие в темноту

Самолет остановился у причальной кишки, и пассажиры потянулись к выходу. Неужели это обязательно? Через час все равно возвращаться, а через полтора – взлетать, чтобы пересечь океан. Зачем покидать свое место, толкаться в зале, еще раз проходить контроль?..

– Мистер, пожалуйста, на выход, – наклонился к Виталию стюард. – И ручную кладь, пожалуйста…

Виталий достал из-под сидения ноутбук, снял с багажной полки рюкзак, в котором не было ничего, кроме смены белья и электробритвы, включил мобильник и нажал кнопку быстрого вызова. Долгие гудки продолжались почти минуту, а затем автоответчик предложил оставить сообщение для абонента «Айша Гилмор».

Странно. Айша обещала, что будет ждать его звонка из Ла Гардиа, у нее закончилось ночное дежурство, сейчас она уже переоделась, вышла в холл больницы, села на скамью у пальмы, где они встречались с некоторых пор почти каждый день. Телефон в руке, она ждет звонка… почему не отвечает?

«Оставьте сообщение»…

Он не любил оставлять сообщения. Предпочитал подождать и позвонить еще раз. Может, просто не соединилось, сбой на линии?

В принципе, есть еще время, почти час, за час Айша освободится, если сейчас занята. Может, что-то задержало ее на дежурстве, в больнице случается всякое.

«Начинается посадка на рейс компании «Пан Ам», пи-эй триста восемьдесят шесть, Лансинг-Нью-Йорк-Берн»…

Виталий поставил на транспортер ноутбук и рюкзак, миновал металлоискатель, оставил отпечатки пальцев, позволил себя обнюхать милой псине, прошел в самолет, сел в знакомое кресло у окна, соседа у него не было, самолет летел наполовину пустым.

Перед тем, как подчиниться требованию и выключить электронные приборы, он еще раз нажал кнопку вызова и опять не пожелал оставить сообщение. Айша все равно увидит, что он звонил ей… сколько?.. да, одиннадцать раз в течение семидесяти минут.

Взвыли двигатели, самолет медленно покатил на стартовую позицию.

«Оставьте сообщение»…

Странно.

* * *

Виталий смотрел в окно. Самолет летел над океаном, внизу была темно-синяя, нет, скорее темно-серая, нет, пожалуй, не синяя и не серая, а просто темная, без цветовых определений, поверхность воды, а вверху – светло-синее, нет, пожалуй, фиолетовое, но все равно почему-то светлое небо, будто экран, на котором он рассматривал движущиеся картины, возникавшие то ли в его подсознании, то ли в памяти, то ли в какой-то реальности, которую он воспринимал несуществующими органами чувств и переносил на холст, потому что иначе не мог рассмотреть, осознать, прочувствовать детали, без которых картина была так же пуста, как диск без записи или сосуд, из которого вылили воду, хотя ее там никогда и не было…

Он не спал, конечно. Вспоминал. Хотел, чтобы Дина позвала его, но голова была тяжелая, а спать совсем не хотелось. Обычно Дина приходила, когда он только начинал засыпать, и он просыпался мгновенно, будто от толчка, вскакивал, чтобы записать, ноутбук всегда лежал рядом, нужно было только дать пальцам свободу, и они сами фиксировали его мысль, его видение – жизнь с Диной была странной, невозможной, но совершенно для него необходимой.

Сумел бы он прожить эти восемь лет, если бы Дины не было с ним?

Где они жили? Виталий знал определенно, что этого места нет на карте: он видел то, чего не мог видеть на Земле, ощущал то, чего не мог здесь ощущать, и Дина порой (в последнее время – все чаще) вела себя так, как никогда бы не поступила в той реальности, что закончилась солнечным сентябрьским утром 2002 года.

Ночью, когда он собрал уже рюкзак, попрощался с Айшей по телефону и прилег вздремнуть, пришла Дина, помахала ему рукой, и он пошел к ней через вскопанное поле. Со стороны леса слышны были голоса детей, не нужно было разрешать им ходить так далеко, Виталию было спокойнее, когда Сэмми и Джон находились рядом. Вообще-то мать должна проявлять больше беспокойства, но у них с Диной всегда было наоборот: она любила риск, неизбежность неизвестного, а он… Он тоже любил делать то, чего никто до него не делал, изучать то, что никто до него не изучал, но не там, где нужно было принимать решения, от которых могла бы зависеть жизнь – его или Дины, или, тем более, детей. В науке он готов был рисковать и рисковал – в том числе репутацией, когда опубликовал работу о количественных соотношениях в темном веществе и о влиянии наблюдателя на явления космологического масштаба. В жизни Виталий риска не любил, а с некоторых пор не рисковал принципиально, потому что… Да. Он должен был сам сесть за руль. Должен был…

Не надо, подумал он, догоняя Дину, медленно шедшую вдоль кромки вспаханного поля. Не надо, мы же вместе, почему я сейчас вспоминаю?

Ему никогда не удавались две вещи: не идти за Диной, куда бы она его ни позвала, и не вспоминать ясное солнечное утро 16 сентября 2002 года. Дина села за руль, а он – рядом. Ему нужно было в университет к девяти, в десять начинался семинар у физиков, и Виталий хотел сначала переговорить с докладчиком, доктором Стивеном Галлахером из MITа, о своей статье, вышедшей на прошлой неделе в Physical Review Letters. Машину они купили в июле, права Виталий получил месяцем раньше, ездил аккуратно, с трудом привыкал, это была его первая в жизни машина, и носился он с ней, как с игрушкой, с которой не наигрался в детстве. В детстве у него было много машин, отец покупал – сам, должно быть, в свое время не наигрался, – и они возили по полу грузовики с прицепами, двухэтажные автобусы, подъемные краны, «пожарки» с выдвижными лестницами и, конечно, легковушки.

Дина получила права позже мужа, ей с девятой попытки удалось сдать теоретический экзамен, зато вождение у нее приняли сразу, а Виталий сдавал трижды, и Дина сказала: «Ты у нас теоретик, а я практик». Конечно. Всегда так было.

В то утро Дина села за руль во второй раз – в воскресенье они ездили на озеро Лансинг, и она вела: не быстро – некуда и незачем было торопиться – и по-женски аккуратно. Виталий, сначала внимательно следивший, как жена переключала скорости и включала сигналы поворота, в конце концов успокоился и начал думать о том, как соотнести уравнения плотности вещества с уравнениями движения в заполненном этим веществом пространстве N измерений. На озере оказалось неожиданно много народа, в том числе и с факультета, они замечательно провели время – Дина болтала с женой Скайдера, а Виталий с Роджером обсудили проблему флуктуаций реликтового фона. По дороге домой за руль сел Виталий – было уже темно, и Дина боялась вести машину, ей казалось, что на дорогу может выбежать зверь. Или что-то вдруг вынырнет из-за поворота… Женские страхи – Виталий темноты не боялся и почему-то по ночной дороге вел машину даже более уверенно.

А в понедельник Дина сказала: «Отвезу тебя на семинар и поеду в магазин». У нее был свободный день, университетская библиотека, где она работала, по понедельникам открывалась лишь для преподавателей, и половина сотрудников занималась своими делами. «Конечно, – сказал он, – отвези». Никаких предчувствий.

С трейлером они столкнулись, когда Дина повернула на Западную Мичиган-авеню. На светофоре мигал желтый, Виталий с пассажирского места посмотрел налево, направо, в зеркало заднего вида – все было спокойно, можно продолжать движение. Дина выехала на перекресток и…

Трейлер вылетел из-за поворота, с улицы Гаррисона, когда Дина уже почти проехала перекресток. Удар пришелся на задний бампер, машину закрутило, и они врезались в угол дома. Так сказал полицейский, допрашивавший Виталия в тот же день, потому что нужно было сразу определить, кто виноват, а кто жертва дорожно-транспортного происшествия.

Очнулся он в больнице, и ему сказали, что отделался он очень легко – закрытый перелом лучевой кости левой руки, небольшое сотрясение мозга, несколько ушибов. «Да ладно, – сказал он, – я вполне могу идти, где моя жена?».

К Дине его пустили только к вечеру. Глаза у нее были закрыты. Плечо забинтовано, руки лежали поверх одеяла. «Она спит, – сказал себе Виталий. – Ей вкололи лекарства, и она спит. К утру проснется, у нее только плечо сломано, ерунда, дома ей станет лучше».

«Я вынужден вам сообщить, мистер Димофф, что жена ваша находится в значительно более опасном состоянии, чем это может показаться. Она в коме, мы сделаем магнитно-резонансную томографию, тогда станет более понятно…»

Не стало. Дина спала, сон был глубоким, Виталий сидел у ее постели, спал тут же, в креслице, где с трудом умещался, почти ничего не ел и не замечал этого. Разговаривал только с доктором Пензиасом, только его слушал, только его советам (скорее – требованиям) подчинялся. «Ступайте, поешьте», «Вам нужно поспать», «Примите лекарство»…

«Послушайте меня, мистер Димофф, – сказал как-то доктор, после аварии прошло, кажется, месяца два, деревья в саду перед больницей остались совсем без листвы, значит, по идее, наступила зима. – Вы собираетесь прожить здесь всю жизнь? Жене вы ничем не поможете, мы делаем все, что нужно, у миссис Димофф хорошая страховка. Пожалуйста, займитесь собой, в смысле – делом. Может, вас уже уволили? Поезжайте в университет, отвлекитесь»…

Уволили? Вряд ли. Он об этом не думал. Он все время работал. Конечно, доктор Пензиас не мог знать, но Виталий не представлял себе жизнь без работы. Без работы и без Дины. Они познакомились на студенческой вечеринке: он из группы теоретиков физфака, а она из института Штернберга, на курс ниже. Сразу и поцапались – он иронически высказался по поводу темной энергии («Темные силы нас злобно гнетут», что-то в этом роде), она возразила, слово за слово… Пока он не поцеловал ее в закутке у кухонной двери, спор казался нескончаемым и ужасно обидным, потому что говорили они, по сути, об одном и том же. Поженившись, продолжали спорить и работать уже вместе над проблемами ранних стадий эволюции Вселенной: инфляционная теория, грозди миров, структура пространства-времени… В девяносто восьмом, после защиты, Виталий разослал свои резюме по американским астрофизическим центрам, не очень-то надеясь на положительные ответы, но Дина говорила: «Ты обязан попробовать. Все пытаются». Все, конечно, преувеличение, но многие тогда пробовали свои силы. Косенков с их курса уже работал в Центре Годдарда, а Лопахин делал постдокторат в Лос-Анджелесе.

Виталий получил грант в Лансинге, в университете штата Мичиган, для Дины на факультете места не нашлось, и она устроилась в библиотеку. Ничего, нормально – а мужу помогать в работе так даже сподручнее.

Могли его уволить? Наверно. С сентября он не появлялся в университете, не звонил, никому ничего… Что о нем подумали? О Дине, конечно, знают – из больницы сообщили, и полиция, видимо, тоже наведывалась. Но он… Как мог столько времени…

Сразу после разговора с доктором Пензиасом Виталий позвонил Саю Бирману, с которым делил кабинет.

«Витали! – закричал в трубку Сай. – Ты живой! Никогда больше не выключай свой чертов телефон! Когда ты приедешь? Надо обсудить! Послушай, – понизил он голос до шепота, – я все понимаю. Это ужасно, да. Но надо жить. Я столько раз хотел с тобой поговорить, приезжал в больницу, ты меня не хотел видеть, почему?».

Виталий вспомнил: действительно, Сай приезжал несколько раз, Роджер с Джойс тоже, пытались что-то ему втолковывать, но он не слышал, смотрел сквозь них, не понимая, и они уходили. Что-то, ими сказанное, откладывалось в подсознании, и потом, сидя у изголовья Дины, он обдумывал услышанное, соотносил с собственными мыслями.

Работал. Они с Диной работали. Пожалуй, только это и оставалось обычным в их жизни. Он понял это не сразу, на третьи или четвертые сутки, когда, забывшись сном, пытался решить в уме задачу о распределении темного вещества в сверхскоплениях. Дина лежала, закрыв глаза, медсестра недавно ее помыла, поменяла постель, в палате стоял запах душистой сирени…

«Ты не так интегрируешь, – услышал он голос жены, – если по краю скопления, то получишь бесконечный ряд»…

«Что?» – спросил он вслух и только потом понял, что голос Дины звучит в его голове – видимо, он так привык к ее критике, что сам возражал себе ее голосом, ее аргументами, ее мыслями.

Так и пошло. Он не думал, что Дина разговаривает с ним на самом деле. Это он сам, его подсознание…

– Хорошо, – сказал он Саю, – я сейчас приеду.

– Прямо сейчас? – усомнился Бирман. Действительно, столько времени не появлялся, и вдруг…

– Прямо сейчас, – сказал он и поехал в университет. На автобусе. Машина, как ему сказали, была отремонтирована за счет страховой компании (виноват в аварии оказался водитель трейлера, он, говорят, несколько раз приезжал в больницу, Виталий не помнил – может, действительно приезжал) и ждала хозяина на стоянке дорожной полиции, он мог ее взять. Не мог. И никогда больше в эту машину не сядет – так ему, во всяком случае, казалось в тот день. Потом, конечно, и сел, и поехал – как в городе без машины?

Его не уволили – отправили сначала в очередной отпуск, а потом оформили годичный, как бы для ознакомления с работами коллег в других университетах. Спасибо.

Потом Виталий говорил себе, что доктор Пензиас спас ему жизнь. Если бы он остался в больнице, то, в конце концов, сошел бы с ума – все, что он наработал в уме за эти месяцы, разорвало бы ему мозг, он и так с трудом удерживал результаты в памяти. Может, потому у него и началось… что?

В тот день он выложил Саю (на голоса пришли коллеги из соседних комнат, получился импровизированный семинар) свое решение, записал, наконец, мысли в виде формул, освободил мозг от непосильной нагрузки и будто прозрел – увидел, как красиво лежат в аллеях все еще не убранные желтые и бурые листья, и какая, наверно, теплая была осень.

Ожил? Освободившись от формул, он испугался, что перестанет слышать голос Дины, она больше не будет с ним спорить и доказывать…

«Ты здесь?» – спросил он себя.

«Конечно», – ответила она.

И он успокоился. Приехал в больницу на полчаса, посидел у изголовья жены, подержал ее за руку, услышал «Поезжай домой, отоспись, наконец», и уехал, встретив в коридоре доктора Пензиаса и поблагодарив за все, что тот делал, делает и будет делать. Доктор проводил Виталия внимательным взглядом, покачал головой и вздохнул – он-то знал, что женщина может прийти в себя сегодня, может – через неделю, через год, десять… Но, скорее всего, никогда. Травматическая кома – сказано в диагнозе, но, по большому счету, мозг пациентки не был поврежден. Магнитно-резонансная и позитронно-эмиссионная томографии показали… То есть, ничего не показали: норма. Никаких тромбов, опухолей, органических изменений. Мозг будто погрузился в себя. Сам выйдет из ступора… или не выйдет.

А мужу надо жить.

В ту ночь у Виталия действительно началась новая жизнь. Он вернулся из больницы в давно пустую квартиру, где все было покрыто пылью, а в холодильнике пропахло плесенью. Кое-как навел относительный порядок, купил в супермаркете продуктов – не думая, бросал в коляску первое, на что падал взгляд. Поужинал омлетом, выпил неизвестно какое количество черного кофе и думал, что не уснет, но провалился в сон, как только голова коснулась подушки.

Тогда это и началось.

* * *

В аэропорту Берна его ждала машина. Не только его – прилетели еще трое коллег, один из Норвегии и двое из Англии, все они были знакомы Виталию по именам, а Хесмонда он знал лично, профессор приезжал пару лет назад в Лансинг читать курс по М-бранам. Ехать предстояло полтора часа, и в дороге, конечно, начали обсуждать – каждый свое, а вместе получалось что-то несусветно непонятное для непосвященного, водитель то и дело оборачивался, делал умное лицо и, похоже, порывался спросить: «А что такое прелестные барионы?».

Виталий принимал в обсуждении посильное участие – что-то, кажется, объяснил коллеге из Осло, но мысли были далеко: каждые десять минут он нажимал на мобильнике кнопку быстрого вызова и слышал одно и то же: «Оставьте сообщение»…

Да что же это такое? Айша никогда не выключала телефон. Она не забывала подзаряжать аппарат. Это профессиональное – ей могли позвонить в любую минуту, мобильник для медсестры такая же профессионально необходимая вещь, как для него – ноутбук.

– Что? – переспросил Виталий, потому что Хесмонд смотрел на него и чего-то ждал.

– Э… – смущенно протянул англичанин, глядя на Виталия с неодобрением. – Я так понял, что вы не согласны с Норсагером?

Норсагер? Это физик из ЦЕРНа, опубликовавший зимой статью о нарушениях суперсимметрии в одиннадцатимерных пространствах? Похоже, он пропустил половину обсуждения – скорее всего, слушал, не слыша, кому-то в ответ кивал, кому-то качал головой, он весь был в больнице университета штата Мичиган, в палате Дины, держал ее за руку, и на них смотрела Айша, а он не оглядывался, чтобы встретить ее взгляд, потому что тогда…

Там что-то случилось.

– Нет, профессор, – сказал Виталий, – меня устраивает интерпретация Норсагера, только я думаю, что чувствительность камер коллайдера недостаточна для измерения эффекта. Энергии ускорения достаточно, а чувствительности мало. Разве что удастся уменьшить нынешний верхний предел…

– Да? – с сомнением протянул Хесмонд и, потеряв к Виталию интерес, повернулся к норвежскому коллеге, вертевшему в руке трубку, очень похожую на ту, что обычно держал в зубах Шерлок Холмс в исполнении Василия Ливанова.

И тут телефон зазвонил, наконец. Тихая мелодия из «Травиаты» показалась Виталию слишком громкой – все обернулись и почему-то ждали, пока он достанет из кармана аппарат, приложит к уху…

– Прошу прощения, это мистер Витали Димофф? – мужской голос, низкий, с придыханием, был Виталию не знаком. Он почувствовал, как в горле появился комок, и ответил не сразу.

– Прошу прощения…

– Да, это я, – сказал, наконец, Виталий. – Кто говорит?

– Джеймс Клифтон Спенсер, адвокатская контора «Паркер и Спенсер».

– Простите, я не…

– Сейчас объясню. Я звоню по просьбе мисс Айши Гилмор. Она попросила меня передать, что с ней все в порядке – насколько это может быть в ее положении. Я представляю интересы мисс Гилмор и надеюсь на ваше сотрудничество. Прошу также принять мои искренние соболезнования.

– Что, черт возьми, случилось? – голос Виталия сорвался на крик, и на него с неодобрением посмотрел даже водитель.

– Прошу прощения?

– Я не понимаю, что…

– Вам не сообщили? Это с их стороны большое упущение!

Голос затерялся в шорохе, тихом свисте, в неслышимых закоулках эфирного пространства, Виталий испугался, что разговор прервется, и он ничего не узнает. Он уже догадывался, точнее, не хотел догадываться, но знание возникало само – ненужное, страшное, безнадежное…

Адвокат откашлялся.

– Поскольку на мою долю выпала миссия сообщить вам…

Черт побери, начнет ли он когда-нибудь говорить внятно?

– Сегодня в восемь часов сорок восемь минут, – заговорил адвокат сухим, лишенным выражения голосом, – ваша жена Динора Димофф была отключена от аппаратуры искусственной вентиляции легких и других жизнеобеспечивающих центров, в результате чего последовала смерть, прошу принять мои искренние соболезнования.

О чем он говорит? Дина? Восемь сорок восемь? Он летел к Нью-Йорку. «Оставьте сообщение»… Вот оно что. Айша не могла ответить, конечно. Она была занята. Она была очень занята.

– Вы меня слушаете, мистер Димофф?

– Да, – выдавил Виталий. Хесмонд смотрел на него с сочувствием, хотя не мог слышать ни слова, и Виталий отвернулся.

– Мисс Гилмор была задержана по подозрению в совершении акта эвтаназии, что запрещено федеральным законодательством. Ей позволили сделать один звонок, и она вызвала меня, поскольку наша фирма давно ведет дела семьи Гилмор. Мисс Гилмор просила передать вам, что очень сожалеет, это раз. Во-вторых, она хочет вас заверить, что не причастна ни к одному из инкриминируемых ей действий.

Адвокат, наконец, замолчал, и Виталий получил возможность не только слушать, но и думать – густой, как патока, голос Спенсера обволакивал мысли, делал их липкими и неподвижными, не позволял даже понять, что Дина…

– Дина умерла? – спросил Виталий, и ему показалось, что адвокат далеко, в Лансинге, поднял глаза к потолку и набрал воздуха, чтобы еще раз объяснить непонятливому…

– Да, к сожалению.

– Я понимаю, – пробормотал Виталий.

Он как-то сказал Айше, что надо позволить Дине уйти, таково и ее желание, он знал, она говорила ему, Дина не хотела жить здесь, как растение, но главное было даже не в этом. Оставаясь как бы живой, она задерживала куда более важные процессы. Виталий не мог объяснить Айше всего, она не поняла бы. «Нет, – возмутилась Айша, – это плохо, ты не должен так даже думать, мы не знаем, может, Дина все слышит? Может, она сейчас понимает больше, чем когда была здорова! Нет, выбрось эти мысли из головы!».

Айша отключила аппаратуру, как только он сел в самолет? Дождалась, когда его не будет в городе? Чушь какая.

– Где Айша… мисс Гилмор? – спросил он, собрав, наконец, всю волю.

– В камере предварительного заключения, – сообщил адвокат. – Мисс Гилмор была задержана на двадцать четыре часа, вопрос о продлении срока содержания под стражей будет рассмотрен сегодня, я как раз готовлю материалы. Сделаю все возможное, чтобы мисс Гилмор выпустили под залог.

Залог? Какой залог?

– Кстати… Когда вы возвращаетесь?

Сейчас же, конечно. Он скажет, чтобы водитель развернул машину и поехал назад, в аэропорт Берна. Когда он вернется, в Лансинге будет еще ночь…

Невозможно. Они уже подъезжали к Мейрину, появились огни городка и на вышках красные и синие огни башен ускорительного комплекса. Надо объяснить в оргкомитете, почему он отменяет свой доклад. Его поймут, конечно.

– Завтра, – сказал он.

– О! – воскликнул адвокат. – Это было бы желательно. Вопрос о похоронах миссис Димофф не решится, пока врачи не проведут исследования, я говорил с доктором Пензиасом и с полицейским врачом, они утверждают, что понадобится дня три минимум…

– Завтра, – повторил он.

– Хорошо, – сказал Спенсер. – Будем на связи. Спокойной… э-э… ночи.

* * *

– Доктор Дымов, примите мои соболезнования.

Профессор Вайцзеккер, председатель оргкомитета, подошел к Виталию, как только он вошел в холл отеля, соображая, стоит ли регистрировать свое прибытие, или сразу заказать у портье такси до Берна и билет на обратный рейс.

– Спасибо, профессор…

Откуда Вайцзеккер узнал о смерти Дины? Может, и об аресте Айши тоже? Наверно, адвокат звонил в отель, поскольку мобильник у Виталия был отключен во время полета через океан.

– Я надеюсь, – продолжал Вайцзекеер, взяв Виталия за локоть, – вы все-таки прочитаете доклад. Он очень важен, поверьте, и мне известно, как долго вы его готовили.

– Да-да…

– Я понимаю ваше состояние, поверьте, я тоже потерял жену два года назад, рак, это ужасно, но у Мерилин все произошло так неожиданно, а вы были готовы к такому финалу.

Конечно. Пока Дина лежала в коме, он успел подготовиться к ее уходу. Это было неизбежно. К тому же, она не ушла. То есть, для всех – да, конечно. Прекращение работы сердца и мозга, смерть.

– Да, конечно…

– Мы передвинем ваше выступление на самый ранний срок – сразу после моего вступительного слова, ваш доклад будет первым. Завтра, в десять сорок. А потом вы сможете уехать, вам предоставят машину за счет оргкомитета. Хорошо?

– Да, – выдавил Виталий. Вайцзеккер прав – нужно прочитать доклад. И сразу уехать. Никаких дискуссий, он не сможет ни с кем дискутировать, да вопросов, скорее всего, и не будет – все, наверно, уже знают, что случилось. Слухи разносятся со сверхсветовой скоростью.

Виталий поднялся в номер, положил на журнальный столик ноутбук, рюкзак бросил на пол у платяного шкафа, набрал номер доктора Пензиаса и выслушал предложение оставить сообщение. Звонить адвокату он не хотел. Повалился на постель – в одежде, только пиджак стянул, но сил не было повесть его на спинку стула, бросил на пол.

Когда Виталий открыл глаза, за окном было светло, хотя и пасмурно – тучи стояли низко и грозились пролиться дождем. Но ощущения грусти, тягости не было. Спал он без сновидений, погрузился и всплыл, утопив вечернюю тяжесть и ощущение несправедливости жизни.

Все будет нормально.

Правда, он тут же вспомнил: звонок адвоката, Дина умерла, Айша арестована, нужно заплатить залог, почему он вчера не договорился с адвокатом – наверно, совсем ничего не соображал? Почему согласился остаться и прочитать доклад?

На мобильнике семнадцать пропущенных звонков. Два – от Спенсера. Остальные – с закрытых номеров. Полиция?

Виталий поднял с пола и набросил на плечи пиджак, в номере было холодно, а спал он, не укрываясь, ноги замерзли…

– Доброе утро, – сказал он, когда адвокат ответил на вызов.

– Ночь, – поправил Спенсер. – У нас второй час. Я вам звонил после того, как получил решение судьи.

– Прошу прощения, – пробормотал Виталий, – я не сообразил…

– Мисс Гилмор останется в камере до окончания судебного разбирательства.

– Почему? Вы говорили о залоге…

– Мисс Гилмор подозревается в преступлении, по тяжести равнозначному убийству первой степени. В этом случае подозреваемый, согласно закону штата…

– Господи…

– Я понимаю, мистер Дымофф, – с сожалением произнес адвокат.

– Но ваша работа, – быстро добавил Виталий, – будет, конечно, оплачена.

– Не сомневаюсь, – нейтральным тоном сказал Спенсер.

Телефон Айши не отвечал. «Оставьте сообщение». Конечно, мобильный телефон у нее отобрали. Бессмысленно звонить.

Через пару часов открытие. Надо бы спуститься к завтраку, но Виталий и думать не мог о еде. Разве что кофе. Доклад сразу после вступительного слова, надо подготовиться, но Виталий не мог заставить себя открыть файл с записью резюме, составленного еще две недели назад. Расскажу, как помню. Если не поймут – значит, так тому и быть. Наверно, он ничего не соображал, если согласился.

* * *

– Программа немного изменилась, – сказал Вайцзеккер. – Обзорный доклад доктора Хистона начнется сразу после сообщения доктора Дымова из университета штата Мичиган, Соединенные Штаты. Изменение в программе вызвано особыми обстоятельствами, надеюсь, возражений не будет.

Возражений не было. На Виталия смотрели сочувственно – неужели все уже знали о том, что произошло в Лансинге? И что они об этом думали?

– Прошу вас, доктор Дымов.

Виталий поднялся на кафедру, передал оператору диск со слайдами и компьютерной симуляцией, оглядел зал, но не увидел ни одного знакомого лица. В зале непременно должен быть доктор Уинслоу, многолетний оппонент из Кембриджа, и Гордеев из ФИАНа тоже собирался приехать…

А лица все равно незнакомые.

– Темное вещество, – Виталий начал тихо, полагая, что усилители донесут его слова до дальних концов зала, но сразу возникший гул показал, что он ошибается. – Темное вещество, – повторил Виталий громче и ощутил в горле комок, мешавший говорить, – было открыто на самом деле не в прошлом десятилетии, как это принято считать, а гораздо раньше. Еще в тридцать третьем году прошлого века Фриц Цвикки наблюдал скопление галактик в Волосах Вероники и обнаружил, что пекулярные скорости объектов слишком велики для того, чтобы гравитация могла удержать галактики в связанном состоянии. В скоплении должно быть невидимое вещество, вносящее немалый вклад в общее поле тяготения и не позволяющее галактикам разбежаться в разные стороны.

«Зачем я так? – подумал он. – Не перед школьниками выступаю».

– Чтобы разобраться в физической природе темного вещества, предлагаю обратиться к проблеме наблюдения в ее квантово-механической, а не классической формулировке. Современная физика, как это ни парадоксально, смыкается с психологией. Особенно это заметно, когда речь идет о так называемых бесконтактных измерениях, вроде эксперимента Элицура-Вайдмана.

Слушали внимательно, хотя говорил он сбивчиво и перескакивал с предмета на предмет, глядя не на людей в зале, а на прыгавшую, будто заяц, секундную стрелку больших часов, висевших над входной дверью. Почему часы были со стрелками, а не цифровые, как везде? Дань традиции? Тогда почему не старинные, пружинные?.. Господи, о чем он думает?

– Проблема с темным веществом заключается в том, что оно очень слабо взаимодействует с веществом обычным. Темное вещество, по-видимому, не обладает электромагнитными свойствами, не вступает в химические реакции и проявляет себя лишь в гравитационных взаимодействиях, исследование которых и позволяет определить, какова масса темного вещества в наблюдаемой части Вселенной. Присутствие темного вещества в Солнечной системе заподозрили, когда были выявлены необъясненные ускорения в движении автоматических станций «Пионер-10» и «Пионер-11». Подтверждением эффекта стали данные о маневрировании шести межпланетных станций в гравитационном поле Земли. Плотность темного вещества в Солнечной системе оценил российский физик Кауц.

Почему он никак не перейдет к сути? Осталось пять минут, а он еще не сформулировал главный тезис…

– Возможность обнаружения темного вещества, согласно обсуждаемым теориям, зависит от величины энергии ускоренных тяжелых частиц. По оценкам Вилмера, частицы темного вещества обладают энергиями, более высокими, чем даже те, что необходимы для обнаружения бозона Хиггса. Прошлогодние оценки Рейнольдса показывают, что эти энергии или сравнимы, или тождественны, поскольку бозон Хиггса создает при столкновениях также и адроны, принадлежащие темному веществу, следствием чего является возможность обнаружения этих частиц с помощью астрономических наблюдений…

В зале нетерпеливо покашливают, или ему только кажется?

– Возвращаясь к связи квантовых моделей с психологией… Слабая связь темного вещества с физической реальностью наблюдаемой Вселенной может оказаться аналогична – или даже идентична в модельном описании – психологической ситуации слабой связи наблюдателя с реальностью, фиксируемой им в ощущениях. Мы описываем физического наблюдателя в уравнениях…

Не поймут. Он и в статьях не сумел никого убедить, почему решил, что удастся сделать это в двадцатиминутном докладе? Эклектика. Это ему и самому ясно. Набор понятий из разных областей науки. Космология, квантовая физика, психология, физиология… Не надо смешивать шампанское с пивом, после этого в мозгу наступает когнитивный диссонанс. Как сейчас наверняка у многих в зале.

– Последовательность событий, которые вы видите на экране, была рассчитана в модели, где количество темного вещества соответствует наблюдаемым значениям из обзорной работы Альберта Басмы, две тысячи третий год. Динамика реакций гипотетического наблюдателя, слабо связанного с физической реальностью, показана в фильме, который вы видите сейчас. Корреляция процессов удовлетворительная, на уровне двух с половиной стандартных отклонений. Разумеется, математическое подобие само по себе не может служить доказательством реальной связи столь разных процессов в физическом пространстве-времени. Однако над совпадением следует, на мой взгляд, по крайней мере задуматься. И возвращаясь к утверждению о принципиально важной роли наблюдателя в квантовых процессах, в том числе в квантовых процессах в космологии…

Кто-то громко хмыкнул? Кашлянул? В зале уже не было такой тишины, как в начале – кто-то с кем-то перешептывался, кто-то тихо напевал, или ему показалось? Может, мелодия звучала у него в мозгу? «Мама, милая мама»… Любимый мультик Дины.

– Спасибо за внимание.

– Есть вопросы к докладчику? – Вайцзеккер посмотрел в зал, давая понять, что вопросы нежелательны, докладчик не в том состоянии, чтобы дать внятные ответы, вы видели, как он скомкал выступление, не связал концы с концами, гипотеза не убедительна, не просчитана и даже толком, похоже, не продумана, но нужно войти в положение доктора Дымова…

– Вопросов нет. Кто-нибудь хочет выступить? Предупреждаю, в прениях регламент – одна минута.

– Что можно возразить за минуту? – улыбнулся сидевший в первом ряду широкоскулый молодой японец. Йошида? – Только поблагодарить докладчика за своеобразное сообщение, заставляющее задуматься над проблемами, которые до сих пор представлялись не связанными друг с другом… Вот, я сказал пару слов и исчерпал регламент.

– Есть еще?..

Не было. То есть, наверняка замечания были у многих. И возражения, и доказательства несуразности предлагаемой доктором Дымовым концепции. Но уложиться в минуту невозможно, оргкомитет намеренно поставил столь жесткие условия…

– Хорошо. Переходим к основному докладу пленарного заседания.

Виталий едва не забыл диск – оператор догнал его у выхода из зала, сунул в руку коробочку. Не надо было соглашаться с Вайцзеккером. Выступление только породило лишние вопросы, отбиваться от оппонентов теперь станет еще труднее. Нужно было улететь ночью. Нужно было…

– Мистер Дымов!

Он обернулся. Японец подошел и крепко взял Виталия за локоть.

– Должен сказать, вы заронили семена сомнений…

– В моей интерпретации, – мрачно сказал Виталий.

– Напротив – в общепринятой интерпретации темного вещества. Знаете, что я вам скажу? Конечно, модель чрезвычайно эклектична и не проработана. Но основная идея – из тех, что, в принципе, способны взорвать принятое мнение. Вы очень удачно привели в пример Цвикки – вот кто не боялся взрывать, верно? Желаю вам успеха… и не только в науке. Вам понадобится все ваше мужество. Пусть вам сопутствует удача.

– Спасибо, профессор.

Маршрутное такси ждало у входа. О том, кто и когда заказал машину, Виталий думать не стал.

* * *

Нужно было успеть в три места: в больницу, где умерла Дина, в полицейский участок, где в камере его ждала (ждала ли?) Айша, и, конечно, к адвокату, в офис на Восточной Окленд-авеню.

На шестом этаже больницы его ждал доктор Пензиас. Вот кто расскажет обо всем, что произошло. И отведет его к Дине. Он должен с ней попрощаться. Не на похоронах – там будут чужие, приедет сестра Дины из Арканзаса, наверно – бывшие сослуживцы, если они еще помнят темноволосую молодую женщину, работавшую за дальним компьютером у окна. Он должен попрощаться с женой здесь, один на один, сказать ей, что…

– Входите, пожалуйста.

В кабинете Пензиаса Виталий не был с прошлой зимы – обычно их встречи и разговоры происходили в палате или в коридоре, на ходу, доктор всегда торопился, и разговоры со временем становились все короче. «Как она?». «Без изменений, к сожалению». «Я так и предполагал». Виталий не говорил этого вслух, обычно просто кивал головой, и они расходились.

– У вас нездоровый вид, мистер Дымов. Устали с дороги? Дать успокоительного?

– Нет, спасибо, – отказался Виталий. – Доктор, я хочу знать, что произошло. Почему арестовали Айшу? Почему Дина…

– Выпейте, это безвредный напиток, я его всем предлагаю. Родственникам, я имею в виду.

Пензиас потер щеки, в глаза Виталию он не смотрел, вертел в руках пустой конверт с больничной эмблемой, собирался с мыслями. Или думал, как интерпретировать события, чтобы Виталию было не так горько, не так тяжело?

– Вчера утром, вы в это время, как я понимаю, были на пути в Нью-Йорк, на центральный пульт поступил сигнал тревоги. Сигнал тут же прервался, и у дежурного оператора сложилось впечатление, что это было ложное включение. Редко, но такое случается. Оператор позвонил в палату. Ответа не получил и посмотрел в компьютере, кто из медсестер дежурит. Айша Гилмор. Почему мисс Гилмор не ответила на вызов? Оператор позвонил старшей сестре и попросил проверить, что происходит в палате. Дверь оказалась заперта изнутри, сестра вызвала мисс Гилмор через коммуникатор, на этот раз та откликнулась и открыла дверь. Миссис Окленд вошла в палату и обнаружила, что аппаратура жизнеобеспечения обесточена, а ваша жена мертва. Естественно, первый вопрос был: «Почему вы это сделали?» Ответа не последовало – миссис Окленд мне потом сказала, что Айша была в шоке. Похоже, ничего не понимала. Миссис Окленд – очень опытная медсестра. Немедленно были проведены все реанимационные действия. Вашу жену перевезли в операционную, провели прямой массаж сердца… Уверяю вас, мистер Дымов, – сделано было все возможное. Между нами – и невозможное тоже. Но, к сожалению… Простите, вам нехорошо?

– Нет-нет, – пробормотал Виталий. – Продолжайте.

– В мозгу начались необратимые изменения, а запустить сердце не удалось. В девять пятьдесят шесть доктор Копперфилд вынужден был констатировать смерть. Примите мои искренние соболезнования.

– Спасибо. Но вы… То есть, Айша… Мисс Гилмор… Как это все…

– Видите ли, сразу после окончания реанимационных мероприятий доктор Копперфилд провел расследование. То есть, задал мисс Гилмор несколько вопросов. Аппаратуру мог отключить только тот, кто находился в палате. Изменение режима можно произвести и с центрального пульта, но оказалось, что был разрушен распределительный блок.

– Что значит – разрушен?

– Сильным ударом тяжелого предмета, – с некоторым смущением пояснил Пензиас.

– Каким?

– В том и проблема, – доктор почесал подбородок. – Ничего такого… тяжелого… в палате не было. Все это вообще странно. Если мисс Гилмор хотела… Проще было отключить рубильники, но на щитке – он, вы знаете, на противоположной от кровати стене – все было в порядке. А распределительный блок… это пластиковая коробочка, внутри процессор, и кабели идут на воздуходувку, кардиостимулятор… Такое впечатление, будто по аппарату ударили чем-то тяжелым. Миссис Окленд подтвердила, что мисс Гилмор находилась в палате одна, а дверь была заперта изнутри. Доктор Копперфилд вынужден был вызвать полицию. Извините, на его месте я сделал бы то же самое – это предписано инструкцией. Кстати, меня вызвали из дома уже после того, как полицейские прибыли на место… э-э… происшествия.

– Место происшествия, – повторил Виталий. Происшествие. Event. Он хотел сказать – убийство?

– Детектив Мэнтаг… вы с ним наверняка встретитесь… он провел допросы. Сестра Гилмор, по его словам, дала ложные показания. Понимаете, кто-то сказал ему… не знаю, кто… о ваших отношениях, и Мэнтаг сложил два и два. Это его слова, извините.

– Дина, – перебил врача Виталий. – Я хочу ее видеть.

– Конечно. Пойдемте.

Должно быть, это был больничный морг. Ослепительно белое помещение. Как вход в Чистилище. Металлические шкафы. Холодильники? Стол посреди комнаты, накрытый светло-зеленой простыней, под которой угадывались контуры женской фигуры. В комнате кто-то еще: мужчина, женщина. Виталий плохо воспринимал окружающее, с ним поздоровались, он ответил, а может, и нет, неважно. Значение имела только женская фигура под простыней. Протянуть руку и откинуть…

Не было сил.

Доктор Пензиас снял с лица Дины светло-зеленую паранджу. Жена спала. Как обычно, как спала уже восемь лет. Ничего в лице не изменилось. Та же линия скул. Спокойное выражение. Губы чуть приоткрыты. И только на шее больше не бьется тоненькая синяя жилка – Виталий всегда смотрел на эту жилку, сидя у изголовья Дины и обращаясь к ней с вопросом или рассказом о том, как провел день.

Дина… Динора. Господи, как теперь жить?

* * *

Он открыл глаза и увидел белый потолок. Обморок? Только этого не хватало. Попытался встать, но мешала игла в локте. Виталий приподнялся – да, капельница. Неужели ему стало дурно?

Доктор Пензиас подошел и встал рядом с кроватью.

– Вам лучше? – спросил он. – Не беспокойтесь, это нормальная реакция, вы очень устали от перелетов, чуть ли не сутки в самолете, и еще стресс… Все в порядке, капельницу сейчас снимут.

– Мисс Гилмор не могла этого сделать, – твердым (действительно ли твердым?) голосом сказал Виталий.

– Поговорите с детективом Мэнтагом, – уклончиво произнес доктор. – Он ждет вас в моем кабинете.

– Я хочу видеть мисс Спенсер.

– Поговорите с детективом, – повторил доктор. – Извините, мне нужно работать. Сейчас вас освободят от иглы. Идите ко мне в кабинет, хорошо?

Виталий пошел – минут через десять, когда молчаливая медсестра (он же знал, как ее зовут, видел много раз… Марта? Мири? Не вспомнил) сняла капельницу, улыбнулась и вышла, не произнеся ни слова. О чем она думала? Неужели все в больнице вообразили, что Айша… Как они могут так думать? Работали вместе, разговаривали о жизни. И что? Разве не бывало, что очень милые люди оказывались серийными убийцами?

В кабинете Пензиаса стоял у окна и вглядывался в темноту наступившего вечера детектив Мэнтаг. На детектива, в представлении Виталия, этот человек был похож не больше, чем Элла Фитцджеральд на Венеру Милосскую. Маленького роста, толстячок в плохо сидевшем костюме неопределенного цвета – то ли кремового, то ли светло-коричневого. Лысина, толстенькие кулачки, которые детектив разжал, обернувшись к Виталию и протянув руку.

– Добрый вечер, мистер Дымов, – он правильно произнес фамилию, практически без акцента, наверно, специально тренировался. – Впрочем, день для вас не очень-то добрый. Примите мои соболезнования, сэр. Это очень печально – потерять жену, хотя вы были готовы к такому исходу?

– К такому исходу… – повторил Виталий. Фразу можно было понять двояко – намеренно ли детектив использовал такое выражение сочувствия, или у него получилось непроизвольно?

– Гм… да… – пробормотал Мэнтаг и жестом пригласил Виталия садиться – куда угодно, хотите на табурет, хотите – на кушетку, а больше, извините, некуда. Сам он уселся за стол доктора, отодвинул к краю папки с медицинскими документами и почему-то мешавший ему экран компьютера.

Виталий сел на кушетку и прислонился к холодной стене.

– Мисс Гилмор не делала того, в чем ее обвиняют, – сказал он, надеясь, что голос звучит достаточно твердо.

– Мисс Гилмор ни в чем пока не обвиняют, – покачал головой детектив. – Ее задержали, да. До выяснения обстоятельств. Обвинение пока не предъявлено.

– Почему же ее не выпустили под залог?

– Это решает судья. Обстоятельства дела, однако, таковы, что у судьи, собственно, не было выбора.

– Мисс Гилмор…

– Можно, я буду задавать вопросы? Мне это привычнее, чем отвечать. Как долго мисс Гилмор обслуживала вашу жену в качестве медицинской сестры?

– Вам это прекрасно известно. Вы наверняка читали историю болезни.

– Прошу вас… Если мы будем препираться…

– Полтора года. С позапрошлой зимы. Я не помню точной даты.

– Полтора года, – с задумчивым видом повторил Мэнтаг и почесал пальцем за ухом. Как обезьяна, – подумал Виталий. Настырная обезьяна, которая сто раз выполняет одно и то же действие, пока не добьется результата. – А когда вы познакомились с мисс Гилмор?

– Тогда же, – буркнул Виталий. Странный вопрос. Естественно, он познакомился с Айшей в тот же день, когда она впервые вошла в палату к Дине. Он приехал после работы, не известная ему медсестра меняла у Дины простыню, он остановился на пороге и подождал, пока она закончит. Девушка обернулась, взгляды их встретились и… нет, ничего тогда не произошло, просто встретились два взгляда. «Я вас не знаю», – сказал его взгляд. «Вы – муж миссис Диноры», – сказал ее взгляд.

– Тогда же, – повторил Мэнтаг. – Чтобы долго не ходить вокруг да около: какие отношения у вас сложились с мисс Гилмор?

Виталий молчал, наверно, дольше, чем этого ожидал детектив. Понятно, вопрос должен был выбить его из равновесия, но, когда совесть у человека чиста, почему не ответить если не сразу, то, подумав минуту, чтобы уточнить формулировку?

– Так что же? – спросил детектив, когда молчание затянулось.

– Мы стали встречаться, – сказал Виталий. Все равно они узнают, да уже и узнали – любая медсестра в больнице могла рассказать, что мистер Дымов ждал в холле или в аллее парка, когда у мисс Гилмор закончится дежурство, и они уезжали вместе, а часто вместе дежурили у постели миссис Дымов, и когда кто-нибудь из обслуживающего персонала или врачей входил в палату, не постучав, то заставал их… нет, не целующимися, Боже упаси, такого никогда не было, но сидели они так близко друг к другу… разговаривали так интимно… и это при живой еще жене, пусть она и не видела ничего, не понимала, но, возможно, чувствовала, люди в коме что-то ощущают, во всяком случае, этого нельзя исключить…

– Вы стали встречаться, – повторил Мэнтаг, потому что пауза опять затянулась, и молчание висело в воздухе, будто густой табачный дым, затруднявший дыхание.

– Да… Айша – замечательная женщина. Удивительная. Она делала для Дины… Палату обслуживали две медсестры – сутки Айша, и сутки Мэри Лихтер, вы с ней наверняка говорили…

Мэнтаг внимательно слушал.

– Мэри выполняла свою работу добросовестно, но… как работу, не более того. А Айша… мисс Гилмор вкладывала душу. Мне казалось, то есть, я уверен в том, что Дина предпочитала, чтобы у ее постели всегда была Айша. Вам это покажется странным, но я понимал желания Дины, я всегда знал, чего она хотела. Вы думаете, я преувеличиваю?

– Нет, – коротко отозвался детектив. – Продолжайте.

– Собственно… Это все.

– Это все, – повторил Мэнтаг. – Вы стали встречаться. Иными словами – стали близки?

– Я понимаю, о чем вы думаете, – устало проговорил Виталий. – Жена лежит в коме, муж и медсестра становятся любовниками, медсестра не замужем, они сговариваются…

– Боже сохрани! – воскликнул Мэнтаг и даже приподнялся, чтобы продемонстрировать свое возмущение. – Я не обвиняю вас в сговоре! Сэр, не нужно приписывать мне мысли, которых у меня нет.

– Хорошо. Сестра Гилмор хочет заполучить мужа, а тут такое искушение. Она искушению поддается и отключает аппаратуру, благо для этого нужно всего лишь опустить один рубильник. Да?

«Вопросы здесь задаю я», – так, по идее, должен был отреагировать детектив, но вместо этого он поднял на Виталия взгляд и сказал:

– Да. Мотив есть. Возможность есть. Но действие совершено не так, как вы описали. Рубильник остался включенным, а по распределительному блоку ударили тяжелым предметом. Результат один: перестала поступать воздушная смесь, отключился стимулятор сердечной деятельности… в общем, все. Хотя, конечно, вы правы – проще было опустить рубильник.

– Вы спрашивали Айшу… мисс Гилмор…

– Конечно. Она утверждает, что ни к чему не причастна. Но, видите ли, никто, кроме мисс Гилмор, совершить это действие не мог. Тут и говорить не о чем.

– Айша не могла этого сделать.

– Вы не можете отрицать, что у нее был мотив. Не можете отрицать, что была возможность. И, наконец, не можете отрицать улик, однозначно указывающих на мисс Гилмор. Она поступила нелогично? Безусловно. Мужчина опустил бы рубильник, а женщина… Правда, мы пока не нашли предмет, с помощью которого был нанесен удар. Найдем, конечно, и мисс Гилмор сильно облегчила бы жизнь – себе, в первую очередь, – если бы сказала, куда она спрятала эту штуку… Тяжелая, наверно, и не такая уж маленькая. Для расследования же очень важно ваше подтверждение того, что вы и мисс Гилмор были любовниками. Вы не отказываетесь от своих слов?

– Это официальный допрос?

– Нет, мы пока просто беседуем. Вы можете обдумать свои слова и на официальном дознании отказаться от сказанного, это ваше право. Но вы должны понимать, что и без вашего заявления…

– Айше будет предъявлено обвинение в убийстве?

– Первой степени, – подтвердил Мэнтаг. – То есть, с заранее обдуманным намерением.

– Послушайте, мистер Мэнтаг, – медленно произнес Виталий, каждое слово он выговаривал отдельно, чтобы детектив понял, осознал, – да, есть мотив и была возможность. Возможность, кстати, была не только вчера, но в любой день, когда Айша дежурила и оставалась с Диной одна. В любой день она могла отрегулировать аппаратуру так, чтобы, скажем, подача кислорода прекратилась, когда медсестры не будет в палате. Испортить систему. Поломка какая-нибудь… Всегда можно придумать, чтобы эксперты не разобрались… Почему, черт возьми, Айша поступает так глупо и бессмысленно? Запирается изнутри, всем дает понять, что она и только она могла… Сэр, в этом нет ни малейшего смысла! И этот, как вы говорите, тяжелый предмет… Разве в палате есть такое место, куда его можно спрятать? И зачем?

– В том-то и проблема, – кивнул Мэнтаг. – Вы оба – умные люди. Должны были понимать, чем все закончится. Очень неразумно. Очень.

– Почему не сделать вывод…

– Но, может быть, – перебил Виталия детектив, – мисс Гилмор специально ждала момента, когда вас не было в Штатах? Обеспечивала вам алиби? У нее действительно было много возможностей, но сделала она это, когда вы впервые выехали за границу и в момент совершения преступления находились в воздухе, что могли засвидетельствовать шестьдесят три пассажира и четыре стюардессы?

– То есть, – насмешливо проговорил Виталий, – мисс Гилмор решила пожертвовать собой ради… Ради чего, мистер Мэнтаг? Если следовать вашей логике, то все это… было сделано, чтобы нам с мисс Гилмор быть вместе? Это – мотив? Но как же нам быть вместе, если мисс Гилмор знала, что ее арестуют, а доказать обвинение, по вашим словам, несложно…

– Да, – Мэнтаг опять почесал за ухом и устремил на Виталия внимательный взгляд. – Бессмысленно? Но почему-то мисс Гилмор это сделала.

– Не делала она ничего, – устало сказал Виталий и закрыл глаза, чтобы не видеть Мэнтага, его умный, но ничего не понимающий взгляд.

– Вам тяжело, я понимаю, – проговорил детектив с сочувствием. Притворяется? Наверно. С чего бы ему сочувствовать подозреваемому в соучастии в убийстве первой степени? – Перестаньте вы смотреть на меня, как на врага! Я не хочу вас запутать… Но все улики против мисс Гилмор.

– Она этого не делала.

– Что вы заладили: не делала, не делала… Кто тогда? Как? Почему? Вы знаете об этом что-то, чего не знаю я. Вы знаете что-то, о чем не хотите говорить. Вы готовы предать любимую женщину…

– Что?

– Ну, как же! Вы что-то знаете и молчите. Мисс Гилмор остается за решеткой. Если это не преда…

– Послушайте, мистер Мэнтаг, – Виталий наклонился вперед, – я вам скажу. Я люблю мисс Гилмор. Она любит меня. Так получилось. Это раз. Я люблю мою жену Динору. Она любит меня. Это два. Мисс Гилмор полтора года посвятила тому, чтобы Дина оставалась живой. То, что случилось… Я могу объяснить. Но вы мне не поверите. Никто не поверит. Это не криминальная проблема, поймите. Это проблема научная.

– Убийство – научная проблема? – ирония в голосе детектива была слишком очевидной, чтобы ее не заметить.

– Не было убийства.

– Нет? Как тогда называется то, что произошло? Несчастный случай?

– Скорее – самоубийство. Но тоже не точно…

– Самоубийство? – детектив встал, отошел к окну и повернулся спиной к Виталию. Он не любил, когда люди говорил очевидные глупости. Особенно – умные люди, от которых ждешь сотрудничества. – По-вашему, миссис Дымов, находившаяся в коме последние восемь лет, неожиданно – в присутствии медицинской сестры – пришла в себя, встала, проделала определенные манипуляции, не зная, заметьте, как устроена система жизнеобеспечения, потом легла и…

– Чушь.

– Вы что-то знаете, – убежденно сказал детектив, не глядя на Виталия. – Но по непонятным мне причинам не желаете говорить.

– А если я все вам расскажу, – решился Виталий, – вы мне поможете?

– В чем? Если речь идет о том, чтобы обнаружить истину, то – да, помогу. Вы поможете мне, я – вам.

– Только этого я и хочу, – убежденно сказал Виталий.

– Замечательно. Говорите.

– Не сейчас. Дайте мне несколько часов. Вы знаете, где я живу?

– Конечно. Норт-Тайлер-стрит, семнадцать, шестая квартира.

– Сейчас девять. Приезжайте ко мне в одиннадцать, хорошо? Не поздно? Или отложим до утра.

– Лучше сегодня, – голова детектива дернулась на фоне окна. – Надеюсь, за это время вы не наделаете глупостей.

Виталий встал и поплелся к двери. Господи, как он устал. А еще разговор с адвокатом. Позвонить и отказаться? Не поймет. Спенсер тоже надеется на сотрудничество.

Детектив, кажется, сказал что-то ему вслед. Виталий не расслышал.

* * *

– Примите мои соболезнования…

Адвокат тоже оказался не таким, каким его представлял Виталий. Высокий, худой, но почему-то выглядевший удивительно пропорционально, будто для него специально придумали отличную от прочих конструкцию тела. Шевелюра, как у маэстро Ливайна из Метрополитен-опера. Когда Виталий видел Ливайна по телевизору, то всякий раз думал о том, что такую гриву невозможно расчесать, а как он волосы моет, интересно знать…

Нетипичная внешность для адвоката. А для дирижера?

Спенсер взял Виталия под руку, подвел к большому кожаному креслу, стоявшему в центре кабинета, не перед столом, а чуть поодаль – наверно, чтобы клиент был весь перед глазами, с головы до пят. Виталий сел и сразу растаял – как сахар в горячем чае. Кресло было горячим – или ему показалось? Кожа определенно сохраняла тепло; может быть, кто-то сидел здесь минуту назад?

– Сложное дело, – вздохнул адвокат, сев за стол и глядя не на Виталия, а на экран компьютера. Виталий успел взглянуть на изображение, пока они пожимали друг другу руки – набор иконок на фоне зеленого поля и синего безжизненного неба. – Сейчас наша задача – хорошо подготовиться к судебным слушаниям. Думаю, прокурор представит обвинительное заключение на следующей неделе, и тогда процесс начнется в октябре. Пока единственный аргумент в пользу мисс Гилмор – ее безупречная репутация… до недавнего времени.

– Послушайте!

– Я ни на что не намекаю. Проблема в том, что полиция доказала и будет стоять на своем: когда отключилась аппаратура, мисс Гилмор была одна с миссис Дымов в запертом изнутри помещении. Отпечатки ее пальцев есть везде. Еще, конечно, отпечатки второй медсестры, мисс Лихтер, но ее в тот день не то что в палате – в городе не было, ездила к брату в Милуоки, это проверено. У полиции проблема – не нашли пока предмет, с помощью которого был разрушен системный блок. Голыми руками это сделать невозможно, и на этом можно построить защиту, если полиция так и не найдет орудие убий… Да. Но я бы не стал на это рассчитывать, искать они умеют. К сожалению.

– Какую линию защиты вы предлагаете? – выдавил из себя Виталий.

Адвокат наклонился вперед и принялся рассматривать туфли Виталия – да, не чищенные, а чего он ожидал?

– Конечно, буду говорить о репутации. О том, что мисс Гилмор и вы – умные люди и не стали бы поступать так глупо, даже если бы хотели… э-э… нанести ущерб миссис Дымов. Но все это слабая аргументация. Мистер Дымов, я не ваш адвокат, я защищаю интересы мисс Гилмор, и, если в ходе дознания мне придется нанести вам ущерб…

– О чем вы? – не понял Виталий.

– Видите ли, прокурор считает, что все произошло из-за вас. Движущая сила в этом деле – вы. И мозговой центр – вы. У вас есть план, о котором вы не говорите, и мисс Гилмор тоже помалкивает. Если я смогу убедить в этом судью…

– Бред!

– Материалы дела свидетельствуют об обратном.

– Я могу нанять вас?

– Нет, к сожалению, – огорченно сказал адвокат. – Я не могу одновременно представлять и ваши интересы, поскольку они могут прийти в противоречие с интересами мисс Гилмор.

– Не могут, – резко сказал Виталий. – Ни в коем случае. Никогда.

– Это ваше слово…

– Хорошо, – сдался Виталий. – Поступайте, как считаете нужным. Если для того, чтобы спасти Айшу, нужно оговорить меня, сделайте это. О своей защите я позабочусь сам.

– Могу рекомендовать хорошего адвоката.

– Спасибо, мне не нужна защита.

– Вы в этом уверены? – ирония сочилась из каждого слова Спенсера.

– Господи! – воскликнул Виталий. – Конечно, не уверен. Но у меня нет выбора.

– Почему? – удивился Спенсер. – Послушайте, мистер Дымов, у меня такое впечатление, что вы знаете больше, чем говорите. Гораздо больше.

– Детектив Мэнтаг сказал то же самое.

– Вот видите. Кстати, Мэнтаг – очень умный и опытный полицейский. Если он пришел к такому же мнению… Может, со мной вы будете более откровенны?

– Я не могу. Не потому, что не хочу. Вы не поверите. Мне нужны доказательства. Я надеюсь, что смогу их найти.

– Доказательства чего? Спасти мисс Гилмор может только алиби, которого у нее нет в принципе.

– Господи… – пробормотал Виталий. – Пустой разговор.

– Жаль, но это так, – согласился Спенсер.

Руки они друг другу не пожали.

* * *

Дина… Диночка… Он сидел в машине, ноутбук лежал на коленях, он думал о жене, ждал, когда появится знакомое ощущение, покалывание в пальцах, ломота в суставах, туман в голове… Ничего. Дина действительно ушла – не только из этого мира, но и из того, где они продолжали быть вместе. Или ушел он, а она осталась?

Вообще-то, этого следовало ожидать. Разве нет? Никто до него не думал, что это возможно. Нет опыта. Он воображал, что все получится, но знал – подсознательно, – что вероятность успеха очень невелика. И только отчаяние могло служить ему оправданием…

Ноги затекли. Он переложил компьютер на сиденье рядом и включил двигатель. Домой. Он не хотел домой. Дома он окажется в слишком знакомой обстановке и не сможет справиться с воспоминаниями. Нужно все обдумать – каждый шаг. Обе линии. Теоретическую – не сделал ли он ошибки в постановке задачи, в начальных и граничных условиях. И реальную – линию собственной жизни, линии жизни всех троих: его, Дины и Айши.

Айша понимала… понимает все. Ей он все рассказывал. «Вит, это слишком сложно для меня, слишком невероятно, неужели это действительно возможно?». Оказывается, да. Теперь-то наверняка – да. Потому, что так захотела Дина? Или законы природы, действовали совершенно от его желаний независимо, как, наверно, и должны действовать законы природы, к какой бы системе они ни были привязаны? Законы инвариантны. Но абсолютно ли?

Он медленно ехал сначала по улице Притчард с односторонним движением, здесь можно было и не очень внимательно смотреть на дорогу, лишь бы не пропускать светофоры и вовремя перестраиваться из ряда в ряд. Сзади неотступно следовал зеленый седан, но Виталий не смотрел в зеркало заднего вида, только вперед, на разделительную линию. Улица кончилась, плавно перейдя в пригородное шоссе, началась промышленная зона, Виталий съехал на обочину, встал у длинного серого забора, за которым что-то урчало, ухало и со звоном то ли падало, что ли во что-то врезалось. Зеленый седан проехал мимо, Виталий не обратил на машину внимания. Он сидел, закрыв глаза, и чувствовал, как распрямляется какой-то стержень внутри, нужно еще подождать, и Дина…

Нет, отчетливо понял он, Дина не вернется. Их мир не вернется. С этим нужно смириться. Он этого не хотел. Он хотел иначе. Но получилось так.

Господи… Дина, почему ты так поступила с нами?

Он вспомнил их последний разговор. «…И женишься на ней, когда все кончится». Дина все знала? Она все продумала и сделала так, как хотела?

Все когда-нибудь кончится, и мы с Айшей…

Виталий сидел, сжимая руль, и смотрел перед собой. Он видел строки последней записи в ноутбуке – ясные для него и абсолютно бессмысленные для любого судьи или адвоката, или детектива. «Мистер Дымов, это ваш дневник? Ваше сочинение, вы сами говорите, что писали это сами? Вам сказала ваша жена? Как? Это похоже на галлюцинацию, верно? Не хотите ли вы пройти психиатрическую экспертизу, это позволит суду отделить»…

Никому нельзя говорить об их с Диной мире, переставшем для него существовать, когда она ушла.

Виталий тряхнул головой, отгоняя бесполезные мысли, и с удивлением обнаружил, что машина стоит не на обочине у забора, а на университетской стоянке, на своем обычном месте, второй ряд от главного входа. Слева был пустой квадрат – профессор Янг давно уехал, одиннадцатый час, он никогда не задерживался на работе. Дальше склонился над капотом своего «форда» доктор Арсман с химического, Виталий плохо его знал, только «здрасьте-до свиданья».

– Добрый вечер, – сказал Виталий, открыв окно и махнув Арсману рукой.

Арсман обернулся и приветливо кивнул.

– Вит, вы вернулись, – сказал он, сделал шаг к машине Виталия, но, будто натолкнувшись на препятствие, остановился и спрятал руки в карманы джинсов. – Доклад прошел удачно?

– Нормально, – эта тема Виталия не интересовала, да и Арсман спросил только для того, чтобы заполнить паузу, это было так очевидно, что не имело смысла переспрашивать. – Скажите, Джо, вы видели, как я подъехал?

Странный вопрос. Арсман нахмурился.

– Э… Нет, – сказал он. – А что, я непременно должен был обратить внимание?

– Нет, просто…

– Вит, – решился, наконец, Арсман, – я хочу сказать, что мы… я имею в виду преподавательский состав… все на вашей стороне. Никто не верит, что…

– Даже Доуни? – перебил Арсмана Виалий, и доктор непроизвольно рассмеялся. Доуни работал на кафедре биологии беспозвоночных и был существом настолько злобным и агрессивным, что с ним мало кто общался, и даже имя его предпочитали не упоминать всуе. Деканат давно избавился бы этого ненавидевшего все человечество создания, но специалистом в своей области он был классным, лабораторные работы со студентами проводил так, что еще не было случая, когда прошедшие его школу (и возненавидевшие его от всей души) студиозусы не смогли получить на экзамене хороший балл. Доуни терпели, как терпят болезненную, но необходимую для функционирования организма опухоль.

– Представьте себе, даже Доуни, – сказал Арсман и подошел, наконец, ближе. Достал руки из карманов, зачем-то потер ладони друг о друга и протянул правую Виталию. Пожатие получилось легким, будто Арсман сыграл непривычную для себя роль в спектакле.

– Представьте себе, Вит, – продолжал он, отойдя на шаг и почему-то оглядевшись, – Доуни утром хватал в коридоре за пуговицу всех, кто попадался ему на пути, и говорил, что Дымов, мол, теперь сможет больше времени посвящать науке, и потому не замешан в том, в чем… Ну, вы понимаете. Никто не уловил связи, честно говоря.

– Значит, – задумчиво произнес Виталий, – вы не видели… Извините, Джо, я тороплюсь.

Кивнув Арсману, он выехал на дорожку к воротам, где дежурил молодой Саймон.

– Привет, Дик, – сказал Виталий и протянул свою карточку. Рука Саймона непроизвольно потянулась к пульту, чтобы нажать кнопку и поднять шлагбаум, но остановилась на полпути.

– Мистер Димофф? – удивленно произнес он. – Вы… Э…

– Вот моя карточка, – Виталий не давал Саймону возможности подумать, – есть проблема с оплатой?

– Нет, у вас оплачено до конца августа. Но…

– Другие проблемы? – напирал Виталий.

– Я не помню, чтобы вы заезжали, – пробормотал Саймон, – вот убей бог…

– Да? – заинтересованно сказал Виталий. – Откуда же я взялся?

Саймон мучительно соображал, пытаясь понять.

– Наверно, я о чем-то сильно задумался… – принял он, наконец, решение, совместимое с его представлением о мироздании.

– Наверно, – кивнул Виталий. – Можно, я выеду?

– Конечно, мистер Димофф, – Саймон поднял шлагбаум и произнес, когда Виталий медленно проезжал мимо, спотыкаясь на «лежачих полицейских»: – Пусть у вас все будет хорошо. Никто не верит, что…

Виталий поднял стекло. Похоже, все в университете только об этом и говорили: от сторожа на стоянке до ректора.

Когда Виталий подъехал к дому, зеленый седан стоял у противоположного тротуара, а водитель читал газету, положив ее на рулевое колесо.

* * *

Почему это произошло именно сейчас? Чем вчерашний день отличался от множества предшествовавших? Почему Дина именно вчера решила сделать то, о чем давно говорила? Почему так поступила с Айшей? «…И женишься на ней, когда все кончится». Зачем же тогда…

Он положил на стол ноутбук, вызвал текстовую программу, ввел сложный трехступенчатый пароль и вызвал файл, записанный год назад, дату он сейчас не помнил точно, кажется, была середина августа, что-то между десятым и пятнадцатым…

Точно – четырнадцатое. Дина тогда вернулась из Меча, это был небольшой городишко в кратере погасшего вулкана, попасть туда можно было только по воздуху, жили в Мече несколько семей легатов, делавших потрясающие по красоте и вдумчивости игрушки – это был их бизнес, и для того, чтобы продавать плоды своего творчества, легатам даже не приходилось покидать деревню, гостей-покупателей у них всегда хватало. Дина отправилась в Меч, чтобы купить игрушку для их младшенького. Виталий просил ее быть осторожной, но Дина и без его напоминаний никогда не рисковала, воздушные потоки над кратером не менялись много столетий и даже для неопытного летателя не представляли опасности.

Дина принесла уникальную живую башенку, но была задумчива, рассеянно поцеловала Виталия в щеку, он подставил губы, но она отстранилась и сказала тихо, не глядя мужу в глаза:

«Тебе хорошо с Айшей?»

Сердце замерло, и он почувствовал себя замершей на веки вечные статуей, которую Дина будет хранить в шкафу (если захочет) или переставлять с места на место, чтобы не мешала.

«Ты»…

«Виталик, – Дина улыбнулась, как получалось только у нее: в улыбке было столько самых разных чувств и их оттенков, что Виталий не мог их отделить и расшифровать, все смешалось: любовь и раздражение, усталость и сила. И ревность, конечно. Теперь он понимал, что и ревность тоже. – Виталик, достаточно послушать, как вы говорите друг с другом у моей постели»…

«Ты»…

«Так вам было хорошо вчера? Послушай, я немало сделала для того, чтобы вы были вместе, так могу я рассчитывать, что ты хотя бы поделишься впечатлениями? И не смотри на меня так».

«Я не… – он помолчал и признался: – Да, было замечательно. Мы ездили в бассейн, загорали, вечером смотрели телевизор, просто так, не помню, какие были передачи»…

«А ночью спали вместе», – сказала Дина, и он подтвердил кивком, ожидая, что сейчас…

«Наверно, – задумчиво произнесла Дина, – когда-нибудь я заставлю тебя помучиться. Это будет справедливо, верно? Ты не сразу и догадаешься, что можно сделать с отпечатками».

«О чем ты?»

«Неважно. Виталик, знаешь что? Нам нужно завести еще одного ребенка. Сэмми и Джонни уже большие».

«Если ты так считаешь»… – неуверенно согласился он.

Та ночь, наверно, была у них с Диной замечательной, но этого он не помнил. Он не мог вспомнить эпизоды, в которых не участвовал, приходилось расспрашивать Дину, и она всегда с удовольствием рассказывала, прекрасно понимая, как непросто ему приходится. О той ночи он не спрашивал никогда.

Дина больше не вспоминала об Айше, а у него не возникало желания говорить о чем бы то ни было, происходившем здесь (для него на какое-то время это становилось – там). Здесь (там?) была другая жизнь, и если Дина, зная о его отношениях с Айшей, вела себя с ним по-прежнему и даже захотела родить третьего ребенка, то почему он должен был мешать идиллии? Он и не мешал.

Неожиданно резкое ощущение голода заставило Виталия пойти на кухню и произвести инспекцию в холодильнике. Он доставал полуфабрикат бифштекса, чтобы поставить его в микроволновку, когда раздался сигнал домофона.

– Слушаю, – сказал Виталий в микрофон.

– Мэнтаг, – коротко произнес детектив.

– Это вы, – Виталий не старался скрыть разочарование.

– Мы договаривались…

– Входите.

* * *

За пару часов детектив прибавил в росте пару сантиметров. Или Виталий так устал к ночи, что предметы представлялись ему больше, чем были на самом деле? Подавая руку, он на какое-то короткое мгновение смутился, и это не осталось незамеченным – Мэнтаг задержал ладонь Виталия в своей и сказал соболезнующе:

– Тяжелый у вас был день. Не хотел бы задерживать…

– Ну, – пробормотал Виталий, отступая, – я-то у себя дома, и надеюсь…

– Нет-нет, – улыбнулся Мэнтаг, и Виталий с удивлением обнаружил, что улыбка у детектива не зловещая, как полагалось бы по должности, а скорее сочувствующая или даже немного озорная, хотя причин для веселья не было. – Вы не так поняли.

– Как говорят политики, если их понимают так, как они хотели сказать, – попытался, в свою очередь, улыбнуться Виталий, но улыбка, видимо, получилась кривой, потому что Мэнтаг покачал головой и направился к креслу, стоявшему у журнального столика. Сел, сложил руки на груди и молча стал ждать, пока хозяин квартиры придет в себя и опустится на один из стульев или на диван – это, мол, ваше дело, выбирайте и давайте поговорим.

– Хотите что-нибудь выпить? – спросил Виталий, понимая, что получит стандартный ответ: «На службе не пью».

– А что у вас есть? – оживился Мэнтаг. – Бурбон, например?

– Н-нет, – удивившись ответу, Виталий застеснялся сказать, что не держит в доме спиртного, а предложил потому, что так, вроде бы, положено.

– Виски? – предположил Мэнтаг. – Извините, что я… Весь день мотался, устал, как собака.

– У меня только кофе, чай и соки, – признался Виталий. – Не то, чтобы я совсем не пил…

– Тогда кофе, – решительно выбрал Мэнтаг. – Покрепче, три ложечки на стакан. Не надо в чашке, стакан годится. И без сахара. Может, у вас найдется ломтик лимона?

– Да.

– Отлично, – оживился детектив. – Думаю, это приведет меня в рабочее состояние.

Пока Виталий возился на кухне, Мэнтаг, скорее всего, не терял времени даром и внимательно обследовал комнату – улики искал или просто любопытствовал. Войдя с подносом, Виталий обнаружил детектива стоявшим у секретера и разглядывавшим цветную фотографию галактики NGC 1097, удивительно красивой спирали, видимой под углом примерно в сорок пять градусов – казалось, что галактика летит прямо на наблюдателя, вращая спиральными рукавами и расталкивая пространство, будто лопастями.

– Не понимаю, – честно признался Мэнтаг, – что вы находите в этих штуках? Цветы, к примеру, или айсберги на фотографиях выглядят красивее. Впрочем, это вопрос вкуса. Или профессии.

Он взял с подноса стакан с ручкой, наполненный ароматным напитком, и несколько мгновений принюхивался, будто это был не кофе, а хороший бурбон, и опьянеть можно было от одного только запаха. Отпил маленький глоток, причмокнул от удовольствия и, к удивлению Виталия, быстро опустошил стакан, будто там был не кипяток, а холодная минералка.

– Хорошо, – сказал он, поставил стакан на поднос и, дождавшись, когда Виталий опустится на диван и возьмет в руки чашечку, перешел, наконец, к делу.

– Я хочу сказать, – начал он, – что мы пока не нашли ничего, чем можно разбить аппарат. Мисс Гилмор может сослаться на то, что у нее не было сил сделать это голыми руками. Противоречие, да. У вас есть на этот счет идеи? Мои фантазии вы выслушали, теперь я послушаю ваши.

– Вы говорите, что Айша… мисс Гилмор была в палате одна.

– Это доказано, – кивнул Мэнтаг.

– Но там находился еще один человек. Моя жена.

Мэнтаг откинулся в кресле, положил ладони на подлокотники, изучающе оглядел Виталия, раздумывая над тем, имеет ли смысл комментировать сказанную глупость.

– Продолжайте, – пробормотал детектив.

– Я понимаю, – вздохнул Виталий, – что это… Но если все возможности исключены, то оставшаяся, как бы ни фантастично это выглядело…

– Ради Бога, – взорвался Мэнтаг, – не надо цитировать Холмса, этим изречением мне в свое время журналисты все мозги задолбали! Ваша жена? Хотя бы в память о ней не выдумывайте…

– Не надо мне говорить… – Виталий не смог закончить фразу, он даже не знал, как собирался ее закончить, в глазах потемнело, стены наклонились, сердце застыло…

– Эй! – Мэнтаг стоял перед Виталием и держал в руке наполненный водой стакан. Когда он успел пойти на кухню и вернуться?

– Все в порядке? – осведомился детектив, когда Виталий сделал несколько глотков.

– Да…

– Хорошо. Вы не хотите сотрудничать со следствием, я правильно понял? Прокурор, кстати, выдал ордер на обыск в квартире мисс Гилмор. Этого можно было избежать, если бы вы оба не делали глупости.

Обыск у Айши. Ничего они не найдут. То есть, ничего такого, что можно было бы приобщить к делу, но сам факт, что полицейские копаются в вещах Айши, рассматривают ее гардероб, платья, нижнее белье… У Айши в квартире были места, куда он никогда не заглядывал, не было необходимости, и теперь Виталию было неприятно от того, что незнакомые и равнодушные (хорошо, если равнодушные, а скорее – враждебно настроенные) люди увидят то, чего он никогда не видел.

– Ну, хорошо, – сказал Мэнтаг с плохо скрытым раздражением. – Ваша поездка в Швейцарию. Восемь лет вы никуда не выезжали, вы даже из города старались не отлучаться. Вы получали приглашения на конференции много раз и отказывались ехать, посылали стендовые доклады и вели с коллегами переписку по электронной почте.

– Вы хорошо осведомлены.

– Просмотрели ваши бумаги и информацию в компьютере университета. С разрешения прокурора, естественно. Все законно, сэр. Вопрос: чем нынешняя конференция отличалась от прочих?

– Интересная конференция, – пожал плечами Виталий. – А я так долго нигде не был…

– Почему сейчас? – настойчиво повторил Мэнтаг. – Месяц назад был симпозиум в Денвере. В марте – конференция в Палермо. И так далее. Вы посылали тексты докладов и оставались дома. Что изменилось?

– Ничего. А темы все-таки разные. Это только на первый взгляд кажется…

– «Предполагаемые эксперименты по детектированию темного вещества на БАКе». БАК – это Большой Адронный Коллайдер, верно? Тот, о котором много писали пару лет назад. Будто из-за него все на Земле взорвется, да? Видите, кое-что и я соображаю. Конференция с таким названием прошла полгода назад в России. На вашей родине, кстати. В вашем родном городе – Москве. Вас приглашали. Вы отказались и послали текст доклада, который почти не отличался от того, что вы зачитали в Швейцарии. Как говорится: «Найди десять отличий». Почему вы не поехали в Москву, а в Швейцарию поехали?

Теперь детектив будет по-разному задавать один и тот же вопрос? Повторять десять и сто раз? Понятно, на что намекает Мэнтаг: в полиции решили, что его отношения с Айшей достигли критической точки, когда мужчина и женщина или расходятся, или…

– Не знаю, – сказал Виталий. – Это… Внутреннее ощущение. Все вроде такое же, ничего не меняется, вы не представляете, как это угнетает… Хочется отвлечься. Раньше тоже хотелось, но что-то удерживало. Не знаю, как объяснить.

– И не надо, – неожиданно добродушно отозвался детектив. – Я прекрасно вижу, какой ответ вы подготовили. Не придерешься. Хорошо. Не получилось у меня с вами. Жаль.

Он повертел в руке пустой стакан – похоже, захотел еще кофе, но решил, что выпьет в другом месте, и не кофе, а что-нибудь покрепче.

– Спокойной ночи, – сказал Мэнтаг и пошел к двери, не подав Виталию руки. – Да, – сказал он, не оборачиваясь, будто речь шла о чем-то, неважном, – очень ловко вы ушли от наблюдения по дороге домой. Это я к тому, чтобы вы больше не делали глупостей.

– О чем вы? – пробормотал Виталий, но Мэнтаг его уже не услышал.

* * *

В холодильнике было только замороженное мясо и пакет йогурта. Чтобы заглушить голод, Виталий маленькими глотками выпил йогурт, заварил кофе – не хотел пить растворимый, – и открыл ноутбук. Полиция копалась в университетском компьютере и наверняка в домашнем компьютере Айши. Наверняка прочитали электронную почту. Их письма друг к другу. Ничего предосудительного. Они не писали о любви и чувствах. «Почему бы не поужинать у Трастмана?» «Оставайся дома, я заеду в девять»… Что это для суда?

Ощущение голода усилилось и мешало думать. Виталий оделся и вышел из дома – до ближайшего супермаркета, работавшего круглосуточно, можно было дойти пешком. Норт-Тайлер-стрит, даже днем тихая и патриархальная, ночью была пуста, как в фильме Бергмана – если бы здесь висели часы, они непременно оказались бы без стрелок. Не первый раз у Виталия возникало странное ощущение несоответствия реальности его представлениям о ней. Действительно ли на улице нет ни одной живой души, или ему так кажется? Если кажется, то почему?

Виталий медленно шел к светофору на перекрестке – ни одной машины ни на этой улице, ни впереди, на обычно оживленной Катерина-стрит. Он огляделся – никто за ним не шел, никто не прятался в тени, шаги звучали гулко, будто в комнате с высокими потолками.

Виталий почувствовал озноб и поспешил к перекрестку. В тишине звучали только его шаги – если филер шел за ним, то был, наверно, в домашних тапочках. Представив себе эту картину, Виталий рассмеялся – нарочито громко, чтобы смехом разогнать тишину, как разгоняешь взмахом руки табачный дым. Но и смех звучал странно, будто звук был не непрерывным, а возникал и исчезал отдельными квантами.

На перекрестке Виталий свернул направо, к суперу, чья реклама была уже видна – огни вспыхивали, меняли цвет, у входа, несмотря на поздний час, толпились люди (наконец-то!), одни входили, другие спешили уйти, из жерла подземной стоянки, будто из пушки, выстреливались машины.

Только бы не встретить знакомых. Разговаривать Виталий не хотел ни с кем и только сейчас подумал, что существовала еще одна странность, на которую он почему-то не обратил внимания: весь вечер его телефон молчал. Если, конечно, не считать звонка адвоката и детектива. А коллеги? Знакомые? Знакомых у Виталия было немного, но Ральф, например, с факультета биотехнологии, сосед, его квартира была в доме напротив, звонил обычно не меньше двух раз на дню, бодро сообщая новости, которые далеко не всегда были Виталию интересны. И Сай, занимавший на факультете один с Виталием кабинет, не позвонил, не поинтересовался… Может, никто не знает, что он уже вернулся, все думают, что он еще в Швейцарии? Но о смерти Диноры наверняка известно, и об аресте Айши, такие слухи распространяются мгновенно.

Телефон зазвонил, когда Виталий опускал в коляску пакет мороженых шницелей. Действительно, не успел подумать… Звонил Сай.

– Витали, – голос показался смущенным, интонации – искусственными, – Ты вернулся?.. Мои соболезнования, это ужасно.

– Да-да, – пробормотал Виталий, – спасибо.

– Потерять жену… – продолжал Сай, будто и не слышал ответа. – И мисс Гилмор… Это, конечно, нелепое недоразумение, надеюсь, ты это понимаешь. Я только что говорил с профессором Киплингом, он просил передать, что очень огорчен.

Киплинг, декан факультета. Огорчен, да. Можно себе представить. Виталию всегда казалось, что профессора ничто не интересовало, кроме взаимодействующих галактик, говорил он только о них, трудно было представить, чтобы Киплинг хоть на минуту подумал о том, как себя чувствует сотрудник. И еще что-то показалось Виталию странным в словах Сая. Что?

– Да-да, – повторил Виталий, – спасибо.

– Если тебе нужна помощь, скажи, хорошо? – Сай говорил, не слушая Виталия, будто произносил написанный на бумаге текст. – Скажи обязательно. До свиданья, звони.

– Да-да, – сказал Виталий, – обязательно.

Странный разговор. Виталий сунул было телефон в карман и вспомнил, что показалось ему странным в словах коллеги. «Я только что говорил с профессором». Чушь какая-то. Первый час ночи…

Виталий поднес аппарат к глазам, нашел в меню список разговоров. Вот оно что… Сай звонил сегодня в восемнадцать тринадцать. Виталий был в больнице и звонка не слышал. Не было звонка. Разговор продолжался две минуты восемь секунд. Да, примерно столько они и говорили. Только что. В первом часу ночи.

Может, произошел сбой, Сай оставил сообщение на автоответчике, а сейчас случайно… Вот почему он говорил, вроде бы не слушая собеседника.

Чушь. В папке «Пропущенные звонки» было пусто. Никто ему сегодня сообщений не оставлял.

– Простите, вы будете платить?

Раздумывая о странном телефонном звонке, Виталий успел пройти к кассе.

– Шестнадцать долларов девяносто центов, пожалуйста.

Виталий протянул кредитку, расписался, переложил купленное (дома разберусь, что насобирал) в пакет и поспешил на улицу – воздух в супере казался тяжелым, хотя наверняка работал кондиционер.

Катерина-стрит была пуста. Никто, кроме него, не вышел из магазина, никто, кроме него, не спускался и не поднимался по ступенькам, жерло подземного гаража выглядело темным, внутри угадывались слабые огни, но никаких машин… И на улице тоже. Пустыня. И шаги. Гулкие шаги. Его? Или шел кто-то другой – тяжелый, грузный…

Виталий остановился, и шаги смолкли. Сделал шаг и услышал громкий удар, будто к подошве прикрепили усилитель звука. Может, так и есть? Мэнтаг прилепил к его ботинкам датчик, чтобы в полиции слышали каждый его шаг?

Бредовая идея. Скорее домой. Нужно обдумать происходящее, он ведь предполагал… Не это конкретно, но что-то такое. Почему тогда ему страшно? Каждый шаг вызывал липкое, неприятное ощущение, сходное со страхом, хотя и не страх это был в полном смысле слова. Чего бояться? Пустая улица. Шаги. Звук. Никакой опасности.

Виталий поспешил домой, но сюрпризы, похоже, еще не исчерпали своих возможностей – ключ не влезал в замочную скважину. Виталий поставил на тротуар сумку с провизией и попытался вставить ключ, наклонившись и внимательно глядя, как тупой кончик тычется в не для него предназначенное отверстие. Не могли же в его отсутствие заменить замок, чушь полная.

Виталий нажал на восьмую кнопку интеркома, очень надеясь, что мистер Полански, сосед по этажу, услышит звонок и оторвется от телевизора, к которому был обычно привязан, как каторжник к веслу на галере.

– Але? – прохрипел в динамике знакомый голос. – Кто это?

– Дымов, ваш сосед, – торопливо проговорил Виталий. – Извините, я забыл ключ, не могли бы вы…

– А… – буркнул Полански и пошел досматривать телевизор, шипение в интеркоме прекратилось, а дверь щелкнула и тихо прогудела, отпуская защелку. Виталий проскользнул в холл и вздохнул, переводя дыхание. Лифт был свободен, ключ от квартиры прекрасно вошел в скважину, дверь открылась… Все правильно, нормально, все теперь будет хорошо…

Свет не зажигался. Виталий несколько раз щелкнул выключателем, но темнота, зарезервировавшая пространство квартиры в его отсутствие, не желала расставаться со своим приобретением. Привычным движением поставив сумку на коврик у вешалки справа от двери, Виталий вышел на лестничную площадку и открыл в стене металлическую дверцу, за которой располагался квартирный счетчик. Он ожидал увидеть опущенные предохранители, но все было в порядке, все рубильнички, в том числе и главный, находились в положении «on». Перегорела лампочка в прихожей? Вернувшись в квартиру, Виталий щелкнул выключателем, и свет вспыхнул.

Правда, сумки на коврике не оказалось, но, возможно, в темноте Виталий поставил ее в другое место? «Господи, хватит уже, – подумал Виталий. – Не могу я больше, и без того тошно, не хочу я сейчас, не нужно»… Будто от его желания что-то зависело, будто происходившее хоть как-то подчинялось его воле. Он опустился на колени и провел ладонью по жесткому ворсу коврика – может, сумка стала невидимой, с нее станется… «Какой дурак», – думал он, поднимаясь с колен. Нет так нет, не идти же в магазин еще раз, на такой подвиг Виталий считал себя не способным, лучше голодать до утра. Есть кофе, обойдусь…

Сумка стояла на кухонном столике, и более того: часть продуктов была выложена, и Виталий какое-то время (минуту? час?) стоял в дверях, глядя на пакет со шницелями, лежавший на самом краешке стола, покачиваясь – вот-вот упадет. Наконец пакет грохнулся, и звук падения привел Виталия в чувство. Он поднял пакет и сразу его вскрыл, выложил из сумки остальные продукты и бросил на тарелку два замороженных шницеля, формой напоминавших динозавров (может, они и сделаны были из динозаврового мяса, полученного в лабораториях из ДНК доисторических монстров?).

Часы показывали десять минут третьего, когда Виталий достал из микроволновки мягкие и горячие шницели, нарезал помидор и огурец, полил соусом, вынул из пакета два ломтика хлеба, подумал и налил себе в чашку (рюмки в шкафчике не оказалось, хотя должны были быть две) бренди из купленной (этого он не помнил) в магазине бутылки, сразу же и выпил, жидкость жаркой волной потекла по пищеводу, и мысли, похоже, прояснились – правда, прояснились и ощущения, и, прежде всего, ощущение неизвестности, подсознательный страх ожидания. Ночь еще не кончилась, и Виталий точно знал, что не заснет, если не примет снотворное, которого у него отродясь не было. Не идти же к мистеру Полански – сосед не раз жаловался на бессонницу, у него должно быть…

С кем еще из соседей или других жителей Лансинга происходили сегодня (а может, еще и будут происходить?) события, которые невозможно объяснить здравым смыслом?

Айша, бедняжка, ей-то каково… Виталий читал об американских тюрьмах, видел по телевизору, но понятия не имел, в каких условиях содержат не осужденных, а задержанных до суда.

О происшествиях обычно сообщают в новостях. И если журналистам стало известно о том, что случилось в университетской больнице штата Мичиган…

Почему он не подумал об этом раньше?

Виталий включил телевизор и начал переключать каналы в поисках местных новостей. «Скай ньюс» показывало пресс-конференцию толстого чернокожего мужика, «Фокс» – акцию израильтян в Газе, Си-Эн-Эн… По этим каналам вряд ли скажут… Что у «Лансинг обсерверс»? Футбол…

Зазвонил мобильный. Номер был скрыт, и отвечать Виталий не стал – обычно он не отвечал на звонки, если абонент предпочитал оставаться анонимным. Иногда пропускал таким образом звонки из банка или деканата, но, в конце концов, те, кому действительно было нужно, перезванивали, не скрывая номера, или оставляли сообщение.

Что у «Мичиган коверс»? Похоже на новости. «На открытии новой пятиуровневой дорожной развязки выступил губернатор штата»…

Зазвонил мобильный. Вот уж действительно: то пусто, то густо. Номер был Виталию не известен, но все же звонивший себя не скрывал, и Виталий ответил:

– Слушаю.

– Наконец-то! – возбужденно произнес высокий голос – трудно было понять, мужчина это или женщина. – Мистер Димофф, это Эд Тернер, газета «Вечерний Лансинг». Пару вопросов, если позволите.

Виталий бросил взгляд на часы – половина третьего.

– Послушайте, – сказал он. – Вы знаете, сколько сейчас времени?

– Мистер Димофф, я понимаю, вы только что с самолета, устали. Только два вопроса.

– Мистер… э-э… Сейчас третий час ночи, и я бы хотел…

Тернер из «Вечернего Лансинга» на какое-то время, похоже, потерял дар речи. Во всяком случае, у Виталия создалось такое ощущение: репортер молчал, поглощая молчанием остальные звуки.

– Мистер Димофф, – теперь голос звучал осуждающе, – пожалуйста, не нужно так шутить.

– Шутить? – поразился Виталий. – Да вы…

– Сейчас восемнадцать часов сорок минут. Вы только что покинули больницу, я вижу вас в машине. Если вы посмотрите налево, то я немного в стороне от моих коллег, за оградой, прессу не пускают в больничный двор…

Виталий механически перевел взгляд влево: дверь в кухню, тумбочка…

Когда он выезжал с территории больницы, то не видел репортеров, никто не наставлял на него камер, не пытался дозвониться, телефон молчал. Тогда его не удивило отсутствие репортеров, он не думал об этом. Не думал… Или подсознательно не хотел, чтобы журналисты оказались на его пути и стали задавать тупые, нелепые, ужасные вопросы о том, как он себя чувствует, узнав о смерти жены и аресте любовницы…

– Мистер Димофф, вы со мной?

– Нет, – отрезал Виталий и прервал разговор, но телефон зазвонил опять. Номер не определен – к черту. Звонок. Номер не определен. Звонок. Ответить?

– Мистер Димофф, это Диана Кортес, журнал «Стори», у меня к вам…

– Сколько сейчас времени?

– Что? – журналистка ожидала, видимо, что ее отбреют, и была к этому готова, но вопрос о времени показался ей нелепым настолько, что и она, как Тернер, на пару секунд лишилась дара речи.

– Время. Сколько на ваших часах?

– Ну… Шесть сорок три. Послушайте, мистер Димофф…

– Утра?

– Что?

– Сейчас утро или вечер? Солнце на небе или луна?

– Я понимаю ваше состояние, мистер Димофф…

– Утро или вечер? Да или нет?

– Вечер, конечно.

Виталий прервал разговор, и телефон опять зазвонил. Номер не определен. Виталий выключил аппарат, сыгравший на прощание отрывочек из «Наших парней в Арканзасе», и бросил телефон на стол.

Пресса не дремала, конечно, с чего он взял? Но вечером ему не нужно было ее внимание. Оно ему и сейчас не нужно, но стоило вспомнить…

И что? Сцепились два времени? Как это можно соотнести с тем, что он уже знает, и что способен предположить?

Если только думать, воображать, то окружающий мир бледнеет, истончается, растворяется… Голова становится тяжелой, притяжение планеты тянет ее вниз, мысли высыпаются сквозь ушные раковины, протискиваются, толкаются, и во рту тоже эти падающие мысли, будто твердые шарики… Странное ощущение, но когда-то с ним уже случалось подобное, он вспомнил: в детстве, когда его учили читать, а он не хотел, буквы его почему-то пугали, они были похожи на червяков, ему читали вслух и показывали тексты в книгах, слушать он обожал, а смотрел только на картинки – буквы-червяки вползали в глаза, но сразу вываливались через уши, нос, рот… Противный вкус, будто чеснок.

Потом это прошло, конечно – он полюбил читать, когда мама купила «Маугли». Почему-то раньше она не читала ему эту книгу. Как он жил, не зная о Багире и Шер-хане? Но главное – в книге не было картинок, это было неадаптированное издание для взрослых, как он понял значительно позже. Смотреть было не на что, и почему-то текст предстал, наконец, именно текстом, а не червяками, готовыми съесть мозг.

Голова, наконец, упала на пол и покатилась, потолок и стены кружились, менялись местами, и Виталий подумал… О чем? Мысли вывалились и рассыпались, разлетелись, невидимые червячки… Как жить без мыслей? Виталий не представлял, что жизнь без мыслей возможна. Даже во сне…

* * *

Нужно было побывать в трех местах – в тюрьме (увидеться с Айшей), в больнице (поговорить с врачами и, если получится, то с больными из ближайших к Дининой палат) и на работе – и Виталий торопливо завтракал, решая, с чего начать. Желание увидеть, наконец, Айшу, убедить ее, что все будет в порядке, перевесило, и Виталий поехал на авеню Ротшильда, где в помещении полицейского участка располагалась и следственная тюрьма. Он не хотел встречаться с журналистами, и их не оказалось ни около дома, ни в полиции. Ну и хорошо. «Надо было, – подумал он, въезжая на стоянку, – посмотреть новости или купить по дороге газету». Надо бы позвонить и адвокату, но Спенсера Виталий меньше всего хотел бы видеть именно сейчас. Потом, после разговора с Айшей.

Дежурному на входе в участок Виталий объяснил, что хочет видеть задержанную мисс Гилмор, нет, он не муж и не родственник, но имеет право, детектив Мэнтаг подтвердит…

Сержант ткнул в кнопку на пульте, сказал несколько слов, повернувшись к Виталию спиной, разобрать было невозможно, сплошное «бу-бу». Мэнтаг появился минут через пять, в течение которых Виталий разглядывал висевшие на стене объявления со зловещими требованиями «Wanted». На фотографиях были лица разыскиваемых убийц, насильников, грабителей, в самом низу Виталий увидел объявление о розыске девочки Силесты Винтер, семи лет, вышедшей в прошлый понедельник из дома и не вернувшейся. Всех, кто может сообщить информацию, просят… На фото у Силесты был вдумчивый взгляд, не дай Бог, если с ней что-то случилось. Виталий начал вспоминать, не видел ли он похожую девочку около дома или на улице.

– Это объявление сейчас снимут, – сказал ему в спину подошедший Мэнтаг, Виталий и не заметил, из какого коридора вышел детектив.

– Она нашлась? – спросил Виталий, подумав, что, если с Силестой все в порядке, то все хорошо будет и с Айшей. Никакой связи тут быть не могло, но почему-то две эти судьбы связались в его сознании.

– Нашлась, – мрачно сообщил Мэнтаг, взяв Виталия за локоть и отводя к окну, где они могли говорить, никому не мешая. – На стройке в Кэллагаре. Убита и… В общем, ничего хорошего. У вас конкретная информация? Если нет, извините, я сейчас занят.

Убита. Господи. Такая маленькая… Нет, у Силесты не может быть с Айшей никакой связи, зачем он об этом подумал?

– Я не знаю, к кому обратиться, поэтому спросил вас. Когда мне можно будет увидеть Айшу?

Мэнтаг покачал головой.

– До суда мисс Гилмор останется в камере и сможет видеться только со своим адвокатом.

– Но…

– Ничем не могу помочь, мистер Дымов. Да это и не в моей компетенции. Я веду расследование, как вам известно. Кстати, у меня к вам будут еще вопросы, но не сейчас. В конце дня я вас найду.

Сказано это было, как показалось Виталию, с видом вполне зловещим, хотя со стороны могло показаться, что говорил Мэнтаг мирно, даже улыбнуться изволил, отпустив, наконец, локоть Виталия и повернувшись к двери, показывая, что говорить им больше не о чем.

Виталий не помнил, что делал в последующие полчаса или час. Способность рассуждать и адекватно воспринимать реальность вернулась к нему, когда он въехал на стоянку больницы. Впрочем, может, он давно уже здесь стоял и только сейчас понял?

Виталий выключил двигатель, посидел минуту, решил, что достаточно освоился с реальностью, и вышел из машины.

На этаже дежурила миссис Станкер, женщина, при виде которой Виталий всегда вспоминал знаменитые строчки из песни о дикарях: «На лицо ужасные, добрые внутри». Много лет назад миссис Станкер, тогда молодая женщина, попала в аварию. Машина, в которой она ехала с мужем, перевернулась. Муж, сидевший за рулем, погиб на месте, а миссис Станкер получила множественные переломы, от которых оправилась, но лицо… Виталий и представить себе не мог, как выглядела бы эта женщина, если бы над ней не поработали пластические хирурги. Она была беременна, когда случилась страшная авария; слава Богу, ребенок родился, хотя и прежде срока, но здоровым, и у миссис Станкер сейчас была взрослая дочь, учившаяся в университете на биолога – не исключено, что Виталий встречал девушку в холле или в университетской столовой.

– О Господи, Витали, это такое несчастье, примите, пожалуйста, мои соболезнования, – миссис Станкер говорила искренне, сопереживая Виталию всей душой, но слова все равно казались фальшивыми, и ему стало стыдно, он не мог ответить столь же искренними словами благодарности, мысли его текли в ином направлении, и он, должно быть, излишне резко прервал дежурную сестру:

– Скажите, пожалуйста, у вас каким-то образом фиксируются происшествия… я имею в виду, если, допустим, портится аппарат или, скажем, бьется посуда, или кто-нибудь из ходячих больных падает…

– Вы говорите о разных вещах, Витали, – ласково произнесла миссис Станкер. – Если портится аппарат, я вызываю техника, и поломку он регистрирует в своем журнале. Если бьется посуда, осколки убирают, что еще с ними можно сделать? А происшествия с больными фиксируются в истории болезни. Вас интересует что-то конкретное?

Хотя вопрос был задан нейтральным тоном, Виталий услышал в словах дежурной сестры и недоумение, и любопытство, и желание помочь, хотя она и не понимала, почему Виталий задавал свои вопросы.

– Все необычное, – с сомнением произнес Виталий, опасаясь, что «необычное» они с миссис Станкер понимают по-разному.

– О, – задумалась дежурная сестра. – Вы знаете, что Марта вышла замуж? Позавчера, да. Приглашала на свадьбу, но я не пошла – у меня внук болеет, так что я каждую свободную минуту сижу с ним.

Действительно, необычные новости. Марта Нортон, врач-реаниматолог, была хорошо знакома Виталию – тихая мышка, невидимая и почти неслышимая, классический тип старой девы, трудно было сказать, сколько ей лет, что-то в промежутке от тридцати до пятидесяти. Бесцветная, хотя, если сравнить с миссис Станкер… Лицо как лицо, увидишь и не обратишь внимания. Виталий подумал, что нельзя так оценивать человека, женщину, – возможно, у Марты богатейший внутренний мир, и кто-то, наконец, разглядел ее невидимую красоту. Дай им Бог счастья, но это совсем не то, что ему хотелось бы знать.

– И еще, – вспомнила миссис Станкер, отодвинувшись в тень, чтобы Виталию не было видно ее лицо, обычная уловка, она всегда старалась говорить, наклонив голову, или отойдя в плохо освещенную часть помещения – если, конечно, такую можно было найти, – Генри уверяет, что видел привидение.

Генри был работником по уборке помещений – видный парень лет двадцати пяти, учившийся заочно на каком-то из гуманитарных факультетов, Виталий ни разу с ним не разговаривал и понятия не имел, мог ли Генри, например, присочинить что-нибудь ради красного словца или чтобы привлечь к себе внимание женской части больничного персонала.

– Вот как? – Виталий сделал заинтересованное лицо. – Наверно, дух больного, умершего во время неудачной операции?

Неудачной скорее была не операция, а шутка, о чем миссис Станкер дала понять, сказав недовольным тоном:

– Вы, конечно, в привидения не верите, Витали, я тоже человек рациональный, но у Генри нет ни грана воображения, он способен рассказать лишь о том, что действительно видит. Идеальный, кстати, свидетель в суде – правда, насколько я знаю, ему еще не приходилось…

Может, теперь придется, – подумал Виталий.

– Когда это случилось, и что видел Генри? То есть, что он рассказывает?

– Позавчера, под вечер. Тут, вы знаете, была полиция, детективы всюду ходили, мешали работать, вам, наверно, тяжело об этом…

– Говорите, пожалуйста.

– Наверно, Генри это выбило из колеи, я так думаю. Если бы я была здесь, то тоже, наверно, была не в себе… Это так ужасно… Мы привыкли к тому, что больные… гм… не выживают. Но…

«Да скажи, наконец, – подумал Виталий, – скажи, черт побери: никогда еще медсестры не убивали пациентов».

Миссис Станкер, однако, не стала развивать мысль и вернулась к инциденту с Генри, чему она, конечно, не была свидетелем, а потому рассказывает со слов девочек из кухни, а они наверняка и приукрасить горазды.

Генри поднялся на этаж, чтобы вывезти из седьмой палаты коляску, в которой больше не нуждался мистер Декстор, и проветрить помещение, пока мистер Декстор проходил на четвертом этаже сеанс физиотерапии. Он (Генри, конечно, а не мистер Декстор) выставил коляску в коридор и случайно посмотрел в сторону лифтов. Освещение было слабым – уже стемнело, но свет еще не зажигали, – и Генри увидел у дверей ближайшей к лифтам палаты (это вторая, там лежит миссис Веркор, она тоже… то есть, не тоже, я хотела сказать, миссис Веркор еще не вышла из комы после аварии на прошлой неделе), да, так Генри увидел светящуюся фигуру, по его словам (если девочки ничего не приврали), появившуюся прямо из стены, то есть, из палаты миссис Веркор. Это была женщина – во всяком случае, на ней было что-то вроде платья, более светлого, чем лицо, – и двигалась она, будто не ногами шла, а плыла по воздуху, как воздушный шарик, то в одну сторону ее клонило, то в другую. И направлялась в сторону Генри, а он стоял истукан истуканом и не мог оторвать взгляда. Призрак подошел (подлетел?) к столу дежурной сестры… да, именно сюда… и пропал. Как призраки всегда и делают – пропадают, когда от них меньше всего ждешь.

– И в коридоре никого не было, кто мог бы подтвердить рассказ? – недоверчиво спросил Виталий. Обычно в коридорах всегда довольно много народа, а уж позавчера…

– Никого, – пожала плечами миссис Станкер. – Странно, да? Стечение обстоятельств. Лайза на минуту отошла – ее позвал кто-то из полицейских в двенадцатую палату, где… ну…

– Да-да, – быстро сказал Виталий, – я понимаю, продолжайте.

– Ее не было на месте три или четыре минуты, иначе она бы, конечно… Еще в коридоре был полицейский офицер… не знаю его имени… но он ничего не видел, потому что стоял спиной к лифтам у выхода на пожарную лестницу и с кем-то переговаривался.

– Генри сейчас на работе? – поинтересовался Виталий.

– Нет, сегодня не его смена.

– А еще что-нибудь? – продолжал допытываться Виталий. – Без привидений, но такое, на что обратили внимание?

– Витали, вы говорите загадками, – мягко проговорила миссис Станкер. – Скажите, что вас интересует, и я попробую помочь. О разбившихся стаканах мне ничего не известно. Вроде больше ничего…

– Спасибо, – вздохнул Виталий.

– Если вам нужен телефон Генри, – похоже, миссис Станкер научилась читать мысли? – то спросите у Рофтона, старшего группы уборщиков.

* * *

Телефон Виталий записал, но звонить не стал – рассказ Генри вряд ли имел отношение к реальности, как ее представлял Виталий, хотя поговорить все же надо: нельзя отвергать чье бы то ни было свидетельство только по той причине, что оно не вписывается в теорию. В любом эксперименте есть точки, выпадающие из общей картины, случайные отклонения, и в этом нужно убедиться. В чем? В том, что призраков не существует ни в его модели мироздания, ни в какой иной, если модель подчиняется физическим законам? А что ты знаешь о физических законах мира, в котором живешь сейчас? Это уже не тот мир, каким он был до ухода Дины. С этим ты согласен? Конечно, это очевидно. Тебе очевидно, – поправил он сам себя. Для других – в том числе для детектива, уверенного в виновности Айши, и для адвоката, вообще ни в чем не уверенного, – мир после ухода Дины не изменился ни на йоту, да и как это могло произойти? Что для мироздания смерть одного человека?

Виталий оставил машину на университетской стоянке и поднялся в кабинет, который он делил с Саем.

Кабинет оказался закрыт, и Виталий с облегчением набрал на щитке знакомый набор цифр. За несколько дней здесь ничего не изменилось, Виталий включил компьютер и прежде всего ознакомился с почтой. Отзывы на статью в Physical Letters. Соболезнования. Виталий не ожидал, что их окажется такое количество. Стандартные выражения сочувствия. Он прокручивал список полученных посланий в поисках нужного ему письма. Знакомого адреса не было, и Виталий подумал, что Ланде, наверно, решил взять паузу – вряд ли потому, что считал Виталия пособником убийцы (наверняка большинство респондентов, посылая соболезнования, думали именно так), скорее пауза нужна была для того, чтобы правильно выстроить систему контраргументов, а это не так-то просто, Виталий считал, что в последнем своем послании к Ланде построил очень логичную и убедительную цепь доказательств, и наблюдательные данные его предположениям не противоречили (хотя нельзя было и сказать, что наблюдения однозначно его аргументацию подтверждали).

Конец списка. Жаль.

Зазвонил телефон, стоявший на столике у окна на равном расстоянии от рабочих мест Виталия и Сая. Так им обоим было удобно – можно дотянуться рукой и поднять трубку; можно, не поднимаясь, передать трубку соседу.

– Добрый день, – произнес звонкий, с легкой хрипотцой, голос, и Виталий крепче прижал трубку к уху, – я не помешал?

Они всякий раз задавали друг другу этот вопрос, и то, что Ланде не нарушил традиции, означало, что в его отношении к Виталию не произошло изменений.

– Что вы, Эндрю, – Виталий тоже придерживался привычной манеры разговора, пусть все будет, как раньше. Они так хорошо друг друга понимали… – Я ждал вашего письма с контраргументами.

– Я подумал, что лучше позвонить, не все можно объяснить в письме.

– Конечно, – пробормотал Виталий. Ланде не стал тратить время на соболезнования – это хорошо, но все же что он думал о произошедшем? Он-то, в отличие от многих, мог бы и догадаться, что на самом деле случилось в университетской больнице штата Мичиган.

– Вы намерены сами провести расследование? – продолжал Ланде. – Я хочу сказать, что действовать нужно с большой осторожностью, иначе вы настроите против себя и полицию, и суд.

Виталий облегченно вздохнул. Как хорошо – Ланде, судя по его словам, все понял правильно, и потому он мог сейчас говорить свободно, не задумываясь над каждым словом.

– Не знаю, можно ли это назвать расследованием, – сказал он. – Я поспрашивал кое-кого в больнице: может, кто-то обратил внимание на необычные явления.

– Давайте уточним, – прервал его Ланде. – Вы полагаете, что аппарат в палате разрушился из-за приливных сил?

Виталий кивнул, забыв о том, что Ланде не мог его видеть.

– Виталий, вы со мной?

– Да, – сказал Виталий. – Именно так.

– Извините, – голос Ланде мгновенно изменился, и Виталий почувствовал, как его собеседник нахмурился и покачал головой, – я не могу с вами согласиться. Во-первых, приливные силы становятся пренебрежимо малы на коротких расстояниях. Какие, в этом случае, дополнительные эффекты вы ожидаете? Во-вторых, из всех допустимых предположений вы выбираете самое сильное. Это понятно с психологической точки зрения, но не с точки зрения физики. Сначала нужно исследовать более простую гипотезу.

– Вы считаете, – Виталий не смог сдержать горечи, – что более простая гипотеза – та, о которой говорят в новостях?

– Виталий, я понимаю ваше состояние, но… да, это более простая гипотеза, и, прежде чем обсуждать другую, нужно полностью исключить возможность…

– Вы такую возможность допускаете?

Ланде помолчал.

– Неважно, – сказал он, наконец. – Это совершенно неважно. Это психология. А мы говорим о физике.

Теперь уже Виталий сделал паузу, чтобы подобрать нужные слова.

– Виталий, вы со мной?

– Да. Я вас понял, Эндрю. Собственно… Вы правы.

Он не хотел признаваться, но Ланде действительно был прав.

– Разве, – сказал Виталий, – для того, чтобы опровергнуть версию следствия не нужно показать, что именно произошло на самом деле?

– Вы никого в этом не убедите, если сначала не оставите камня на камне от… как его зовут, этого детектива, такая странная фамилия…

– Мэнтаг. Почти как Монтэг, герой Брэдбери, помните?

– Действительно. Теперь запомню. Да, Виталий, по-моему, сейчас важнее доказать, что мисс Гилмор не могла разрушить аппарат.

– Мне кажется, нужно параллельно…

– Нет-нет! Вы только всех запутаете, вызовете недоверие к своим словам…

– Наверно, вы правы.

Виталию не хотелось так думать.

– Не падайте духом, – сказал Ланде. – Послушайте, у меня есть в Лансинге знакомые, они, наверно, знают местных адвокатов, я могу попросить…

– Спасибо, не нужно.

– И еще. У меня нет номера вашего мобильного. Раньше в этом не было необходимости, а теперь, думаю, нам следует держать более оперативную связь.

Конечно. Виталий продиктовал номер, записал в память телефона номер, продиктованный Ланде, и после быстрых слов прощания (слова соболезнования так и не были произнесены) положил трубку на рычаг.

Детектив Мэнтаг не нашел бы в этом разговоре ничего интересного: обтекаемые фразы, разумный совет… На самом деле сказано было даже больше, чем Виталий мог надеяться. Что ж, можно сделать следующий шаг.

Конечно, не в том направлении, о котором говорил Ланде.

* * *

Зазвонил мобильник.

– Это Спенсер. Я думал, вы заедете ко мне.

– Я собирался… – начал Виталий.

– Но дело в том, – продолжал адвокат, – что сейчас я уезжаю, вернусь поздно вечером, у меня процесс в суде Детройта, по телефону я тоже буду недоступен. Встретиться сможем только завтра, а время дорого.

– Да, – согласился Виталий.

– Только что, – деловито продолжал Спенсер, – я виделся с мисс Гилмор.

– Как она? Я тоже хотел… Но мне сказали…

– Знаю. До окончания расследования свиданий с мисс Гилмор вам не дадут, это запрещено.

– Она что-нибудь мне передала? Что-то сказала?

Адвокат помолчал.

– Вообще-то, – проговорил он, растягивая слова, – лично вам она просила передать, что ни в чем не виновата. Она дважды подчеркнула это, так что у меня, знаете ли, сложилось ощущение, что мисс Гилмор имела в виду не только злосчастный аппарат, но и что-то еще, вам обоим известное. Это так?

Теперь молчал Виталий.

– Понятно, – ничего ему, конечно, не было понятно, но как объяснишь человеку, обеими ногами стоящему на земле, что есть в мире «много такого, что и не снилось нашим мудрецам»? – Думаю, если вы мне скажете, то вместе мы сможем… Ну, как хотите. Мне она сказала, что верит только вам, и что только вы можете разобраться, как все это произошло. Передаю слова мисс Гилмор буквально. Что она имела в виду?

– То, что сказала. Имело место природное явление. И я разберусь – какое именно.

– Ну… – протянул адвокат. – Предупреждаю: это не пройдет ни у присяжных, ни у судьи. Вы даже одного очка не заработаете, присяжные будут настроены против. Другое дело: любовь, состояние аффекта. Это действует, список вопросов к присяжным будет наверняка довольно длинным, и, если они ответят «да» только на вопрос о виновности, а на остальные – «нет»…

– Мисс Гилмор не виновата!

– …То срок ей дадут минимальный, и в этом направлении мы должны работать.

– Присяжные должны ответить «нет» на вопрос, считают ли они мисс Гилмор виновной в убийстве. Остальное не имеет значения.

– Понятно, – адвокат вздохнул. – Хорошо, поговорим об этом завтра.

– Завтра вы увидите мисс Гилмор?

– Да, но… Сначала я хотел бы с вами… Извините, Виталий, я сажусь за руль, поговорим завтра. Вы можете быть у меня в офисе в десять утра?

– Конечно.

– Хорошо. Жду.

Он должен действовать сам и не надеяться ни на чью помощь. Ланде помочь не сможет – в отличие от всех прочих, он понимает проблему изнутри, но не способен отрешиться от своих теоретических представлений, выпутаться из сети доказательств, которую сам сплел. Выберется, конечно, Ланде можно убедить, доказать, но… сейчас на это нет времени. И смысла.

Спенсер тоже не помощник. Он уверен, что Айша виновна. Конечно, он будет ее защищать, придумает массу смягчающих обстоятельств, но, не будучи убежден сам в ее невиновности, не сможет убедить в этом присяжных.

И получается, что помощи можно ждать только от человека, которого… которому… которой… Дина, только ты можешь…

«Или я совсем схожу с ума?»

Зря он приехал в университет. Ему хорошо работалось и думалось здесь, в кабинете, ему даже не мешало, когда Сай за своим столом бормотал что-то под нос или напевал (тихо, конечно, но все равно пение могло раздражать). Почему-то дома, в привычной и приятной обстановке он не мог сосредоточиться. Впрочем, это понятно: дома была Дина. Ее не было уже восемь лет, но все равно она была – не в мыслях, не в компьютерном файле, не в другой реальности, которую он мог спрятать в уголке памяти, чтобы не мешала работать, нет, дома она была… она касалась чашки, в которую он наливал кофе, наливала воду из чайника, зажигала газ на плите зажигалкой, которая включалась через раз, но он так и не заставил себя заменить ее…

Он не мог работать дома с тех пор, как Дина… но сейчас он не мог работать и здесь, за своим столом в университете. Что-то изменилось за ночь, Виталий не мог еще определить – что именно, но мир определенно стал иным, и в университете ему сейчас делать было нечего. Зачем он сюда приехал? Сейчас явится Сай и начнет задавать вопросы… или будет молчать, он человек деликатный, но молчание еще хуже.

А если его позовет профессор Сточерз? Или декан захочет выразить соболезнование? Не нужно было приезжать. А сейчас и не уйдешь по-английски, в коридорах много людей, и кто-нибудь…

Виталий шел к лифту, глядя под ноги, и ему казалось, что все смотрят ему вслед. Возможно, нет. Скорее всего, нет. Наверняка нет. Но ему казалось…

В лифте он успокоился, в холле окончательно пришел в себя, в машине, выруливая со стоянки, был уже уверен в том, что прекрасно мог бы размышлять и за своим университетским компьютером.

Все равно.

* * *

Звук телефона стал невыносимым. Точнее, привлек, наконец, его внимание, Виталий понял, что телефон надрывается уже давно, несколько раз переставал звонить, потом начинал опять, а он не слышал, точнее, не воспринимал звук, поглощенный размышлениями.

– Алло, – недовольно произнес Виталий и услышал в ответ:

– Я уж думал, что вы наложили на себя руки, и собрался направить к вам патрульную машину. Вы дома, не так ли?

– Очень остроумно, – буркнул Виталий. – Я дома, да. Работаю.

– Я помешал?

Он что, издевается? Помешал, конечно.

– Слушаю, – сказал Виталий, не отвечая не вопрос.

– Работа, конечно, отвлекает от дурных мыслей, – продолжал Мэнтаг, – вы правильно поступаете. Надеюсь, у вас найдется минута, чтобы ответить еще на пару вопросов.

– Я уже вроде…

– Есть кое-что новое.

Вот как?

– Мне приехать в участок?

– Я буду у вас минут через десять.

– Хорошо, – сказал Виталий.

Детектив помчится в полицейской машине с мигалкой и сиреной? Иначе за десять минут не успеет при нынешнем трафике.

О каких новостях говорит Мэнтаг? Получены окончательные результаты экспертизы? Выяснилось, наконец, что Айша физически не могла сделать того, что ей инкриминируют? Если так, то, возможно, к вечеру Айшу освободят…

Утопия.

Он пошел на кухню, сварил кофе – взял не растворимый, смолол зерна настоящего бразильского кофе. Оказывается, они не выдохлись, хотя Виталий не прикасался к банке восемь лет, столько, сколько Дина… Она пила только настоящий кофе, а ему было все равно, он всегда торопился. Почему он открыл сейчас эту банку? Подумал: если Мэнтаг привезет благую весть, то можно…

Нет, была иная причина, мелькнувшая в голове, но тут же забытая. «Так, – подумал Виталий, – мы и принимаем множество решений, часто жизненно важных». Мелькнет что-то, выглянув из подсознания, из воспоминаний, совершенно неважных, но сохранившихся в долговременной памяти, мелькнет и тут же скроется, ты даже не успеешь осознать, но уже возникла в сознании зарубка – и ты решаешь не так, как решил бы, если…

Мэнтаг явился через семь минут после звонка – никак не мог он за это время доехать из участка, разве что на вертолете. Был поблизости, может, сидел в машине напротив дома?

Паранойя.

– Будете кофе?

– Пахнет ароматно. Спасибо, не буду.

– Чай?

– Сядьте, Дымов, не тяните время.

Не дожидаясь приглашения, детектив уселся в кресло, повернулся так, что видеть Виталия, лишившегося привычного места и устроившегося в углу дивана (здесь чаще всего сидела Айша, а Дина не любила, она обычно полулежала, подложив под голову подушку).

– Готовы окончательные результаты экспертизы? – предположил Виталий.

– Да, но вопросы у меня не по этому поводу.

– Что там написано, я могу знать?

– Можете, чуть позже, – отмахнулся Мэнтаг. – Сначала ответьте на два вопроса. Первый: в чем причина ваших расспросов в больнице? Хотите запутать следствие?

– Напротив, – Виталий старался говорить рассудительно, но голос, как ему казалось, все равно звучал неуверенно. – Дело в том, что явлению, произошедшему в палате, должны были сопутствовать другие феномены, и в этом нужно разобраться, иначе не понять…

– Хотели запутать следствие, – прервал Мэнтаг Виталия, по-своему истолковав его слова. – Второй вопрос: куда вы ездили вчера между десятью и одиннадцатью часами вечера?

– Никуда, – Виталий с недоумением посмотрел на полицейского. Шутит? – Был у адвоката, потом говорил с вами…

– От адвоката вы выехали в двадцать один пятьдесят шесть, я приехал к вам уже после полуночи. В двадцать два шестнадцать ваша машина была потеряна на перекрестке улицы Вашингтона и Боуэр-стрит.

– Вы устроили за мной слежку? – удивился Виталий. – Почему? На каком основании?

– Может, вы будете отвечать на мои вопросы, а не я – на ваши?

– Я никуда… От адвоката поехал в университет. Не подумал, что уже поздно. Вернулся домой. Доехал довольно быстро, минут за… Впрочем, я не смотрел на часы. Думал о своем.

– Надеюсь, вы расскажете – о чем именно.

– Послушайте, мистер Мэнтаг, – сказал Виталий, взяв, как ему казалось, себя в руки. – Давайте не будем разговаривать в таком тоне. Извините, мне нужно работать, у меня за эти дни скопилось много почты… не смотрите на меня, это сугубо научная почта. Если хотите почитать, попросите меня или приходите с ордером.

– Вам известны ваши права, – пробормотал детектив.

– Значит, – заключил Виталий, – вы мой гость, мы просто разговариваем, у меня столько же оснований задавать вопросы вам, как у вас – мне. Я могу предложить вам выпить.

– Да? – удивился Мэнтаг, – вчера вы говорили…

– А потом я купил бутылку бренди.

– Давайте. И ломтик лимона, если найдется.

– Хотите что-нибудь поесть? Я могу…

– Нет, спасибо.

– …Хорошо, – улыбнулся детектив, пригубив напиток. – В бренди вы знаете толк, в отличие от…

– От чего?

– От детективной работы. Очень неумело. Поймите, мистер Дымов, если вы уверены, что мисс Гилмор невиновна, то в ваших интересах сотрудничать со следствием, отвечать на мои вопросы, не устраивать гонок…

– Я не…

– А вы, – повысил голос Мэнтаг, – вместо этого куда-то на час исчезаете, задаете работникам больницы странные вопросы. Вы – совершенно очевидно – знаете об этом деле что-то важное, но на вопросы отвечать не хотите.

– Чтобы получить правильный ответ, – тихо сказал Виталий, – нужно правильно задать вопрос. Вы не задаете правильных вопросов, какие же правильные ответы хотите иметь?

– Все относительно? – Мэнтаг покосился на бутылку, но больше наливать не стал, сунул в рот ломтик лимона. – Этот ваш Эйнштейн… С моей точки зрения, вопрос задан верно, а с вашей – нет. Я вам вот что скажу. В каждом уголовном деле есть три главных компонента.

– Вы читаете лекцию по сочинению детективов? – не удержался от вопроса Виталий.

– Это, – продолжал Мэнтаг, – наличие мотива и возможности, и конкретные улики, указывающие на человека, у которого были мотив и возможность. В экспертном заключении сказано…

– Я могу его увидеть?

– …что разрушение распределительного аппарата не могло произойти самопроизвольно. Было приложено значительное ударное усилие.

– …И ваши эксперты считают, что это могла сделать женщина?

– Могла это сделать женщина или нет – такой вопрос перед экспертами не ставился. Они выясняли, какое конкретно физическое усилие было необходимо.

– Какое же? Могла это сделать женщина?

– Ну что вы заладили? – поморщился Мэнтаг. – Давайте лучше о мотиве. Об этом мы уже с вами говорили, верно? Не буду повторяться.

– У вас есть доказательства? Свидетели?

– Свидетели чего? Никто, понятно, к вам в окна не заглядывал и не видел, извините, как вы с мисс Гилмор совершали определенные действия в постели.

– Послушайте!

– Ну, вы сами хотите… Никто, повторяю, этого не видел. Но десятки людей показали, что вот уже несколько месяцев вы приезжали в больницу исключительно во время дежурств мисс Гилмор. Вы вместе уезжали. Видели, как вы входили к вам в дом, видели, как вы выходили по утрам. Известен случай, когда вы с мисс Гилмор провели уик-энд в пригородном мотеле. Записались вы под именами мистер и миссис Бакли, управляющий узнал вас по фотографиям, а я – по записям камер наблюдения, которые были любезно предоставлены в наше распоряжение. Ну, право… Какие еще доказательства? Итак, с мотивом мы разобрались, верно?

Виталий молчал. Пожалуй, они с Айшей действительно вели себя слишком открыто, но им и в голову не приходило, что придется так вот…

– Дальше, – продолжал Мэнтаг. – О физической возможности мы будем точно знать завтра. У экспертов есть сомнения, но мне почему-то кажется, что результат эксперимента окажется положительным. Я имею в виду – положительным для обвинения. Теперь – улики против конкретного лица, имевшего мотив и возможность. Вам прекрасно известно, что мисс Гилмор находилась одна в палате, когда был разбит аппарат.

– Господи, – простонал Виталий, – сколько можно одно и то же…

– Пока вы не согласитесь, что никто иной сделать этого не мог в принципе. Вы согласны?

– Нет! Айша этого не делала!

– Боюсь, у присяжных будет иное мнение. Даже ваше отсутствие они – предупреждаю вас – истолкуют, как попытку создать вам алиби.

– На аппарате есть отпечатки пальцев Айши?

– Вот! Очень важный пункт. Аппарат основательно разбит.

– Отпечатков нет?

– Да что вы заладили – отпечатки, отпечатки! Преступники давно работают в перчатках, нет таких идиотов, которые… Ну, вы понимаете. Но следы потных пальцев, мельчайшие кусочки кожи…

– Если, как вы говорите, он был в перчатках, то какие…

– Откуда следы пота? Видите ли, Дымов, в данном случае преступник перчатки не надевал. Так сказано в заключении, и перечислены признаки…

– Могу я посмотреть?.. – начал опять Виталий, и Мэнтаг вторично проигнорировал его вопрос.

– На обломках, – продолжал он, – обнаружены следы пота и кусочки кожи, да. Четырех человек. Три медицинские сестры работали с этим аппаратом, в том числе мисс Гилмор, естественно. Но! Там есть и ваши отпечатки, мистер Дымов. Что скажете?

– Мои? – ошеломленно переспросил Виталий. Держал ли он когда-нибудь этот аппарат в руках? Он не помнил, но, в принципе, зачем ему это делать? Он прикасался к множеству предметов в Дининой палате. К дверям и окнам, к кровати, тумбочке и пульту управления аппаратурой, к выключателям и мало ли еще к чему.

– Откуда вы… – выдавил он, пытаясь справиться с подступившей необъяснимой паникой. – Почему вы решили… Чтобы знать, нужно сравнить…

– Конечно, – отозвался детектив с видимым добродушием. Должно быть, решил, что «взял преступника за горло», – вы имеете в виду, что официально не сдавали ни отпечатков пальцев, ни образцов кожи и пота для того, чтобы можно было провести сравнение. Образцы были взяты в вашей лаборатории в университете, на вашем столе, использованы книги, которые там лежали, и мышка компьютера, которой вы пользовались. Кстати, ничьих других следов там не оказалось, так что эти могли быть только ваши.

– Вы незаконно проникли…

– Все законно, мистер Дымов. С ордером от прокурора. Мы не хотели тревожить вас раньше времени. В конце концов, могло и не совпасть, верно? Но теперь для того, чтобы результаты экспертизы были признаны судом, необходимо официально получить образцы вашей кожи и пота. Простая формальность. Собственно, потому я и пришел. Если вы сейчас поедете со мной…

– У вас есть предписание?..

– Конечно.

Мэнтаг извлек из кейса блокнот, из блокнота вытащил сложенный вчетверо лист, развернул и протянул Виталию. Да, ордер или как это у них называется. Из офиса городского прокурора. Настоящим предписывается… кому… детективу-суперинтенданту Майклу Д. Мэнтагу… если ему предписывается, пусть он сам… глупость какая.

– Почему же вы, – тихо произнес Виталий, и детективу пришлось наклониться, чтобы услышать сказанное, – сразу не… почему вы… столько времени…

– Я надеялся, – сказал Мэнтаг, и неподдельная грусть отразилась на его лице, заставив Виталия подумать о том, как хорошо этот человек умеет притворяться и производить нужное ему впечатление. – Мне казалось, мы с вами все-таки найдем общий язык. Я несколько раз давал понять – вы знаете об этом деле гораздо больше, чем говорите. Но не желаете сотрудничать. Почему – не знаю.

– Подозреваемый не обязан…

– Вы не подозреваемый… пока.

– Но… эти следы… вы сказали…

– Не нужно приписывать мне того, что я не говорил, хорошо? Следы, да. Но вы заходили в палату к жене последний раз вечером во вторник, то есть за двенадцать часов до… э-э… происшествия. Не знаю, касались ли вы аппарата, но точно известно, что, по крайней мере, две медсестры касались, обе это признали. Правда, мисс Гилмор… хорошо, не будем об этом. В любом случае их следы должны быть поверх ваших. А получается наоборот. И я хочу знать, как это могло произойти. Вам может показаться странным, но собственной интуиции я доверяю иногда больше, чем физике-химии-биологии. И чутье подсказывает мне, что причина в этой самой физике-химии-биологии, а не в том, что вы каким-то образом, находясь за тысячу миль…

– Вы считаете, что я… убил жену?

– Если честно, нет, не считаю. Но я отрабатываю все версии, ясно?

– Среди ваших версий, есть такая, где ни мисс Гилмор, ни я никак не причастны к…

Он не смог выговорить слово.

– Такой версии нет, – задумчиво произнес Мэнтаг, – есть такая, где вы непричастны, виновна только мисс Гилмор.

– Она не могла…

– И если бы вы рассказали мне все, что сейчас скрываете…

– Опять вы об этом!

– Я, возможно, изменил бы свое мнение. Правда, это никак не отразилось бы на расследовании, потому что прямые улики и косвенные доказательства для суда важнее, чем мое личное мнение, которое, кстати, я и высказать не смогу, судья мне сразу заткнет рот.

– Если бы я был уверен, что вы мне поверите…

– А вы начните, и посмотрим. – Голос детектива сделался неожиданно мягким, даже тембр изменился, будто перед Виталием сейчас сидел другой человек, не тот, что несколько минут назад требовал поехать с ним и сдать на анализ образцы кожи и пота.

– Господи, – пробормотал Виталий, – больше всего на свете я хочу рассказать все, что знаю, понимаете, мистер Мэнтаг? Все! Но сначала мне нужно довести работу до конца. Свою.

– Собственное расследование?

Спросил он это с сочувствием или насмешкой?

– Свою работу, – повторил Виталий. – Если у меня не будет доказательств, прочных, как… ну, чтобы любому было понятно, не только специалисту в области квантовой физики и космологии…

– При чем тут космология?..

– Вот видите, вы уже не верите.

– О’кей, молчу. Вы расскажите, Дымов, и мы вместе решим, чему в вашем изложении можно доверять, чему – нет.

Виталий решился. Наверно, не следовало сейчас, когда он еще не имел окончательной версии, не проанализировал все факты, особенно последний, с его отпечатками. Если Мэнтаг не примет его версию, все станет хуже. Безнадежно хуже. Он погубит не только Айшу, но и себя.

– Ничего, если я начну с азов физики? – спросил Виталий.

– Что это? – спросил Мэнтаг, подняв палец.

– А… – пробормотал Виталий. – Вы тоже слышите? Я думал, мне показалось.

Из спальни слышно было странное шебуршение, будто большая мышь или, упаси Бог, крыса возилась с листом бумаги. Неожиданно шелест прекратился, и кто-то, судя по звуку, принялся неритмично постукивать по пластику.

– Там кто-то есть? – спросил детектив, вставая и направляясь к двери.

– Нет, – сказал Виталий, не сделав и попытки подняться. – Мы с вами одни.

Детектив решительно распахнул дверь и, войдя в спальню, прежде всего включил свет. Он стоял в дверях, Виталий видел его спину и затылок. Ну же… Что скажешь?

Мэнтаг медленно обернулся, на лице его застыло выражение напряженного удивления.

– Вы это имели в виду?.. – начал он, и Виталий энергично кивнул.

Детектив вошел в спальню и прикрыл дверь. Виталий слышал, как Мэнтаг ходил по комнате, что-то переставил, потом скрипнула дверца шкафа.

Виталий встал и пошел… хотел посмотреть, что делает Мэнтаг. Дверь поддалась неохотно, будто под ней был толстый ковер, створка двигалась с трудом, преодолевая сопротивление ворса. Свет горел тускло, хотя в гостиной лампы светили нормально – не могло быть, чтобы только в спальне напряжение в сети упало… почему?

Детектив стоял у раскрытого шкафа и внимательно разглядывал висевшие на вешалке костюмы, рубашки, галстуки, брюки и единственный предмет женской одежды – платье Дины, купленное при поступлении в университет. Дина хранила его, как память, даже в Америку с собой привезла, но не надевала ни разу, давно уже в него не влезала, в юности была совсем тоненькой…

– Вообще-то, – сухо сказал Виталий, – я не давал вам разрешения на осмотр личных вещей.

Он едва слышал свой голос, а Мэнтаг, возможно, и вовсе не слышал – во всяком случае, детектив никак на эти слова не отреагировал, стоял с задумчивым видом, чуть покачиваясь взад-вперед, как китайский болванчик.

– Вы слышите меня? – переспросил Виталий, уверенный уже, что и на этот вопрос ответа не получит.

– Слышу, не надо кричать, – спокойным голосом отозвался Мэнтаг. – Мне показалось, в шкафу что-то прячется…

– Что-то?

– Да, – Мэнтаг обернулся и внимательно посмотрел Виталию в глаза. – Такое ощущение, будто что-то неживое. Странно? Я и сейчас уверен…

– В шкафу, как видите…

– Ничего нет, да. То есть, ничего, что могло бы издавать слышанные нами звуки. Прошу прощения, что я без спроса…

«Какой вежливый полицейский, – подумал Виталий. – Обстановка на него подействовала? Минуту назад он был агрессивнее».

Мэнтаг осторожно прикрыл дверцы, внимательно оглядел каждый предмет в спальне – прошелся взглядом по кровати, тумбочке, столику, на котором лежали несколько книг и плеер компакт-дисков, по шкафу и двум стульям, стоявшим справа и слева, как солдаты в почетном карауле.

– Хорошо, – сказал он, – давайте сядем.

– Ноги не держат? – не удержался Виталий, ответа не получил и вернулся следом за детективом в гостиную. Мэнтаг сел теперь на диван, заняв место Виталия. Не спросив разрешения, достал из кармана пачку «Мальборо» и зажигалку. Закурил, выпустил дым и, разогнав его взмахом руки, спросил миролюбиво:

– Ну, и как вы это делаете?

– Никак, – мрачно сказал Виталий. – Я не бог, чтобы…

– Не бог, точно, – хмыкнул детектив. – Да и нет тут ничего сверхъестественного. Видел я фокусы получше. Чего я не понимаю, мистер Дымов, – зачем вам это надо? Вы полагаете, что, нагромождая необъяснимые события, докажете, что и самое необъяснимое – ну, разбился аппарат сам собой, – тоже могло произойти?

– Вы ничего не поняли…

– Конечно, – кивнул Мэнтаг и загасил сигарету о блюдце. – Я не увидел в вашей спальне магнитофона, производившего слышанные нами звуки. Но я и не искал толком.

– Мы остановились на том… – Виталий сделал попытку продолжить рассказ, но настроение Мэнтага изменилось необратимо. Детектив поднялся, отряхнул зачем-то брюки, на которых не было крошек, забрал из блюдца окурок, сунул его в пачку, а пачку спрятал в карман и пошел к двери.

– Расскажете на суде, присяжным будет интересно. Не люблю, когда меня считают глупее, чем я есть на самом деле. Повторяю, – он остановился в дверях и посмотрел на Виталия – не в лицо, а куда-то вниз, под ноги, будто увидел на полу что-то подозрительное, но все же не стоившее того, чтобы подойти, поднять и рассмотреть. – Повторяю: вам есть что сказать, но вы предпочитаете показывать дешевые фокусы…

Виталий встал.

– Если вы меня выслушаете до конца…

– В другой раз, – бросил детектив.

Вышел и хлопнул дверью.

* * *

Надеяться не на кого. Мэнтаг наблюдает за каждым его шагом и готов воспрепятствовать любому его действию, если сочтет, что Виталий мешает или хочет представить события не в том свете, в каком нужно следствию. Детектив сразу решил, что Айша виновна, и что Виталий запутывает следствие. И слышать больше ничего не хочет. Или не может – мозги не так устроены.

На адвоката тоже полагаться нельзя – чем он, в принципе, отличается от полицейского? Только целью своих поступков. Мэнтаг ищет улики, чтобы прокурор смог убедить присяжных в виновности Айши. А Спенсер ищет аргументы, чтобы убедить присяжных в том, что хотя Айша, скорее всего, виновна (трудно спорить с фактами), ее можно если не оправдать, то пожалеть и максимально смягчить наказание.

А больше надеяться не на кого. Единственный человек, способный реально помочь, – конечно, Ланде, и в разговоре Виталий дал ему это понять, услышав в ответ дежурные слова сочувствия, но никакого желания ввязываться в историю, способную повредить карьере.

Все, что Ланде мог посоветовать, Виталий знал и сам, мысли у них перемещались в одинаковом направлении, переходя от одной идеи к другой, Ланде мог бы, пожалуй, поддержать его, сказав «Верно вы все это придумали, Виталий», но – не скажет. Не потому, что не согласен в принципе, а потому, что решит не ввязываться: исход дела выглядит предрешенным, а научная репутация может пострадать.

Как сказала Дина? «Репутация для твоих коллег важнее правды».

Она была тогда в детской, оттуда доносились громкие крики, переходившие в вопли диких зверей, подравшихся из-за добычи.

Виталий остался один, он еще не успел заснуть толком, и, как всегда в таких случаях, стены начали расплываться перед глазами, медленно потекли, правая – вверх, вопреки закону тяготения. Шкаф вытянулся, будто кто-то большой и невидимый сжал его в крепких ладонях. За окном стремительно опускалась ночь – когда Дина оставляла его в своем мире одного, природные явления ускоряли ход, время неслось вперед и тормозило, когда Дина возвращалась. При ней время текло медленно, а порой останавливалось, и тогда они застывали – в поцелуе, длившемся вечность, или в постели, когда тянулись друг к другу, медленно-медленно, запоминая и много-много раз переживая каждое движение. Мгновение останавливалось – наверно, потому что было прекрасно, и Виталию казалось, что ничего больше уже не изменится, ну и пусть, он не вернется в Лансинг…

«Ты обязан ее защитить, – сказала Дина из детской, звук усилился, пройдя сквозь твердую линзу стены, и Виталий отступил, чтобы выйти из фокуса. – А мне страшно хочется помешать. И оба мы делаем не то, что хочется».

«То, что нужно?»

«Нужно ли?»

«Не знаю».

«Виталик, ты не должен так думать. Ты должен быть уверен, иначе»…

Иначе – что?

Дина в зеленой кофточке, и голос тоже зеленый, светлый, как лист ландыша, прорастает из стены, как пузырь, вздувается, и слова звучат свежо, распространяя аромат, которому Виталий так и не смог подобрать названия…

Хватит.

«Ты должен быть уверен, иначе»…

Что знала Дина о будущем? Что хотела сказать?

Он отогнал воспоминание жестом, каким Мэнтаг недавно разогнал дым от сигареты.

Его могут не допустить в палату. Неизвестно о чем предупредил Мэнтаг обслуживающий персонал в больнице. Все равно начать нужно с больницы, а дальше…

* * *

– Мистер Дымов, примите мои соболезнования…

– Спасибо, Фрим. Могу я пройти?

Знакомый охранник посмотрел на Виталия с удивлением. Похоже, он не получил от Мэнтага никаких указаний. Впрочем, Фримен только сегодня вышел из отпуска, его не было недели две, он говорил… о чем-то он говорил, когда две недели назад Виталий, проходя мимо поста охраны, как обычно справился о здоровье и детях? Собирался куда-то поехать. Куда? Неважно.

– Конечно, мистер Дымов. Только…

– Да?

– На шестой этаж нельзя. Полиция еще не сняла охрану, что-то ищут, вчера вечером пускали родственников к больным, а сегодня с утра уже нет. Но если вам нужно, пройдите к Шеффилду, вы знаете, вон та дверь…

– Спасибо, Фрим, мне не нужно на шестой.

– Ох, мистер Дымов, я понимаю. Я бы тоже не смог смотреть…

Наверно, Фримен понимал – только совсем не то, что Виталий. Несколько лет назад у охранника погиб сын, ему было шесть… или семь?.. он катался на велосипеде, и его сбил грузовик. Виталий никогда не разговаривал с Фрименом об этом, но слышал, что семья переехала в другой район города, так далеко, чтобы даже случайно не оказаться на месте, где не стало Джея… или Джока? «Я бы тоже не смог смотреть…»

– Я поднимусь на восьмой, – сообщил Виталий. Чтобы Мэнтагу не искать, пусть Фримен ему сразу скажет. Это, наверно, и называется – сотрудничать со следствием.

На восьмом Виталий прежде не был и никого из обслуживающего персонала не знал. Это осложняло проблему, но и облегчало тоже – на этаже могли не знать и его и потому будут говорить без оглядки на случившееся. Хотелось, во всяком случае, так думать.

В лифте вместе с ним поднимались трое: нервная женщина лет пятидесяти, крепко сжимавшая маленькие кулачки, прижав их к щекам, и двое молодых афроамериканцев, смотревших только друг на друга и, судя по взглядам, готовых заняться сексом немедленно, как только останутся в лифте вдвоем. Женщина вышла на пятом, а парень с девушкой – вместе с Виталием, на восьмом. Они быстро пошли по коридору, держась за руки, и скрылись в одной из палат.

За пультом дежурной медсестры сидела хрупкая изящная девушка лет семнадцати с пышными волосами неопределенного серо-зелено-черного цвета и огромными зелеными глазами, смотревшими на Виталия испытующе и совсем не по-детски. Нет, – решил он, – наверно, ей все-таки не семнадцать, чуть больше, но все равно мало для такого сложного этажа.

– Вы к кому, мистер? – голос оказался неожиданно низким и глубоким.

– К вам, – сказал Виталий. – Я… Мое имя Дымов. Виталий Дымов. Может, вы слышали?

Конечно, девушка слышала это имя – взгляд ее потерял цепкость, в глазах что-то мелькнуло… понимание? сожаление? сочувствие? Виталию хотелось думать, что какое-то из этих чувств, но могло быть и что-то иное, чего он не понял.

– О, – сказала она. – Примите мои искренние соболезнования.

Искренние? Хорошо, если так. Но девушка, конечно, хотела знать, что нужно мистеру Дымову, чья любовница обвиняется в убийстве своей лежавшей в коме соперницы. Что ему нужно на этаже, где живут без надежды выйти в мир люди, которых, вообще-то, и больными назвать можно с довольно большой натяжкой?

– Спасибо, – пробормотал Виталий. Склонившись над столом и глядя в зеленые внимательные глаза, он произнес речь, которую тщательно отрепетировал мысленно по дороге в больницу:

– Если это не запрещено правилами и не грозит вам неприятностями, я бы хотел побеседовать с кем-нибудь из пациентов – с вашей помощью, конечно, или с помощью человека, которого они понимают и которому безусловно доверяют. Видите ли, сейчас это единственный способ доказать суду, что ваша коллега мисс Гилмор не делала ничего того, что ей приписывают. Только ваши пациенты – кто-то из них – может спасти мисс Гилмор от приговора. Если вы согласитесь выслушать мои аргументы – понимаю, что не сейчас, – то, надеюсь, поймете меня и согласитесь помочь.

Может, он сказал что-то не так? Неправильно сформулировал мысль? Надо было иначе? Она ничего не поняла и сейчас скажет…

– У нас на этаже четверо пациентов, и каждый из них – чрезвычайно своеобразная личность, – задумчиво произнесла девушка, опустив взгляд – ее заинтересовали мелькавшие на пульте огоньки, но, видимо, ничего необычного в них все-таки не было, потому что руки медсестры спокойно лежали на столе. – Вам нужен кто-то конкретно?

Неужели все так просто? Эта девушка сейчас сама выберет для него…

– Я не знаю, – честно признался Виталий. – Мисс…

– Миссис Болтон, – сказала медсестра. – Можно просто Агнесса.

Миссис? Никогда бы не подумал. Впрочем, сейчас девушки иногда и в пятнадцать выскакивают замуж.

– Я не знаю, миссис Болтон, кто мне нужен конкретно. Надеюсь, вы сами это решите, когда я вам объясню, о чем идет речь.

Агнесса покачала головой, отчего ее волосы совершили круговое движение, будто воронка смерча обернулась вокруг себя и затихла.

– К нашим пациентам допускают только близких и врачей, никого из посторонних, это исключено, мистер Дымов.

– Я понимаю. Я хотел бы только, чтобы вы решили сами, как поступить, чтобы не нарушить правил.

Агнесса подняла на него взгляд и сказала:

– Вам нужен человек, почти так же мало связанный с реальностью, как миссис Дымов, но, в отличие от нее, способный выслушать и понять?

У Виталия перехватило дыхание. Господи, он и за час лекции не смог бы, наверно, объяснить смысл и суть своей просьбы так ясно, как эта девушка… женщина поняла, видимо, интуитивно, всего лишь сопоставив самые простые и очевидные факты.

– Да, – кивнул Виталий. – Именно так. В этом для Айши единственное спасение.

– И для вас тоже, – заметила Агнесса, что-то на пульте переключив. Наклонившись к невидимому микрофону, она сказала: – Доктор Мэлрой, пройдите, пожалуйста, в третью, к Хазану.

Ответа Виталий не услышал – возможно, его и не было.

– Для меня тоже, – повторил он. – Вы правы.

– Возьмите стул, пожалуйста. Садитесь тут, справа, чтобы на вас падал свет. Хорошо. Сейчас придет доктор Мэлрой, дежурный врач, и если он вас сразу не прогонит, вы мне все расскажете, пока он будет заниматься с Хазаном.

Стул был не очень удобным, если не сказать больше. Сиденье оказалось не горизонтальным, Виталий будто провалился в искривленное риманово пространство. Долго так не просидишь – наверно, на это стул и был рассчитан.

Пока Виталий усаживался, стараясь принять наименее неудобную позу, дверь лифта раздвинулась, и в коридоре появились двое: мужчина лет сорока в светло-зеленом халате, почти лысый, с короткой козлиной бородкой и тонкой стрелкой усиков, и женщина – к удивлению Виталия, та, с которой он недавно поднимался, сухая старушка. Теперь, при ярком свете он увидел, насколько она высушена возрастом.

Доктор Мэлрой внимательно посмотрел на Виталия, взглядом спросил у Агнессы, что тут делает посетитель, получил, видимо, одному ему понятный ответ, кивнул и проследовал по коридору к дальней палате. Старушка остановилась:

– Добрый день, Агнесса, – сказала она неожиданно молодым голосом. – Как мы сегодня?

– Добрый день, миссис Примроуз. Все спокойно, – сообщила Агнесса. – Да вы сами увидите.

– Правда?.. Хорошо, дорогая Агнесса, я знаю, вам можно довериться. Вам – точно.

Почему она при этих словах бросила взгляд на Виталия? Почему в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение? Показалось?..

Миссис Примроуз вошла в первую же палату, и Виталий только после того, как за ней закрылась дверь, вспомнил о ее крепко сжатых кулачках – сейчас женщина выглядела более спокойной, чем несколько минут назад. Поговорила с доктором, и ей стало легче?

– Ну вот, – сказала Агнесса. – Доктор займется Хазаном, а миссис Примроуз не выйдет от внука раньше, чем к обеду. Я вас слушаю, мистер Дымов.

– Стул такой неудобный… – пожаловался Виталий.

– Разве? – удивилась Агнесса, привстала, увидела, в какой позе сидит Виталий, и рассмеялась.

– Нажмите на рычажок справа внизу.

Под сиденьем действительно оказался рычажок, за который Виталий потянул, спинка откинулась, и сидеть стало очень удобно. Мог бы сам догадаться. Что подумала Агнесса о его способности оценивать обстановку?

– Теперь нормально? – спросила она.

– Да, спасибо, – пробормотал Виталий.

* * *

– Вы сказали только что, – осторожно начал Виталий, – что, по-вашему, мне нужен человек, так же мало, как Динора, связанный с реальностью, но способный…

Виталий не успел подобрать слово, Агнесса закончила за него:

– Способный выслушать и понять, да, я так сказала.

– Почему вы…

Агнесса потерла переносицу, будто пыталась что-то вспомнить.

– Мистер Дымов, – сказала она, – я двенадцать лет работаю в этом отделении…

– Сколько? – поразился Виталий.

Агнесса улыбнулась.

– Вы, наверно, решили, что я стажерка? Мне многие дают гораздо меньше лет, чем на самом деле. Моя бабушка умерла в восемьдесят три, и ей до самой смерти никто не давал больше сорока-сорока пяти, если смотреть со спины, конечно. И голос у нее был молодой. Мне тридцать восемь, мистер Дымов, моей старшей дочери на прошлой неделе исполнилось семнадцать.

– И она… – Виталий прикусил язык, вовремя поняв, что готов был сморозить глупость.

– Нет, пять лет ей никто не даст, – Агнесса… или лучше называть ее миссис Болтон?.. рассмеялась, глядя Виталию в глаза, и он, будто получив команду, рассмеялся тоже – впервые за… Господи, когда он смеялся в последний раз? Он не помнил. Когда была Дина, они то и дело хохотали – над любой мелочью, которая кого-то другого заставила бы только улыбнуться. Но после того, как Дина оказалась в больнице, он не помнил, чтобы… Виталий подумал, отсмеявшись, что – вот странность! – Айша тоже была не склонна смеяться, они не смотрели юмористических программ по телевидению («Ты любишь эти глупости? Я – нет!»), не рассказывали друг другу анекдотов. Но разве они вечно грустили? Нет, порой им бывало очень весело друг с другом, но – странное дело! – веселье было… как бы правильнее выразиться… слишком теоретическим, будто читаешь смешной текст, отмечая про себя: вот замечательная шутка, и эта тоже, и тут очень остроумно сказано, – понимаешь, как это смешно, но лицо остается серьезным, и ты только по глазам Айши, по ее лучистому взгляду представляешь, что ей тоже весело. Кто-нибудь посторонний, увидев их, сидевших напротив друг друга в тишине, решил бы: вот мрачная пара.

– Я стала здесь работать, когда умер Эрнест, – Агнесса так быстро перешла от веселья к печали, что Виталий не успел перестроиться, и слова о чьей-то смерти прозвучали так же кощунственно, как аккорды похоронного марша Шопена в середине песенки «Танцуй, моя крошка».

– Эрнест – мой дядя, – пояснила миссис Болтон. – Брат моей матери. Он был аутистом, и я чуть ли не с самого рождения знала, что это такое. Дядя Эрнест только меня и еще свою маму то ли как-то понимал, то ли нам это только казалось… По крайней мере, он делал то, что мы ему говорили. Не сразу и чаще не так, как надо, но… В туалет его приходилось отводить, и зубы ему чистить. Мне нравилось: будто с куклой играешь, с большой и послушной куклой, которая, к тому же, умеет делать такое, что больше не может никто. Он слышал и понимал разговор цветов, представляете? Умел предсказывать дождь, правда, нужно было суметь понять. Дядя Эрнест к десяти годам научился кое-как говорить, но каждое слово, которое он произносил, имело двадцать или больше значений, и нужно было догадаться из контекста… Ох, простите, мистер Дымов, я совсем… В общем, я окончила школу медсестер и работала в больнице штата, а в восемьдесят девятом дядя Эрнест умер – совершенно неожиданно, он и не болел совсем, такое ощущение, будто ему просто надоело жить… и я тогда решила… муж был не против… С тех пор я на этом этаже, двенадцать лет. Так что… Я хочу сказать, мистер Дымов, что вы не должны удивляться. Когда вы назвали себя, я сразу подумала: этот человек хочет разобраться, что случилось с его женой, и если он пришел сюда, то надеется на наших пациентов. Они так же… ну, или почти так же далеки от реального мира, но, в отличие от таких больных, как ваша жена, какой-то контакт сохранился…

Виталий смотрел на миссис Болтон с изумлением и облегчением от того, что ей ничего рассказывать не нужно: достаточно нескольких кодовых слов, обладающих для них обоих одинаковым смыслом, и она сделает все так, как нужно. Он не знал – как именно нужно, он никогда не имел дела с аутистами. А миссис Болтон знала.

– Почему вы молчите, мистер Дымов? – подняла брови Агнесса.

– Я… А можно без «мистера»?

– Конечно, – с готовностью согласилась Агнесса. – Витали? Почему вы молчите, Витали?

– Я думаю… что говорить, если вы и так все понимаете?

Агнесса покачала головой:

– Не уверена, что понимаю правильно. Но я давно тут работаю, одно время дежурила не только на этом этаже, но и на шестом. Кстати, вашу жену видела тоже. И мне всегда… не всегда, конечно, но довольно давно казалось, что между нашими пациентами и теми, что лежат на шестом, существует связь. Анри… был у нас мальчик… он, к сожалению, умер… родители привезли его из Канадской Альберты, состоятельные люди, если могли платить, страховки у них не было… Мне казалось, что Анри каким-то образом знал, что чувствовали пациенты, лежавшие в коме двумя этажами ниже. Время от времени он становился беспокойным, иногда даже буйным, а я однажды в это время дежурила на шестом и потому, перебирая тот день в памяти, вспомнила: как раз тогда у мужчины, впавшего в кому после падения с лестницы, начался гипертонический криз, он в тот же день умер, такое дело. Тогда я отметила в памяти – мол, совпадение. Еще раз Анри впал в буйство недели две спустя, и мне пришло в голову позвонить дежурной на шестой. Все было спокойно, но, пока мы говорили, что-то случилось в одной из палат, Милдред вызвали… Через час она позвонила мне и сказала, что неожиданно пришел в себя пациент, была такая радость! Я подумала: два совпадения – это… Нет, всего лишь совпадения. Но потом были и третье, и четвертое… Анри всякий раз приходил в возбуждение, когда на шестом этаже должно было что-то произойти – только должно, понимаете? Через несколько минут или полчаса… Он чувствовал наступление чего-то, как кошки чувствуют приближение землетрясения.

– Вы говорили врачам?

– Конечно. Доктору Мэлрою, профессору Баккенбауэру. По-моему, они не отнеслись к этому серьезно. Во всяком случае, никто ничего… Как-то я напомнила доктору о нашем разговоре, но он пожал плечами и сказал, что странных совпадений в жизни так много, иногда они выглядят удивительными, но не стоит преувеличивать их значение. А профессор… он вообще человек резкий… осадил меня и предложил не выходить за рамки служебных обязанностей.

– Что-то было еще, верно? – с надеждой спросил Виталий.

– Мелочи, – кивнула Агнесса. – Но вы хотели спросить, не было ли эксцессов с нашими больными в то время, как на шестом… случилось то, что случилось?

– Примерно так, – помедлив, отозвался Виталий. Спросить он хотел не совсем это, но надо было с чего-то начать.

– Это произошло в восемь часов с минутами?

– Да, – кивнул Виталий.

– В среду дежурила Эдит, – задумчиво произнесла Агнесса, – очень профессиональная сестра, ее журнал всегда в полном порядке. Я потом смотрела запись… В восемь сорок с Линдоном работал профессор, он приехал раньше обычного, потому что мальчик был не в своей тарелке, никого не узнавал, порывался что-то объяснить, но никто – даже доктор Мэлрой, – ничего не понял. А Мария не хотела просыпаться, обычно она встает в восемь, даже раньше, а тут все спит и спит, ее, конечно, оставили в покое, проснулась она в начале десятого с криком, что-то ей приснилось, наверно, какой-то кошмар, никто толком не знает, что снится аутистам и снится ли вообще. Ее успокоили, и дальше все было, как обычно.

– Сколько у вас сейчас на этаже…

– Четверо. Хазан, ему шестнадцать. Марии исполнилось девятнадцать. Линдон, он самый молодой, в прошлом месяце справляли двенадцать лет. И Притчард, это особый случай, он у нас старожил, а сколько ему – никто точно не знает, около пятидесяти, скорее всего. Его в прошлом году перевели из больницы штата, а туда привезли прямо с улицы, без документов, он сидел на тротуаре и ничего не понимал. Амнезия полная, почему – так и не выяснили, полиция занималась поиском родственников, но никого не нашли.

– Так он не…

– Аутизм у него в полной мере, амнезия лишь дополнительный симптом.

– Вы назвали его Притчардом.

– Надо же было как-то его назвать. Притчард – потому что обнаружили его на улице Притчарда.

– В тот день, – и Виталий, и, похоже, миссис Болтон избегали называть дату или говорить «когда умерла Динора», – с Притчардом тоже что-нибудь происходило?

– Нет. С ним – нет, иначе Эдит это отметила бы.

– Вы сами с ней разговаривали об этом?

– У нас разные смены, мы редко встречаемся, а когда передаем смены друг другу, то обычно не до разговоров, каждый торопится… Нет, об этом мы не говорили.

– Вы думаете, что, если спросить у Линдона или Марии…

– Как вы это представляете? Даже если Линдон почувствовал в то утро нечто, чего никто, кроме него, ощутить не мог, то как вы вытянете из него конкретную информацию?

– Я думал, аутисты понимают, что у них спрашивают, и могут ответить…

– Вы так решили после «Человека дождя»? Замечательный фильм, но я его смотреть не могу, мне становится так жаль Хофмана… Нет, у нас другие случаи. Если вы помните фильм, там Хофман… то есть, его герой, не помню, как звали парня по сценарию… он жил в открытой лечебнице, даже мог считаться вменяемым… в определенном смысле. У нас случаи более тяжелые. Реакция на внешние раздражители почти отсутствует. У наших пациентов интенсивная внутренняя жизнь, но внешне…

– Понимаю, – пробормотал Виталий. – Вы хотите сказать, что нет смысла…

– Смотря что вы хотите узнать, – мягко сказала миссис Болтон. – Если что-то конкретное, такое, что может помочь на суде… вы ведь этого хотите, верно?.. то, боюсь, ничего не получится.

– Они совсем не понимают, когда к ним обращаются?

– Не так мрачно, Витали. Понимают. Не всегда, не все и часто совсем не так, как следует.

– Тогда, может быть…

– Вам самому я этого разрешить не могу, – твердо сказала миссис Болтон. – Только если палатный врач или психолог согласится стать посредником. Но и они, скорее всего, захотят получить разрешение главного врача.

– Это…

– Профессор Баккенбауэр.

– Он был в то утро с Линдоном? Профессор и сейчас в больнице?

– Он у Марии, профессор занимается с больными до полудня.

– Можно мне…

– Нет-нет. Вы торопитесь? Посидите, профессор выйдет через… – Агнесса бросила взгляд на часы, – минут через сорок, наверно. А вы пока объясните, чем конкретно наши пациенты могут помочь. Пока вы об этом ни слова не сказали, верно?

– Я не уверен, что…

– Попробуйте, – миссис Болтон всплеснула руками, отчего еще больше стала похожа на девочку, которой обещали шоколадку, а потом сказали, что ей вредно сладкое.

– Я ничего не понимаю в медицине, – признался Виталий, – и говорить буду только о физике.

* * *

– Вот вы где, мистер Димофф, – голос прозвучал так неожиданно, что Виталий вздрогнул и не сразу обернулся. Из лифта вышли двое – патрульные полицейские, чернокожий сержант и второй, похожий на мексиканца.

– Мы ждали вас на шестом, – продолжал сержант, подойдя и взглядом заставив Виталия подняться и опустить руки по швам. – Потом Рауль говорит: «Давай на других этажах посмотрим». Так. Мистер Димофф, вы задержаны по подозрению в соучастии в убийстве миссис Диноры Димофф, вы имеете право хранить молчание, не обязаны отвечать на мои вопросы, должны знать, что все, вами сказанное, может быть использовано против вас. Вы имеете право связаться со своим адвокатом, но у вас в настоящее время нет права на иные телефонные звонки. Вы поняли свои права, мистер Димофф?

Что тут было непонятного? Это даже неожиданностью не стало – Виталий понимал, что, учитывая настроение Мэнтага, его арест был вопросом времени. Мэнтаг искал улику, которая позволила бы ему… Что он обнаружил?

– Вы поняли свои права? – терпеливо повторил сержант.

Виталий посмотрел на медсестру – миссис Болтон смущенно отвела взгляд, пальцы ее беспокойно теребили края рукавов. Конечно, ей неприятно… но не более того. Он так и не успел ничего ей объяснить. А теперь поздно. Все пошло прахом. До суда ему даже позвонить никому не позволят, кроме адвоката. Есть у него адвокат? Своего нет. Возьмется ли Спенсер защищать и его тоже?

– Вы поняли…

– Да, – странный голос. У Виталия першило в горле.

– Хорошо, – сказал сержант и крепко взял Виталия за правый локоть. Второй полицейский так же крепко взялся за Виталия слева, он оказался зажат, будто в тисках. Шаг влево, шаг вправо… Он не мог не только шага сделать, но и плечами пошевелить. Так и пошли к лифту. Виталий хотел оглянуться, ему нужно было встретиться взглядом с миссис Болтон, сказать ей, что он невиновен, и Айша невиновна тоже, он просто не успел ей объяснить… И с профессором поговорить не успел, а теперь и не сможет.

Поздно и глупо. Глупо и бесполезно. Бесполезно и безнадежно.

Они спустились в холл и под взглядами посетителей прошли к стоявшему в не предназначенном для парковки месте полицейскому автомобилю. Виталий поймал взгляд Фримена, сочувствующий, но все же отстраненный – да, мол, нелегко вам, но извините, сами виноваты.

Виталия усадили на заднее сиденье машины между патрульными, оба теперь молчали, да и ему сказать было нечего, Спенсеру он позвонит из участка, где его, конечно, будет ждать Мэнтаг. Вот кто точно не захочет выслушивать объяснений. А если послушает, то не поймет. А если поймет, то сочтет глупостью и попыткой увести следствие с пути его.

В висках стучали молоточки, и когда в кабинете Мэнтага Виталий захотел позвонить адвокату прежде, чем начнется официальный допрос, он не мог вспомнить номер, молоточки мешали думать, а то зачем бы ему вспоминать номер, записанный в памяти телефона?

– Если вам нужен Спенсер, – будто прочитал его мысли Мэнтаг, – то он будет здесь минут через десять, сейчас адвокат у вашей… у мисс Гилмор. Мобильный телефон у него отключен по понятной причине. Но Спенсер знает о вашем задержании. Хотите сигарету? Кофе? Чай?

Он же знает, что я не курю, – подумал Виталий. Издевается?

Стул оказался неудобным, и на этот раз под сиденьем не оказалось рычажка, чтобы изменить наклон спинки. Пришлось наклониться вперед, долго так не просидишь. Наверно, это и называется физическим воздействием – что еще может устроить следователь, чтобы заставить задержанного говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?

Он всегда говорил правду, только правду… Но не всю правду, да.

На столе каким-то образом возникла чашка с плавающим в кипятке пакетиком «Липтона» (Виталий не обратил внимания – входил ли кто-то в кабинет, наверно, входил, не из воздуха же чашка материализовалась).

– Что вы еще обнаружили? – спросил он.

– Пейте чай, – сказал детектив, – остынет.

«Может, облить его кипятком? – мелькнула мысль. – И чего я этим добьюсь?»

Чай был вкусным, правда, без сахара Виталий пить не привык, а попросить (потребовать?) не решился. Повторять свой вопрос он тоже не собирался, Мэнтаг все прекрасно слышал, и, если не ответил сразу, то ответа не даст. Детектив смотрел на экран компьютера, Виталию не было видно, за чем следил перебегавший от строчки к строчке взгляд Мэнтага. Отчет какой-нибудь, не одним же только делом Дымова занимался полицейский детектив.

Дверь открылась, и быстрым шагом вошел Спенсер с неизменным кейсом и в том же костюме, в каком встречал Виталия в своем офисе.

– А, – сказал адвокат, – вы здесь, мистер Дымов? Мне сообщили о том, что вас задержали. Здравствуйте, Мэнтаг.

Детектив кивнул, не отрывая взгляда от экрана.

– Начнем? – спросил он.

Адвокат огляделся в поисках стула, выбрал наиболее, на его взгляд, удобный, стоявший у окна, придвинул к столу, положил на стол кейс, достал довольно пухлую папку, сел, наконец, и сказал:

– Сначала вопрос к мистеру Дымову. Мы так и не оформили наши отношения…

Двусмысленное заявление, – хотел сказать Виталий, но промолчал. Отношений они действительно не оформляли, более того, Спенсер уверял, что не сможет защищать его интересы одновременно с интересами Айши, поскольку может возникнуть конфликт. Ситуация изменилась?

– Я уже объяснял мистеру Дымову, что для меня затруднительно защищать его интересы… – начал адвокат, обращаясь к детективу, и тот прервал Спенсера словами:

– Ситуация изменилась.

– Это я и хочу объяснить мистеру Дымову. Вы были свидетелем, теперь стали вторым подозреваемым по делу. Ваши интересы совпали с интересами мисс Гилмор, потому я могу взяться также и за вашу защиту. Более того, это было бы желательно, поскольку…

– Хорошо, – нетерпеливо сказал Виталий. – Я должен что-то подписать?

– Да, – адвокат пододвинул к Виталию открытую уже папку, где сверху лежал лист договора, куда были вписаны имя клиента, предварительная формулировка обвинения («соучастие в убийстве первой степени») и сумма гонорара («стандартная, по расценкам Коллегии адвокатов, семь тысяч долларов в случае…»). Прикинув, что денег у него может не хватить, а кредит в банке взять будет, мягко говоря, затруднительно, Виталий расписался в месте, куда Спенсер указал пальцем, и отодвинул от себя бумаги. Скажи, наконец, что изменилось, что произошло…

– Хорошо, – Мэнтаг повернулся, наконец, к Виталию. – Можем начать. Вы спрашивали, что произошло, я вам отвечу. Закончена экспертиза отпечатков пальцев, снятых в палате, где лежала миссис Дымов. Вы можете спросить, почему на это ушло столько времени. Во время осмотра места преступления эксперты сняли отпечатки с бортиков кровати, прикроватных столиков, аппаратуры, и эти отпечатки были обработаны в первую очередь, результаты экспертизы вам известны. Во вторую очередь были обработаны многочисленные отпечатки, снятые с внутренних поверхностей шкафчиков, с дверных ручек, оконных рам и стекол и так далее – это трудоемкая работа, потому и произошла задержка.

Господи, – думал Виталий, – что они могли обнаружить? Подходил он к окнам, безусловно. Открывал и закрывал. И дверные ручки трогал – как иначе?

– Отпечатки ваших пальцев обнаружены на оконных рамах и дверных ручках, это не вызвало вопросов, – продолжал Мэнтаг, – но вам придется объяснить, каким образом ваши отпечатки остались на двух запасных шлангах для прибора вентиляции легких и на внутренней – подчеркиваю: внутренней – поверхности аппарата, подающего воздушную смесь. Запасные шланги и еще кое-какие детали аппаратуры хранились в запертом шкафу, расположенном в углу палаты, справа от входной двери. Ключи от шкафа имеются в трех экземплярах: у главной медицинской сестры, у техника, обслуживающего аппаратуру на шестом этаже, и, понятно, в сейфе, где хранятся запасные ключи от всех палат и шкафов. К сейфу вы доступа не имели и, скорее всего, не знаете, где он находится. Старшая медсестра, миссис Окленд, утверждает, что никогда не давала вам ключей, то же самое говорит техник Дэниэл Бертман.

Бертман… Лысый тощий мужчина лет под пятьдесят, Виталий видел его пару раз в коридоре, никогда с ним не разговаривал и уж точно не имел понятия, где тот держал ключи. Да и с сестрой Окленд общался не так уж часто, в последний раз, кажется, обменялся парой слов месяца три назад. Ему было вполне достаточно общения с Айшей…

– Шкаф вы открывали ключом. Открыть аппарат воздушной смеси можно легко, там раздвигающаяся панель, но объясните, зачем вам нужно было это делать, если не с целью саботажа, обнаружить который было бы затруднительно, пока аппарат работает нормально и подает смесь в нужной пропорции?

– Аппарат подавал смесь в неправильной пропорции? – осведомился Спенсер, подав Виталию знак не вступать в дискуссию.

Мэнтаг почесал переносицу – то ли тянул с ответом, то ли у него действительно зачесалось.

– Неизвестно, – сказал он неохотно. – Доказать, что в течение какого-то времени подавалась некондиционная смесь, сейчас невозможно. Такой вопрос перед экспертами поставлен, но от ответа они пока уклонились.

– В таком случае… – Спенсер развел руками.

– Повторяю: пока уклонились, – с легким раздражением сказал Мэнтаг. – Остается вопрос: для чего ваш подзащитный лазил в систему, принципиально важную для поддержания жизни жертвы?

– Если прибор так важен, – пожал плечами адвокат, – то почему не был закрыт, опечатан… Ну, вы понимаете…

– Несколько раз в неделю, – терпеливо объяснил Мэнтаг, – техник проверял состояние аппаратуры. Замки там не предусмотрены конструкцией. Видимо, никому в голову не пришло…

– В таком случае…

– Гораздо большее значение имеют следы, оставленные мистером Дымовым в шкафу, где, кроме набора трубок, хранится и запасной экземпляр аппарата, разрушение которого привело к смерти миссис Дымов. Шкаф, повторяю, был заперт, и ключи…

– Да-да, – адвокат сделал вид, что задумался, – а может, действительно перебирал варианты ответа? Виталий для себя вывод уже сделал, но понимал: его объяснение не только не удовлетворит Мэнтага, но – сейчас, по крайней мере, – еще больше укрепит детектива в мысли, что подозреваемый водит полицию за нос. И ничего не докажешь. Теперь уже точно – ничего.

Если только…

Но на это надежды ровно столько же, сколько на то, что на город опустится летающая тарелка, оттуда выйдет двухголовый пришелец и трубным голосом возвестит, что Виталий Дымов невиновен в гибели жены, а имел место природный феномен…

– Давно ли были оставлены следы? – спросил адвокат.

– На этот вопрос экспертиза не дает точного ответа. На шлангах имеются также следы техника – понятно, он их брал в руки, – и неопознанные смазанные отпечатки еще двух человек, но это, скорее всего, еще с завода, потому что отпечатки пальцев Бертмана эти следы перекрывают. А отпечатки мистера Дымова, – со значением произнес Мэнтаг, – перекрывают и следы Бертмана. Кроме одного случая, когда пальцы Бертмана оказались поверх пальцев Дымова.

– И вывод…

– Техник утверждает, что в последний раз открывал шкаф за четыре дня до гибели миссис Дымов. Он не помнит, брал ли шланги в руки – возможно, брал. Судя по тому, что оставил следы, – брал наверняка. Следовательно, мистер Дымов открывал шкаф и трогал шланги в промежутке времени между субботой и средой. Вы девятого улетели в Европу, мистер Дымов, верно?

– Да, – выдавил Виталий. Не открывал он этот проклятый шкаф и понятия не имел, что там лежит!

– В чем, скажите на милость, криминал? – демонстративно удивился адвокат. – Вы обвиняете моего клиента во взломе или в соучастии в убийстве? Согласитесь, это разные…

– Одно – следствие другого, – резко сказал Мэнтаг. – Зачем было вам, – детектив ткнул пальцем в Виталия, – рисковать, добывая дубликаты ключей, открывать шкаф, к которому у вас доступа не было, и где лежал аппарат, аналогичный тому, чье разрушение привело к гибели вашей жены?

– Зачем? – эхом повторил Виталий, несмотря на предостерегающее покашливание адвоката.

– Для того, – назидательно сказал детектив, – чтобы изучить конструкцию, я полагаю.

– Вы сами говорите, что мой подзащитный трогал в шкафу что угодно, но не этот аппарат, – удивился Спенсер.

– Верно, это было бы прямым доказательством…

– А у вас такого нет, – быстро сказал адвокат. – Еще одна очень косвенная, ничего не доказывающая улика. Кстати, на какой срок задержан мой клиент?

– На сорок восемь часов, зачем вы спрашиваете, адвокат?

– Вы намерены послезавтра предъявить мистеру Дымову официальное обвинение? – деланно удивился Спенсер. – Или попросите суд продлить срок содержания под стражей?

– Видно будет, – неопределенно проговорил Мэнтаг.

– Прямых улик у вас не было и нет, – уверенно заявил Спенсер. – Если вы задержали моего клиента только потому, что его отпечатки обнаружены в шкафу…

– Во время обыска в квартире мистера Дымова…

– У вас есть ордер? – осведомился адвокат. – Почему обыск проводился не в присутствии задержанного?

– Ну, пожалуйста, Спенсер! Конечно, есть ордер. При подозрении кого-либо в убийстве или в соучастии в убийстве первой степени обыск может быть проведен без присутствия хозяина квартиры, я должен вам об этом напоминать? В то время, кстати, мистер Дымов еще не был задержан… В общем, ваши претензии беспочвенны.

– Хорошо, – отступил адвокат, – но прямых улик у вас нет.

– Об этом я и хотел сказать, – сердито продолжал Мэнтаг, – но вы меня прервали. Во время обыска в квартире был обнаружен ключ от шкафа. Это плоский ключ, на головке отчетливые отпечатки – на одной стороне большой палец, на другой – указательный, можете посмотреть фотографии. Пальцы мистера Дымова, естественно.

Виталий не стал смотреть. Спенсер внимательно изучил фотографию, прочитал постановление о проведении обыска, попросил разрешения скопировать…

– Это копии, – сказал Мэнтаг, – можете забрать. Вопрос к вам, Дымов. Понятно, что, изучив аппарат, лежавший в шкафу, вы поняли, что разрушить его руками не удастся, тем более это не удастся мисс Гилмор. Тем не менее, был выбран именно этот способ совершения преступления. Сложный способ, да, но, как вы полагали, надежный. Надежнее, чем если бы мисс Гилмор отключила аппарат, тогда ее вину было бы проще доказать.

– Опять косвенные… – начал адвокат.

– Для присяжных этого будет достаточно… учитывая другие – тоже косвенные, согласен, – улики. Вы-то прекрасно знаете, сколько обвинительных приговоров было вынесено на основании исключительно косвенных доказательств, верно, Спенсер? Вы-то знаете, что прямые и однозначные улики удается раздобыть не так часто. Далеко не так часто, как это показывают по телевидению, полиции удается обнаружить, скажем, кусочки кожи убийцы под ногтями жертвы и на основании анализа ДНК доказать вину. Вы-то, адвокат, прекрасно знаете, что в девяти случаях из десяти присяжные выносят вердикт на основании множества косвенных улик, каждая из которых, взятая в отдельности, мало что доказывает, но, собранные вместе, они складываются в такую четкую картину, что у присяжных не возникает сомнений. К тому же, не забывайте: мисс Гилмор находилась в палате одна.

Мэнтаг развел руками и повернулся к Виталию.

– Так я хотел спросить… Чтобы разрушить аппарат, мисс Гилмор должна была воспользоваться механическим приспособлением. Молотком, например. Или камнем, на худой конец.

– Ничего похожего, – вмешался Спенсер, – вы не нашли, верно?

– Нашли, – отрезал Мэнтаг. – Не сразу, да. Во внутреннем дворе больницы, в полутора метрах от стены, нашли металлический брусок весом три с половиной килограмма. Тяжелая штука, верно? Выброшен с пятого этажа. Над местом падения – окна женского туалета, просекаете, Дымов? И на бруске отпечатки ваших пальцев. Ваших, а не мисс Гилмор. Она-то, наверно, предусмотрительно надела перчатки, а вы, передавая ей орудие преступления, не подумали…

Виталий молчал. Сказать ему было нечего. Точнее, сказать он мог бы многое – и вчера мог сказать, и сейчас, но все, им сказанное, могло быть (и будет наверняка!) обращено против него. Наука? Ох-хо-хо, ну что вы, мистер Дымов, со своей наукой, при чем здесь наука, случай предельно ясный, особенно сейчас: мотив есть, вчера еще возможность совершения преступления выглядела сомнительной (откуда у слабой женщины недюжинная сила?), но теперь и это понятно – всего лишь железяка. Очень удачно выброшена из окна женского туалета. Кто мог? Тоже понятно. Эта штука была у Айши в кармане халата, она устроила все, как надо. Когда началась суматоха, прошла в туалет…

– Что скажете, Дымов?

Виталий молчал. Адвокат тоже раздумывал над чем-то, перебирая бумаги. Что там? Схема, план двора, указание места, где нашли брусок?

– Вы закончили, Мэнтаг? – спросил Спенсер, пряча бумаги в кейс. – Если да, я хотел бы поговорить с моим клиентом. Кажется, соседний кабинет свободен?

– Я не закончил, – детектив не спускал глаз в Виталия – то ли хотел понять, что у него на уме, то ли – куда более прозаично – хотел сказать: «Признавайся, черт тебя возьми, не трать мое время»…

– Почему бы вам не признаться, Дымов? – сказал Мэнтаг. – Сэкономите время. Получите послабление.

Спенсер кашлянул. Виталий не смотрел на адвоката, его внимание привлекло темное пятнышко на стене – то ли кто-то кофе плеснул, то ли таракана раздавил. Только Спенсер теперь может сделать хоть что-то. Пойти в больницу, на восьмой этаж, не на шестой, закончить разговор с сестрой Болтон, но сначала нужно объяснить адвокату – чтобы он не просто понял, но проникся… это невозможно, он не специалист, он наверняка насмотрелся глупых телевизионных передач про Вселенную и черные дыры, уши у него закрыты, как и у Мэнтага, очевидные для Виталия явления и знаки он интерпретирует по-своему, каждый интерпретирует подобные явления так, как позволяет психика, за многие века эволюции приспособившаяся к существованию в этом сложном и всегда упрощаемом мире.

Если бы его не арестовали, он мог бы…

Диночка, Дина, Динора… Зачем ты это сделала? То есть, понятно, зачем, она ему сколько раз об этом говорила, и слова ее, которые могли бы стать свидетельством ее собственного желания и его с Айшей невиновности, записаны в его ноутбуке, который сейчас изучают полицейские эксперты. Может, сказать им пароль, чтобы не мучились? И что? Прочитают они странный его дневник, и ни один здравомыслящий человек не скажет ничего, кроме «воображение у него богатое». «Конечно, вы это придумали, чтобы у экспертов появились сомнения в вашей вменяемости. Ловко. Мистика, а вы еще ученым себя называете».

– Хорошо, – сказал Мэнтаг. – Пока достаточно. С основными уликами вы и ваш адвокат ознакомлены. Поговорите – не здесь, конечно, вас проводят. Задержаны вы на сорок восемь часов, вопрос о продлении срока заключения будет решаться в понедельник. Кстати, Дымов, за это время я постараюсь понять, как вы устраивали фокусы в своей квартире. Помните, вы мне их демонстрировали?

В комнате, где Виталия оставили наедине с адвокатом, не было ничего, кроме пластикового столика и двух стульев. Да, еще камера под потолком – и это называется «разговор наедине».

– Камера на случай, если заключенный нападет на адвоката, – объяснил Спенсер, проследив за взглядом Виталия. – Такие случаи не редки, как ни странно. Звук не пишут, это запрещено, коллегия адвокатов жестко реагирует на нарушения, да их и не было в последние годы, так что говорить мы можем свободно.

– Мистер Спенсер, – что ж, Виталий решил говорить свободно, – я вижу единственный способ вытащить мисс Гилмор и меня. Это доказать, что Дина все сделала сама.

– Гхм… – кашлянул адвокат.

– Поймите… – Виталий старался говорить убедительно и убежденно. Доказать он сейчас ничего не мог, Спенсер и не понял бы доказательств, оставалось – убедить. Чтобы поверил. Как в Бога. Никто не может доказать, что Бог есть. Никто не может доказать, что Бога нет. Но убедить, чтобы поверили – в этом человечество преуспело. Нужно найти слова. Слова убедят кого угодно. Смотря в чем, однако…

– Поймите, мистер Спенсер, все произошло потому, что Дина, моя жена, находилась в состоянии комы. Это особое состояние сознания, самое, вообще говоря, естественное для разумного существа, поскольку позволяет… или, точнее, составляет единство… вернее, единение, общность с основным состоянием вещества во Вселенной. Послушайте, мистер Спенсер, не было и нет никакого криминала… ну, кроме свойственной женщинам ревности… это есть, Дина всегда меня ревновала, но на этот раз она… у нее не было оснований, да она и сама говорила… Неважно. Давайте я, наконец, все расскажу с самого начала. Только поймите – начало не в том, что Дина чуть не погибла, и не в том, что у нас так получилось с Айшей. Начало в том, что три четверти вещества во Вселенной находится в так называемом темном состоянии. Это вещество по массе втрое больше всего того, что мы видим, и того, что наблюдают космические обсерватории. Звезды, галактики, квазары, скопления, пыль, газ – это не главное во Вселенной, понимаете, Спенсер? Это лишь четверть массы. Остальное вещество притягивает так же, как и обычное, но в остальном взаимодействует с ним очень слабо. Почти не взаимодействует. Понимаете?

– Нет, – сказал адвокат. Он внимательно наблюдал за Виталием – так психиатр следит за поведением и речами пациента, чтобы точнее поставить диагноз, в необходимости которого у него нет сомнений.

– Что – нет? – переспросил Виталий, почувствовав, как в очередной раз ударился головой о стену непонимания.

– Не понял, – объяснил адвокат. – Давайте вернемся с небес на землю.

– Мы не можем вернуться с небес на землю, – мрачно сказал Виталий, – пока вы не поймете, что именно происходит на небесах.

– Хотите заняться религиозной демагогией? – осведомился Спенсер. – Мистер Дымов, я не знаю ваших соображений, но линию поведения вы выбрали совершенно неправильную. Вы хотите, чтобы я защищал вас и мисс Гилмор? Тогда оставьте риторику и переходите к фактам.

– Если мы не начнем с начала, то ни одного факта объяснить не сможем, вы понимаете это?

– С начала, – проникновенно произнес адвокат, – это с Большого взрыва? В начале, так сказать, сотворил Бог небо и землю.

– Ну… – Виталий вымученно улыбнулся. – Можно сказать и так. Если «небо» – это материя в форме поля, энергии, а «земля» – вещество, то сравнение приемлемо, почему нет?

– Мистер Дымов, – адвокат с деланным безразличием рассматривал свои пальцы – будто пересчитывал, – вы, наверно, путаете меня с Мэнтагом. Его вы можете водить за нос, хотя и в этом случае хорошо бы сначала посоветоваться со мной.

– Я никого не вожу за нос! – воскликнул Виталий. Все бесполезно. Каждый слышит только то, что способен понять. Каждый понимает только то, к чему привык. Каждый привык к тому, чему его научили, что стало его личным опытом. Разве каждый не видит и не осознает только то, что способен понять? Заколдованный круг. Спенсер множество раз сталкивался с проявлениями темного вещества в быту – как и все, как любой человек. И столько раз он говорил себе: «показалось, память подвела, не было этого»?

Что сделала Дина? Только то, что бессознательно умеет каждый, но у человека в коме получается много лучше. Как объяснить это Спенсеру? А если не объяснить, адвокат, воображая, что спасает своих подзащитных, будет убеждать суд и присяжных в том, что мистер Дымов страдает психическим расстройством, а мисс Гилмор – болезнью, которая называется любовь, а потому слепо выполняет все, что ей говорит мистер Дымов, страдающий психическим расстройством, в чем суд легко убедится, ознакомившись с показаниями, данными мистером Дымовым на следствии, и задав мистеру Дымову несколько наводящих вопросов.

Никого ни в чем не убедишь. Никого. Ни в чем.

– Вы меня слышите, мистер Дымов?

– Да. Извините, я думаю… Может, мне вообще отказаться от защиты? Мы с вами не понимаем друг друга. Вы не хотите понять, что происходит.

Адвокат помолчал, то ли собираясь с мыслями, то ли впав в нирвану – сидел, закрыв глаза, откинувшись на стуле, ладони лежали на столе. Пальцы свои Спенсер то ли успел пересчитать, то ли счел это занятие столь же бессмысленным, как защита человека, выдающего свои фантазии за реальность, а реальность воспринимающего, как порождение фантазий.

– Послезавтра, – сказал, наконец, Спенсер, – суд будет решать, отпустить вас под залог или оставить в тюрьме до начала процесса. Скорее всего, на этой стадии у нас ничего не получится. Тюрьма – не рай, но два-три месяца под стражей вам не повредят. Так мне кажется. У вас будет время подумать и изменить манеру поведения. У меня будет время сформировать линию защиты, оптимальную для вас и мисс Гилмор.

– Могу себе представить… – пробормотал Виталий.

– Что вы сказали?

– Ничего. Как вы думаете, мне разрешат пользоваться компьютером?

– Боюсь, что нет. Вы сможете смотреть телевизор, я буду вас посещать. Скорее всего, вас поместят в одиночную камеру, так что проблем с соседями вы будете лишены.

– Айша…

– Нет, до начала процесса никаких контактов. Может, вы все-таки…

Виталий опустил голову.

– Тогда до встречи в суде, – пожал плечами адвокат и поднялся, кряхтя, будто за полчаса, проведенные в обществе Виталия, постарел лет на двадцать. Пижон.

Открылась дверь, в комнату вошел охранник.

– Вы забыли очки, – сказал Виталий.

– Что? – адвокат, выходивший уже из комнаты, обернулся.

– Очки, – Виталий показал взглядом. Футляр лежал в центре стола.

Адвокат нахмурился, вернулся и взял футляр в руки. Открыл, достал дорогую золотистую оправу, осмотрел, будто увидел впервые. Открыл кейс, что-то там поискал и, не найдя, с обидой и недоумением воззрился на Виталия.

– Послушайте, – раздраженно сказал Спенсер, – эти ваши штучки… Вам бы в цирке выступать. Я и не заметил, когда вы…

– Так это ваши очки?

– Конечно. Я редко их надеваю, только если нужно прочитать очень мелкий текст. Выпасть из кейса они не могли, кармашек заперт на «молнию».

– Вот видите…

– С вами и не о том забудешь, – буркнул Спенсер. Спрятал футляр в кейс – Виталий и смотреть не стал, что там был за кармашек на «молнии». – Если захотите поговорить, дайте знать Мэнтагу, он со мной свяжется.

* * *

Камера: пять шагов от двери до окна – довольно большого и, конечно, зарешеченного. До него можно, наверно, дотянуться, если встать на табурет. Топчан, тумбочка, пластиковый столик, вделанный в стену, табурет – тоже пластиковый, легкий. Если на него встать, скорее всего, сломается. В углу унитаз, расположенный так, чтобы сидящего было видно в дверной глазок. Глазок имеет специфическое название, в голливудских блокбастерах часто показывают тюрьмы и заключенных, но смотреть это Виталий не любил, а теперь оказывается – напрасно. Знание могло бы сейчас пригодиться. Никогда не знаешь, что понадобится в жизни.

А футляра с очками на столе не было, это Виталий помнил точно. Спенсер не доставал очки из кейса, хотя и пытался убедить себя в обратном. Убедил. По идее, после инцидента должен был сказать: «Хорошо, Виталий, что-то в этом есть. Вы хотели начать с начала? Начинайте, я вас, по крайней мере, выслушаю».

По крайней мере.

Виталий присел на край топчана. Странный тут запах. Антисептик? Не похоже. Запах не неприятный, но какой-то… непривычный. Не домашний. Чужой. А чего он ждал от тюрьмы? Запаха лаванды или духов «Клари», которые любила Айша и терпеть не могла Дина?

Надо что-то придумать. Мало заставить Спенсера и Мэнтага выслушать. Нужно, чтобы они поняли. А понять не заставишь. Даже если оба внимательно выслушают объяснения, толку не будет. Реальность для них – то, что видит глаз, слышит ухо, ощущают пальцы. То, что показывают приборы, – да, это тоже. Дома, улицы, дороги, воздух, звезды, галактики, наконец. А то, что это лишь малая часть реальности, им невдомек. Двести лет назад представление о реальности не включало в себя радиоволн, рентгеновского и гамма-излучений, элементарных частиц, и даже атомы стали реальностью только после работ Перрена – в начале двадцатого века. Галактики и, тем более, квазары, черные дыры и нейтронные звезды реальностью не были. Если бы во времена Франклина арестованный по подозрению в убийстве бедняга начал утверждать, что виновато электричество… «Его не видно, но, тем не менее, оно может убить». «Не мелите чепухи, скажите лучше, чем вы ударили жертву и где спрятали орудие преступления. Признайтесь сами, а то ведь…» Пару веков назад методы допросов были куда более радикальными. Это теперь – законность, права человека…

Толку-то. Что тогда, что сейчас. Тогда не понимали многого из того, что сейчас стало общим местом. А сейчас не понимают того, что станет общим местом через сотню лет. Может, раньше – через двадцать. Если ему удастся выкарабкаться, если удастся вытащить Айшу, если он сможет… А он не сможет, это ясно.

В двери открылось окошко, и веселый голос произнес:

– Обед, мистер Димофф!

* * *

Сразу после обеда Виталия повели в знакомый уже кабинет, где, кроме Мэнтага, скромно сидевшего на стуле у окна, присутствовал и наполнял собой комнату грузный мужчина, лысый, как Фантомас, тяжелый, как супертанкер, и мрачный, как Каин, только что убивший брата своего Авеля. Мужчина пытался сидеть за столом на месте Мэнтага, но места не хватало, и он выглядел нелепым воздушным шаром, пристегнутым к земле тяготением, но каким-то странным образом выдавливаемым вверх атмосферным давлением или чем-то, более сильным, чем тяжесть.

– Я, – сказал мужчина, не предлагая Виталию сесть, – помощник городского прокурора. Мое имя, чтоб вы знали, Джеймс Фостер Макинтош. Я буду настаивать на вашем пребывании под стражей до вынесения приговора. Основные доказательства по делу были вам предъявлены детективом. Вы признаете себя виновным по сути обвинений? Или хотите, чтобы я сначала заново зачитал список улик – список, кстати говоря, убедительный и достаточный для осуждения по обвинению в соучастии в убийстве первой степени?

Виталий, переставший слушать канцеляризмы Макинтоша, постоял рядом со стулом, решил, что хуже не будет, и сел – ноги почему-то гудели, будто он вернулся с долгой прогулки по пересеченной местности. Теперь оба – детектив и прокурор – будут, как это показывают в кино, часами задавать ему на разные лады один и тот же вопрос: «Признаете ли себя виновным?». Зачем им признание, если улик и без того достаточно? Или все-таки мало? Или без признания обвиняемого у судьи могут возникнуть сомнения? Или эти двое просто получают удовольствие от привычной работы – как ему, например, нравилось в годы аспирантуры просиживать часы за компьютером, пересчитывая на фотографиях галактик только спиральные, только с тремя рукавами и центральным баром и только повернутые плашмя по направлению к наблюдателю. Это нужно было для статистики, а программы, способной отличить трехрукавную спираль от четырехрукавной, не существовало.

– Признаете ли вы себя…

– Нет, – буркнул Виталий. Макинтош прервал монолог на полуслове, что-то отметил в компьютере, дважды кликнув мышкой, и продолжил:

– Добровольное признание значительно облегчит вам…

– Скорее вам, – сказал Виталий, и Макинтош поднял, наконец, на него взгляд, оказавшийся тяжелым и равнодушным – под стать телу.

– Что? – переспросил Макинтош, и Виталию то ли показалось, то ли на самом деле сидевший у окна и внешне не проявлявший интереса к допросу Мэнтаг громко хмыкнул.

– Вам, – повторил Виталий, – мое признание облегчило бы работу, это да. Но признаваться мне не в чем. Я не помогал мисс Гилмор убивать миссис Дымов, поскольку мисс Гилмор не убивала и не могла убить миссис Дымов. Я уверен, что мисс Гилмор также не признала и не признает себя виновной, поскольку она невиновна.

– Вам были предъявлены доказательства…

– Если это доказательства, то зачем вам мое признание?

– Так вы признаете себя виновным в том, что…

– Нет.

Так они и беседовали – Макинтош бубнил под нос одну и ту же фразу, Виталий время от времени говорил «нет» и через час-другой почему-то перестал понимать, какое сейчас время суток. За окном вроде бы стало темно, но это могло ему только казаться, потому что глаза странным образом перестали воспринимать окружающее во всех его красках: мир стал серым, и разные оттенки серого обозначали бывшие цвета – от красного (красным был фломастер, лежавший на столе) до фиолетового (на стене висел постер – злющий фиолетовый кот, сидевший то ли на полке, то ли на облаке; кот сейчас представлялся Виталию темно-серым, а облако – сверкающе белым, будто мраморным).

Макинтоша сменил за столом Мэнтаг, и речь стала звучать немного иначе, но, поскольку смысл вопроса не изменился, Виталий продолжал время от времени повторять «нет», часто невпопад, отчего детектив на мгновение замирал, прислушиваясь и пытаясь сопоставить ответ с вопросом.

Прокурор куда-то выходил – в туалет? поесть? отдохнуть в соседней комнате на диване? – а, когда возвращался, выходил Мэнтаг. Возможно, прошло несколько часов, возможно – несколько дней. Виталий не ощущал естественных, по идее, желаний – даже жажды не испытывал. Мэнтаг принес полуторалитровую бутылку «Спрайта» и налил шипучую жидкость в стаканы себе и прокурору, оба с видимым наслаждением выпили, а Макинтош при этом смотрел поверх стакана на Виталия и, казалось, подмигивал: хочешь пить, скажи «да», и получишь такой же стакан…

Пить Виталию не хотелось. Он хотел, чтобы его выслушали, не перебивая, и чтобы поняли. Но слушать его никто не собирался, а понять они были не в состоянии.

Наконец Макинтош вызвал охранника, и Виталия отправили в камеру, где его ждал то ли ужин, то ли завтрак, а скорее полуночная трапеза, потому что за окном было темно, и, присмотревшись, Виталий различил (или показалось?) несколько ярких звезд. Кофе был холодным, хлеб успел зачерстветь, масло казалось прогорклым, а джем не сладким.

Виталий повалился на топчан и захотел заснуть, сказав себе, что утром потребует разговора с адвокатом и подаст жалобу на унижение его человеческого достоинства. Права человека были нарушены, к нему применили пытку, а здесь не Абу-Грейб и не Гуантанамо.

Скорее всего, действительно была ночь, хотя свет в камере продолжал гореть. Виталий отвернулся к стене, обхватил голову руками и создал для себя персональный мрак, в котором видел только то, что хотел вспомнить.

«Ты меня не будешь упрекать? – сказала ему Дина, разговор происходил месяца три назад, она сидела в своем любимом кресле, закутав одеялом ноги. – Я не всегда могу контролировать, ты понимаешь… Хочу одно, а получается не так. Но потом я все поправлю. Ты на меня не станешь сердишься?»

«Нет», – сказал Виталий, потянулся к Дине и поцеловал ее в щеку, она повернула к нему лицо и поцеловала его в губы, как раньше, как всегда, ощущение было таким привычным, домашним, любимым и естественным, что Виталий заплакал, хотя не собирался демонстрировать жене свою слабость.

«Ну что ты, – сказала Дина, – пожалуйста»…

«Не нужно было тебе… – бормотал Виталий. – Ты так и не сказала, кто у тебя здесь… Когда меня нет».

«Я тебе говорила, ты не помнишь. Айседор».

«Айседор, – повторил Виталий. – Кто это?»

«Не знаю, – грустно сказала Дина. – Здесь его зовут так. А там»…

Дина нежно погладила Виталия по щеке – как он любил.

Виталий представлял, кем может оказаться Айседор, он точно это знал, но знал также, что, вернувшись, скорее всего, забудет настоящее имя этого человека. Так бывало всегда. Записывая свои воспоминания в файл, Виталий никогда не мог соотнести людей по ту сторону с людьми по эту – скорее всего, такой связи вовсе не было. По идее, и быть не могло, но теория суха, а древо жизни… И если Дина говорит…

Когда в глазок заглянул охранник, он увидел, что заключенный спит, свернувшись калачиком, совсем по-детски, руки сложив между колен и прижавшись носом к стене. Еще охраннику показалось, что освещение в камере странное – будто призрачное, дрожащее и почему-то серое. Он хотел отпереть дверь и заглянуть внутрь, но, помедлив, не стал этого делать. Во-первых, надо сначала доложить дежурному офицеру, а во-вторых, докладывать было нечего – свет в камере был обычным, и заключенный спал.

* * *

– Не могу, – сказал Мэнтаг, – ваш мобильный телефон на экспертизе.

Допрос продолжался весь воскресный день – время от времени в кабинет заглядывал Макинтош, громыхая телесами, и детектив минут на двадцать удалялся, оставляя коллегу вынимать душу из Виталия, не отвечавшего ни на один вопрос, но упорно требовавшего: «Я имею право позвонить адвокату, отдайте мобильный телефон».

– Эксперты изучают входящие и выходящие звонки.

– Что там изучать? – вяло удивился Виталий. – Звонили вы, звонили репортеры раз двадцать, адвокат звонил…

– И еще десятка три неопознанных звонков, – задумчиво произнес детектив. – Номер не определяется, хотя у экспертов есть способы… Если бы вы сообщили, кто вам столько раз…

– Я имею право позвонить своему адвокату.

– Имеете, конечно. Вот телефон – звоните.

– Номер записан в памяти мобильного, – сообщил Виталий, поморщившись от неожиданного всплеска боли, возникшей в правой височной доле и расплывшейся по всей поверхности черепной коробки. – Наизусть я не помню.

– Ничем не могу помочь, – пожал плечами Мэнтаг.

– Но вы-то должны знать номер Спенсера…

– Вы тоже кое-что должны, Дымов. Почему бы вам сначала…

– Это противозаконно.

– Что? Признание в совершенном преступлении?

– Ваше нежелание сообщить мне номер Спенсера.

– Не уверен, что это противоречит закону. В любом случае, вы можете подать на меня жалобу – до начала процесса у вас будет достаточно времени.

– Я имею право позвонить…

– Имеете. Впрочем, Спенсера сейчас нет в городе, это я вам могу сказать точно.

– Почему?

– Странный вопрос. Может человек отдохнуть в свой выходной день? Сегодня, между прочим, воскресенье, а я вынужден работать. Послушайте, Дымов, любой человек, умеющий мыслить логически… а вы умеете, поскольку занимаетесь наукой… да, так любой логически мыслящий человек давно бы понял, что доказательства не опровергнешь… кстати, вы и не пытаетесь… и признал бы свою вину, чтобы облегчить и свою участь, и работу судьи. Женщины, особенно блондинки, так уж они устроены, стоят на своем вопреки очевидным доказательствам, но вы-то должны понимать…

– То есть, Айша… мисс Гилмор себя виновной не признала.

– Разве мисс Гилмор блондинка? У нее каштановые волосы. Неужели крашеные?

– Послушайте, Мэнтаг…

И так весь день – в туалет, правда, выпускали под присмотром охранника, да еще пару раз приносили сэндвичи с кофе. Виталий жевал и запивал, не ощущая вкуса. Макинтош, в отличие от Мэнтага, до разговоров не опускался, он, будто магнитофон с кольцевой лентой, раз за разом зачитывал протоколы экспертизы и осмотра места преступления, задавал сакраментальный вопрос: «Признаете себя виновным?» и, услышав «нет», начинал чтение с начала – голосом нудным, как дождь в деревне Гадюкино, где Виталий, конечно, не был, но нудность и необратимую неизбежность гадюкинского дождя прекрасно себе представлял.

К вечеру он перестал требовать мобильный телефон. Виталий молчал и пытался представить, как Айша сейчас в таком же кабинете тоже не отвечает на вопросы… чьи? Может, Мэнтаг, передавая вахту Макинтошу, отправлялся допрашивать Айшу, а затем его сменял Макинтош?

Хотелось спать, но не так, когда устаешь от интенсивной интересной работы, кладешь голову на подушку и сразу вырубаешься, чтобы проснуться утром бодрым и готовым продолжать расчеты с того места, где они вчера были прерваны. Сейчас спать хотелось от нудного голоса Макинтоша, от триста раз повторенного вопроса – лучше заснуть и вообще не проснуться, но как это сделать? У него точно ничего не выйдет, хотя, в отличие от детектива и прокурора, он, в принципе, понимал, что произошло на самом деле, разве что частности вроде безлюдной улицы, звуков в спальне и очков на столе объяснить не мог. То есть, не то, чтобы не мог, принцип и здесь был понятен, но конкретный механизм взаимодействия совершенно не разработан, и это тоже естественно – нужны прямые наблюдения, не одно, не два, а тысячи, чтобы выявить закономерности и описать их уравнениями. Это наука, понимаете, Мэнтаг? Это самая важная и интересная на сегодня наука, Макинтош, а вы не даете мне работать, хотите лишить меня свободы, жизни… Только потому, что ничего не понимаете сами и не позволяете мне объяснить.

Разрешите хотя бы позвонить моему адвокату.

В одиннадцатом часу допрос неожиданно закончился. Мэнтаг бросил взгляд на часы, вспомнил, должно быть, что у него и по дому есть обязательства, может, жена будет сердиться, может, гости должны прийти на ночь глядя. Помощник прокурора выключил компьютер, аккуратно сложил разбросанные по столу бумаги, вызвал охрану, и Виталия повели в камеру.

В коридоре он вдруг подумал: «Может, я сказал: «Да, виновен»? Не помню. Кажется, ничего не подписывал, но может, все-таки сказал?»

Мысль эта – совершенно беспочвенная – вызвала у Виталия ужас, и, свалившись на койку, уснуть он так и не смог, пытаясь вспомнить последние часы допроса, прошедшие мимо его сознания. Неужели сказал? Может, даже подписал?

Ужасное ощущение непоправимости чего-то сделанного, но не осознанного, заставило Виталия подняться. Он принялся ходить из угла в угол, движение поглощало энергию эмоций, Виталий постепенно успокоился и стал обдумывать свою завтрашнюю речь. Дадут же ему возможность сказать слово перед тем, как судья примет решение. Должны дать. Пять минут, вряд ли больше. Как в прениях по пленарному докладу на конференции, когда надо концепцию только что законченного исследования выразить в нескольких словах и в известных терминах. Но там, на конференции, в зале сидят коллеги, в большинстве единомышленники, они все понимают если не с полуслова, то после первого написанного на доске уравнения. Будут возражать, конечно, но по существу. А здесь… Нужно за пять минут (а если и пяти не дадут? Три? Две? Одну?) не доказать (что докажешь, если наблюдательный материал они называют уликами по уголовному делу?), но хотя бы заронить сомнения, заставить задуматься…

О чем?

Показалось или действительно в углу, рядом с дверью возникла и исчезла тоненькая фигурка мальчишки? Сэмми? Вряд ли это мог быть Сэмми, сынишка не умеет… Или научился?

А может, померещилось?

«Сэмми! – позвал Виталий. – Дина! Помоги. Я закрыл глаза, не вижу ничего, это, конечно, не то, я понимаю, но как мне»…

Уснуть. И видеть сны. Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят?

Вот где разгадка…

Неужели Гамлет догадывался? Чепуха. Не надо за поэтическим образом искать совершенно не известную Шекспиру физическую суть.

Очень захотелось спать. Теперь по-настоящему.

* * *

Что-то было не так. Что именно – Виталий понять не смог, хотя довольно долго стоял посреди камеры, разглядывая ставшую привычной (за пару дней!) обстановку. Все на своих местах – топчан, столик, табурет, которым даже ушибить невозможно, разве что попасть ножкой в глаз, унитаз этот злосчастный, как напоминание о том, что нет сейчас у Виталия ничего тайного, такого, что можно было скрыть от окружающих.

Что-то изменилось – в этом у Виталия не было сомнений. Однажды в детстве мама повела его в церковь. Дело было на Пасху, в церковке неподалеку от дома народу было, будто на станции метро «Новокузнецкая» в час пик, горели свечи, озарявшие помещение неверным таинственным светом, и Христос смотрел на Виталия с распятия грустным взором страдальца. А сверху на прихожан, наверно, смотрел Бог. И тогда, среди благости и громкой молитвы, раздававшейся с амвона, Виталий вдруг совершенно ясно, неожиданно и очень определенно ощутил: Бога нет. Ни тогда, ни потом он не мог сказать, что именно из происходившего в церкви привело его к этой мысли. По идее должно было быть наоборот: люди приобщались к таинствам, вкушали кровь и тело Господне, сомневавшиеся начинали верить, а с Виталием почему-то случилось прямо противоположное. Он стоял рядом с мамой, повторявшей за священником слова молитвы, и хотел крикнуть: «Да что вы все! Бога нет, разве вы не видите?». Больше он в этом не сомневался. Никогда. Наверно, и физиком решил стать отчасти потому, что ни в какого бога не верил – ни в Единого, ни в других прочих. Он хотел знать, как устроен мир, и физика позволяла это сделать, не привлекая не нужную для него аксиому о существовании Творца.

Сейчас он тоже не сомневался: за ночь камера стала иной, и, если он не мог определить, в чем заключалось отличие, то виноваты были его органы чувств, а не физические условия в помещении, где даже воздух, похоже, застаивался и казался тусклым, если можно использовать это слово применительно к невидимому газу.

– Завтрак, Димофф!

Слабый чай, тост, джем, яблоко.

– Выходите, Димофф!

Он вышел в коридор, охранник повел его мимо других камер (неужели в одной из них Айша?), потом по коридору полицейского участка, где на него оборачивались все, даже уборщик-афроамериканец с огромной шваброй, которую можно было использовать, как оружие. Из участка переход вел в расположенное рядом здание городского суда, обстановка здесь была иной – высокие потолки, мрамор, огромные окна, деревянные скамейки для ожидающих. Осмотреться Виталию не дали, ввели в комнатку, где не было окон и у стены стояла единственная длинная скамья, куда ему и предложили сесть. Охранник встал у двери, расставив ноги.

Должен прийти адвокат, чтобы до начала заседания обговорить детали защиты. Не может быть, чтобы Спенсер отсутствовал – это же его обязанность, он за это получает деньги! Сейчас откроется дверь – не та, что ведет в коридор, а другая, из-за которой не доносилось ни звука. Наверно, она вела в комнату, где будет заседать суд.

Дверь, однако, не открывалась, охранник равнодушно смотрел в потолок, размышляя о своем, а может, ни о чем не думал, хотя Виталий и не мог представить, как можно ни о чем не думать, будучи в бодрствующем состоянии.

На какой час назначено слушание? Он может оказаться в списке последним и просидит здесь до обеда. А может, и к обеду очередь до него не дойдет. Что тогда?

Дверь со стороны судебной комнаты открылась, когда Виталий уже никого не ждал – сидел, прикрыв глаза, и пытался понять, что изменилось за ночь в камере, какая важная мелочь появилась или, наоборот, исчезла?

Вошел Спенсер, закрыл за собой дверь и сказал, покосившись на охранника:

– Прошу прощения, Виталий, я был очень занят. Ваше дело оказалось совсем не таким, как я ожидал.

– Да? – иронически переспросил Виталий.

– Нет времени вдаваться в подробности, – продолжал адвокат. – Мы только что прибыли, судья уже в зале. Ваше дело первое, сейчас вас вызовут.

– Мы? – переспросил Виталий. – Кто – мы?

– Держитесь, – сказал Спенсер. – На вопросы отвечайте, только если я подам знак. Вот так: поверну руку ладонью кверху. Понятно?

Виталий не успел ответить – адвокат исчез из комнаты так же быстро, как появился. Не мог выразиться яснее? Отношение к Виталию у Спенсера явно изменилось. Стало доброжелательнее?

Дверь в зал суда еще раз приоткрылась, и скрипучий голос произнес:

– Мистер Дымов, пройдите на свое место.

Он прошел. Три шага вперед, три – вправо, деревянная скамья, впереди и чуть ниже разместился Спенсер. Адвокат обернулся и ободряюще кивнул Виталию. Чья-то тяжелая рука легла Виталию на плечо, и он опустился на скамью. Три дня назад здесь (здесь или в другом зале?) сидела Айша. Может, если напрячь чувства, он сможет и сейчас ощутить ее присутствие.

– Первое дело, ваша честь, – услышал Виталий скрипучий голос и увидел поднявшегося со своего места секретаря суда, – о продлении срока временного содержания под стражей Виталия Дымова, задержанного по подозрению в соучастии в убийстве первой степени. Обвинение, ваша честь, требует содержания мистера Дымова под стражей до окончания судебного процесса, поскольку освобождение задержанного – под залог или без такового – нанесет ущерб расследованию и может оказаться опасным для общества.

– Кто представляет обвинение? – спросил судья – широкоскулый, с выступающим подбородком и глазами навыкате мужчина лет пятидесяти, в наброшенной на плечи черной мантии, но почему-то без напомаженного парика – или парики носят английские судьи, а для американских это не обязательно?

– Помощник прокурора Джеймс Макинтош, ваша честь.

Макинтош подошел к секретарю, расписался в предъявленной ему бумаге и повернулся к судье. На Виталия не взглянул – зачем, поговорили уже, хватит. Виталий поискал взглядом Мэнтага, но того видно не было. Должно быть, занялся новым делом, полагая, что с Виталием и так все ясно.

– Отношения задержанного с обвиняемой… – бубнил помощник прокурора, заглядывая в лежавшие перед ним большие листы. – Отпечатки пальцев задержанного, обнаруженные на… Нежелание сотрудничать со следствием… Дополнительные улики… Прошу суд ознакомиться…

Ничего нового. Все это Виталий много раз слышал во время допроса. Что сможет возразить Спенсер?

– Адвокат, ваше слово, – буркнул судья, не поднимая головы. Наверняка прекрасно понимал, что сказать Спенсеру нечего. Улики более чем основательны.

Спенсер встал, и Виталий неожиданно ощутил желание тоже подняться с места. Что-то завораживающее было в движениях адвоката, уверенность, передавшаяся Виталию.

– Ваша честь, – начал Спенсер, – задержанный должен быть немедленно освобожден из-под стражи, поскольку не имеет никакого отношения к рассматриваемому делу. Более того, смерть миссис Диноры Дымов не является результатом преступного действия или преступной халатности, а потому содержание мистера Дымова под стражей защита считает незаконной и будет добиваться моральной и материальной компенсации.

Да, так бы Виталий и сказал, если бы ему позволили защищать себя самому и если бы у него были те доказательства, на которые он рассчитывал и которых у Спенсера быть не могло.

Судья удивленно смотрел на адвоката, Макинтош высоко поднял брови и, похоже, хотел покрутить пальцем у виска, но сделать это ему не позволила внутренняя интеллигентность и нежелание быть обвиненным в неуважении к суду.

– Если высокий суд позволит, – продолжал Спенсер, все более возвышая голос, – я приглашу двух свидетелей, которые дадут по данному делу разъяснения. Уверен, что эти разъяснения удовлетворят не только высокий суд, но и обвинение.

– Гм… – недовольно произнес судья. – Вообще-то, господин адвокат, имена ваших свидетелей вы должны были заранее представить секретарю.

– Не было времени, – отмахнулся Спенсер. – Процедурой этот случай предусмотрен.

– Безусловно, – кивнул судья. – Хорошо. Сколько у вас свидетелей? Двое? Пригласите первого.

Кого вызвал Спенсер? Почему не сказал Виталию?

Дверь напротив открылась, и в зал, опасливо оглядываясь, будто ожидая то ли погони, то ли удара в спину, вошел Эндрю Ланде, профессор физики Колумбийского университета. Ланде, хотя и предложивший помощь, но имеющий свой взгляд на природу темного вещества. Что он может сказать? Что Дымов – хороший ученый и честный человек? Как Спенсер вышел на Ланде? Впрочем, с адвоката взятки гладки; для него все астрофизики-космологи – приятели и сочувствующие, о борьбе научных школ он наверняка слышал, но не считал чем-то серьезным, способным омрачить даже личные отношения.

Ланде, тем временем, сообщил сведения о себе, расписался, где было указано, и занял свидетельское место. На Виталия он не посмотрел.

– Что вы можете сказать по рассматриваемому делу? – не очень дружелюбным тоном спросил судья. Он тоже не понимал, зачем адвокат вызвал человека, ничего, скорее всего, не знавшего о деталях трагедии.

– Ваша честь, – начал Ланде. Он вцепился обеими руками в углы свидетельской кафедры, будто хотел поднять ее и бросить в сторону судейского возвышения, – постараюсь быть кратким, но прошу не перебивать меня вопросами, пока я не закончу выступление.

– Вы ставите суду условие? – поразился судья.

– Ни в коем случае. Мне придется говорить о достаточно сложных вещах, и, если меня будут перебивать, то объяснения отнимут больше времени…

– Хорошо, – буркнул судья. – Говорите. Надеюсь, десяти минут достаточно.

– Ваша честь, я хочу сказать, что доктор Виталий Дымов – один из лучших космологов современности. Его работы по теории ускоренного расширения Вселенной, о природе темного вещества и темной энергии известны во всем мире и, например, на прошлой неделе вызвали большой интерес на Европейской конференции по планированию экспериментов на Большом адронном коллайдере. Именно там доктор Дымов делал доклад, когда в Лансинге произошла трагедия, к которой он не мог иметь прямого отношения.

– Прямого отношения! – встрепенулся Макинтош. – Следовательно – косвенное отношение…

– Я просил не перебивать! – неожиданно громко воскликнул Ланде, всем корпусом повернувшись к помощнику прокурора. Со своего места Виталий не мог видеть, какой взгляд бросил Ланде на Макинтоша, но – удивительное дело! – тот сделал вид, будто и не собирался прерывать выступавшего.

– В свое время, – продолжал Ланде, – суду станет ясно, какое сугубо косвенное отношение мог иметь доктор Дымов к гибели своей жены – тоже, кстати, известного специалиста в области космологии. В этом деле никогда не будет ясности и никакое судебное решение не отразит реальной картины, если суд не примет во внимание физические аспекты. Доктор Дымов, повторяю, занимается проблемой скрытой массы во Вселенной, или, как это сейчас принято называть, – проблемой темного вещества. Вероятно, суду неизвестно, что все видимое на небе – лишь малая часть реальной массы Вселенной. Три четверти вещества находится в состоянии, которое мы наблюдать не можем. Но мы знаем, что это вещество существует, поскольку оно притягивает видимую материю в галактиках и в межгалактическом пространстве. Я опускаю доказательства – если высокому суду интересно, на эту тему доктор Дымов сможет прочесть обстоятельный доклад…

– Г-х-м… – судья громко выразил свое отношение к речи свидетеля, но не стал прерывать выступавшего, только посмотрел на электронные часы, висевшие над входной дверью.

– Существуют по меньшей мере две научные школы, по-разному объясняющие природу темного вещества, – невозмутимо продолжал Ланде. Виталий напряженно вслушивался. Пока Эндрю не сказал ничего, что могло бы повредить, но сейчас наступил критический момент: три школы, верно, но Ланде и Виталий принадлежали к разным. – Согласно одним представлениям, темное вещество – это обычные звезды малой массы, холодные, а потому и не излучающие достаточное количество света, чтобы их можно было наблюдать даже в такие мощные телескопы, как VLT или космические «Хаббл» и «Гершель». Вторая школа полагает, что темное вещество – это элементарные частицы, значительно более тяжелые, чем протон. Они чрезвычайно слабо взаимодействуют с обычным веществом. Не исключено, что из этих частиц образуются объекты, подобные обычным звездам или планетам. Такая звезда – это удивительное физическое явление! – может столкнуться с Землей, наша планета пролетит сквозь темную звезду, а мы почувствуем только изменение силы тяжести, но ничего не увидим, ни с чем не столкнемся… Может, нечто подобное уже происходило в земной истории. Скажем, гибель динозавров обычно объясняют падением гигантского метеорита, но кратера не нашли, хотя есть кандидаты… Простите, я немного отвлекся.

– Гхм, – прокомментировал судья. – Три минуты, сэр.

– Да-да. Согласно предположениям доктора Дымова, развитым в его статьях последних лет, газ из частиц темного вещества присутствует везде. Земля погружена в этот газ. Этим газом наполнен зал, в котором мы находимся. Парадокс, но плотность этого газа может оказаться больше плотности воздуха. Каждый может построить из обычных камней дом или насыпать гору песка. Темное вещество тоже можно собрать в сосуд или сделать из него массивную гирю. Понимаете, к чему я веду? Гиря из темного вещества будет притягивать, но ударить ею человека невозможно. Есть, однако, люди, чье сознание чрезвычайно слабо взаимодействует с реальностью. Это люди, находящиеся в коме, а также в состоянии летаргического сна и еще аутисты, чья, как полагают врачи, болезнь находится в крайней и неизлечимой стадии. Именно эти люди, чей мозг работает в чрезвычайно специфическом и очень мало изученном режиме, способны, согласно идеям доктора Дымова, активно взаимодействовать с темным веществом. Никто не знает, как происходит такое взаимодействие и происходит ли вообще. У доктора Дымова есть на этот счет определенные гипотезы, которые он сможет представить суду. В данном случае не исключено, что так называемое преступление, в котором обвиняют доктора Дымова и мисс Гилмор, может быть результатом взаимодействия темного вещества с обычным – в данном случае с веществом разрушенного аппарата…

– Сэр! – встал Макинтош. В течение всей речи Ланде он сидел как на иголках, порывался вставить слово, искал для этого повод и, наконец, найдя, немедленно бросился в атаку. – Ваша честь! Я не сомневаюсь в научной компетенции профессора Ланде, но какое все сказанное имеет отношение к рассматриваемому делу? К тому же, профессор сам себе противоречит! Сначала он говорит, что… э-э… темное вещество никак не взаимодействует с обычным, а потом заявляет, что разрушение аппарата, обеспечивавшего жизнедеятельность жертвы, произошел в результате такого… з-э… взаимодействия. Где логика?

– Гхм… – произнес судья и с интересом посмотрел на Ланде, ожидая ответа. На лице судьи ясно можно было прочитать его намерение объявить содержание произнесенной речи юридически ничтожным, не влияющим на результаты экспертизы и недостойным дальнейшего внимания.

Виталий не мог со своего места видеть, какой взгляд бросил Эндрю на Макинтоша. Он Виталий увидел другое – во втором ряду сидела девочка, а точнее, женщина, так похожая на девочку, что невольно возникала мысль: кто пустил в зал ребенка? Что делала здесь миссис Болтон?

– Ваша честь, – обратился Ланде к судье, – идеи, о которых я сказал, доктор Дымов начал разрабатывать, когда с его женой произошло несчастье. Доктор Дымов полагал, что, решив проблему темного вещества, он сумеет помочь своей жене Диноре. У меня есть еще минута, но я хотел бы закончить свои показания после того, как суд выслушает второго свидетеля защиты.

– Гхм… – произнес судья. Похоже, это междометие составляло сегодня большую часть его активного словаря. Он произносил свое «гхм» сначала с угрозой, потом с сожалением, удивлением и, наконец, с ожиданием: хорошо, выслушаем второго свидетеля, возможно, понять его будет не так трудно, как первого.

Ланде занял место в зале – рядом с миссис Болтон, с которой обменялся парой тихих фраз. Показалось Виталию, или Эндрю с медсестрой пожали друг другу руки?

– Приглашаю, – объявил Спенсер, – профессора медицины Карла Генриха Баккенбауэра, заведующего отделением психиатрии медицинского центра университета штата Мичиган.

Баккенбауэр, которого Виталий так и не дождался в больнице, оказался высоким, как баскетболист провинциальной команды (выше прочих «смертных», но до двух метров не дотягивает), и худым (впрочем, будь он чуть меньше ростом, комплекцию его можно было счесть вполне нормальной). Длинное лицо с лошадиным подбородком – очень, по идее, некрасивое, но странным образом привлекательное, скорее всего, из-за удивительно внимательного и чуткого (даже издали, с места, где сидел Виталий, это было видно) взгляда светло-голубых глаз. Баккенбауэр быстрым шагом, глядя только на судью и не обращая внимания на окружающих, прошел к свидетельскому месту и сказал:

– Я представляю здесь…

– Минуту, – перебил его секретарь, и Баккенбауэр, сбившись, с неудовольствием умолк на полуслове, – необходимые формальности, извините. Прочтите здесь, и если все правильно написано, распишитесь.

Профессор не сдвинулся с места, и секретарю пришлось самому положить перед ним бумагу, которую Баккенбауэр внимательно изучил, что-то исправил в тексте и дважды расписался – в том, что сделал исправление, и в том, что с содержанием документа ознакомлен.

– Я представляю здесь, – повторил Баккенбауэр с заметным раздражением, – пациента нашего отделения Линдона Финка, двенадцати лет. Диагноз «аутизм» был поставлен Финку в возрасте полутора лет, состояние мальчика быстро прогрессировало, к шести годам он практически перестал общаться с родителями и окружающими, в восемь лишился отца, а мать…

– Гхм… – высказался судья. – У вас тоже десять минут, профессор.

– Мать, – продолжал Баккенбауэр, не отреагировав на предупреждение судьи, – не могла справиться с уходом и обратилась за помощью в попечительский совет больницы, где Линдон проходил регулярное амбулаторное обследование. Поскольку состояние ребенка становилось все менее адекватным, были изысканы средства, и вот уже пять лет Линдон проживает в интернате для детей с отклонениями в развитии, при этом дважды в год его переводят в больницу университета, чтобы врачи имели возможность детального наблюдения и проведения медицинских исследований.

– Нет чтобы оставить беднягу в покое, – не удержался от замечания помощник прокурора. – Вы на нем еще и опыты ставите?

– Девятого июня, – Баккенбауэр сделал левой рукой жест в сторону Макинтоша, будто отогнал назойливую муху, – между восемью и девятью часами утра мальчик проявлял не свойственную ему моторную активность, а также произносил слова, смысл которых не был вовремя понят.

– Прошу прощения, профессор, – подал голос Спенсер, – то, что вы сказали, очень важно, и я хотел бы уточнить.

– Да? – недовольно сказал Баккенбауэр.

– Вы имеете в виду день и время, когда двумя этажами ниже происходили события, результатом которых стала смерть миссис Дымов?

– Мне было неизвестно, что и когда происходило в отделении интенсивной терапии…

– Я понимаю, я только хочу напомнить суду, что так называемое преступление, в котором обвиняются мои подзащитные, имело место именно в указанный профессором интервал времени.

Судья кивнул, Макинтош хмуро произнес:

– Какая связь? Для чего господин адвокат заставляет суд выслушивать…

– Сейчас поймете, коллега! – воскликнул Спенсер и подал знак Баккенбауэру продолжить.

– Надеюсь, – заявил профессор, – меня больше не прервут. Я не привык… Да. Для того, чтобы было понятно дальнейшее, я должен рассказать, в какой именно форме проявляется у Линдона аутизм.

– У суда нет времени выслушивать не относящиеся к делу подробности! – воскликнул Макинтош.

– Позвольте суду решать, что относится к делу, а что нет, – неодобрительно отозвался судья и кивнул Баккенбауэру. – Продолжайте, пожалуйста, только постарайтесь избегать лишних деталей и оценок.

– Хорошо, ваша честь. Дело в том, что, как я уже говорил, Линдон практически не реагирует на окружающее, и общаться с ним могут только три человека, на которых он хоть как-то обращает внимание. Это медсестра миссис Болтон, палатный врач доктор Мэлрой и ваш покорный слуга. Обычно кто-нибудь из нас – чаще сестра Болтон и доктор Мэлрой, поскольку у меня много обязанностей вне больницы, – ежедневно проводит с Линдоном два-три часа, выслушивая его и пытаясь наладить контакт. Мальчик погружен в себя, его чрезвычайно занимают числа и оттенки цветов, он, к примеру, может называть подряд простые числа, причем без запинки, начиная с какого-нибудь числа, скажем, пятизначного, и продолжая в течение неопределенного времени… в общем, пока его внимание по какой-то причине не переместится, скажем, на солнечный луч, и тогда он называет цвета, переходя от коротких волн к длинным. Кстати, простые числа он может называть и не подряд, а пропуская какое-то количество, может называть в обратном порядке…

– Очень интересно, – саркастически произнес помощник прокурора, демонстративно пожав плечами и сложив руки на животе. Виталий, понявший уже, о чем, скорее всего, собирался рассказать Баккенбауэр, хотел сейчас лишь одного: чтобы профессора не прервали дежурной остротой или нелепым заявлением, способным вывести врача из себя. Бросив взгляд в зал, Виталий не увидел ни миссис Болтон, ни Ланде – возможно, они пересели – дальше пятого-шестого лица казались Виталию неразличимыми масками.

– …Иногда, – говорил, тем временем, Баккенбауэр, – Линдон начинает произносить слова, причем не всегда английские, часто это набор звуков, но есть и английские тексты, непонятные, но обладающие для Линдона смыслом. Мы с сестрой Болтон пытаемся найти систему…

– В среду, девятого… – произнес судья, посмотрев на часы. Отведенные профессору десять минут миновали, но к сути дела Баккенбауэр, похоже, не приблизился.

– Что? – нахмурился он. – Да, в среду… В половине девятого я начал работать с Линдоном: произносил произвольным образом слова и числа и отслеживал реакцию мальчика. Он с утра был немного возбужден, произносил довольно много слов, но понять смысл было практически невозможно. Ближе к девяти Линдон неожиданно не замолчал, к чему-то прислушиваясь. Палата звукоизолирована, слышно на самом деле было только наше дыхание. «В чем дело, Линдон?» – спросил я, не надеясь, конечно, на вразумительный ответ. «Она решила уйти», – сказал Линдон. «Кто?» – быстро спросил я, поскольку внятные словесные структуры мальчик произносил чрезвычайно редко. «Она уходит», – сказал Линдон. И после небольшой паузы: «Я не хочу, чтобы ты уходила». Пауза – секунд десять – и дальше: «Мне будет совсем одиноко». В этот момент я сообразил, что происходит нечто экстраординарное, и включил запись – обычно мы пользуемся магнитофоном, когда Линдон выдает длинные последовательности чисел – чтобы проанализировать потом их смысл.

– Вы так хорошо знаете математику? – с уважением спросил Спенсер. Виталию показалось, что адвоката не интересовало, знает ли математику профессор, смысл вопроса был в другом.

– Нет, конечно, – улыбнулся Баккенбауэр. – Нам помогает доктор Мартин Рислер, он работает в университете, специалист по теории чисел. Если суду понадобятся его показания…

– В этом нет необходимости, – заявил адвокат. – Итак, вы включили магнитофон. Возможно, вы принесли пленку с собой и позволите высокому суду прослушать запись?

«В кустах я вижу рояль, сейчас я вам на нем сыграю»… Конечно, все у Спенсера было с Баккенбауэром оговорено, но когда, черт возьми, адвокат успел и с Ланде связаться, и с профессором обсудить детали? А он-то считал, что Спенсер все выходные гулял, пустив дело на самотек.

– Конечно, – Баккенбауэр извлек из кармана компакт-кассету и протянул секретарю суда. Тот повертел кассету в руках, не зная, что с ней делать – в зале наверняка была нужная для прослушивания аппаратура, но, поскольку никто не предупреждал, что аппаратура понадобится, ее и не включали.

– Пожалуйста, мистер Беллоу, – адвокат достал из кейса дешевый магнитофон – долларов двадцать, устаревшая модель, таких сейчас, наверно, и не выпускают, у всех проигрыватели mp3, кто же таскает с собой такое старье?

– Предъявленная свидетелем кассета не может быть принята судом в качестве вещественного доказательства, – заявил Макинтош, с легкой улыбкой глядя, как Баккенбауэр вставляет кассету в магнитофон и нажимает клавишу воспроизведения.

– Безусловно, – подтвердил судья, но не помешал профессору начать прослушивание.

Звук не был громким, но в зале наступила такая тишина, что слышно было чье-то тяжелое дыхание в последних рядах, а из магнитофона выплыл высокий – детский? женский? – голос:

«…Одиноко, одиноко, одиноко».

«О чем ты, Линдон?» – это сказал Баккенбауэр.

«Одиноко… Я помогу, но это плохо, плохо, мне будет плохо без тебя, я помогу, но мне будет плохо, возьми меня с собой, возьми с собой, меня, меня, помогу, возьми, помогу…»

«Линдон…»

«Я хочу с тобой, с тобой, нет, нет, нет, нет… Хорошо, хорошо. Да. Вместе. Да. Да».

«Линдон! Осторожно!»

Баккенбауэр остановил запись.

– Я должен сделать пояснение, – сказал он. – Линдон начал проявлять признаки возбуждения, это вы и сами слышите. В этот момент он встал… Я не сказал, что мальчик сидел в инвалидном кресле? У него кресло на колесиках – он не физический инвалид, просто, когда он в кресле, с ним легче управляться… Да, так он встал – очень резко, кресло откатилось назад на целый метр. Я сказал «Осторожно!», потому что Линдон сделал несколько шагов в сторону окна, по дороге стоял стул и дальше – у окна – столик, на нем цветок в вазе… Линдон споткнулся о стул и повалил его, я ухватил мальчика за локоть и почувствовал… этого нет на кассете… меня будто кто-то попытался разорвать на части, очень неприятное ощущение… так, вероятно, чувствовали себя люди, которых в средние века приговаривали к казни через… как это делали… привязывали за ноги к одной телеге, за руки – к другой, и лошади тянули телеги в разные стороны… Вот.

Он нажал клавишу, и из магнитофона послышались звуки, смысл которых без объяснения Баккенбауэра, конечно, остался бы непонятным.

«Линдон!»

Звук падения (стул?).

«О Господи, что…»

Визг, будто зарезали свинью. Виталий никогда не подумал бы, что так может визжать человек. Линдон? Баккенбауэр? Скорее всего, мальчик, голос слишком высокий, профессор так бы не смог. А это Баккенбауэр, конечно: «О-о… Доннерветер! Черт!» Звук падения – на этот раз упало что-то мягкое и тяжелое. Виталий представил себе, как это происходило, и посочувствовал Баккенбауэру. Возня – будто кто-то шлепал ребенка по мягкому месту. Чей-то голос, но расслышать слова Виталий не смог. Похоже, профессор продолжал ругаться. Наконец стало тихо, несколько секунд слышно было чье-то приглушенное бормотание, потом голос Баккенбауэра произнес: «Ну, все, все… Все хорошо…»

– Все, – повторил собственную реплику профессор и остановил запись.

– И что это… – начал Макинтош.

– Линдон, – Баккенбауэр по-прежнему не обращал на Макинтоша внимания и обращался только к судье, – находился в крайнем возбуждении. Мальчика чрезвычайно трудно вывести из состояния внутренней сосредоточенности. Событиями, способными…

– Пожалуйста, профессор, – прервал Баккенбауэра судья, – опустите детали. Что вы хотите сказать – конкретно? Что это были за звуки?

– В данном случае, – пояснил Баккенбауэр, – не произошло никакого внешнего воздействия. Повторяю: никакого. В состояние возбуждения Линдон пришел совершенно неожиданно. А то, что я почувствовал… этому я вообще не могу найти объяснения. На мне… извините за подробность… с меня упали брюки, будто кто-то… э-э… потянул их снизу… это продолжалось меньше минуты, но мне показалось, что прошел час. Поясница ужасно болела до самого вечера. Правда, тогда я решил: причина в том, что я тащил Линдона до кресла. Он упал и, как я думал, потерял сознание. Однако, когда я посадил мальчика в кресло, он открыл глаза и, казалось, вернулся в обычное состояние. Будто ничего не случилось. Пересчитывал какие-то числа… Я хотел вызвать санитаров, но Линдон повел себя спокойно, приступ, как начался неожиданно, так неожиданно и закончился – в девять часов шесть минут, это время я записал. Правда, контакт с мальчиком я полностью потерял, посидел с ним еще около часа, до прихода доктора Мэлроя. Линдон был спокоен. Вот, собственно, все.

Профессор вопросительно посмотрел на Спенсера, и адвокат немедленно встал:

– Как вел себя Линдон в последующие дни, профессор?

– Какое это имеет значение? – вскричал Макинтош, выбежав на середину комнаты и встав перед свидетельской кафедрой. – О чем вообще идет речь? При чем здесь мальчишка-аутист? Ваша честь, – помощник прокурора повернулся к судье, – я прошу считать выступление профессора юридически ничтожным, не имеющим отношения к рассматриваемому делу, и настаиваю на том, чтобы речь не вошла в протокол.

Судья сидел, подперев щеку ладонью, внимательно смотрел на Баккенбауэра, будто пытался и в его облике разглядеть признаки аутизма.

– Протест отклоняется, – сказал он, жестом заставляя помощника прокурора вернуться на свое место. – Насколько я понял, господин профессор, вы утверждаете, что вашего пациента, который, как вы сказали, практически не реагирует на внешние раздражители, вывели из себя события, происходившие в то же время двумя этажами ниже.

Макинтош открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал, решив, видимо, не спорить с судьей.

– Вы сказали, что ощутили… г-м… повторите еще раз этот момент. О телеге, я имею в виду.

– О телеге? – нахмурился Баккенбауэр. – А, ну да. Ужасная боль в пояснице, я думал, меня разорвет пополам.

– Вы обращались к врачам? – поинтересовался судья. – Я имею в виду – после того, как покинули палату, вы, наверно, посетили кого-нибудь из коллег?

– Нет, – смущенно сказал профессор. – Я… сначала был слишком возбужден, нужно было записать приступ Линдона в историю болезни. Потом… было много дел, вечером мы с женой собрались в театр, смотрели… неважно. Поясница болела, но… нет, я не обращался к коллегам.

– Жаль, – сухо произнес судья.

– Я полагаю, – поднялся Макинтош, – самочувствие профессора не имеет отношения…

– Коллега ошибается, – поднялся, наконец, и Спенсер. – Все, что было сегодня сказано, имеет к делу самое непосредственное отношение. Спасибо, профессор, у меня к вам нет вопросов.

Баккенбауэр кивнул и пошел было к двери, но секретарь суда подал ему знак, и профессор направился в зал, где опустился на первую скамью, сложил на груди руки и застыл, глядя перед собой и чем-то напоминая своих подопечных, отрешенных от реального мира.

– Ваша честь, – Спенсер прошел к судейскому столу и протянул судье лист бумаги, – прошу приобщить к делу это свидетельство.

– Ваша честь! – воскликнул Макинтош. – Все доказательства по делу уже собраны, и я не вижу смысла…

– Зачитайте вслух, – судья вернул бумагу адвокату, пробежав текст по диагонали, – а потом передайте секретарю суда.

– Это распечатка части файла – из книги вызовов технической службы больницы университета штата Мичиган. В среду, девятого июня, в девять семнадцать поступил вызов с седьмого этажа второго корпуса, восточный коридор… это над палатой, где лежала миссис Дымов… она, как вы знаете, была на шестом, палата Линдона – на восьмом…

– Суду это известно, – нетерпеливо оборвал Спенсера судья.

– Прошу прощения… В двенадцатой палате на седьмом этаже… кстати, она в тот день пустовала… прорвало трубу… тут сказано: «труба водопроводная, расположенная в межэтажном перекрытии, отрезок трубы заменен, протечка устранена»…

– Какое отношение… – завел свою пластинку помощник прокурора.

– Как видите, ваша честь, в одно и то же время на территории больницы происходили однотипные события.

– Интересно, – кивнул судья, – но обвинение справедливо спрашивает: какое отношение имеют эти происшествия друг к другу и к обсуждаемому вопросу о продлении срока задержания мистера Дымова?

– Силы натяжения, – торжественно произнес Спенсер. – Точнее, силы тяжести, действующие на разрыв. Я хочу еще раз вызвать свидетелем доктора Ланде, который объяснит с точки зрения физики…

– Не вижу необходимости, – быстро произнес судья. – Здесь не место для дискуссий на физические темы. Ваш подзащитный не мог иметь отношения к прорыву трубы, однако, это обстоятельство…

– Напротив, ваша честь! – воскликнул Спенсер. – Я настаиваю на том, что мой подзащитный имел ко всем этим событиям самое непосредственное отношение, и именно поэтому в гибели миссис Дымов нет предмета преступления!

Судья с недоумением воззрился на адвоката. «Только бы Спенсер не наговорил лишнего, – думал Виталий. – Он ничего не понимает в том, что сейчас произносит. Ему Эндрю сказал, как надо, и он… Если судья поймет, что адвокат не компетентен»…

– Прошу еще раз вызвать доктора Ланде, – заключил Спенсер и сел.

– Ваша честь, – раздраженно заявил Макинтош, – мы и так немыслимо затянули такое простое дело, позволили защите заморочить нам голову…

– «Нам»? – с неожиданным ехидством спросил судья. – Говорите о себе, Макинтош. Я вижу совпадения, которые, в принципе, могут оказаться важны… а могут и не оказаться. Но разобраться в этом входит в компетенцию суда. Доктор Ланде, прошу вас.

– Мне опять дается десять минут? – чопорно осведомился Ланде, заняв свидетельское место.

Судья бросил взгляд на часы.

– До перерыва, – сказал он, – мы уже все равно не успеем начать следующее дело. Слова я вам не даю – отвечайте только на вопросы, вы меня поняли? Мистер Спенсер, прошу вас.

Виталий коснулся плеча адвоката, он хотел, чтобы слово дали и ему. В конце концов, он был единственным, кто в этой комнате знал правду. Сейчас, когда дорога к этой правде оказалась уже практически вымощена и нужно было только положить поверх кирпичей гладкое покрытие, только он знал, как сформулировать вопросы.

Спенсер, не оборачиваясь, смахнул руку Виталия со своего плеча, поднялся и сказал:

– Полагаете ли вы, доктор, что мальчик-аутист Линдон Финк является главным свидетелем, а возможно, главным подозреваемым в деле о смерти миссис Дымов?

– Протестую! – вскинулся Макинтош. – Мнение свидетеля о ходе расследования не может быть принято во внимание!

– Принимается, – кивнул судья и неодобрительно посмотрел на Спенсера. – Адвокат, задавайте вопросы, относящиеся к компетенции свидетеля.

– Хорошо… Спрошу так. Доктор, вы говорили о том, что ослабленная связь с реальностью характерна для некоторой категории людей и для некоторого вида вещества, называемого темным.

– Совершенно верно, – согласился Ланде.

– Объясните подробнее, что вы имеете в виду.

– Ваша честь, – Макинтош даже подниматься не стал, – мы здесь собрались не для того, чтобы выслушивать лекцию по астрономии. Какое отношение научные теории имеют к смерти миссис Дымов?

– Именно это суд и пытается понять, – судья повернулся к адвокату. – У вас не больше пяти минут. Напоминаю: суд сегодня не должен отвечать на вопрос о том, почему погибла миссис Дымов. Суд решает проблему целесообразности содержания задержанного под стражей, то есть – проблему его опасности или безопасности для общества и для проводимого расследования.

– Ваша честь, я хочу доказать, что содержание мистера Дымова под стражей незаконно.

– Хорошо, продолжайте.

– Вы поняли мой вопрос, доктор? – Спенсер покинул свое место и встал перед свидетельской кафедрой так, чтобы его хорошо видели из зала.

– Я понял, – спокойно отозвался Ланде. – Видите ли, явления, подобные тому, что произошло в прошлую среду, наблюдались многократно и многократно были зафиксированы, но интерпретировались всегда неверно, поскольку свидетели исходили из неправильной предпосылки. Сколько было зарегистрировано инцидентов с людьми-аутистами и с людьми, находящимися в состоянии комы?

– Это вопрос к суду или риторический? – не удержался от замечания Макинтош.

– Это вопрос к присутствующему здесь профессору Баккенбауэру.

– Ваша честь, свидетель не должен задавать вопросы другому свидетелю!

– Принимается. Пожалуйста, без вопросов.

– Хорошо. Я уже упоминал в своем выступлении, что, согласно предположению, разделяемому доктором Дымовым, темное вещество, составляющее примерно четверть массы Вселенной, состоит из тяжелых частиц, принадлежащих не только нашему миру, но и всем другим мирам-ответвлениям, возникшим тринадцать миллиардов лет назад при Большом взрыве. Именно поэтому частицы темного вещества слабо взаимодействуют с…

– О Господи, – Макинтош демонстративно пожал плечами и повернулся к залу спиной. Слушать эту ахинею он больше был не в состоянии.

– Другим мирам? – поднял брови судья. – Я видел фильм о Большом взрыве. Там говорилось… Впрочем, это действительно не относится к делу. Мистер Спенсер, у суда нет времени выслушивать научные теории. Или задайте, наконец, вопрос по существу, или я прекращу допрос свидетеля и приму решение по совокупности имеющихся улик.

Виталий закрыл глаза. Он не мог видеть, как все усилия Спенсера, Ланде и Баккенбауэра уходили в песок только из-за того, что они говорили не о том и не так. Почему адвокат не сказал о своей поездке к Ланде? О том, что побывал в больнице? Почему не нашел времени, чтобы обсудить линию защиты с Виталием? А теперь все пойдет прахом. Какой нормальный судья станет выслушивать научную хренотень, не представляя, как она связана с расследованием? Не о том надо было говорить, совсем не о том!

Виталий почувствовал на своей руке тяжелую ладонь и открыл глаза. Спенсер стоял над ним, выражение лица адвоката было недовольным, но вовсе не таким удрученным, как ожидал Виталий. Он бросил взгляд в зал – Ланде сел рядом с Баккенбауэром, к ним присоединилась сестра Болтон, и они оживленно беседовали. Макинтош рассматривал что-то на экране своего лэптопа, то и дело щелкая мышкой, а судья низко склонился над столом, изучая, видимо, переданные ему секретарем протоколы заседания.

– Ничего? – одними губами спросил Виталий.

– Выше голову, друг мой, – с нарочитым оптимизмом заявил Спенсер. – Наша задача сегодня состояла в том, чтобы максимально подготовить суд к процессу. Теперь в протоколе четко указано, что в дальнейшем расследовании нужно принять во внимание и версию защиты. Прокурор не сможет обойти этот момент, а мы за несколько месяцев подготовим нужные материалы и общественное мнение.

– Меня не выпустят? И Айшу…

– На это мы и не рассчитывали.

– Понятно… – пробормотал Виталий. Все к черту. Несколько месяцев. Наверняка его переведут в общую камеру, где сидят всякие… С Айшей ему увидеться не позволят. И если с Ланде и Баккенбауэром разговаривать только через адвоката, это будет такой «испорченный телефон», что о правильном расследовании и речи быть не может.

Господи, почему так болит голова? У него никогда прежде не болела голова. Что-то он должен вспомнить… Может, попросить у Спенсера таблетку? Откуда у него… Да! Вот оно что…

– Вам плохо, Витали? – адвокат наклонился к нему, участливо заглянул в глаза.

– Голова… Неважно. Мистер Спенсер, разве мне не дадут слово?

– Сейчас не процесс, вряд ли суд захочет… хотя, конечно, право такое у вас есть, и я могу потребовать… Вы уверены, что это имеет смысл? Вы можете все испортить.

– Испортить – что? Меня все равно не выпустят сейчас, да? Мне нужна хотя бы минута.

– Что вы собираетесь сказать?

– Мне нужна минута, – повторил Виталий.

Спенсер покачал головой.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, – сказал он обиженным тоном и вернулся на свое место, потому что секретарь суда объявил:

– Решение принято.

Прежде чем судья успел раскрыть рот, Спенсер поднялся и заявил:

– Ваша честь, задержанный имеет право сказать несколько слов, прежде чем высокий суд объявит решение.

Судья поморщился и перевел взгляд с адвоката на Виталия. Что он мог увидеть? Лицо смертельно уставшего человека, вряд ли способного сейчас связать десяток слов. Лучше бы молчал, и так все складывается против него.

– Хорошо, – кивнул судья. – Минута.

Виталий встал. Странное ощущение – будто кто-то прилепил клеем к полу его подошвы. И кто-то другой сел ему на плечи, не позволяя выпрямиться. И кто-то третий крепко его обнял, не давая вздохнуть. И кто-то еще сдавил обручем голову, чтобы на глазах у потрясенного судьи разломать ее, как орех…

– Ваша честь, – Виталий не узнал собственный голос. – Я только хочу обратить внимание на несоответствие. Точнее – ошибку. Господин помощник прокурора утверждал, что отпечатки моих пальцев обнаружены на ключе от шкафа и на металлическом бруске, с помощью которого был, возможно, приведен в негодность аппарат в палате… Я знаю, что никогда не трогал… Там не может быть моих отпечатков. Произошла ошибка. Прошу назначить повторную экспертизу.

Судья долго молчал, глядя на Виталия и постукивая пальцами по столу. Виталий не мог видеть выражения лица Спенсера, но мог себе представить, как разозлен адвокат. А Макинтош смотрит весело, решил, наверно, что обвиняемый окончательно слетел с катушек, и дальнейший ход процесса можно теперь предсказать со стопроцентной гарантией.

– Ваша честь, – сказал Макинтош, не повышая голоса. Действительно, какой смысл был нервничать, теперь можно и расслабиться, – вы видели протокол экспертизы. У суда есть сомнения в компетентности экспертов?

Судья молчал.

– Ваша честь, – сказал Спенсер, и в голосе его звенела обида на собственного клиента, – защита также полагает, что нет смысла…

Действительно, какой смысл лишний раз выслушивать доказательства, поддерживающие обвинение?

– Хорошо, – буркнул судья. – Задержанный имеет право требовать повторную экспертизу. Полагаю, эта рутинная процедура не займет много времени. Что скажете, сэр? До трех часов эксперты управятся?

Макинтош пожал плечами:

– Безусловно. Если мистеру Дымову хочется тянуть время…

– Хорошо, – судья повысил голос. – Объявляется перерыв до пятнадцати часов.

* * *

– Виталий, я вас не понимаю, – адвокат не мог усидеть на месте и ходил по комнате из угла в угол. – Я потратил столько сил… нашел этого вашего Ланде, уговорил Баккенбауэра… Оба сначала не хотели вмешиваться, но пришли и расшатали линию обвинения достаточно, чтобы посеять у судьи сомнения. На процессе мы эти сомнения углубили бы и расширили, показали бы присяжным столько физических фокусов, что они, скорее всего, вынесли бы вердикт в вашу пользу. И что делаете вы? В самый критический момент, когда судья готов принять решение…

– Какое? – вскинулся Виталий. Он сидел на стуле, поджав ноги, на Спенсера на смотрел, думал, казалось, о своем, но слышал, конечно, каждое слово. – Какое решение? Оставить под стражей до окончания процесса?

– Послушайте, Витали, – Спенсер сложил на груди руки и стал похож на статуэтку Наполеона, стоявшую на письменном столе в московской квартире, которую Виталий с Диной снимали в первые месяцы после свадьбы. На московском Наполеоне была еще, конечно, знаменитая треуголка, но Спенсер был так похож, что вообразить треуголку не представляло труда. – Послушайте, улик против вас и мисс Гилмор так много, что выиграть процесс можно лишь при очень нетрадиционном подходе. Сомнения трактуются в пользу подсудимых, и наша цель – заронить у присяжных сомнения. Много сомнений. Мы должны выиграть психологически. Сегодня вас все равно не освободят – присяжных нет, психологическую войну мы только начинаем, понимаете? Мы должны тщательно готовиться к процессу, и сегодняшние выступления Ланде и Баккенбауэра положили начало: до судьи начало доходить, что это не обычное преступление…

– Это вообще не преступление!

– Допустим. Но улики! Что с ними делать?

– Я сказал…

– Что вы сказали, Витали? Что отпечатки были неправильно идентифицированы? Вы не могли сказать бОльшую глупость! Самое простое в современной криминалистике – идентификация отпечатков. Пять минут. Справляется любой полицейский, умеющий щелкнуть мышкой. На что вы рассчитывали? Подумать только! Я трачу силы, чтобы заронить у судьи сомнения, а вы одним словом… Непостижимо! Витали, я вас просто умоляю молчать! Вы не только себя губите, но и мисс Гилмор. Имейте в виду – если вы скажете еще хоть слово, я откажусь от вашей защиты, поскольку это войдет в противоречие с моей задачей защитить мисс Гилмор. Вы меня слышите?

– Слышу, – буркнул Виталий. – Мистер Спенсер, я очень устал. А вы, похоже, ничего не поняли в том, что говорили утром Ланде и Баккенбауэр. И судья не понял.

– Да? – саркастически проговорил адвокат. – Первый представил вас как замечательного ученого. Новое открытие! Темное вещество. Очень важно. А второй попытался соединить события по принципу подобия. Темное вещество слабо взаимодействует с обычным. Аутисты слабо воспринимают реальный мир. Иногда принцип подобия действует. И в нашем случае может помочь, если подойти с умом.

– С вашим… – вяло отшутился Виталий.

– С моим! Конечно! Вы-то уже погубили все, что могли!

– Нам действительно нужно очень тщательно подготовиться к процессу, – сказал Виталий. – Это будет невозможно, если я останусь в тюрьме. Мне не позволят видеться ни с Ланде, ни с Баккенбауэром, ни – тем более – с Линдоном. Я уж не говорю о мисс Гилмор. Только с вами?

– До суда – да, вы имеете право на свидания только со своим адвокатом.

– Значит, ничего не получится, потому что вы не знаете физики, а я плохо разбираюсь в медицине и психических отклонениях. Мне необходимо сегодня выйти, понимаете?

– И для этого делаете самую большую глупость из всех возможных!

Виталий промолчал. Бессмысленный разговор. Каждый из них живет в своем мире, имеет свои представления о том, как нужно поступать, на что рассчитывать. Они оба искренне хотят сотрудничать, они обязаны сотрудничать, но…

– Вы обещаете открывать рот только по моему разрешению?

Виталий кивнул. Вообще-то, если все пойдет так, как он предполагал, ему и не нужно будет открывать рот. Потом – да. Рассказывать, что произошло на самом деле. Убеждать. Прежде всего – Мэнтага, который продолжит расследование. Мэнтаг умен и вовсе не относится к Виталию с предубеждением. Конечно, он – пока – в плену у единственно правильной, как ему представляется, версии. Но сочувствует…

– Сказать, чтобы принесли обед?

Виталий кивнул.

* * *

– Ваша честь, – вид у Макинтоша был не то чтобы растерянный, но какой-то задумчивый. – обвинение просит суд перенести рассмотрение дела на более поздний срок в связи с необходимостью проведения некоторых следственных действий.

Судья с удивлением посмотрел на Макинтоша.

– Господин помощник прокурора, – произнес он медленно, будто объяснял очевидную истину, несомненно, известную всем и уж, конечно – Макинтошу, – сегодня суд рассматривает альтернативу: оставить задержанного под стражей или выпустить на свободу с теми или иными ограничениями. Я не могу отложить вынесение решения, поскольку сегодня заканчивается установленный законом срок содержания задержанного в предварительном заключении без предъявления обвинения. Вы принесли подтверждение результатов экспертизы?

– Подтверждение… Ваша честь, у обвинения есть результат повторного исследования отпечатков пальцев, которые…

– Передайте секретарю, пожалуйста, и покончим, наконец, с этим делом.

– Видите ли, ваша честь, видимо, произошла подмена…

– Подмена? – нахмурился судья. – Что вы имеете в виду?

– Вещественные доказательства хранились в сейфе…

– Мистер Макинтош, суду прекрасно известно, где хранятся вещественные доказательства.

– Суд, – воскликнул помощник прокурора, – исходит при этом из предположения, что никто не имеет возможности изъять их или подменить!

– Разумеется. Что вы хотите сказать, сэр?

– Что, тем не менее, подмена произошла, и, в связи с этим обстоятельством необходимо провести служебное расследование.

– Послушайте, сэр, – рассердился судья. – Представьте сначала суду затребованные данные, а потом изложите свои претензии, которых я не понимаю.

– Да, ваша честь. Повторное отождествление отпечатков, обнаруженных экспертами на…

– Короче, сэр!

– Да, ваша честь. Отпечатки задержанному не принадлежат.

– То есть, – нахмурился судья, по залу пробежал гул, секретарь стукнул по столу молоточком, призывая присутствующих к порядку, адвокат привстал, обернулся и взглядом спросил: «Вы это имели в виду, когда…», и Виталий пожал плечами: мол, да, что-то вроде этого, а вы меня и слушать не хотели. – Чьи это отпечатки, в таком случае?

– Э-э… После того, как…

– Короче, сэр!

– Отпечатки пальцев отождествлены как принадлежащие покойной миссис Дымов, сэр.

Судья долго и внимательно рассматривал помощника прокурора, и Виталий ничего не мог прочитать на его лице, ставшем похожим на неподвижную маску. Скандал, да. Если эксперты ошиблись, если экспертиза была проведена с такой небрежностью… О подмене «вещественных доказательств» и речи, конечно, быть не может. За свою-то епархию судья мог поручиться.

– У вас есть заверенный экземпляр заключения? – сухо спросил судья. Голос его не выражал никаких эмоций.

Из-за спины Макинтоша выдвинулся сухонький мужчина – должно быть, кто-то из группы экспертов – и, просеменив к столу секретаря суда, положил перед ним тощую синюю папку. Секретарь немедленно ее раскрыл, пробежал взглядом текст и, подняв взгляд на судью, молча кивнул. Похоже, он был потрясен не менее, чем помощник прокурора. Такого еще не было, чтобы эксперты ошиблись в отождествлении отпечатков. Чушь собачья. Подмена вещественных доказательств? Еще большая чушь.

– Ваша честь, – поднялся со своего места Спенсер, – учитывая новые обстоятельства, я настаиваю на решении вопроса в пользу моего подзащитного. Обвинение против него исходило, прежде всего, из идентификации отпечатков пальцев, а, поскольку экспертное заключение оказалось ошибочным, содержание моего подзащитного под стражей является противозаконным, а обвинение против него – беспочвенным и юридически ничтожным.

– Суд вынесет отдельное постановление о проведении внутреннего расследования, – прервал адвоката судья, не сводя глаз с Макинтоша, делавшего вид, будто он лично никакого отношения к неожиданному конфузу не имеет. – Суд не будет сейчас выслушивать объяснения обвинения, – судья помедлил и впервые за все такое долгое утро посмотрел на Виталия. Странным показался Виталию этот взгляд. А может, наоборот, – нормальным? Взгляд человека, понявшего, что процесс будет не просто долгим, но принципиально отличным от всех прочих, и что многое еще предстоит узнать и понять, и что, наверно, ему, судье, так и не удастся принять никакого решения, потому что решения, способного удовлетворить одновременно закон, справедливость и истину, попросту не существует…

– Рассмотрев доказательства по делу об обвинении Дымов Виталия, – усталым голосом объявил судья, – суд не нашел их достаточно убедительными. Суд, как я уже сказал, вынесет отдельное определение о необходимости проведения внутреннего расследования. Суд не видит в личности задержанного угрозы для дальнейшего расследования по делу о смерти миссис Дымов.

«Он не сказал – об убийстве, – мелькнуло в голове Виталия. – Он сказал – о смерти».

– Суд постановляет: освободить Виталия Дымова из-под стражи в зале суда. До вынесения нового распоряжения суд запрещает доктору Дымову покидать пределы города.

– В связи с новыми обстоятельствами, – поднялся Спенсер, – защита настаивает на освобождении из-под стражи также и мисс Гилмор…

– Подайте отдельное прошение, – судья недовольно посмотрел на адвоката.

* * *

– Как вы догадались привлечь к делу Баккенбауэра? – Виталий не мог справиться с возбуждением, он понимал, что должен остановиться, перестать задавать вопросы, на многие из которых сам знал ответы, а на некоторые вопросы ответы не знал никто, но остановиться он не мог, что-то переключилось в его сознании, и столько слов – в основном, бессмысленных, – сколько он произнес за час, прошедший после окончания судебного заседания, Виталий, пожалуй, не сказал за весь последний год.

Начал он с Ланде, подошедшего к нему в зале суда. Виталий спросил, откуда Эндрю узнал, что может помочь, почему вообще стал помогать своему научному противнику, каким образом доказывал наличие многосистемной модели темного вещества, и еще какие-то вопросы слетали с его губ, не задерживаясь в голове, чтобы быть осознанными. Ланде сначала что-то отвечал, а потом перестал, молча потянул Виталия из зала, по коридорам, мимо репортеров, не обращая внимания на вспышки камер и вопросы, выкрикиваемые, похоже, не с целью услышать ответ, а только для того, чтобы показать телезрителю картинку и прокричать журналистский комментарий.

У выхода к ним, запыхавшись, присоединился адвокат и начал говорить что-то о необходимости срочно разыскать Мэнтага, потому что говорить с Макинтошем у него, Спенсера, нет никакого желания. Но и адвоката Виталий не слушал, хотя, вероятно, надо было – на Спенсера он тоже обрушил град вопросов: как адвокат нашел Ланде, каким образом сумел заполучить в свидетели Баккенбауэра, и еще какие-то бессмысленные вопросы Виталий задавал, не думая, не воспринимая сути и, главное, не слушая ответов.

В себя он пришел около часа спустя, когда они втроем заняли столик в ресторане, названия которого Виталий не разглядел, точнее – не обратил внимания. Здесь было относительно тихо, музыка из динамиков лилась спокойная, медитативная, предназначенная для неспешных разговоров во время приема пищи. Когда принесли меню, и Виталий оказался вынужден сосредоточиться на чем-то реальном, а не порожденном его собственным воображением, он неожиданно вынырнул на поверхность из бурной глубины, в которой причудливым образом перемешались воспоминания и мысли обо всем, что происходило в последние два-три дня. Вынырнул и успокоился. Успокоился и почувствовал дрожь во всем теле, будто вышел голым из теплого моря на холодный, пронизанный порывистым северным ветром пляж, как в детстве, когда родители ездили с ним в Крым и каждое утро водили окунаться в море, чего он не любил, но вынужден был подчиняться и дрожал от холода, пока на него не набрасывали огромное махровое полотенце, и мать жестко обтирала его, говоря при этом: «Это для здоровья, для здоровья!»

На столе стояли фужеры с апельсиновым соком, и Виталий осушил свой фужер, сок оказался ледяным, но – минус на минус, естественно, дал плюс – дрожь в теле прекратилась, стало тепло, даже жарко, Виталий почувствовал, как по спине стекает струйка пота, и тогда, окончательно придя в себя, задал первый осмысленный вопрос, на который хотел получить ответ.

Похоже, и Спенсер понял – по взгляду Виталия или по иным каким-то признакам, – что можно говорить серьезно и быть услышанным на рациональном уровне, а не только на уровне эмоций. Он отложил меню и ответил одновременно Виталию и Ланде:

– Вообще-то надо отдать должное миссис Болтон. Это старшая сестра в психиатрическом отделении. Она позвонила мне в субботу и потребовала встречи. Именно потребовала, голос у нее был такой, что мне в голову не пришло отказаться. Она приехала в офис и рассказала о вашем, Виталий, посещении, и об этом мальчике Линдоне, и о том, что произошло в день смерти вашей жены. Труднее оказалось уговорить Баккенбауэра – только он мог дать разрешение использовать в деле имя мальчика и его историю болезни.

Спенсер замолчал и отодвинулся от стола, давая возможность официанту расставить тарелочки с салатами, корзинку с булочками и металлическую соусницу, от которой шел вкусный запах. Впрочем, аппетита у Виталия не было, он положил себе на тарелку кусок говядины, но есть не стал.

Ланде сосредоточенно разрезал свой кусок мяса на небольшие кусочки, слушая рассказ адвоката, и время от времени поднимал на Виталия внимательный взгляд – что-то он тоже хотел сказать, но ждал своей очереди.

– Правда, – говорил Спенсер, – я так и не понял толком, какое отношение к этой истории имеет бедняга Линдон. Сестра Болтон, конечно, кое-что объяснила, и я себе записал, чтобы на заседании произнести правильные слова и не попасть впросак, но черт меня возьми, Витали, если бы я точно знал, о чем говорить в каждый момент времени! Ни разу в моей практике не было такого нелепого дела. Да, нелепого, это слово больше подходит. И теперь вы оба объясните мне, наконец, что происходит. Главное, что я хотел бы знать – не только я, наш общий знакомец Мэнтаг наверняка отдал бы за это свое месячное жалование, – каким образом вам удалось подменить отпечатки пальцев на предметах, находившихся в сейфе в запертой комнате.

– Вы тоже думаете, что вещественные доказательства подменили? – подал, наконец, голос Ланде, успевший за время эмоциональной речи адвоката съесть мясо и подобрать хлебом соус.

– Что значит – думаю? – возмутился адвокат. – Не мог Дарсон, лучший эксперт в полиции города, ошибиться в таком элементарном деле, как отождествление отпечатков. Никто не мог. Ну?

– Вы готовы выслушать лекцию по квантовой космологии? – осведомился Ланде. – Или подождем, пока подадут кофе?

– Лекцию по космологии я уже выслушал, – буркнул Спенсер. – Вы мне забили голову космологией в воскресенье, я уж не знал, куда деться…

– И что вы поняли? Это не экзамен, я просто хочу знать, как двигаться дальше.

Адвокат положил вилку.

– Это правильная тактика, – сказал он. – Заставить полицию копать в нужном нам направлении. Если удастся.

– Послушайте, мистер Спенсер, – раздраженно произнес Ланде. – Давайте поставим все точки над «i». Вы позвонили мне, оторвали от работы и воскресного отдыха, мы с вами весь день посвятили анализу ситуации, вы заставили меня приехать и выступить…

– Заставил? – задумчиво сказал адвокат. – То есть, вы сами не поехали бы?

– Поехал! Не нужно играть словами. Мне казалось, я вас убедил. Вы хорошо выступили сегодня. Добились, чего хотели – Виталий на свободе.

– Черта с два мистер Дымов был бы сейчас на свободе, если бы не инцидент с отпечатками пальцев, – мрачно заявил Спенсер. – А этого мы с вами не предусматривали.

– Предусматривали, – вмешался в разговор Виталий. – То есть, я хочу сказать, что ждал чего-то подобного.

– Вы? – удивился Спенсер.

– Мне было… как это сказать? Если скажу «знамение», это будет неправильно, а иное слово я подобрать не могу. Потому я и просил проверить…

– Вы действительно знали? Тогда почему не сказали мне сразу, до суда? Что за голливудские штучки?

– Нет, я… просто вспомнил. В нужный момент. То есть, знал, конечно, все время, но не понимал смысла. А когда понял, что мне не выйти… Что-то щелкнуло в мозгу, и я вспомнил, что говорила мне Дина несколько месяцев назад.

– С ума с вами сойдешь, – пробормотал адвокат. – Ваша жена? Несколько месяцев назад? Человек, лежавший в коме? Виталий, вы скрываете от меня множество фактов. Вы не говорили мне всей правды. Вы построили для меня – и для Мэнтага – схему, согласно которой детектив мог вас обвинить, а я должен был защитить. Мне не нравится, когда мной манипулируют. Я верю вам, когда вы говорите, что мисс Гилмор не убивала вашу жену, и верю, что сами вы тоже к этому не причастны. Но ваша система доказательств…

– Вчера вы сказали, что она безупречна, – напомнил адвокату Ланде.

– А что мне оставалось? Я ухватился за соломинку! Но теперь, надеюсь, я услышу правду?

Виталий и Ланде переглянулись.

– Что есть правда? – вздохнул Ланде. – То, что происходит, – не криминальная проблема, а научная. И пока это не поймет детектив, пока не поймет суд, пока вы, мистер Спенсер, не убедите в этом самого себя, ничего не получится.

– Хорошо. Научная проблема. Прекрасно. Кто-то научным образом разломал аппарат…

– Начнем с начала? – Ланде поднял взгляд к потолку и демонстративно пожал плечами.

– Эндрю, – Виталий задал, наконец, вопрос, который вертелся у него на языке с того момента, как он увидел Ланде в зале суда, – теперь вы согласны с моей интерпретацией физической природы темного вещества?

Ланде перевел взгляд на Виталия и долго молча смотрел на него, хмурясь и покусывая губы. То ли не хотел говорить, что было у него на душе, то ли подбирал слова, чтобы не уязвить самолюбие научного оппонента.

– Нет, – сказал он, наконец. – Но возражения я предпочел бы пока оставить при себе. Когда все закончится, мы с вами сядем вдвоем, я покажу все ваши слабые места, и, надеюсь, вы со мной согласитесь. А пока… Пока не до интерпретаций, верно?

– Кто-то, – сказал адвокат, ни к кому конкретно не обращаясь, – собирался прочитать лекцию по космологии. И объяснить, каким образом, с помощью космологических теорий можно подменить отпечатки пальцев на предметах в запертом сейфе.

– Я потратил вчера весь день… – начал Ланде и прервал себя, повернувшись к Виталию. – Ответьте вы. Уверен, у вас есть аргументы, о которых мне ничего не известно.

– Да, – кивнул Виталий. – Боюсь только, что мне опять не дадут договорить. И доесть не дадут. Здравствуйте еще раз, мистер Мэнтаг.

Адвокат обернулся, проследив за взглядом Виталия. Детектив стоял в дверях, он, должно быть, слышал последние слова Спенсера, а может, и нет, может, он зашел в ресторан случайно, тоже захотел пообедать? Он не станет мешать, займет столик по соседству и будет слушать… если можно. А?

Мэнтаг действительно направился к соседнему столику и, кивнув Виталию, покосившись на адвоката и не обратив внимания на Ланде, сел, одернул брюки, аккуратно положил на колени салфетку и подозвал официанта.

– Нас тут трое, – сказал Виталий. – Присоединяйтесь, мистер Мэнтаг.

– Пожалуй, – покачал головой детектив, – я останусь здесь. По этическим соображениям.

– Он боится, – объяснил Спенсер, – оказаться в неловком положении, если Макинтош узнает, что он обедал в обществе подозреваемого и его адвоката. А послушать хочется, Мэнтаг? Жучков тут нет, верно?

Детектив углубился в изучение меню.

– Будем говорить громко? – спросил Спенсер. – Нам нечего скрывать от следствия?

– Абсолютно нечего, – подтвердил Виталий. – Особенно из области космологии. Я начну с начала, позволите?

* * *

Совсем издалека. Может, кто-нибудь помнит, что произошло четверть века назад с автоматическими станциями «Пионер», когда они достигли внешних границ Солнечной системы? В движении обеих станций были обнаружены аномалии, становившиеся тем больше, чем дальше аппараты удалялись от Солнца. «Пионеры» двигались медленнее, чем должны были, будто аппараты притягивало некое невидимое тело. Потом связь прервалась, батареи «Пионеров» разрядились, определять изменения скорости стало невозможно, а полученных данных оказалось недостаточно, чтобы сделать определенные выводы.

В научных изданиях обсуждались три версии. Первая – в Солнечной системе действительно есть массивное невидимое тело. Что за тело? Почему невидимо? Почему его тяготение больше никак себя не проявляет? Вторая версия – закон всемирного тяготения не совсем точно описывает реальную космическую ситуацию и нуждается в коррекции. И третья версия – ошибки измерений. Это самая простая и самая невероятная версия: измерения проводились очень тщательно, и возможность систематических ошибок была, конечно, проверена в первую очередь.

Примерно в то же время космологи столкнулись с проблемой скрытой массы. Точнее, вспомнили об идее, которую развивал еще Фриц Цвикки в тридцатых годах, а до него Мерфи в двадцать втором. Они измеряли скорости взаимного движения галактик в скоплениях, и получалось, что видимой массы галактик недостаточно, чтобы объяснить, почему эти скорости так велики. Цвикки утверждал: в скоплениях есть невидимое вещество, которое притягивает галактики и разгоняет их до больших скоростей. Но в те годы проблемой скрытой массы никто не заинтересовался – все думали, что речь идет об ошибках измерений. Станут приборы более чувствительными, и парадокс исчезнет.

Но этого не произошло. В девяностых годах чувствительность аппаратуры стала такой, что измеренные отклонения в скоростях галактик уже невозможно было объяснить ошибками. Пришлось вспомнить идею Цвикки. Оказалось, что действительно существует не наблюдаемое ни в какие телескопы вещество, проявляющее себя только притяжением. Это не черные дыры, которые тоже невидимы сами по себе, но притягивают окружающий газ, и возникает мощное рентгеновское излучение, по которому мы на Земле эти объекты прекрасно обнаруживаем. Может, это нейтронные звезды или темные коричневые карлики – звезды, чья масса меньше солнечной?

Оказалось, однако…

* * *

– Стоп, – сказал Спенсер и сделал над столом жест, будто нажал невидимую кнопку, отключая воспроизведение. – Вы полагаете, кто-нибудь в суде станет слушать вашу лекцию? Это верный способ настроить против себя присяжных. Черт побери, Витали, не забывайте, что вас освободили только до суда. А мисс Гилмор до суда останется в тюрьме. Я верно говорю, Мэнтаг?

Адвокат обернулся к столу, за которым детектив сидел, сложив руки на груди, и делал вид, что дожидается, когда ему принесут заказ.

Мэнтаг едва заметно пожал плечами и кивнул – мол, говорите, я слушаю, только не спрашивайте у меня ничего, это ваши проблемы, а не мои, верно?

– Но мне, – подал голос Ланде, – позволили сегодня сказать…

– А на суде не позволят, – Спенсер постучал по столу пальцем, будто судейским молоточком. – Судье хватит и сегодняшнего представления, когда он сидел с глупым видом и понимал пятую часть того, что вы говорили.

– Я думал, что именно мои объяснения… – воинственно начал Ланде.

– …Побудили судью изменить меру пресечения? Глупости. Никогда больше так не думайте. У вашей речи была иная цель, я же вам вчера объяснил. Если бы не трюк с отпечатками пальцев, о котором мне никто не сказал заранее…

– Это не трюк! – возмутился Виталий.

– Ладно, – адвокат взмахнул руками и дернул головой, показывая, что о некоторых вещах при Мэнтаге лучше не говорить. – Давайте так. Витали, я буду задавать вопросы, вы отвечайте – как в зале суда. Если мне что-то будет непонятно из этой вашей космологии, я спрошу. Хорошо?

– Вы можете спросить не о том, о чем нужно.

– Приступим, – сказал адвокат, не обратив на реплику Виталия никакого внимания. – Для начала: меня не интересуют детали ваших теорий, я в них ничего не понимаю.

– Но без этого…

– Не перебивайте! Понял я одно: темное вещество, что бы оно собой ни представляло, находится везде, заполняет все пространство, но мы его не видим, как не видим воздух, которым дышим. Так?

– Не совсем. Воздух мы не видим, но можем определить его химический состав, разложить на элементы, можем нагреть, охладить, даже заморозить так, что воздух превратится в жидкость… Темное же вещество никак с окружающим миром не взаимодействует…

– …Кроме тяжести. Оно притягивает, как вещество обычное. Про воздух я погорячился, ладно. Темное вещество мы не видим, не ощущаем и не можем измерить никакими приборами…

– Пока не можем, – вставил Ланде. – На Большом коллайдере, надеюсь, удастся разбить частицы темного вещества на обычные адроны и доказать…

– Измерить пока не можем, – повторил Спенсер. – Вопрос: при чем здесь мальчишка Линдон? Аутист. Он способен видеть темное вещество? Потому, что его сознание тоже слабо связано с окружающим миром? Линдон – тот прибор, с помощью которого темное вещество можно обнаружить?

– В некотором смысле, – кивнул Виталий. – На самом деле все, конечно, сложнее.

– До сложностей мы еще дойдем. Главное, чтобы эти сложности не заставили судью заснуть и принять решение не в нашу пользу. Дальше: ваша жена, Витали, она тоже, впав в кому, перестала реагировать на окружающий мир. Правда, я читал, что человек в коме все воспринимает, слышит и видит, но показать этого не в состоянии. Это так?

– Не знаю… – Виталий поднес ко рту чашку, обнаружил, что она пуста и растерянно посмотрел на адвоката, будто тот сегодня исполнял еще и обязанности официанта. Спенсер повернулся к столу Мэнтага, взял только что принесенную официантом чашку и поставил перед Виталием. «Эй!», – возмущенно воскликнул детектив, но не сделал движения, чтобы забрать чашку у Спенсера. Виталий отпил глоток, поморщился – кофе оказался с молоком, он так не любил. – Я много читал, пришлось пополнять знания… Известны случаи, когда человек, который, как полагали врачи, находился в коме, на самом деле все воспринимал, но там был неправильно поставлен диагноз. Врачи диагностировали кому, а на самом деле это был паралич – человек даже моргнуть не мог, подать знак, что он все чувствует. Человек в коме полностью лишен какого бы то ни было восприятия реальности.

– Полное отсутствие сознания? – спросил Спенсер. – Никаких снов, да?

– До сих пор это было неизвестно.

– Почему? Многие люди выходили из состояния комы. Даже через двадцать лет. У них не спрашивали, что они видели? Что чувствовали?

– Спрашивали, конечно. Ничего. Но это не доказательство, вы, как адвокат, должны понимать. Вы, к примеру, помните свои сны?

– Я – нет, – огорченно признался Спенсер. – И это всегда меня удручало. Не запоминаю ничего. Но многие помнят. Моя мать… Она каждый день рассказывала свои сны – там у нее проходила параллельная жизнь, иногда там у нее был даже муж другой, и отца это возмущало, когда она рассказывала… Погодите, кто кому тут задает вопросы?

– Мы не в суде, – улыбнулся Виталий, – могу и я вам… Сны люди иногда запоминают, а человек, вышедший из состояния комы, не помнит ничего. За редкими исключениями, которые, как водится, только подтверждают общую закономерность.

– Как это связано с аутизмом?

– Хороший вопрос, – одобрил Виталий. – Но сначала вы спросите: как это связано с темным веществом?

– Ну, и как это связано с темным веществом?

– Непосредственно. Темное вещество – это мироздание в коме. Физическая реальность в летаргическом сне. То, что связывает нашу Вселенную с другими, возникшими в Большом взрыве, о котором вы, конечно, слышали.

– Вселенная в коме? У нее есть разум? При чем здесь…

– Это я так… Образно. Вы же не хотите, чтобы я говорил о космологии, вот я и…

– Можно я спрошу? – вмешался Ланде, слушавший разговор не очень, как казалось Виталию, внимательно, он все время смотрел по сторонам, особенно его интересовало, что делал за своим столиком Мэнтаг. – Вы не знаете, что спросить, Спенсер, а я знаю.

Адвокат кивнул.

– Виталий, – сказал Ланде, – вы сказали, что в Большом взрыве возникла не только наша Вселенная. Это важно, я обращаю на это ваше внимание, Спенсер, потому что будущая защита зависит именно от этого обстоятельства.

– От чего? – скептически поднял брови Спенсер. – От Большого взрыва? Послушайте…

– Не от самого взрыва, – невозмутимо продолжал Ланде, – а от того, что во взрыве возникла не одна Вселенная, а множество. Как пузырьки в кипящем масле. Каждая Вселенная эволюционировала самостоятельно, в каждой возникли свои физические законы. Одни миры расширялись, как наш, другие быстро схлопнулись, третьи застыли, четвертые взорвались, продолжая процесс инфляции… Виталий, объясните мистеру Спенсеру, какое отношение это множество вселенных имеет к вашей жене.

– Прямое. Вселенные возникли из одного корня, из одной сингулярности. Они разные, но общим для всех миров является вещество, присутствующее в каждой вселенной и во всех сразу, и потому как бы нигде и не присутствующее. Воздух – не очень хорошая аналогия, но кое-что она иллюстрирует. Вот на столе чашка, блюдце, фужеры, ваза с цветком – предметы, которые друг друга не касаются, и какая-нибудь бактерия, живущая на поверхности чашки, понятия не имеет и никак не может узнать, что существует еще и фужер, понимаете? Нет у нее способа узнать об этом. А между тем, все эти предметы находятся в воздухе, верно? Воздух – вот что для них общее.

– Плохая аналогия, – буркнул Ланде.

– Знаю, просто ничего другого в голову сейчас не приходит. Темное вещество невидимо, оно не вступает ни в химические взаимодействия, ни в электромагнитные, ядерные силы на него почти не действуют, обнаружить его можно только по притяжению. Сгустки темного вещества, если они существуют, проявляют себя, как обычные, скажем, черные дыры или карликовые звезды – мы ведь и их присутствие определяем только по полю тяжести. Но у темного вещества иная природа. Темное вещество состоит из частиц, которые не обнаружены в ускорителях. Эндрю считает, что это тяжелые адроны, и при очень больших энергиях удастся их расколошматить на коллайдере, темные частицы распадутся на обычные, и по результату эксперимента можно будет судить о том, каковы свойства темного вещества. Тут у нас с Эндрю теоретические разногласия, у меня другая гипотеза…

– И вместе нам не сойтись, – процитировал Ланде.

– Думаю, сойдемся. В конце концов, практика…

– Господа, – адвокат постучал пальцами по столу, – вам не кажется, что ваши научные разногласия немного…

– Простите, – пробормотал Виталий. – В общем, множество вселенных объединяет темное вещество, общее для всех миров, которые никаким иным образом друг с другом не соприкасаются. Полная масса темного вещества не бесконечна, и, чем больше вселенных возникает в Большом взрыве, тем меньше приходится темного вещества на каждую вселенную.

– Ну, я бы не стал так… – начал Линде, и Виталий не дал ему договорить.

– Я не говорю, что меньше по массе, это мы потом обсудим. Перефразирую: чем больше вселенных, тем труднее в каждой из них обнаружить темное вещество. Чем больше вселенных, тем слабее темное вещество себя проявляет.

– Не понял, – адвокат тоскливо перевел взгляд с Виталия на Ланде. – Вы говорите, что темное вещество ни с чем не реагирует. Вы пытаетесь связать физику с преступлением… хорошо – с тем, что произошло в среду. Давайте говорить об этом!

– Прошу прощения, – пробормотал Виталий. – Короче – темное вещество рассеяно в нашей Вселенной, как газ. Темное вещество везде, оно заполняет и эту комнату, но мы его не замечаем, а когда возникают сгущения, то появляется эффект вроде того, что случилось с «Пионерами».

– При чем здесь ваша жена, Виталий?

– Человек в коме. Или аутист. Эти люди также теряют связь с реальностью. Мозг не реагирует на сигналы из внешнего мира и только поэтому способен взаимодействовать с темным веществом, понимаете? На самом деле мозг и в состоянии комы не теряет активности. Но взаимодействует он теперь не с обычным веществом, а с темным…

– Стоп, – сказал адвокат, и в его взгляде появились признаки заинтересованности. – Ну-ка, давайте я сам попробую. В обычном состоянии мозг с темным веществом не реагирует. В состоянии комы – да. Но темное вещество связывает вселенные, так? Человек в состоянии комы… или аутист… имеет возможность связываться с другими вселенными?

– Связываться – не то слово, – поморщился Ланде. – Я же вам вчера объяснял…

– Хорошо. Не связываться. Называйте иначе, это ваши проблемы. Но человек в коме находится будто между многих миров сразу.

– Не человек, – сказал Виталий. – Тело тут ни при чем. Психика. Мы думаем, что человек в коме – как растение. На самом деле почти до нуля ослабляются связи с нашей реальностью. Но закон сохранения действует: психическая деятельность связана теперь с темным веществом, оно ведь и объем мозга заполняет, верно? А темное вещество связывает мозг с другими вселенными.

– И что? Человек не осознает того, что с ним происходит здесь, – Спенсер пытался сам делать выводы. – Он не воспринимает и другие ваши вселенные. Он и там будто в коме, верно?

– Верно, – кивнул Ланде. – Это я и пытался доказать Виталию во время наших дискуссий.

– Нет, не верно! – воскликнул Виталий. – Эндрю вообще не сторонник привлечения психологии для описания физических процессов. Он считает…

– Я сам могу растолковать мистеру Спенсеру свои взгляды, – обиженно сказал Ланде. – Вы его только запутываете, упоминая о наших разногласиях. Мистер Спенсер задал вопрос, на него и отвечайте.

– Я же сказал: интенсивность взаимодействия зависит от плотности темного вещества. Здесь – у нас, на Земле, – оно разрежено, да, но в другой вселенной мозг может реагировать с гораздо более плотными сгустками…

– Это ваше предположение, – бросил Линде.

– Но оно подтверждается! Как иначе объяснить…

– Да-да, – Спенсер колотил по столу уже не пальцем, а всей ладонью. – Оставьте, черт возьми, в покое ваши теории. Как, черт возьми, и кто, черт возьми, раздавил аппарат в палате вашей жены?

– Но это следует из теорий, – устало произнес Виталий. – Дина это сделала сама.

– Как?

– Изменив плотность темного вещества внутри этого чертова аппарата! Разве не ясно?

– Мне – нет. И Мэнтагу, который сидит за соседним столом и ловит каждое ваше слово, тоже не ясно.

– Говорите за себя, Спенсер, – бросил детектив.

– А вы все поняли? Не верю!

– Можно? – Мэнтаг поднялся и переставил стул ближе к Виталию. – Подвиньтесь немного. Спасибо. Все равно я слушаю, так, может, позволите и мне поучаствовать?

– Вас только не хватало, – недовольно сказал адвокат. – Вам не кажется, Мэнтаг, что вы превышаете…

– Если вы против, я пересяду обратно, – вежливо произнес детектив, – слушать вы мне запретить не можете, верно? Разве что встанете и уйдете.

– Мы не против, – быстро сказал Виталий, пока Спенсер не начал возмущаться. – Вы хотели что-то сказать, мистер Мэнтаг?

– Хотел, да. В отличие от Спенсера, не в обиду ему будь сказано, у меня были хорошие оценки по физике в колледже. Я бы сказал, отличные оценки. В свое время я запоем читал Хокинга. И этого японца… как его… Мичио Каку, да. Телевизор я тоже смотрю, в отличие от вас, мистер Спенсер.

– Мэнтаг!

– Не хочу сказать ничего дурного, сэр! Послушайте, – обратился детектив к Виталию, – если вы хотите убедить меня – вы ведь меня, прежде всего, хотите убедить, а не мистера Спенсера, который вас все равно будет защищать, поскольку получает за это деньги? – да, так если вы хотите меня убедить в том, что ваша жена решила таким экстравагантным образом покончить с собой, то, пожалуйста, убедите меня сначала в том, что она не хотела вас подставлять. Согласитесь: все улики против вас. Включая отпечатки пальцев…

– Моих?

– Я имею в виду первую экспертизу, результаты которой никто не отменил. И вопросы вам мистер Спенсер задает не те, что нужно.

– Не те, что нужно вам, Мэнтаг, – раздраженно произнес адвокат, сделав ударение на слове «вам».

– Вам, мне, – пожал плечами детектив. – Почему вы не спрашиваете об отпечатках пальцев, об обломках аппарата, о том, что происходило с мистером Дымовым в тот день и последующие? Кое о чем он рассказывал, а кое чему я сам был свидетелем. Почему не спрашиваете о мальчишке этом, Линдоне? Почему, черт возьми, все эти странные события происходили на ограниченном отрезке времени: начались незадолго до смерти миссис Дымов и закончились двое суток спустя. Больше ничего не происходило – я имею в виду ничего такого, что нельзя было бы объяснить с помощью здравого смысла.

– О, – пробормотал Виталий, – вы еще не все знаете.

– Я что-то упустил? – поднял брови детектив.

– Я вам не рассказывал, как ходил в магазин. Это было…

– Я знаю, как вы ходили в магазин, – кивнул Мэнтаг.

– Что вы можете знать?

– Скажу. Вы вышли из квартиры в двадцать три тридцать. Дошли до перекрестка, свернули на улицу Катерины, и здесь мой человек вас потерял. Он утверждает, что вы от него сбежали – когда он секунд через десять после вас свернул за угол, вас не было в пределах видимости. Он решил, что вы обнаружили наблюдение и спрятались в каком-нибудь из близлежащих магазинов. Он остался на углу и стал ждать. Ждал он двадцать три минуты, после чего увидел вас возвращающимся по противоположной стороне улицы. По его словам, вы появились неожиданно, будто возникли ниоткуда. Вернулись домой – тут уж он за вами проследил, будьте уверены. Так где вы были, а?

– Ходил за продуктами, – медленно, подбирая слова, Виталий рассказал о том, что с ним происходило на улице и в магазине, что он чувствовал, и как свалился дома в изнеможении. А потом начались звонки…

– Это верно, – сообщил Мэнтаг. – В вашем мобильном фиксированы шестнадцать принятых звонков. Возникла проблема. Вам звонили репортеры, я говорил с некоторыми, они утверждают, что разговаривали с вами часов в семь-восемь вечера, время звонков отмечено в их мобильных телефонах. В вашем этих звонков нет, все шестнадцать зарегистрированных – в начале второго ночи, в пределах пятиминутного интервала. Эксперты отметили эту особенность, но объяснения не нашли.

– Вот видите, – пробормотал Виталий.

– Почему эта информация не была оглашена в суде? – возмутился Спенсер.

– Успокойтесь, – Мэнтаг не повернул головы в сторону адвоката, он говорил сейчас с Виталием, только на него смотрел, только его реакция на сказанное была детективу интересна. – Сегодня эти детали были бы ни к чему, вы не согласны?

– И звуки в вашей квартире, мистер Дымов, помните? – продолжал Мэнтаг. – Будто кто-то открывал и закрывал дверцы шкафа, ходил по комнате…

– Полтергейст? – насмешливо спросил адвокат. – Мой подзащитный тут явно ни при чем.

– Вы так думаете? – Мэнтаг, похоже, спрашивал Виталия, поскольку смотрел только на него. Виталий и ответил:

– Я думаю… По-моему, случаи полтергейста и истории с призраками… надо бы иметь статистику: наверно, все такие случаи связаны… может, родственники, может, знакомые, не знаю… связаны с людьми, находившимися в коме. Или недавно умершими…

– Сигналы с того света? – насмешливо сказал Мэнтаг.

– Конечно, нет!

– Ваш странный поход в магазин, исчезновение вашей машины, странные звонки на вашем телефоне, странные звуки и явления в вашей квартире – все это происходило уже после смерти вашей жены, верно? Подмена отпечатков пальцев – тоже. Если вы говорите – я внимательно слушал, – что темное вещество связывает вселенные, и люди в коме… ну, вроде связных… Это красиво – не для обвинения, а в университетском диспуте. Но при чем темное вещество, когда ваша жена была уже мертва, я повторяю – она уже была мертва, она была…

– Ради Бога, Мэнтаг, – воскликнул адвокат, – оставьте ваши полицейские штучки! А вы, Витали, не отвечайте. На процессе…

– Почему же? – возразил Виталий. – Я отвечу. Вы правильно заметили, мистер Мэнтаг: все эти странные, как вы говорите, события происходили сразу после… ну… а потом – ничего, верно? А еще было за сутки до… Я только вылетел из Лансинга и не понимал… То есть, не обратил внимания. Мы очень редко обращаем внимание на события, которые не укладываются в наше представление о здравом смысле.

– Г-м… – хмыкнул Ланде, он молча пил свой кофе, но теперь, похоже, не выдержал. – Не изобретайте сущностей сверх необходимого, Виталий.

– Эндрю, я сейчас не о теории. Речь о другом, понимаете?

– Да, но…

– События, связывающие разные вселенные с участием темного вещества и человека, который… Без людей ничего не происходит, я хочу сказать. Эти события имеют распределение во времени – что-то вроде гауссианы: сначала нарастают, достигают максимума, и в максимуме может происходить очень странное… меняются законы природы, то есть, законы другой вселенной проявляют себя максимальным образом, а потом наступает спад, и это продолжается какое-то время. Я так понимаю, что полуширина распределения…

– Гм… – сказал Линде.

– Хорошо, о темпоральном спектре мы потом… В общем, чем сильнее взаимодействие вселенных, тем больше время релаксации… скорее всего, процесс можно описать классической гауссианой с полушириной… ну, я не могу сказать точно – видимо, сутки или около.

– Гауссиана? – поднял брови Мэнтаг. – Простите, я забыл, что это такое.

– Функция распределения. По форме похожа на колокол. Всякие «знамения» начинаются за час ли, возможно, за день до основного события, в зависимости от…

– За день до события? – удивился Мэнттаг. – Как – до? Если ничего еще не произошло…

– Это квантовые эффекты, – отмахнулся Виталий. – Квантовая неопределенность. Она тем больше, чем большее количество темного вещества затрагивает явление. Или, иначе, чем большие усилия прилагают люди… ну, которые…

– Парень этот, Линдон, начал бузить за полчаса до того, как на шестом этаже…

– О! – воскликнул Виталий. – Я это хотел знать! Но на суде мне не разрешили спросить у Баккенбауэра, а после – не было возможности. Линдон начал бузить за полчаса до смерти Дины. Но признаки неадекватного поведения профессор мог бы увидеть и раньше – даже за сутки…

– Почему не спросить сейчас? – подал голос Ланде. – Это и наши с вами разногласия, Виталий, могло бы разрешить в определенной степени. Я имею в виду время взаимодействия…

– Пожалуй, – задумчиво произнес Мэнтаг, – я могу ответить за профессора. Я у него спрашивал, знаете ли.

– Вы? – Ланде посмотрел на детектива с интересом, будто только сейчас понял, что этот человек умеет не только следить за подозреваемыми, но и задавать правильные вопросы.

– Представьте себе. Я с ним говорил вчера.

– После нас? – поинтересовался Спенсер.

– После, – кивнул Мэнтаг. – Мне сообщили, что вы привезли в Лансинг доктора Ланде, и я понял, что вы готовите что-то для завтрашнего заседания. Конечно, я должен был поинтересоваться. Мне сказали, что вы отправились к профессору, и он вас принял у себя дома, несмотря на выходной. Это стало еще интереснее, и я пришел к Баккенбауэру сразу после вашего ухода. Мы неплохо поговорили, правда, тогда я еще не мог сопоставить кое-что кое с чем другим. И, к сожалению, не сделал нужных выводов. Честно говоря, тогда я не понял, зачем вам понадобился профессор. Но вопросы я задавать умею, даже если сам сначала не понимаю, почему спрашиваю то или это… Да, так я выяснил, что разговор у вас шел о Линдоне, аутисте, о том, что у него был приступ как раз во время… э-э… инцидента на шестом этаже.

– Вы знали! – воскликнул Виталий.

– Я пятнадцать лет в полиции, – продолжал детектив. – Я девять лет руковожу расследованиями. Бывало – ошибался. Как-то у меня из-под носа ушел убийца, и его лет семь не могут найти. Тогда меня… Неважно. Я хочу сказать, что умею отличить… И ищу я не преступника, а правду. Правду, понимаете, Дымов? Правда не всегда оказывается такой, какой выглядит вначале. Точнее – почти никогда. Улики были против вас, да. Они и сейчас против вас, что бы ни говорил мистер Спенсер. Но я с самого начала подозревал, что вы все об этом преступлении знаете, но не хотите говорить по каким-то соображениям. Я даже догадывался – по каким. Если бы вы мне сразу рассказали…

– О чем? О машине? О моем походе в магазин? О звонках?

– Об этом и о другом тоже, – кивнул Мэнтаг.

– Вы бы мне поверили?

– Он даже мне ничего не говорил, – заявил Спенсер. – Правда, я бы точно не поверил.

– Поверил или нет – какая разница? Вы сообщаете о том, что считаете фактами. Я принимаю ваши слова во внимание и проверяю, даже если сам считаю их бредом. Проверяю, понятно? Если бы вы сказали…

Мэнтаг неожиданно схватился рукой за грудь и поморщился, будто ощутил жжение. Приступ? Виталий растерянно обернулся к Спенсеру, но тот сидел спокойно, смотрел на детектива с легкой усмешкой. Мэнтаг сунул руку за борт пиджака и достал из внутреннего кармана мобильный телефон.

– Простите, – сказал он и, бросив взгляд на дисплей, поднялся.

Господи, подумал Виталий. Нервы совсем ни к черту. Всего лишь телефон. Наверно, Мэнтаг отключил звук, оставив вибрацию…

Сыщик отошел на несколько шагов и говорил, отвернувшись.

– Вообще-то он неплохой человек, – задумчиво произнес Спенсер. – Лишнего не сделает. Но мы по разные стороны, так что… Год назад я проиграл дело, в котором был абсолютно уверен. Расследование вел Мэнтаг, и я имел возможность убедиться в его профессионализме и непредвзятости. Он действительно расследовал все версии, в том числе мою. И доказал, что я неправ.

– Странно вы рассуждаете, мистер Спенсер… – начал Ланде, но не успел закончить фразу: Мэнтаг вернулся к столику, но не стал садиться, задумчиво переводя взгляд с Виталия на Ланде и не обращая внимания на адвоката. Добившись того, что напряжение достигло высшей точки (Виталий почувствовал, как струйка пота потекла между лопатками), детектив произнес:

– Звонил Баккенбауэр. Собственно, ему нужны были вы, Виталий, но он не знал вашего номера. Профессор хочет, чтобы вы немедленно приехали в больницу. Он на восьмом этаже, палата двенадцать.

– Палата Линдона! – вырвалось у Виталия.

– Да, – кивнул детектив. – Я сказал, что приеду с вами, профессор не возражает.

Спенсер встал, Ланде тоже поднялся и снял со спинки стула пиджак.

– Вам там делать нечего, – детектив ткнул пальцем в адвоката.

– Не болтайте глупостей, Мэнтаг, – рассердился Спенсер. – Вы делаете свою работу, а я не могу отпустить клиента одного.

– Ну, хорошо. А вы, доктор, поезжайте в гостиницу, мистер Дымов вам потом позвонит.

Ланде надел пиджак и пошел к выходу. Спенсер поспешил за ним.

– Что случилось? – спросил Виталий.

– Поехали, – нетерпеливо сказал детектив. – На месте разберетесь.

Почему он сказал «разберетесь», а не «разберемся»? Виталий задавал себе этот вопрос, пока они шли к стоянке, он сел рядом с адвокатом на переднее сиденье, Мэнтаг поехал в своей машине – это была не полицейская «хонда», а старенький «форд-транзит», и Виталию, когда он увидел этот автомобиль, которому было не меньше двадцати лет от роду, пришел на память лейтенант Коломбо. Странная ассоциация, сериал о расследованиях Коломбо Виталий видел в Москве, показывали по кабельному каналу, он тогда с интересом посмотрел девять или десять серий, уяснил творческий метод сыщика из Лос-Анджелеса, а потом… Виталий не помнил, почему перестал смотреть… или перестали показывать? У Коломбо было что-то общее с Мэнтагом. Не потертый плащ, да и машина у Мэнтага, хоть и была старой, но все же не таким рыдваном, как у его кинематографического коллеги. Общее было во внутренней энергии, в убежденности, в решимости докопаться до правды – будто Мэнтаг, как Коломбо, знал с самого начала, кто в чем виноват, и искусно – с его точки зрения – плел паутину, самому себе доказывая, что был прав.

«Форд» свернул на стоянку, и Виталий только теперь обратил внимание на то, что за всю дорогу, занявшую около четверти часа, они не произнесли ни слова. Спенсер смотрел вперед с таким выражением лица, будто ехал не по городской улице, а по горному серпантину, где за каждым поворотом мог скрываться неожиданный обрыв.

У подъезда Восточного корпуса стояли две полицейские машины с мигалками. Плохой признак – полицейские в больнице… зачем?

Почему-то Виталий был уверен, что на восьмом этаже…

Не нужно думать об этом. Не должно этого быть. Нет…

Знакомый охранник кивнул Виталию, хотел что-то сказать, но Мэнтаг шел быстро, и Виталий поспешил за ним к лифтам.

На восьмом, когда открылись двери лифта, Виталий увидел, прежде всего, полицейского, загородившего выход. Мэнтаг сделал рукой знак, полицейский позволил им выйти, заглянул в лифт – никого – и сказал:

– По коридору последняя дверь направо.

– Знаю, – буркнул детектив.

У двенадцатой палаты стоял второй полицейский, молча кивнувший Мэнтагу и открывший перед ним дверь.

– Эти… – начал он.

– Со мной, – бросил Мэнтаг, не оборачиваясь.

– Ч-черт, – сказал кто-то за его спиной. Кажется, Спенсер.

На полу лежал медицинский шкаф, раздавленный упавшей на него бетонной плитой – плиты, конечно, не было, но впечатление было именно таким… а может, кто-то хлопнул тяжелой рукой… или… Виталию пришел на ум читанный еще в школе фантастический роман Клемента «Экспедиция Тяготение» – о людях на планете, где сила тяжести превышала земную то ли в семьсот, то ли в восемьсот раз, точно Виталий не помнил…

Воспоминание промелькнуло и сгинуло, раздавленное иной тяжестью – тяжестью памяти. Стол, перевернутое инвалидное кресло, и всюду стекло, осколки, крошка… это упал с потолка неоновый светильник… а оконные стекла, видимо, не попали под удар – целы. Виталий осматривал учиненный в комнате разгром, старательно отводя взгляд от главного… нет, не смотреть… там суетились полицейские… эксперты, должно быть… а где Спенсер… адвоката в палате не было, а из коридора Виталий услышал странные чавкающие звуки, будто кто-то…

Он все-таки посмотрел. Он должен был увидеть. Обязан. Чтобы… Чтобы – что?

На полу между раздавленным инвалидным креслом и развалившимся столом, в обломках которого лежали рассыпанные части компьютера… это нельзя было назвать телом… что-то, накрытое одеждой, как саваном… должно было быть много крови, но крови на полу не было, странно, несколько бурых пятен, совсем не страшных… почему он решил, что это Линдон? Господи, да это же…

Виталий заставил себя сделать два… три… четыре шага, подошел к Мэнтагу, смотревшему в окно.

– Это… – сказал Виталий и замолчал, слова застряли в горле, хотя ничто не мешало им вырваться на свободу. Ступор в мозгу. Когнитивный диссонанс. Фразы рождались и желали быть произнесенными, но там, в мозгу, и оставались, запертые мысленным кодом.

– Что вы сказали? – повернулся к нему детектив и, увидев что-то в лице Виталия, крепко взял его за локоть и поволок в коридор, где бродили несколько полицейских, в отдалении стояли люди в светло-зеленых халатах, Спенсера, должно быть, куда-то увели, чтобы привести в чувство, а может, сам сбежал…

Виталий обнаружил, что сидит на белом диванчике, Мэнтаг положил ладонь ему на колено и что-то бормочет, нужно обязательно услышать, но теперь и слух отказал – в ушах стоял звон, такой громкий, что заглушал остальные звуки.

– В соседних палатах… сверху… и снизу…

– Да-да, – голос Мэнтага, наконец, прорвался сквозь звон, будто самолет через звуковой барьер, странное возникло ощущение: перед тем, как услышать слово, Виталий чувствовал тяжелый удар по барабанным перепонкам, звук воспринимался поступью Командора. – В соседней палате – десятой – разрушений меньше, а дальше – в восьмой – ничего и с места не сдвинулось.

– Обратно пропорционально кубу расстояния, наверно… – удар словом, еще удар…

– Может быть.

– Линдон…

– Мне тоже сначала показалось… Это не мальчик, успокойтесь, с ним все в порядке, если это так можно назвать. Он у профессора… Эй, куда вы?

Тяжесть исчезла. Звон в ушах стих, и наступившая тишина ударила по барабанным перепонкам сильнее, чем это мог бы сделать грохот взрыва. Виталий поднялся и пошел… куда? Мальчик жив, какая радость! Он сделал это и остался жив. Он не покончил с собой. Конечно, и не думал, зачем ему, есть же у него инстинкт самосохранения, хотя что означает этот инстинкт для человека, живущего в двух… или трех… а может, в пяти мирах?

– Стойте, – Мэнтаг держал Виталия за локоть, но остановить его смог с трудом, какая-то сила влекла Виталия по коридору, он не знал, куда идет, но точно знал – зачем. Рука Мэнтага тянула его обратно, и ему показалось, что в груди сейчас что-то разорвется, он чувствовал себя, как бранденбургские полушария, пустые внутри, две сильные лошади тянут полушария в разные стороны, и сейчас…

Господи… Отпустило.

– Извините, – сказал Виталий, высвобождаясь из цепкой ладони Мэнтага. – Там… кто?

– Осторожно, – Мэнтаг поддержал Виталия за локоть. – Не споткнитесь о порог.

В кабинете профессора было уютно. Не скажешь, что больница. Баккенбауэр создал себе обстановку, к какой, видимо, привык дома. А может, думал, что с больными лучше говорить, сидя в удобном кресле, и чтобы собеседник тоже не пытался удержаться на маленьком медицинском табурете, и кушетки с расстеленным на ней листом бумаги из рулона здесь тоже не было. Слева у стены Виталий увидел книжный шкаф, за стеклом стояли на полках толстые фолианты – но были это книги по медицине или, может, романы, он не мог разглядеть издалека. В кресле за письменным столом сидел Баккенбауэр и, подперев подбородок обеими ладонями, смотрел на парнишку лет пятнадцати на вид. На мальчике были серые больничные штаны и яркая футболка с надписью «Буффало рейнджерс» во всю грудь. Мальчик – Линдон? – удобно устроился в кресле напротив профессора. Он обернулся, когда вошли Виталий с Мэнтагом, и приветливо им кивнул. Во взгляде был живой интерес – это не мог быть Линдон. Или все-таки он?

– Присаживайтесь, – Баккенбауэр кивнул в сторону кожаного дивана, стоявшего напротив книжного шкафа. Там уже сидел человек. Спенсер подвинулся, приглашая Виталия.

Виталий опустился на диван, а Мэнтаг садиться не стал, отошел к окну, за которым видны были верхние этажи соседних больничных корпусов, и принялся разглядывать мальчика, ответившего детективу таким же пристальным, изучающим взглядом. Взглядом разумного и все понимающего человека.

– Вы сказали экспертам, чтобы они были осторожны? – Баккенбауэр повернулся к Мэнтагу. – Возможны любые неожиданности, если Линдон прав, а он прав, можете мне поверить.

– Прав – в чем?

– Сестра Болтон, – подал голос Линдон (неужели все-таки он?), – я очень сожалею. Очень! Я не видел, как она вошла в палату.

Мальчик только сейчас, видимо, понял, кто перед ним, повернул кресло и наклонился, чтобы быть к Виталию ближе.

– Это вы, – сказал он.

Он не спрашивал, он констатировал.

– Почему? – спросил Виталий. – Почему ты это сделал? Она там теперь одна…

– Одна? – Линдон изобразил на лице удивление. Именно так – изобразил, чтобы Виталию было понятно.

Они смотрели друг другу в глаза. Этот мальчик – аутист? Был – и только потому смог помочь Дине, когда она решила…

– Ты должен был остаться с ней, – сказал Виталий.

– Я хотел… – пробормотал мальчик. – Только… кто я Диноре? Друг, помощник, да и то потому только, что находился между мирами. Конечно, Диноре нужны вы. Только вы, и никто, кроме вас.

– Но я здесь, а она ушла.

– Вы с ней, – мягко произнес Линдон. – Вы с ней, и будете с ней до самой… не знаю, как это там происходит, теперь и не узнаю.

Прозвучало в его словах сожаление, или Виталию только показалось?

– Я с ней, – пробормотал Виталий. – Да… В теории так должно быть.

– В вашей теории! И вы были уверены, что она правильна.

– Она правильна, – Виталий произнес это, как утверждение, но получилось странно: вопрос не прозвучал, но был услышан, и ответ последовал незамедлительно:

– Теория, – сказал Линдон с легкой усмешкой, – не может быть правильной или неверной. Теория – ваша в том числе – обладает определенной областью применимости, и ваша вполне удовлетворительна.

– Послушайте, – Мэнтаг решительно прервал диалог, – я понимаю, вам есть что обсудить, но давайте вернемся к нашим баранам. Погибла сестра Болтон.

– Ужасно, – пробормотал Виталий, вспомнив и отшатнувшись от воспоминания.

– Надеюсь, вы не арестуете Линдона, – подал голос Баккенбауэр, – он несовершеннолетний и, к тому же…

– Ваш Линдон даст сто очков вперед любому… Я никого не могу арестовать, – сердито сказал детектив. – У меня есть право задержать человека на двадцать четыре часа, но давайте, наконец, разберемся. Я все время говорил: мистер Дымов, что вам известно многое, о чем вы не хотели сказать. Так и оказалось. Теперь я хочу спросить Линдона. В вашем присутствии, профессор.

Линдон встал – мальчик оказался высоким, на голову выше Мэнтага, они стояли друг перед другом, и в происходившей между ними дуэли Виталий не мог принять участия, хотя и очень хотел этого. Линдон многое умел, еще больше знал и бесконечно много чувствовал, но он не сталкивался с представителями правосудия и не мог… Виталий бросил взгляд на профессора и поразился: Баккенбауэр сидел, заложив руки за голову, и откровенно любовался Линдоном. Если профессор полагал, что его подопечному не нужна помощь…

– Спрашивайте, – спокойно сказал Линдон.

– Для анкеты. Ваша фамилия, имя, время и место рождения, имена родителей.

– Хотите выяснить, насколько я адекватен? – усмехнулся мальчик. – Линдон Финк, восемнадцатое марта одна тысяча девятьсот девяносто третьего года, Детройт, отец Грегори Финк, техник-наладчик в компании «Дженерал моторс», мать Ирена Финк, урожденная Пинскер, служащая в той же компании. В настоящее время, насколько мне известно, мои родители потеряли работу, в компании большие сокращения в связи с кризисом, в прошлом месяце они переехали в Оклахома-сити, там для отца нашлось место на мебельной фабрике.

– Линдон, – с интересом произнес Баккенбауэр, – откуда ты об этом знаешь? Я тебе не говорил…

– Не говорили, – согласился мальчик, – но это записано в вашем ноутбуке, а его вы всегда носите с собой.

– Ты умеешь считывать информацию с компьютера? – поразился Баккенбауэр.

– Не думаю… Я бы назвал это иначе… не знаю как… Не подберу слова…

– Туннельный эффект передачи информации, – подсказал Виталий. Еще один элемент лег на место в его мозаике понимания реальной природы мироздания. – Поговорим об этом позже.

– Поговорим, конечно, – кивнул Линдон. – Ваш следующий вопрос, детектив Мэнтаг.

– Вы… Ты по всем медицинским показателям считаешься аутистом…

– Больше нет, детектив, больше нет. К счастью или, может, к сожалению. Я еще не решил.

– Ты убил сестру Болтон?

– Нет! Она вошла в палату, когда… послушайте… я уже не успевал… не мог ничего сделать.

– Вернемся к этому позже, – сухо произнес Мэнтаг. – Ты знаком с миссис Дымов?

– Конечно.

– Ты сломал аппарат для поддержания жизнедеятельности в ее палате?

– Я помог миссис Дымов… Диноре… это сделать. Одной ей было трудно, а вместе получилось.

– Ты убил человека.

– Нет, сэр. Существование миссис Дымов в этой реальности было очень проблематичным, как и мое, и она решила… Послушайте, детектив, вы задаете не те вопросы, нам придется начать с начала, так почему не сделать это сразу? Может, лучше вопросы станет задавать мистер Дымов, он знает – о чем спрашивать?

– Мистер Дымов, – заметил Мэнтаг, – все еще является подозреваемым в убийстве жены, его выпустили на свободу до суда.

– Вряд ли имеет смысл судить человека за то, чего он сделать не мог, – пожал плечами Линдон.

– Это не мое дело, – отрезал Мэнтаг, – это дело суда. Мне все уши прожужжали каким-то темным веществом, из-за которого якобы происходят всякие чудеса.

– Какие чудеса? – возмутился Виталий. – Естественные явления природы. Если вы чего-то не понимаете…

– Так объясните!

– Черт возьми, а о чем мы толкуем?

– Хорошо, – детектив отошел к книжному шкафу и прислонился к стене, – валяйте. С начала. Я послушаю и буду спрашивать, если чего-то не пойму. Если позволите, я запишу разговор.

– Я думал, – подал голос Баккенбауэр, – вы все время пишете.

– Нет, – отрезал Мэнтаг. – А сейчас буду.

Он достал мобильный телефон, нажал несколько кнопок и переложил аппарат в наружный карман пиджака.

– Это официальная запись, – предупредил он. – Имейте в виду, мистер Дымов, и ты, Линдон: все сказанное может быть использовано против вас, поскольку вы оба являетесь подозреваемыми…

– Линдон не может быть подозреваемым, – вмешался Баккенбауэр. – Во-первых, он несовершеннолетний. Во-вторых, он пока официально недееспособен. Вы можете говорить с ним только в присутствия врача или представителя органов опеки.

– А вы для чего тут, профессор? Я ничего не нарушаю. Ну, давайте, мистер Дымов, начнем с вас.

* * *

Все достаточно просто. Мироздание – это множество вселенных, куст миров, возникший в Большом взрыве. Каждая вселенная развивалась независимо от остальных, но, конечно, во все времена существовала – и сейчас существует – общая для всех миров материя: мы ее только недавно обнаружили и еще ничего не узнали о ее физических свойствах. Даже название пока очень неудачно – в науке утвердились понятия темного вещества и темной энергии. Темная энергия заставляет нашу Вселенную ускоренно расширяться, она – как сильный ветер в океане, раздувающий паруса утлого суденышка. А темное вещество… В принципе, просто вещество, как этот стул или стол, и состоит оно, скорее всего, из элементарных частиц, которые собираются в атомы, которые собираются в молекулы, которые собираются в невидимые тела – планеты и звезды. Темное вещество очень слабо взаимодействует с обычным. Так слабо, что, существуя здесь, в комнате, в любой точке Вселенной, оно остается невидимым и неощутимым для наших приборов и органов чувств. Присутствие темного вещества можно определить только по его притяжению, и на далеких расстояниях – в скоплениях галактик, например, – так и получается. Здесь, на Земле, темное вещество тоже есть, но плотность его обычно невелика, мы проходим сквозь него, не ощущая…

Темное вещество связывает наш мир со всеми другими, в которых могут действовать иные физические законы. Есть миры, очень похожие на наш, есть совсем непохожие, и долгое время космологи придерживались мнения, что мы никогда не сможем узнать, как устроены вселенные из нашего «куста», что в них происходит, есть ли там жизнь. Так думали, пока не была открыта темная материя. Собственно, и сейчас большинство космологов придерживается прежнего мнения: чем, говорят они, поможет темное вещество, если оно так слабо взаимодействует с обычным, что его и зафиксировать невозможно? На очень больших ускорителях типа Большого Адронного коллайдера можно разогнать обычные частицы до такой колоссальной энергии, что они начнут взаимодействовать с частицами темного вещества – если столкнутся «в лоб». Доктор Ланде полагает, что именно в таких экспериментах частицы темного вещества удастся обнаружить. Опыты на коллайдере проводятся, но пока безуспешно, о чем и было рассказано на том совещании, куда я ездил на прошлой неделе.

Но есть другой способ. Сознание. Разум. Сознание человека крепко привязано к нашей реальности. Будучи в здравом уме и твердой памяти, никто не может увидеть другие миры, ощутить дыхание ветра в другой вселенной, понять, как там живут существа, похожие, возможно, на нас, как две капли воды, или совсем не похожие, но тоже разумные… Разве что во сне, когда связь с реальностью ослабевает настолько, что мозг начинает… очень слабо, но все-таки… как приемник, едва улавливающий далекие радиосигналы, почти не выделяющиеся из фона… спящий мозг получает хоть какую-то информацию «оттуда» – потому что слабо связанное с нашим миром сознание сильнее взаимодействует именно с темным веществом. Сон – одна из возможностей увидеть жизнь в других вселенных нашего «куста».

Но есть люди, которые постоянно будто отсутствуют в нашем мире, люди, чье сознание очень слабо связано с нашей реальностью, порой так слабо, что мы считаем этих людей практически мертвыми, и только дыхание, биение сердца показывает, что они живы. А мозг – так полагают медики – уже «там», и неизвестно, вернется ли сознание. Я говорю о людях в состоянии комы. Их сознание, практически не воспринимая нашу реальность, очень сильно взаимодействует с темным веществом – и таким образом, с другими мирами нашего «куста» вселенных. Чем менее активно проявляет себя сознание здесь, тем более активно оно «там», и происходит это взаимодействие с помощью темного вещества, которое является и веществом нашего мозга, конечно.

Выходя из комы, человек ничего не помнит из пережитого. Во всяком случае, такие случаи мне неизвестны, а я в последние годы перелопатил много литературы. Может, профессор подскажет… Нет? Вот видите.

Есть, однако, люди, взаимодействующие с нашей реальностью очень слабо, но, тем не менее, остающиеся в полном сознании, в здравом уме и твердой памяти, хотя нам и кажется, что это не так. Я говорю об аутистах. Они как бы отсутствуют здесь; не впадая в кому, они видят, ощущают, воспринимают другие миры. Сами они этого чаще всего не понимают – это же дети, их сознание не готово, они не знают того, что знаю я или доктор Ланде… Им интересно жить так, как они живут, они умеют многое из того, что не умеем мы. Они способны не только воспринимать информацию из других вселенных «куста», они и с другими людьми здесь, в нашем мире, с людьми, так же, как они сами, слабо связанными с реальностью, могут общаться, обсуждать проблемы, которые нам непонятны…

И еще они могут – хотя чаще всего не догадываются об этом – «смешивать» миры. Конечно, с помощью темного вещества. Они живут в нескольких мирах сразу, и тогда физически часть иной реальности возникает в этой.

Для специалистов по квантовой физике идеи взаимодействия наблюдателя и наблюдаемого объекта давно не новы, но в космологии их еще не стали рассматривать серьезно. Недоставало наблюдательных фактов. А тут… Дина… Мне не оставалось ничего иного, я должен был прямо сейчас…

Я подумал: скорее всего, темное вещество взаимодействует с обычным тем слабее, чем больше вселенных в «кусте». Тогда темному веществу приходится «распыляться» на множество миров, и чем больше вселенных, тем слабее связь с каждой. Расчеты показали определенно: в случае бесконечного числа вселенных в «кусте» взаимодействие темного вещества с обычным асимптотически стремится к нулю. Темное вещество исчезнет, никакими наблюдениями – в том числе, по величине притяжения, – его невозможно обнаружить. А если рассмотреть противоположный случай? Если в «кусте» мало вселенных? Десять? Пять? Всего две? Тогда в каждой темное вещество проявляет себя все сильнее. В пределе, если Большой взрыв порождает только одну Вселенную, то состоит она именно из темного вещества. Только оно и существует, а больше ничего нет.

Наша Вселенная не такая, конечно. Но сколько миров в нашем «кусте» мироздания? И если наблюдатель способен влиять на физическую структуру наблюдаемого объекта, то можно рассмотреть ситуацию, когда он может изменять число вселенных в «кусте». В локальном объеме и на какое-то время наблюдатель обрывает связи вселенных, оставляя только два мира, и тогда влияние темного вещества на обе вселенные окажется максимальным, понимаете? И максимальным будет влияние наблюдателя. В этот момент – я не знаю, как долго такая ситуация может продолжаться, – в нашем мире проявляют себя физические законы другой вселенной.

Наблюдатель… Это человек, в принципе способный на сознательном уровне взаимодействовать с темным веществом. Это люди в коме, это люди, спящие летаргическим сном, это аутисты. Они способны разрывать и восстанавливать связи миров, усиливать и ослаблять взаимодействия нашего мира с остальными.

И тогда мне начали сниться сны… Сначала я не понимал. Я много думал о Дине, неудивительно, что она мне начала сниться. Мне представлялось, что мы живем в долине между гор, встававших на горизонте, как паруса старинных галеонов. У нас двое сыновей, замечательные мальчики, а то, что они могли летать, так это же естественно, все могут летать, мы с Диной тоже – к нам прилетали в гости соседи, мы устраивали застолья…

А потом…

Потом у нас с Айшей… Не хочу об этом… Я никогда не умел ничего скрывать от Дины… Она сразу поняла – у меня кто-то есть. В нашем общем мире она была счастлива со мной, а я не мог быть с ней счастлив, потому что она почти полностью тому миру принадлежала, а я – только в малой степени. Я появлялся там ненадолго, для меня это было увлекательное, прекрасное время сна, а для нее – постоянное состояние ожидания, как у мадам Баттерфляй: стоять у пирса и ждать, когда придет корабль… или не придет… Дина хотела ясности, днем я сидел у ее постели, держал ее за руку, пытался с ней разговаривать, и мне казалось, что у меня получается, но разговаривал я, конечно, сам с собой, и только ночью… «Оставайся со мной навсегда или уходи», – сказала она как-то, понимая, что ни то, ни другое невозможно – я не могу контролировать подсознательные желания, мои связи с темным веществом такие же, как у всех остальных людей, – почти нулевые, неощутимые в бодрствующем состоянии и очень слабые во сне. Наше будущее с Диной зависело не от меня, а только от нее, и мы оба это понимали. А если бы я не занимался квантовой космологией, если бы не занимался теорией темного вещества? Тогда даже этого слабого понимания не было бы. Всем снятся сны, многие пытаются в снах разобраться, но кто понял по-настоящему?

Дина решила сама. Я понимал: она что-то затевает, наши разговоры становились все более тяжкими, она ревновала, и я как-то даже решил, что должен… Нет, не решил, не мог я этого решить, но раздумывал…

Потом случился этот ужас. Дина решила поставить точку. Она не хотела больше раздвоенности, когда ничего не могла изменить в этом мире, а там… у нее тоже появился кто-то, и теперь уже я оставался в неведении. Я-то, в отличие от Дины, почти ничего не мог в нашем с ней мире… только видеть сны. Кто может объяснить, почему одни детали сна запоминаются, а другие – нет? Какие свойства темного вещества проявляют себя? Возможно, это еще не скоро станет известно, наблюдений мало, хотя, на самом деле, очень много, только все уверены, что наблюдения эти – совсем из другой области. Немногие исследователи умеют сопоставлять… нет, не умеют даже, никто пока этого не умеет… но хотя бы понимают, что психология и физика – не две разные науки, а единый способ познания реальности, в которой мы живем.

Простите. Да. Дина решила. Она воспользовалась темным веществом, чтобы уйти из нашего мира, где ее существование было эфемерным, и где она – так она считала – мешала мне быть с Айшей. Дина ее ненавидела, и, наверно, поэтому так обставила свой уход. Обвинив и Айшу, и меня.

Дина собрала в горсть темное вещество, и сила тяжести в очень ограниченном пространстве на ограниченное время возросла в тысячи… может, в миллионы раз. Аппарат разрушили приливные силы – так разрушается любая конструкция, приближаясь к эргосфере черной дыры. И Дина ушла.

Вообще-то, по теории, сразу должны были прекратиться и все сопутствующие явления, связанные с воздействием на темное вещество. Но они продолжались. Видимо, существует время релаксации, когда система возвращается к состоянию равновесия… В теории у меня ничего такого не было, но, если теория противоречит наблюдениям, тем хуже для теории, верно?

Потом… Я подумал: Дина не смогла бы сама… Она знала о том, как влияет на темное вещество ее сознание. Но одно дело – знать, и другое… Кто-то должен был помочь. Кто?

Я хотел поговорить об этом с Айшей, но к ней меня не пускали. Адвокат и детектив требовали – каждый по своим соображениям, – чтобы я рассказал им правду, каждый был уверен: я скрываю что-то важное.

Мне не с кем было поговорить… Даже с Эндрю, который мог понять меня лучше всех, но и у него на глазах были шоры собственной теории, он не признавал связи физики с психологией, он, как большинство космологов, был уверен, что, если сильно ударить по темному веществу, то его частицы распадутся на обычные, и в коллайдере их можно будет обнаружить с помощью обычных детекторов.

Когда я узнал о том, что двумя этажами выше в больнице находится отделение для аутистов, мне стало понятно… нет, не все, конечно, но я понял, где у Дины мог быть союзник. Я даже как-то краем сознания… неотчетливо… вспоминал кого-то, кто там, в нашем другом мире… у Дины там появился кто-то, да… Я вспомнил: она называла имя… или это было название?.. Внешность, все остальное ускользало.

Теперь я знаю, что это был Линдон. Сегодня. Линдон вернулся. Он сделал свой выбор. Настоящий Линдон, а не мальчик, не знающий, как застегнуть пуговицы на рубашке, но свободно общающийся с другими вселенными и способный решать научные задачи, которые… Линдон, скажи им!

* * *

Линдон сидел, зачарованно глядя на Виталия. Похоже, он вернулся в прежнее состояние, окружающий мир вновь стал для него декорацией, которую не замечаешь в театре, где все внимание обращено на динамичное и психологически выверенное представление.

– Линдон, – повторил Виталий, чувствуя, как по спине стекает струйка пота. Господи, неужели мальчик лишь на несколько минут вернулся, а теперь опять?..

– Да-да, – Линдон дернул головой. – Я слышал все, что вы говорили, доктор Дымов. Не скажу, что полностью согласен с вашей интерпретацией физического состояния темного вещества…

– Я… Ты…

– В принципе, правильно, хотя есть нюансы… Неважно. Я хочу сделать признание, мистер Мэнтаг. Вы записываете?

– Да, – сухо сказал детектив и бросил взгляд на Баккенбауэра, который хотел было возразить, но промолчал и отвернулся к окну, понимая, должно быть, что не сможет заставить Линдона поступить так, как считал правильным профессор, а не так, как подсказывали мальчику совесть и знания, которыми, кроме него, в этой комнате не обладал никто.

– Я люблю миссис Дымов. И потому я… не мог отказать ей, когда миссис Дымов попросила помочь.

– Помочь? – саркастически спросил Мэнтаг. – В чем и каким образом?

– Помочь уйти, – объяснил Линдон. – Мы с Динорой… общались, да. Постоянно. Я очень ей сочувствовал. Ее жизнь была… разве это жизнь, когда все знаешь, все понимаешь, но совсем ничего не можешь, и так будет всегда, до смерти, и только после смерти сознание окончательно станет принадлежать другой Диноре в другом мире, где она… мы… Я не знаю, смогу ли объяснить, чтобы было понятно.

– Я не требую от вас объяснений, – быстро сказал Мэнтаг. – Физические теории – не мое дело, пусть эксперты себе головы ломают. Ты сказал, что помог миссис Дымов…

– Она хотела уйти. Во-первых, чтобы жить, наконец, полной жизнью. Во-вторых, чтобы полной жизнью мог жить здесь ее любимый Виталий. Она понимала, насколько мал шанс, что ей удастся выйти из комы.

– Ее любимый… – с горечью повторил Виталий. – Конечно. Мы любили… любим… любили друг друга. И Дина говорила… хотела, чтобы мы с Айшей были счастливы. Ее слова. Но все-таки… Ревность…

– Вы имеете в виду ваши отпечатки? – участливо сказал Линдон. – Вы знаете вашу жену. Она не могла…

– Но сделала! Не знаю как… тут моя теория пасует… но ведь сделала! Хотела разрушить мне жизнь?

– Нет, – Линдон покачал головой, – не хотела, конечно. Но вы правы – ревность, да… Эмоции… Когда темное вещество становится глиной в твоих руках… Нет – не в руках, конечно, это неверно – в сознании. Лепишь желанием. Это удивительное ощущение, доктор Дымов – власть над мирами… хочется сделать что-то еще… действительно: из глины можно слепить и молоток, и ажурное, тонкое…

– Отпечатки пальцев любимого мужа на орудии убийства, – пробормотал Виталий. – Дина понимала, что разрушит мне жизнь?

– Вы повторяетесь, доктор Дымов, – сухо произнес Линдон. – Динора… миссис Дымов не могла и не собиралась разрушать вашу жизнь, но наказать… чтобы вы почувствовали… Виталий, она предупреждала вас! Вы должны помнить.

– Должен… Я и вспомнил – когда судья уже готов был огласить вердикт. А если бы не вспомнил? Так и остался бы за решеткой? А Дина уже ничем не смогла бы помочь – темное вещество вернулось в состояние равновесия. Дина – там, я – здесь, в тюрьме. С Айшей. Может, Дина это и имела в виду, когда говорила, что мы с Айшей будем вместе?

– Вы действительно так думаете, доктор Дымов? – голос Линдона затвердел, как высохшая под жарким летним солнцем песчаная скульптура. – Вы можете так думать?

– Эти дни были самыми ужасными в моей жизни!

– Миссис Дымов это понимала, доктор.

– Понимала, – хмыкнул Мэнтаг и бросил сочувствующий взгляд на Виталия. Но вместо него неожиданно заговорил Баккенбауэр.

– Послушайте, детектив, – сказал он, – может, хватит на сегодня? Линдону нужно отдохнуть. Как врач, я больше не разрешаю ему давать показания. Завтра, если его состояние позволит. И только в моем присутствии.

– Не могу возражать, профессор, – кивнул Мэнтаг. – Я хотел бы только знать, что означают слова: «Я помог ей уйти». Линдон никогда не спускался на шестой этаж…

– Нет, конечно.

– Когда умерла миссис Мэнтаг, он находился в своей палате, и вы были с ним.

– Безусловно.

– Итак?

– Я, – сказал Линдон, – всего лишь смял горсть темного вещества, я помог Дино… миссис Дымов увеличить силу тяжести там, где она сказала. Доктор Дымов вам уже объяснил. Я подтверждаю.

– Ну… Допустим. А сегодня? Ты опять смял горсть темного вещества и убил сестру Болтон?

– Детектив! – Баккенбауэр поднялся и уперся руками в столешницу. – Я запрещаю говорить с Линдоном в таком тоне!

– Я отвечу, профессор, – мальчик посмотрел детективу в глаза. – Я уже говорил вам, сэр: сестра Болтон вошла в палату, когда… Все получилось не так, как мне было нужно! Я хотел уйти за Диной… туда. За миссис Дымов, простите. Я знал, как это сделать. Я смял в горсть темное вещество и… Кресло, в котором я сидел, повалилось на бок… И в палату вошла сестра Болтон. Я крикнул ей, чтобы не приближалась. Но она видела, как я лежу на полу, пытаюсь подняться… Она хотела выполнить профессиональный долг. Я очень сожалею…

Мэнтаг поднялся.

– Будь я проклят, – сказал он, – если что-то понимаю в этом деле. Передам запись Макинтошу, пусть разбирается.

Мэнтаг демонстративно достал из кармана мобильный телефон и нажал кнопку – то ли что-то выключил, то ли включил – кто знает.

– Запись больше не ведется, – сказал он и пошел к двери. Выходя из комнаты, обернулся и сказал:

– Прошу никуда из города не отлучаться. Конечно, я не вас имею в виду, господин адвокат.

– Я сейчас поеду в суд, – сообщил Спенсер, – и буду настаивать, чтобы мисс Гилмор освободили из под стражи в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

– Бог в помощь, – кивнул детектив. – Раньше завтрашнего утра судья все равно не станет решать этот вопрос.

Мэнтаг вышел, адвокат последовал за ним.

– А вас, доктор Дымов, я попрошу остаться, – сказал Баккенбауэр, и Виталий непроизвольно улыбнулся, вызвав у профессора реакцию недоумения.

Виталий сел так, чтобы оказаться лицом к лицу с Линдоном. Мальчик, казалось, опять ушел в себя, то ли задремал, то ли о чем-то задумался.

– Сейчас мы втроем, – сказал Баккенбауэр, – и надо, наконец, поставить все точки над «i». Я хочу сказать, что больше не позволю впутывать Линдона.

Линдон открыл глаза.

– Я… – начал он, но Баккенбауэр не дал ему договорить:

– Доктор Дымов, вы можете морочить голову кому угодно. Если вам удастся добиться освобождения мисс Гилмор, то так тому и быть. Но не надо меня уверять, что Линдон, воздействуя на темное вещество, создал поле повышенного тяготения…

– Я… – сказал Линдон. – Да. Конечно.

– Чушь, – отрезал Баккенбауэр. – Мисс Гилмор разбила аппарат. А все остальное…

– Профессор! – воскликнул Виталий.

– Не надо возмущаться, – спокойно произнес Баккенбауэр. – Я ничего не понимаю в вашей науке, но знаю Линдона много лет. Он не способен убить муху. Он не мог прихлопнуть муравья, который ему докучал. Даже если бы ваша жена убедила Линдона помочь, он психологически не смог бы это сделать. Мысль о том, что его поступок приведет к чьей-то смерти… а это не о муравье речь… Мальчик не способен убить. Сестра Болтон погибла только потому, что Линдон не успел ничего предпринять. Верно, мальчик?

– Профессор, – Виталий внимательно следил за тем, как вел себя Линдон: сложил ладони под подбородком – как это недавно сделал Баккенбауэр, – и поза его в кресле была точно такой же, и взгляд – внимательный, не возражающий… Мысль не успела толком оформиться, но времени на раздумья не было, и Виталий повторил: – Профессор, вы совершенно правы.

Баккенбауэр поднял на Виталия удивленный взгляд: он не ожидал, что с ним так быстро согласятся.

– Вы правы, конечно. Линдон находился под вашим влиянием, да. Я не спорю: сам он не стал бы помогать Дине, но когда вы приказали ему…

– Мистер Дымов!

– Профессор, вы хотели расставить все точки над «i». Хорошо. Вы были с Линдоном, когда это произошло. Вы не позвали на помощь, хотя обычно, когда Линдон слетал с катушек, вы это делали очень быстро, потому что важна каждая секунда.

– Послушайте, Дымов!

– В тот момент Линдон говорил с Диной, все слышали запись. Они обсуждали, как сделать то, что она хотела. И еще: Линдон чрезвычайно внушаем. Он всегда был под вашим влиянием, а тут появился некто, кому мальчик доверял больше. Вы слышали его реплики в ответ на реплики Дины.

– Я ничего не понял… – пробормотал Баккенбауэр.

– Да? Вы поняли достаточно, чтобы убить Дину.

– Вы соображаете, что говорите, Дымов?

– Ну, конечно! Вы не знали – откуда вам было знать? – что двумя этажами ниже моя жена пыталась выполнить свое последнее в этом мире желание. Но вы понимали – из слов мальчика – что происходит нечто ужасное… смерть, да? Вы могли его остановить, могли… но вы предпочли… позволили… или даже дали прямое указание… Линдон, – Виталий неожиданно для профессора обернулся к мальчику, – Линдон, ты прекрасно помнишь, о чем вы тогда говорили.

– Помню, конечно, – мальчик улыбнулся. – Каждое слово. То, что говорила мне Динора. То, что говорил отец.

– Отец?

– Я зову отцом профессора.

– Профессор позволил тебе помочь Дине?

Виталий стоял между Линдоном и Баккенбауэром, они не могли видеть друг друга, Виталий мешал им, зрительного контакта не получалось, Линдон наклонился влево (что делал за его спиной профессор, Виталий видеть не мог), хотел поймать взгляд отца, получить его одобрение.

– Профессор позволил… приказал тебе помочь?

– Да, – сказал Линдон.

Услышав гневное бормотание, Виталий обернулся – Баккенбауэр стоял за столом, упершись обеими руками в столешницу.

– Да, – повторил он. – Я приказал ему. Иначе у него ничего не получилось бы.

– Вы понимали, что он собирался сделать? – поразился Виталий.

Баккенбауэр помолчал.

– Вы не могли понимать…

– Я ничего не смыслю в вашей науке, – сказал профессор. – Это ваше темное вещество… Но у меня есть своя теория – в области когнитивистики, конечно. Я много лет изучал детей-аутистов. Уникальные таланты, но связь с реальностью очень слабая, да. В мозгу аутиста активированы иные области, нежели у обычного человека. Способности у них разные, а области активации одни и те же. Я писал об этом… Впрочем, вам не интересно… Наблюдая Линдона, я понял, что он живет в нескольких мирах. Это миры его воображения, но для него они гораздо реальнее нашего мира. Я поощрял его, когда он, как ему казалось, общался с кем-то в своих мирах. Это известный феномен: дети, вовсе не аутисты, часто придумывают себе друзей, и друзья эти кажутся им гораздо более реальными, чем настоящие.

– Вы хотите сказать, – поразился Виталий, – что дети действительно… их мозг может взаимодействовать с темным веществом и…

– Это вы объясните, как там у них с темным веществом, – отмахнулся Баккенбауэр. – Но я знал, что, когда Линдон общается с «друзьями», его ни в коем случае нельзя выводить из этого состояния. Напротив, нужно помогать, иначе возможен кризис. И я помогал. Подталкивал, да. В тот день…

Профессор поднялся и оттолкнул кресло, стоял, покачиваясь, и Виталий протянул руку через стол, но помочь не мог, Баккенбауэр весь был в собственном воспоминании, в том мгновении, в той палате…

– Вы слышали запись, Дымов. Линдон сказал: «Я хочу тебе помочь, но у меня не получится». Помолчав, сказал: «Ты уйдешь, а я? Я хочу с тобой». Я видел, что Линдон приходил во все большее возбуждение. Это могло плохо кончиться. Мне стало так тяжело, ноги налились свинцом. Голова… я не мог поднять голову. Руки… Я испугался: подумал, что это смерть, и это из-за Линдона, его напряжение – так я думал – передалось мне. Потом Линдон закричал. Надо было что-то… «Сделай это», – сказал я. «Сделай, сделай»… Это был единственный способ прервать припадок.

– И… что?

– Ничего. Что сделал Линдон, я не знаю. На какой-то момент стало так тяжко… я подумал, что сердце разорвется. Но быстро отпустило. Я увидел, что кресло Линдона перевернулось… Когда? Как это произошло?.. Мальчик пытался подняться, я помог, кресло было таким тяжелым… Запись, которую я демонстрировал суду, на этом кончается. А потом… Линдон сказал: «Я убил ее». «Кого?» – спросил я. «Динору». Он заплакал, и я… Понимаете, мистер Дымов, Линдон плакал так, как плакал я сам, будучи маленьким мальчиком, когда меня очень сильно обижали… Простите.

– Ничего… – пробормотал Виталий.

– Линдон плакал, а я прижимал его голову к себе, и в тот момент действительно ощущал себя его отцом. Я понимал: что-то случилось, очень важное, может, действительно кто-то умер, какая-то Динора.

– И когда вы узнали…

– Когда мальчик успокоился, я вернулся к себе… в окно увидел полицейские машины перед входом… Можете себе представить, что я подумал, когда узнал, что погибшую женщину звали Динорой.

– Могу. И вы решили, что имя Линдона… и ваше… не должно появиться в расследовании, которое, конечно же, будет. Но тогда… Почему вы согласились выступить в мою защиту?

– Мне позвонил ваш адвокат, Симпсон…

– Спенсер, – поправил Виталий.

– Да, Спенсер, простите. Из его слов я понял, что свидетелем меня все равно вызовут, и нужно заранее продумать выступление, чтобы и вас оправдали, и Линдону не причинили неудобств.

– Понятно, – протянул Виталий.

– Я очень надеюсь, – сухо произнес Баккенбауэр, – что в дальнейшем ни вы, ни ваш адвокат Линдона не побеспокоите. Психологическая нагрузка…

– Насколько я понимаю, – перебил профессора Виталий, – сейчас Линдон уже не… Я хочу сказать, – он повернулся к мальчику, – ты все понимаешь из того, что я говорю, верно? И что сказал профессор?

– Конечно! – воскликнул Линдон. – Это так замечательно!

На его лицо набежала тень, мальчик закусил губу, Виталию показалось, что Линдон сейчас расплачется. Изменение настроения оказалось неожиданным, как внезапно налетевший шквал – будто на только что сиявшее солнце налетела черная туча, и небо померкло, холодный ветер коснулся лица, в глаза попала пыль, и они заслезились…

Настроение Линдона передалось Виталию с такой неодолимой силой, что он не удержался на ногах и тяжело опустился на что-то… диван? стул?… может, на пол?

Он думал, как это замечательно – стать обычным. Теперь он сможет играть с другими детьми, ходить в школу, читать книги, смотреть сериалы по телевизору, он не будет больше заперт в палате, будто зверь в клетке, он…

Но другие миры для него теперь закрыты. Исчезла невидимая, но плотная на ощупь дорога, которую этот мужчина, муж Диноры, называет темным веществом (помилуйте, какое же оно темное? Дорога была невидимым светом, по которому можно идти, будто по ворсистому ковру, мягкому и направляющему путь туда, куда тебе нужно и где тебя ждут…). Он никогда больше не сможет летать над Эгродалом с его меняющими высоту горами – утром царапающими небо, а к вечеру пологими и готовыми принять тень от проплывающего над горизонтом Серна, похожего в лучах заходящего солнца на мудрый профиль Эпремада, обучившего его всем премудростям, которые так удивляли отца… то есть, профессора Бака… у него длинная фамилия, Лин всегда сокращал ее – впрочем. только для собственного пользования, он ни разу не смог произнести ее вслух, не ошибившись, и, в конце концов, перестал это делать, он плохо понимал, что ему говорил Бак, и почти совсем не понимал ничего из того, что ему пытались втолковать другие… эта женщина, которую… как ее звали…

– Миссис Болтон, – сказал Виталий, обнаружив себя сидящим на краешке дивана. Одно неудачное движение, и он окажется на полу. Но пошевелиться он не мог, и не надо было ему шевелиться, чтобы не спугнуть неожиданный внутренний контакт.

Да, миссис Болтон, она всегда была для меня, как неясная тень, заслонявшая то, что мне хотелось увидеть и понять, она была добра, но мне не нужна была ее доброта, она заслоняла дорогу… а теперь дороги нет, понимаете, она растаяла, я больше не чувствую ее… Неужели так много нужно заплатить, чтобы стать таким, как все? Я не хочу!

Линдон разрыдался, и слезы, будто реактивной струей вынесли Виталия из сознания мальчика.

– Линдон! – Баккенбауэр обогнул стол и неожиданно опустился на колени, обхватил обеими руками ноги Линдона и застыл в странной, неудобной, но почему-то единственно уместной сейчас позе, а мальчик плакал навзрыд, подняв голову, и руки его производили в воздухе пассы, будто он пытался взмахнуть крыльями, а они не раскрывались, он хотел взлететь, но не получалось, он тянулся ввысь, к горним вершинам, Виталию на ум пришло только это слово, неизвестно из каких глубин подсознания взявшееся, горним, да, а горы уже не существовали в его реальности, и Виталий обнаружил, что плачет и сам – не так, как Линдон, слезы тихо и неизбежно катились из его глаз, он слизнул языком скользнувшие по губам соленые капли, и пришел, наконец, в себя.

– Пожалуйста, – пробормотал он и попытался поднять Баккенбауэра – профессор не сопротивлялся, но сдвинуть его с места Виталий не смог и оставил в покое. Он отошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу и долго глядел в университетский двор. У подъезда стояли три полицейские машины и «скорая». Из здания вынесли носилки с телом, накрытым черным полиэтиленом. У машин столпилось довольно много народа, вот и репортеры прибыли, несколько человек с камерами пробились вперед и снимали. Виталий вспомнил, как его самого атаковали репортеры в день, когда… Наверно, сейчас и на телефоне Баккенбауэра множество «неотвеченных звонков». Наверно, он только вечером обнаружит, что его искали, и что на самом деле он на каждый звонок отвечал, только сейчас еще не знал об этом…

Если темное вещество всколыхнулось… впрочем, откуда Виталию было знать, что происходило с веществом, соединяющим миры, когда обрывались старые или возникали новые психологические связи? Возможно, происходила релаксация и пространство-время «успокаивалось», возвращаясь в состояние равновесия – мгновения, минуты, часы… вряд ли этот процесс занимал сутки, но, с другой стороны, его личный опыт – еще не показатель… может быть, более сильные эффекты… что может быть сильнее смерти человека… даже если это человек… разумное существо… из другой вселенной… да, может, более сильные эффекты, если они вообще случаются, требуют и более длительной релаксации, и тогда взаимодействие темного вещества с обычным усиливается настолько, что его можно обнаружить не только на уровне подсознания или сознания, но и в прямых экспериментах, например, на том же коллайдере – вот о чем надо поговорить с Эндрю… сначала посчитать, этот эффект можно оценить, если принять в качестве граничного условия…

Что-то тяжело упало, и Виталий обернулся – он представил себе, что мальчик потерял сознание, думал, что увидит… но это оказался профессор: Баккенбауэр нелепо развалился на полу, уткнувшись головой в ноги Линдона, а тот пытался встать, помочь, ему было трудно, он поднял взгляд на Виталия – измученный взгляд взрослого человека, оказавшегося там, где он совсем не хотел быть, но пришлось… да помоги же!

Вдвоем они подняли профессора и перенесли на диван. Голова Баккенбауэра болталась, он бормотал что-то, а когда его уложили, открыл глаза и, будто ничего не случилось, сел. Внимательно посмотрел на стоявшего перед ним Линдона (Виталия он игнорировал) и сказал твердо:

– Линдон, дорогой, я отведу тебя в палату, тебе нужно отдохнуть. Все будет хорошо. Ты меня понимаешь?

– Конечно, профессор, – улыбнулся мальчик.

Баккенбауэр кивнул, отвечая не столько Линдону, сколько своим невысказанным мыслям, и произнес, так и не посмотрев в сторону Виталия:

– А вас я попрошу удалиться и, надеюсь, нам никогда больше не доведется встретиться. Ни здесь, ни в суде.

Виталий пошел к двери, ощущая спиной чей-то взгляд, но не мог сказать, кто на него так пристально смотрел: Баккенбауэр или Линдон.

Если время релаксации не меньше нескольких часов, то профессору сегодня еще придется… и мальчику тоже. И кто-то из них наберет номер телефона Виталия, непременно наберет и скажет: «Мистер Дымов, помогите…»

Виталий вышел и закрыл дверь.

– Все в порядке? – услышал он знакомый голос, и крепкая рука взяла его за локоть.

Мэнтаг. Кто еще мог терпеливо ждать Виталия в коридоре?

– Я думал, вы внизу, где…

– Только меня там не хватало, – пожал плечами детектив и повел Виталия к лифтам.

– За что? – Виталий не сопротивлялся, ему просто хотелось ясности. – Вы меня опять задерживаете?

– Ах, оставьте эти глупости! – Мэнтаг говорил, конечно, по-английски, но Виталию почудился в этой фразе типично одесский акцент. Странное все же у меня восприятие, – подумал он.

– Оставьте, оставьте, – повторил детектив, и Виталий только теперь понял, что говорил Мэнтаг действительно по-русски, нараспев, пробуя произнести слова с разными интонациями. Получалось у него не то чтобы плохо, скорее нелепо и… нет, не смешно, скорее глупо.

– Откуда вы…

– Действует, да? – детектив перешел на родной английский. – Меня этому Арик Мильштейн научил, когда мы в патруле служили. Если с человеком неожиданно заговариваешь на его языке, он мигом приходит в себя.

Они подошли к лифтам, и Мэнтаг нажал кнопку «вниз».

– Нет, – сказал он, – я вас не задерживаю. Но я хотел бы знать, о чем вы совещались с профессором.

– Мальчик больше не аутист, – сообщил Виталий.

– Я и сам понял. Реакция на стресс? В любом случае – это облегчит ему жизнь.

– Может быть… Не уверен.

Двери лифта разошлись, и они вошли в кабинку. Мэнтаг скользнул взглядом по кнопкам и не нажал ни одной. С тихим шелестом двери сомкнулись, лифт не двигался.

– Это все? – вежливо осведомился детектив, прислонившись к стенке кабины в таком месте, что, не отодвинув Мэнтага, Виталий не смог бы нажать кнопку. Лифт стоял.

– А что вас интересует? – вопросом на вопрос ответил Виталий, вспомнив старую, советских еще времен, миниатюру Карцева и Ильченко. Когда-то, наверно, это было актуально… Странная штука – память.

Мэнтаг изучающе смотрел на Виталия.

– Ваш адвокат… Спенсер. Быстрый малый, вы, должно быть, платите ему немалые деньги?

Имело ли смысл отвечать, или лучше дождаться, когда Мэнтаг, наконец, договорит то, что хотел сказать?

– Пока вы беседовали с профессором, он объявился в офисе Макинтоша. Можете себе представить, как тот был рад.

Дальше, Господи, что же он тянет?..

– А оттуда сразу пошел к судье Джексону, благо надо было лишь подняться на три этажа.

Что затеял Спенсер, и ведь не сказал ни слова…

– Адвокат подал прошение об освобождении мисс Гилмор под залог, – сообщил Мэнтаг, глядя Виталию в глаза и ожидая его реакции.

– Под залог… – Виталий понял уже, что хотел сказать детектив, но еще не верил, и потому реакция его оказалась не такой бурной, на какую, возможно, рассчитывал Мэнтаг. – Но ведь судья постановил оставить Ай… мисс Гилмор до суда… потому что…

Виталий не мог заставить себя закончить фразу: «потому что по обвинению в убийстве первой степени под залог не освобождают». Мэнтаг кивнул.

– В связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Дело в том, видите ли, что Макинтош… понятно, ему очень не хотелось этого делать, но… гм… могу себе представить сцену, как ваш адвокат… В общем, Макинтош пошел со Спенсером к Джексону и объявил, что обвинение не располагает… Черт возьми, Дымов, вы прекрасно знаете, что после гибели сестры Болтон всю доказательную базу нужно строить иначе!

– Судья назначил новое слушание?

Наверняка Джексон не станет торопиться. Неделя, может, две…

– Когда прокуратура отзывает обвинение, – Мэнтаг ткнул пальцем в грудь Виталия, тот от неожиданности уперся спиной во что-то твердое, и, видимо, какая-то кнопка оказалась, наконец, нажата. Лифт дернулся и пошел, Виталий не понял – вверх или вниз, все внимание было сосредоточено на словах детектива, а тот специально сделал паузу, иезуит чертов, ждет ведь, что Виталий не выдержит и скажет что-нибудь, позволяющее Мэнтагу достать из кармана наручники… наверняка они у него припасены на подобный случай.

– Когда прокуратура отзывает обвинение, – Мэнтаг улыбнулся и закончил, наконец, фразу, – нет необходимости заслушивать прения сторон, понимаете? Судья назначил сумму залога, получил от адвоката гарантийное обязательство и…

– Айша… – губы не слушались.

– Э-э… да.

Лифт остановился, двери с шелестом раздвинулись, это был не первый этаж: незнакомый коридор, большие окна справа, двери палат слева…

– Нет, – сказал Мэнтаг, – вы не на ту кнопку нажали. Позвольте…

Он отодвинул Виталия, как прислоненную к стене картину, и нажал нужную кнопку. Лифт поехал вниз – Виталий ощутил, как пол ушел из-под ног.

– Залог. Сколько?

На счету у него осталось не так много денег, а сумму судья наверняка назначил пятизначную.

– Сумма стандартная, – сообщил Мэнтаг. – Сорок тысяч.

– Господи!

У Виталия не было таких денег. Неужели Айша останется в тюрьме из-за того, что…

– Я же сказал, – с заметным раздражением произнес детектив, – адвокат представил гарантийное письмо, что равнозначно…

– Гарантийное… Кто?

Кто-то заплатил сорок тысяч долларов?

– Баккенбауэр. Он вам не сказал? Я думал, вы знаете.

Профессор? Когда он успел? «А вас, Дымов, я попрошу остаться…» Потом он не покидал комнаты.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Виталий.

– Да? – удивился Мэнтаг. – А я-то надеялся, что вы мне, наконец, объясните, что, черт возьми, происходит, почему следствия опережают причины, каким образом стопроцентные доказательства оказываются фальшивкой и…

Лифт остановился – на этот раз они оказались в холле, у дверей ждали люди, желавшие подняться наверх, пришлось протискиваться сквозь небольшую толпу, Виталия ослепили вспышки – репортеры, конечно, куда ж без них, в лицо нацелились черные бликующие кружки объективов, кто-то что-то спрашивал, но голоса сливались в белый шум, Мэнтаг громко произнес несколько слов и потянул Виталия за собой – не к выходу, где тоже толпились журналисты, а вглубь коридора, мимо незнакомого охранника, с интересом наблюдавшего за столпотворением. Шум остался позади, Мэнтаг задал какой-то вопрос, кто-то, кого Виталий почему-то не видел, ответил, распахнулась дверь в кабинет… или это был склад?.. стеллажи вдоль стен, коробки, похожие на почтовые посылочные ящики…

– Вит!

– Айша!

Как она изменилась за несколько дней! Виталий провел ладонями по ее щекам, по ее волосам, по ее шее, он, будто слепой, ткнулся носом в ее губы, какие холодные, а что было потом… наверно, больше ничего не было, долго-долго вообще ничего не происходило, только губы и что-то соленое… вода… слезы… чьи?

Через какое-то время, сравнимое с возрастом Вселенной, Виталий пришел, наконец, в себя, ощутил руки Айши на своих плечах, увидел ее глаза так близко, как не видел никогда… Слезы, это нормально, поплачь, милая, как замечательно, что тебя отпустили, сейчас мы поедем ко мне и будем говорить, говорить…

Айша отступила на шаг, взглядом показала, что они не одни. Мэнтаг стоял, прислонившись к закрытой двери, будто подпирал ее, не позволяя никому снаружи войти в комнату. Спенсер сидел за хлипким на вид пластиковым столиком и демонстративно рассматривал лист бумаги, поднеся его так близко к глазам, что Виталий почти не видел лица адвоката, только уши торчали по обе стороны листа, так смешно…

Спенсер опустил бумагу и сказал:

– Ну, все? Имейте в виду, дело не закрыто и не переформулировано. Верно, детектив?

– Верно, – сказал Мэнтаг. – Убийство первой степени. Расследование будет продолжаться до…

Он пожал плечами.

– Вы оба, – объяснил адвокат, – остаетесь под подозрением, поэтому мой вам совет – ничего ему (кивок в сторону детектива) не говорите, не посоветовавшись со мной.

– Для начала, – Мэнтаг отлепился, наконец, от двери и присел на край стола, отчего стол, крякнув, просел, и адвокат поспешно убрал из-под него ноги, – для начала посоветуйте, пожалуйста, своим клиентам не создавать сущностей сверх необходимого. И не смотрите на меня, будто я Аристотель. Это не я придумал, это называется «бритва Оккама», был такой…

– Я знаю, кто такой Оккам. А вы…

– Вообще-то, – сообщил Мэнтаг, – у меня в колледже был высший балл по физике, я уже говорил об этом мистеру Дымову.

– Верно, – пробормотал Виталий. Он смотрел на Айшу, видел только ее, остальное воспринимал на слух – видимое не совпадало со слышимым, реальность с представлением о ней, и фразу, произнесенную Мэнтагом, он, возможно, придумал сам, потому что… вряд ли детектив вдруг проникся физическими идеями о природе темного вещества…

– Теперь, когда Линдон по эту сторону, – говорил Мэнтаг, – а миссис Дымов – по ту, я надеюсь, сюрпризов больше не будет. То, что зафиксировано следствием на данный момент, останется неизменным, и я могу работать без опасения, что одни улики исчезнут, а другие изменятся. Да?

– Да, – сказала вместо Виталия Айша. – Да. Да.

Виталий пожал плечами. Он, как и детектив, очень на это надеялся.

– Хорошо, – с удовлетворением произнес Мэнтаг. – Пойду к экспертам. Кстати, доктор Дымов, вы можете заехать за своим компьютером завтра с утра. К сожалению, на диске не окажется некоторых файлов, но уверяю вас, это не вина наших ребят – вы, должно быть, то есть, они так полагают, записали файлы таким образом, чтобы, если их кто-нибудь попытается открыть… пароля там, кстати, не было, потому ребята и удивляются, как вам самому удавалось… Короче, когда попытались вскрыть кое-какие файлы, они исчезли с диска.

– Дневник, – пробормотал Виталий.

– Что вы сказали?

– Неважно. Я сам уже не помню, что там было.

– Да? – в голосе детектива звучала ирония.

Виталий действительно не помнил. Он знал, конечно, что было на скрытых файлах, он сам это писал, но сейчас ему казалось, что он придумал фантастический роман, текст которого извлекал не из другой вселенной, а из собственного воображения. Хорошо, что файлов этих больше не существует.

Кольнуло сердце. Дина… Ее действительно больше нет. Нет – здесь. Здесь и сейчас. А разве существует что-то, кроме «здесь и сейчас»?

– Договорились, – сказал Мэнтаг и направился к двери. – Мы еще с вами увидимся, доктор Дымов, и с вами, сестра Гилмор.

– Айша, – сказал Виталий, когда дверь за детективом закрылась, – милая, поедем ко мне. Я очень устал. Ты тоже.

– Погодите выходить, – предупредил Спенсер, засовывая бумаги в кейс. – Там журналисты у главного входа. Я посмотрю, можно ли выйти незаметно…

Он и сам вышел незаметно – Виталий и Айша остались одни.

– Он… этот детектив… сказал, что расследование не закончено.

– Конечно. У них масса проблем с отчетностью: протоколы осмотров противоречат друг другу, экспертные заключения не совпадают. Разбираться будут долго.

– Вит, как мне было страшно…

– Да-да.

– Вдруг стало так тяжело, мне показалось, что я умру.

– Милая…

– Ноги подогнулись, я упала, и тогда, наверно, сломала этот…

– Конечно, нет. Это сделала Дина. И мальчик с восьмого этажа, Линдон.

– Аутист? Из восемьсот двенадцатой?

– Да.

– Ты говорил о темном веществе…

– Ты не верила?

В дверь заглянул адвокат, сказал коротко:

– Можно идти.

Они вышли в темный коридор и направились не к лифту, а к лестнице, где горели аргоновые лампы, и мир казался нереальным, придуманным, нарисованным – сделаешь лишнее движение, все исчезнет, и окажешься там, где Дина, где человек может летать… «Ощущение полета, я начал забывать его, разве это не самое удивительное ощущение в жизни?»

Мы летаем во сне – в детстве, когда связь с реальностью еще недостаточно крепка. Мы ощущаем себя во всех вселенных, где мы есть, дети все немного аутисты, и связь детского сознания с темным веществом сильна, но человек растет, и соотношение меняется – темное вещество перестает взаимодействовать с нашим сознанием, и мы теряем способность попадать туда, где способны летать, изменять законы природы, жить, как хотим…

– Вит, – сказала Айша, – ты со мной?

Они спешили за адвокатом, а Спенсер едва поспевал за темнокожим парнем в униформе охранника. Остановились у наполовину раскрытых ворот, выходивших на ярко освещенную улицу.

Сейчас вечер? Или уже ночь?

– До свидания, мистер, – сказал охранник и протянул Виталию руку. Рукопожатие оказалось крепким и долгим.

– До свидания, мисс Гилмор, – охранник повернулся к Айше. – Вы вернетесь на работу, верно? Больные вас очень любят, я знаю, и никто не верит, что вы…

– Не знаю, Уолт, – устало произнесла Айша. – Еще не думала об этом.

– Возвращайтесь! – с энтузиазмом воскликнул Уолт и пропустил их в створ ворот, на площадь, где стояли освещенные ярким прожектором машины, это была – Виталий узнал сразу – больничная стоянка, не для посетителей, а для персонала, и, если обойти вокруг, можно было выйти на Риджент-стрит.

– Отвезти вас домой? – деловито спросил Спенсер. – Я пойду за машиной и подъеду к этому углу, вы подождете?

– Послушайте, – Виталий задал мучивший его вопрос, – сколько сейчас времени?

– Половина одиннадцатого, – сообщил Спенсер, бросив взгляд на часы. – А что? Ваши отстают или спешат?

– На моих семнадцать часов шесть минут. Я чувствую, что так и есть…

– Опять ваши штучки, – недовольно сказал адвокат. – Пять часов? Вы понимаете, что это невозможно? Час у меня ушел, чтобы уломать Макинтоша, потом два часа мы провели у судьи Джексона, показывая бумаги, еще час судья звонил по телефонам и писал постановление. Потом я отправился с бумагами в тюрьму. А для вас все уложилось в минуту?

– Мы разговаривали с Линдоном, – сказал Виталий, – мальчик был еще не в своей тарелке, так что с реальностью могло случиться всякое.

– Эти ваши штучки, – повторил адвокат. – Подождите здесь.

– Вит, – сказала Айша. – Все кончилось?

– Надеюсь… – неуверенно протянул Виталий.

Зазвонил мобильник. Виталий посмотрел на дисплей.

– Эндрю, – сказал он. – Я как раз собирался вам звонить, поблагодарить за то, что вы для меня сделали. Для нас с Айшей.

– Виталий, нам необходимо встретиться. Есть соображения относительно структуры взаимодействия адронов темного вещества с аксонами головного мозга. Я тут посмотрел кое-что по биохимии, это не моя специальность, и, возможно, я кое-чего не понял…

– Только не сегодня! – взмолился Виталий.

– Хорошо, не сегодня, я буду в Лансинге до завтрашнего вечера, самолет у меня в половине восьмого. Когда вы сможете заехать в гостиницу? Или, если хотите, встретимся в университете?

– В университете, – сказал Виталий. – И без хорошего биолога, наверно, не обойтись.

– Приезжайте с Айшей, она биолог по образованию.

– Только учится, – Виталий обнял Айшу, приложил аппарат к ее уху. – Мы приедем. Созвонимся утром, хорошо?

– Договорились, – Ланде помолчал несколько секунд, и, когда Виталий решил, что разговор окончен, сказал: – Почему бы вам не переехать в Нью-Йорк? Не думаю, что сейчас вам будет комфортно работать, а в Колумбийском у астрофизиков есть вакансия гостевого профессора.

– Спасибо, Эндрю, – смутился Виталий. – Спасибо, но… Я не могу уехать, Мэнтаг решит, что я сбежал, следствие не закончено. Фактически оно начинается заново. И Айша…

– Я понимаю… Хорошо, тогда до завтра.

Короткий сигнал заставил Виталия обернуться – машина адвоката стояла на краю разметки, в месте, запрещенном для стоянки, и Спенсер подавал знаки: садитесь быстрее. Они опустились на заднее сиденье, прижавшись друг к другу, хотя места в просторном «Крайслере» было достаточно. Адвокат посмотрел на них в зеркальце.

– Куда? – спросил он.

– Ко мне, – сказал Виталий.

– Ко мне, – сказала Айша.

Спенсер выехал со стоянки, включил радио, динамик неразборчиво забормотал, передавали то ли новости, то ли чей-то занудный, судя по голосу, комментарий.

– По Глен авеню ехать минут пять, – сказал адвокат, – а потом надо повернуть направо или налево. У вас есть пять минут, чтобы принять решение.

– Вит, – Айша смотрела в сторону удалявшегося больничного комплекса, – мне теперь все время будет мерещиться этот детектив… показалось, будто он…

– Мэнтаг? – услышал ее слова Спенсер. – Вы правы, я тоже его видел. Не исключаю, что он поедет за нами. Он от вас не отстанет, задета его профессиональная честь. В темное вещество он верит не больше, чем в привидений. Для него это – загадка запертой комнаты, и он собирается решать ее обычными полицейскими средствами. Полицейские – люди консервативные.

– А адвокаты? – спросил Виталий.

Спенсер бросил взгляд в зеркальце.

– Адвокат обязан верить клиентам, – усмехнулся он, – если не возникает проблем с гонораром.

– Это намек, – сказал Спенсер минуту спустя. – И что-то я не слышу ответа.

Ответа и быть не могло: Виталий и Айша целовались.

Спенсер остановил машину перед светофором.

– Так направо или налево? – спросил он сам себя и усилил громкость радио, будто ответ мог услышать от комментатора.

«…И судья указал на недостатки в проведенном расследовании. Очень небрежное отношение к служебным обязанностям, – так охарактеризовал действия полиции помощник городского прокурора Джеймс Макинтош, вынужденный отказаться от ранее заявленных обвинений против мисс Айши Гилмор, медицинской сестры из больницы университета штата Мичиган, и ее друга, ученого-физика, доктора Виталия Дымова. Наши репортеры пытаются связаться с сестрой Гилмор и доктором Дымовым, и, как только это удастся, вы узнаете…»

Спенсер сменил волну, и под бодрые вопли неистовой поп-группы тронул машину.

– Налево, – сказал Виталий. – Ко мне.

– Поздно, – философски отозвался адвокат. – Мы едем прямо, я вас высажу у супермаркета, и разбирайтесь сами. Друг с другом и с вашим мирозданием, в котором я ничего не понимаю. Надеюсь, пока начнется суд, вы мне все толком объясните, чтобы я не молол чушь, как сегодня утром.

– Кстати, – сказал он, когда Виталий выбрался из машины и подал руку Айше, – у одного моего клиента – не хочу называть имени – дядя уже лет пять спит летаргическим сном праведника. Завещание он написать не успел, а умереть может в любую минуту, как, впрочем, и проснуться. У моего клиента проблема, дело зависло. Может, попросить Линдона…

– Оставьте мальчика в покое, – отрезал Виталий. – А проблема интересная. Поговорим завтра, хорошо?

– До полудня я буду занят, приезжайте в два.

Виталий и Айша остались одни. Совсем одни, будто два прижавшихся друг к другу острова в бурном море.

– Где мы? – Айша крепко держала Виталия под руку.

– Я плохо знаю город… Знаешь, о чем я подумал? Индусы, когда впадают в нирвану… Или медитируют так, что выпадают из реальности. Может, они…

– Я поняла, – Айша прижалась щекой к плечу Виталия. – Ты все еще думаешь о ней. Ты все еще к ней хочешь. Не говори ничего, это так. Ты не можешь без нее.

– Айша, о чем ты? Дина сделала все, чтобы мы с тобой были вместе.

– А ты все равно с ней…

– Пожалуйста, родная…

– Ты с ней. И будешь с ней всегда.

Кто это сказал? Айша? Дина? Может, он сам сказал себе это, не называя имени, потому что знал его всегда. И сейчас знал, не решаясь произнести вслух. Стоя на перекрестке с девушкой, которая любила его больше жизни, Виталий понял, что главный выбор ему еще предстоит.

Конечная остановка

Я вспомнил свою смерть.

Что-то вспыхнуло перед глазами или, как говорят, перед внутренним взором, но я продолжал видеть и понимать все, происходившее в аудитории, где слушал доклад нашего директора о работе, проделанной институтом в первом квартале нынешнего, 1986 года.

– По теме «Исследования монокристаллов», заведующий лабораторией Иса Гамбаров… – бубнил академик, и в это время…

Воспоминания обычно так и являются – неожиданные и ясные, иногда размытые. Вспышка, яркая картинка, вздох… хорошее было время… юность… и продолжаешь слушать доклад.

Но вспомнил я в тот раз свою смерть.

Умирал я в больнице. Сначала мне показалось, что это больница Семашко, где я лежал на обследовании, но впечатление мимолетно промелькнуло – конечно, это была палата в «Адасе», иерусалимской клинике, где меня три месяца «пользовал» милейший доктор Хасон, не скрывавший моего диагноза, но умевший заставить меня верить в то, что все будет если не хорошо, то вполне терпимо.

В тот день я даже смог сам сесть и позавтракать и подумал, что, может, если не пойду на поправку, то хотя бы получу отсрочку. Однако по взглядам врачей во время утреннего обхода я понял, что надежды напрасны. Это был такой шок… Я закрыл глаза и перестал слышать. Да, сначала исчезли звуки, и в полной тишине я увидел вместо обычных цветных пятен приближавшуюся белую точку. Мне стало хорошо – исчезла боль, к которой я не то чтобы привык, но считал ее такой же частью себя, как ногу или голову. Точка-звезда перестала мерцать, обратилась в кружок-планету, я разглядел выход из тоннеля, по которому летел, и все понял. Сейчас, – вспомнил я свою мысль, вялую и спокойную, – появятся мои усопшие родственники. Но вместо них возникли, будто вырезанные в камне, слова, я узнал голос Хасона: «Отключайте, мозг умер». Я хотел сказать, что еще не дошел до предела, но мысль рассыпалась на мелкие части, белый свет в конце тоннеля померк…

– Результаты работы лаборатории космической физики, – продолжал бубнить академик, – были в марте доложены на конференции в Москве и получили высокую оценку со стороны…

Да, нашу статью в Аstrophysics and Space Sciences, наконец, оценили. Английский спутник «Андо» сканировал небо вне галактической плоскости и обнаружил примерно столько слабых источников, связанных со скоплениями галактик, сколько мы с шефом и предсказывали в работе пятилетней давности, которую, когда она вышла, оценивали не иначе, как глубоко ошибочную.

Я сцепил ладони и попытался разобраться в ощущениях. Утром я сказал Лиле, что задержусь после работы, потому что хочу поболтать с Лёвой, а у него последняя пара заканчивается в пять пятнадцать, я как раз успею дойти от Академгородка до Политехнического института, где мой друг преподносил студентам азы марксистско-ленинской философии. Лиля была недовольна, она всегда недовольна, когда я задерживаюсь, и, когда прихожу раньше времени, недовольна тоже, потому что я мешаю ей готовиться к урокам, а она к ним готовится так, будто никогда не входила в класс. Вовка поцеловал маму в щеку, а мне махнул рукой от двери и убежал в школу, так и не захватив пакет с бутербродом.

Перед семинаром мы обсудили с Яшаром, как лучше обработать рентгеновские данные «Андо» – по интенсивности без учета расстояний или по вероятной светимости, хотя ошибки в этом случае возрастут как квадраты неопределенностей в оценках.

И я опять вспомнил свою смерть. Так ясно, будто это произошло сегодня. Только что. Я, видимо, какое-то время был без сознания, потому что вспомнил, как, войдя в то утро в палату, Хасон сначала даже не посмотрел в мою сторону, а принялся, повернувшись ко мне спиной, изучать колонки чисел на экране. По каким-то признакам он понял, что я в сознании, и только тогда обернулся, увидел мои широко раскрытые и молящие глаза, подошел, положил мне на грудь ладонь и сказал уверенным голосом:

– Доброе утро, Михаэль. Сегодня сделаем томограмму.

Говорил он, конечно, на иврите.

– Мне лучше? – хотел спросить я. Или спросил? В памяти остался только ответ Хасона:

– Поспите, Михаэль. В одиннадцать вас заберут наверх.

Он имел в виду аппаратную, но меня действительно в одиннадцать забрали наверх.

Вспомнив, я понял, что именно тогда наступила смерть. Доктор Хасон был прав: «мозг умер». Произошло это в десять часов пятьдесят две минуты утра шестого марта две тысячи двадцать девятого года. Мне было семьдесят девять лет.

Это я рассчитал уже потом, после семинара, стоя у широкого окна, выходившего в сторону Института математики, на первом этаже которого был вход в метро «Академия наук», где я, бывало, поджидал Иру, чтобы вместе…

Кто это – Ира?

Странный вопрос. Ира. Мы встречались уже…

Стоп.

Что-то происходило с головой. Ничего особенного: не ныло в затылке, как бывало после нудного рабочего дня, не болели глаза, как почти всегда к ночи, когда посмотришь телевизор. Я вспоминал. Сидел на подоконнике в дальнем конце коридора, куда никто не заглядывал, потому что дверь на боковую лестницу заколотили лет двадцать назад, чтобы сотрудники не покидали в рабочее время территорию института через черный ход, который, впрочем, тоже был заколочен вопреки правилам противопожарной безопасности. Рядом с закрытой дверью, кстати, висела карта эвакуации сотрудников при пожаре.

Память – штука странная. Вспоминается не то что хочешь, а то, что вдруг всплывает из… не знаю откуда, понятия не имею, где в мозгу хранятся картины и звуки прошлого, но точно не в пресловутом подсознании, о котором даже не известно, существует ли оно на самом деле. Я сидел на подоконнике, смотрел в окно и вспомнил свой первый день в должности редактора журнала «Хасид» – Шауль, наш менеджер, хотел, чтобы я не только редактировал поступавшие материалы, но и сам писал в каждый номер по две статьи, потому что у меня это замечательно получалось, «Михаэль, это главная причина, по которой мы вас пригласили на должность»… Я прекрасно помнил, что разговор происходил сразу после праздника шавуот[1] в июне девяносто пятого.

А сейчас восемьдесят шестой, – повторил я, чтобы не сбиться в летосчислении.

Ясновидение? Я видел внутренним зрением то, что со мной еще не происходило?

Я точно знал, что ясновидение ни при чем. Это память, потому что…

Хотя бы потому, что вспомнил, как устраивался на работу в институт. После университета меня распределили преподавателем физики в школу в Ильинке, большое молоканское село, два с половиной часа на автобусе от Баку. Мне, можно сказать, повезло с распределением: Лёву Сандлера, к примеру, послали в Хавахыл, где по-русски говорил только председатель сельсовета, да и то с таким акцентом, что понять можно было, как рассказывал Лёва, два слова из пяти. В Ильинке я оттрубил три года. Тогда я еще не был женат, Лилю встретил позже, точнее, нас познакомили… Неважно. Воспоминания не бывают последовательны: Ильинка, Лёва, распределение. Я вспомнил, как пришел потом в Институт физики – вакантных мест в лаборатории космофизики не было, и меня оформили младшим научным к твердотельщикам. Через полгода Яшар «выбил» место в своей лаборатории, и я смог, наконец, заняться тем, о чем мечтал всю жизнь… какую?

Какую, черт побери?

Потому что я вспомнил – будто сквозь обычные декорации проявилось спрятанное за ними изображение, – что с Яшаром познакомился на четвертом курсе университета, он был тогда заместителем директора астрофизической обсерватории в Пиркулях. Под его руководством я писал дипломную работу, а потом из обсерватории прислали на меня персональный вызов, и ни в какую Ильинку меня, конечно, не распределяли. Где это, кстати, надо посмотреть на карте… Глупости, зачем мне карта, если я ездил в деревню каждую неделю – вечером в воскресенье выезжал из Баку последним автобусом, чтобы в восемь утра в понедельник войти в восьмой… или в шестой… или какой там по расписанию класс…

Я сошел с ума?

Конечно, нет. Психически больной человек никогда себя таковым не считает, это аксиома, но если такая мысль пришла мне в голову, значит, я все-таки мог допустить, что… и следовательно…

Я вспомнил, что вечером у меня встреча с Лёвой на кафедре философии в Политехе. Это так или…

Так.

Можно приказать себе не вспоминать? Вообще. Из кабинета директора – я увидел – вышел Яшар, на ходу читая какую-то бумагу, скорее всего, бланк квартального отчета. Сейчас шеф начнет меня искать…

Я слез с подоконника и пошел в двести десятую комнату, на двери которой висела табличка: «Лаборатория космической физики». Кто-то давно уже пытался затереть букву «с», не получилось, но все равно слово выглядело нелепо и нарочито бессмысленно.

– Давай-давай, Миша, – встретил меня Яшар, – где у тебя графики распределений?

* * *

Я был невнимателен и в обсуждении допустил пару логических ляпов. Яшар решил, видимо, что я нездоров, и отправился по своим делам. Разговаривать с Наилей и Исмаилом, сидевшими со мной в одном закутке, отгороженном от большой комнаты книжным шкафом, мне не хотелось, и, сославшись на то, что оставил в библиотеке недочитанный Astrophysical Journal, я отправился в садик за зданием Академии, где никогда никого не было, кроме драных уличных кошек, бродивших подобно теням мертвых в Аиде.

До вечера я сидел на скамейке и занимался самым странным делом за всю свою жизнь – вспоминал и сравнивал.

Вспоминать по заказу можно только то, что уже много раз вызывал в памяти. Я вспомнил, как в восьмом классе мы с двумя приятелями поднимались через Английский сад в парк имени Кирова, где над городом возвышался простерший правую руку к морю бывший партийный лидер республики. На одном из крутых подъемов я неловко повернулся и покатился вниз, сломав руку. Вспомнил доброго доктора Ливанова, ставившего мне кость на место (перелом оказался со смещением) и при этом рассказывавшего смешную историю (которую я вспомнить не смог), чтобы мне было не так больно.

И еще я вспомнил, как в том же восьмом классе ездил на зимние каникулы с семьей двоюродного брата в Москву – в первый раз, – и столица произвела на меня такое впечатление, что я решил: после школы поеду поступать в МГУ. На любой факультет, где будет самый маленький конкурс, только бы жить и учиться в этом потрясающе прекрасном городе. Вспомнил, как дядя водил нас с Ильей по музеям. Правда, не запомнил почти ничего из того, что видел, кроме огромного полотна Иванова «Явление Христа народу» в Третьяковке и египетских мумий в залах Музея имени Пушкина (Музея изящных искусств, как называл его дядя).

Я все помнил, но, в то же время, точно знал, что в Москву первый раз попал после второго курса университета. Поступать в МГУ не поехал, мне и в голову прийти не могло, что смогу учиться в столице. Поступил на наш родной физфак и не жалел об этом до самого распределения.

И еще вспомнилось, как в две тысячи четвертом году сидел без работы, «Хасид» неожиданно закрылся – у американского спонсора кончилось терпение, десять лет он издавал журнал себе в убыток, – и мне было плохо, я не знал, чем себя занять. У Иры в то время были на службе запутанные отношения с начальством, и ей тоже грозило увольнение. Я не понимал, как мы выживем, но неожиданно позвонил Игорь, журналист, которого я знал еще по Баку, и предложил пойти во «Время новостей». Я вспомнил, как мы с женой по этому поводу радовались, распили бутылку «Хванчкары», которую я купил в «русском» магазине…

Что это такое вспоминалось? Две тысячи четвертый? На дворе стоял тысяча девятьсот восемьдесят шестой, жену мою звали Лилей, и она ждала меня с работы, чтобы (такая у нее была привычка) подробно рассказать, что сморозил Фарид Мехтиевич, и что ответила Инга Сергеевна, как на нее посмотрела Нателла Францевна… Я всегда слушал вполуха и кивал, если чувствовал, что нужно отреагировать.

А Ира… Кто это – Ира? Проговорив в уме имя, я сразу вспомнил, как мы с ней познакомились в семьдесят третьем… тринадцать лет назад? У нее были каштановые волосы до плеч, ярко-голубые глаза, от которых я сразу пришел в восторг, и такой тембр голоса, что слушать я мог часами – все что угодно. Она читала вслух переводы статей, и я воспринимал не смысл, а каждое слово в отдельности – как чистую ноту, как звон колокольчика.

Я сжал руками виски и попытался какое-то время ничего не вспоминать, а привести в порядок то, что уже начал понимать. Почему-то я все понял сразу, но допустить понятое в сознание не мог. Понять и принять – разные и порой несовместимые вещи.

Странным образом у меня появилась вторая память. Не фантазии, не сон о несбывшемся, не игра воображения, которое у меня было достаточно развитым, но все же не до такой степени, чтобы придумать себе вторую жизнь – причем от начала до конца, от рождения в тысяча девятьсот пятидесятом до смерти в две тысячи двадцать девятом. Не настолько я… Тем более – вдруг и сразу.

Я попытался сосредоточиться и понял, что не нужно этого делать. Концентрируя внимание на каком-то предмете – я смотрел на кошку, расположившуюся на соседней скамейке и нервно поглядывавшую в мою сторону, – я об этом предмете и думал. Ничего не вспоминалось, даже утренний семинар.

Не нужно было думать ни о чем. Я так и сделал и вспомнил – из другой моей жизни? Конечно, не из этой, потому что память вынесла меня в год тысяча девятьсот девяностый, – как мы Ирой и Женечкой (нашей дочке исполнилось пятнадцать) летели в огромном «Боинге» (никогда прежде не видел таких колоссальных самолетов, где с комфортом разместились четыреста пассажиров) над ночным Тель-Авивом. Самолет шел на посадку, в динамиках играла очень красивая и печальная музыка (потом я узнал, что песня называлась «Сон о золотом Иерусалиме»), а внизу проплывали яркие цепочки огней, обозначая улицы, дороги, посадочную полосу.

«Ты рад?» – спросила Ира, прижавшись к моему плечу.

Я ничего не ответил. Я не знал. В тот момент мне казалось, что мы не на посадку идем, а переплываем Стикс…

Ира? Моя жена Ира.

Я произнес это имя вслух с таким удовольствием, с каким никогда (даже в день свадьбы) не произносил имя Лили. Странно – а может, ничего странного, – в последнее время я вообще не называл жену по имени… как-то не произносилось оно само собой.

Ира.

В прошлом году мы ездили в Москву показать Женечку в Детской клинике. Там принимали детей со всего Союза, и в очередь мы записались еще осенью, получив направление из Республиканской детской больницы, где не могли толком лечить аллергии, вызывавшие бронхиальную астму.

Нет. В прошлом году мы с Лилей и Вовкой ездили летом в Ессентуки, у Лили болел желчный пузырь, воспаление, сказали врачи, надо попить водички…

Ира. Я не знал эту женщину. То есть, в моей новой памяти она была… в груди мгновенно возникло тепло, стало удивительно хорошо, я понял… нет, я знал всегда… Как я мог всегда знать, если только сегодня вспомнил?..

Ах, да все равно. Я любил эту женщину, мою жену.

Жену? Мою жену звали Лилей, нашего сына звали Владимиром, мы были женаты двенадцатый год.

А с Ирой – вспомнил сразу – мы прожили всю жизнь, сколько же… больше полувека… до моей смерти.

Я опять вспомнил тот день. Ни Иры, ни Жени я не видел – их не пустили к умирающему? Или я настолько неадекватно воспринимал окружавший больничный мир, что не узнал жену и дочь, когда они стояли у моего изголовья? И внуков не привели попрощаться с дедом…

Не надо. Не хочу я это вспоминать. Помню, да. Почему-то помню. Но сейчас не хочу.

Кошка спрыгнула со скамьи и пошла прочь, задрав хвост; в кустах что-то мелькнуло, и она лениво повернула голову.

Мы с Ирой не держали дома животных, потому что у Женечки была аллергия.

У нас с Лилей жил толстый, как бочонок амонтильядо, кот Жиртрест, Жирик, не позволявший никому, кроме Вовки, с собой играть и вежливо принимавший объедки, которыми его кормили. Сравнение с амонтильядо было не случайно – Жиртрест, возлегая на диване и неохотно уступая место, больше всего был похож на вусмерть упившегося человека: предпочитал лежачее состояние любому другому и бормотал под нос какие-нибудь гадости, судя по его всегда недовольной морде.

Почему я вспомнил о коте? Почему вообще вспоминается так хаотично?

Я посмотрел на часы – сейчас начнется «исход» народа из Академгородка, нужно отметиться в журнале (пришел – отметился, ушел – отметился, а где был между часами прихода и ухода – кому интересно?) и потопать в Политех к Лёве, пять минут быстрого ходу. Может, сказать ему?

Подумаю по дороге.

* * *

У Лёвы, как обычно, были сведения из высших партийных сфер.

– Говорят, Черненко при смерти, скоро будут собирать пленум, выбирать нового генсека.

– Выбирать? – переспросил я, пожав плечами.

– Говорят, выберут Горбачева, – продолжал Лева. Он очень дорожил своими источниками информации, а я не спрашивал, откуда ему становилось известно то, о чем газеты писали день, а то и неделю спустя.

Я вспомнил, что Горбачев стал генеральным в восемьдесят пятом, и машинально покосился на большой красочный календарь, висевший на стене за спиной Лёвы. «1986». Естественно. Будто я этого не знал. Горбачева выбрали в апреле прошлого года, в мае он объявил о начале перестройки, а потом…

Я вспомнил, как мы собирались в актовом зале института, где на возвышении стоял цветной телевизор «Березка», принесенный из директорского кабинета, и смотрели заседания Съезда народных депутатов, выступление Сахарова против войны в Афганистане…

Сахаров. Знакомое лицо. Конечно, знакомое – известнейший физик, отец водородной бомбы, диссидент, которого Брежнев отправил в горьковскую ссылку.

Стоп. Наверно, это было, если я помню. Но я-то знал, что Сахаров – неплохой ученый, много пишет в соавторстве с Харитоном, а водородную придумал Харитон. Об этом, правда, не мало кому известно, и, если спросить у человека с улицы, он назовет, скорее всего, товарища Берию, руководителя атомной программы.

Сахаров. Странно.

Перестройка? Было бы что перестраивать. В прошлом году в институт приезжал инструктор из отдела промышленности ЦК, читал лекцию для тех, у кого был допуск по второй форме. Я получил такой, когда работал в ИКИ с Эстулиным, брал телеметрию с шестого «Прогноза» для нашего, тогда еще сырого, каталога рентгеновских источников. Инструктор прямо сказал: цены на нефть упали до очень низкого уровня, поддерживать военную промышленность невозможно, а у нас две трети экономики завязано на военке. Год-другой, и экономика может рухнуть, но партия позаботится, разрабатываются правильные решения, жизненный уровень трудящихся не опустится, хотя придется коммунистам разъяснять простому народу политику партии.

Коммунистом я не был, допуск достался мне потому лишь, что в московский Институт космических исследований без допуска не пускали, а у нас с Эстулиным были совместные работы.

– Лёва, – сказал я, – Горбачева, наверно, действительно изберут, но после этого в стране начнется такой бардак, что лучше бы…

Я не стал договаривать, иначе пришлось бы описать неожиданно нахлынувшие воспоминания о конце восьмидесятых: карточки почти на все продукты, научные журналы не поступают, нет денег на подписку, работа стоит, руки опускаются. Я не собирался в Израиль, но здесь просто нечего было делать, и Ира предложила…

Ира?

Лёва, оказывается, считал, что Горбачев… да ладно, какое это все имело значение?

– Стоп, – прервал я монолог друга. – Ты лучше скажи… У тебя много знакомых, в том числе в Академии. Это я бирюк, почти ни с кем не знаюсь.

– Ну-ну, – Лёва посмотрел на меня с интересом.

– Может, тебе знакома… или слышал… Ира Маликова. Ира Анваровна. Переводчик. Работает в…

В восемьдесят шестом мы с Ирой работали вместе.

– Не знаю, где она работает. Скорее всего, в академической системе. Слышал такую фамилию, может быть?

– Нет, – сказал Лева с сожалением.

– Пожалуйста. – Мой тон заставил Лёву внимательно посмотреть мне в глаза. Что-то он почувствовал, но лишних вопросов задавать не стал – друг все-таки. У нас мало было взаимных секретов, а то, что каждый все-таки считал секретом, было нам, тем не менее, друг о друге известно – так или иначе, словом или взглядом, мы проговаривались, но считали не нужным спрашивать.

– Пожалуйста, – повторил я, – ты можешь узнать?

– Это срочно?

Единственное, что он позволил себе спросить.

– Да, – я подумал, что не проживу и дня, если не буду знать.

– Тогда погоди, – решительно произнес Лёва и потянулся к трубке стоявшего у него на столе телефона. Номер набрал по памяти.

– Томочка? – Мне не нравилось, когда Лёва говорил воркующим голосом, таким искусственным, что фальшь чувствовалась за километр. Как женщины не замечали? Или замечали, но подыгрывали? – Я помню, Томчик, конечно, как буду в ваших краях, сразу занесу… О, а это не к спеху, спасибо тебе… Дело? Ты права, есть небольшое. Ты ведь куешь академические кадры и помнишь… да, я знаю, одиннадцать тысяч… сколько, ты сказала?.. Семьсот сорок три? Ничего себе, я и не думал, что в Академии столько бездельников. Нет, конечно, сами академики не в счет… Да, нужна одна фамилия, может, ты знаешь… Маликова Ирина… Конечно, ты не можешь помнить всех…

Как долго он подбирается… Спросил бы сразу.

– То есть, ты не уверена? Ну, о чем ты говоришь? Какой флирт? По делу надо. Клянусь. Ладно. Перезвоню. Спасибо, Томочка, целую в щечку. А? В левую, всегда в левую.

Лёва положил трубку, помотал головой, будто отгонял назойливую муху, взглянул на мою вытянувшуюся физиономию и буркнул:

– Через десять минут. Она поднимет кое-какие личные дела. Вроде знает эту Иру, но не уверена.

Я кивнул, и десять минут мы разговаривали о ерунде. Я больше следил за движением минутной стрелки на электрических часах, висевших над дверью, чем за Лёвиным рассказом не помню о чем.

Когда стрелка дернулась в десятый раз, я кивком показал – пора, и Лёва, с сожалением прервав нечто интересное на середине предложения, поднял трубку.

– Ирина Анваровна Маликова, – нарочито бесстрастным голосом сообщил он, – тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года рождения, младший научный сотрудник Института экономики.

Сделав паузу, добавил:

– Не замужем. Детей нет.

Разведена? Я не задал этот вопрос. Встал и пошел к двери.

– Да что с тобой сегодня? – спросил Лёва за моей спиной. – Ира… ты ее знал раньше?

Я взялся за ручку двери.

– Это моя жена, – сказал я и вышел, прежде чем Лёва успел задать следующий вопрос.

* * *

Вечер прошел как обычно. Лиля рассказывала, что вытворяли ученики на уроках, о чем говорили в учительской на переменах, куда поедет летом отдыхать завуч Игорь Дмитриевич, почему Стелла Джафаровна (а это еще кто?) не может похудеть, хотя соблюдает строжайшую диету… Я не то чтобы не слушал, я все слышал и даже кивал в нужных местах, но мыслями был далеко, не в нашей реальности.

Я слушал Лилю и вспоминал, как мы с Ирой познакомились. Это воспоминание я пронес через всю жизнь, даже в день смерти… я плохо, конечно, соображал, больничная палата расплывалась перед глазами, и все в мире выглядело уже нереальным, но день нашего знакомства я неожиданно вспомнил (вспомнил сейчас о том, что вспомнил тогда – интересная аберрация памяти!). Я бежал за автобусом и махал – может, водитель увидит меня в зеркальце и притормозит. Меня водитель не увидел, но обратил внимание на девушку, вышедшую на проезжую часть и вставшую на пути автобуса. Резко затормозив, водитель открыл дверь, и я подумал, что девушка войдет, но она вернулась на тротуар и сделала мне приглашающий жест: садитесь, мол. «Коня на скаку остановит», – пришла мне в голову строка, и я махнул водителю: поезжай. Тот недовольно погудел и рванул машину, будто наверстывал упущенное время.

Я подошел к девушке и сказал:

«Спасибо».

Она была чуть ниже меня ростом, с носом, выглядевшим слишком большим на ее лице, но странным образом ничуть ее не портившим, скорее наоборот. Должно быть, я слишком пристально ее разглядывал, потому что она опустила голову и сказала:

«Я думала, вы сесть хотели».

«Хотел, – согласился я. – Но…»

Я не знал, что сказать дальше, не умел знакомиться с женщинами.

«Вообще-то, мне сорок второй нужен, а его долго нет», – сказала девушка, тоже, видимо, не знавшая, как поступить: продолжить ничего не значивший разговор или помолчать, дожидаясь своего автобуса.

«Сорок второй редко ходит, – сообщил я истину, известную всему городу. – Вам в микрорайон?» – спросил я.

«Нет, я до Монтина».

«Живете там?» – вырвалось у меня. Не знаю, что на меня нашло, обычно я и слова не мог выдавить, когда оказывался один на один с незнакомой женщиной, тем более такой… красивой?.. нет, но что-то в ее лице казалось удивительно привлекательным.

«Да», – сказала она и подняла на меня взгляд. Глаза у нее оказались голубыми с темным окоемом вокруг радужной оболочки: точно такие, как у меня. Это показалось мне поразительным, и я не удержался:

«У вас глаза, как мои».

«Да, – сказала она, – я обратила внимание».

И оба мы одновременно сказали:

«Меня зовут Миша».

«Ира».

Она окончила Институт иностранных языков, работала переводчицей в Институте экономики, хорошее место, интересная работа, приятный коллектив… Я в деревне оттрубил по распределению, сейчас во-он там, в физическом…

Подошел сорок второй, забитый под завязку, но мы влезли и стояли, прижавшись друг к другу, глаза наши были так близко… казалось, что и мысли перетекали из головы в голову.

Мы вышли на ее остановке и распрощались, обменявшись номерами телефонов, но тут же договорились встретиться в субботу в пять в Губернаторском саду.

– О чем ты думаешь весь вечер? – спросила Лиля, замолчав посреди рассказа о том, как Юлий Вазонов из десятого «б» сбил с ног математичку Любовь Константиновну, и, похоже, не случайно, как он уверял…

– Что? – не сразу выплыл я из воспоминания, которое на самом деле не могло быть моим, хотя именно моим и было. – Ты говорила о Вазонове.

– Я помню, о чем говорила, – раздраженно сказала Лиля. – А ты думал о другом.

– Почему ты так решила? – пробормотал я, на что жена пожала плечами и встала, давая понять, что уж мои-то мысли для нее секретом не являются, и думал я, конечно, о рентгеновских галактиках, а не об ее учебных делах.

Ну и ладно.

Ночью, когда я уже засыпал, мне вспомнилось, как мы с Ирой ездили в Копенгаген, это было много лет спустя, на грани тысячелетий, мне исполнилось пятьдесят (пятьдесят? возраст показался мне невозможно далеким), и мы решили сделать себе подарок. Денег, конечно, всегда не хватало, но я купил тур, разбив выплаты на двенадцать платежей по «визе».

Я не знал, что такое «виза». То есть, знал, конечно, мое знание-незнание каким-то образом интерферировало в сознании, и я уснул, понимая и не понимая, зная и не зная, но определенно чувствуя, что наступило время больших перемен.

* * *

Утром, без пяти девять, я стоял у входа в здание Академии, где на четвертом этаже располагался Институт экономики, и следил за входившими сотрудниками. Надо было прийти раньше; я не знал, когда Ира приезжает на работу – может, она уже вошла, и я пропустил? Но почему-то мне казалось, что она немного опоздает – она всегда немного опаздывала, именно немного, минуты на две-три, никак у нее не получалось ни прийти раньше, ни опоздать сильнее.

Она вошла в холл три минуты десятого. Каштановые волосы до плеч, нос… по носу я узнал бы Иру за километр. Не потому что нос у нее длинный, а просто… это был ее нос, только ее, ни у кого на свете не было такого носа, который я любил целовать в самый кончик, всегда холодный, как у здоровой собаки.

Не отдавая себе отчета в том, что и почему делаю, я шагнул вперед, заступил Ире дорогу, посмотрел в глаза (голубые! с темным окоемом вокруг радужной оболочки) и представился:

– Михаил Бернацкий, если вы меня помните.

Почему я так сказал? Она не могла меня помнить.

Ира подняла на меня удивленный взгляд, и мне показалось, в нем промелькнуло что-то вроде узнавания. Конечно, она подумала: если я подошел, то мы можем быть знакомы, хотя память подсказала, что нет.

– Мы знакомы? – неуверенно спросила она.

– Нет, – с сожалением сказал я. – Но… Вы работаете в Институте экономики? Вас зовут Ира? Ира Маликова?

Она кивнула, продолжая смотреть на меня если не с интересом, то уже без удивления.

– Да, – сказала она. – А вы…

– Я в Институте физики, через дорогу. Занимаюсь внегалактической астрофизикой и…

– И? – повторила она минуту спустя, потому что я не мог найти подходящих слов, а ей нужно было на работу, сотрудникам надлежало отмечаться не позднее четверти десятого.

– Если бы мы встретились в час у входа, я попробовал бы вам объяснить.

– Надо что-то объяснять? – улыбнулась Ира. Эту ее улыбку я прекрасно помнил: она так улыбалась, когда думала, что догадалась о чьих-то истинных намерениях.

– Надо, – сказал я слишком, должно быть, серьезно, потому что Ира все-таки смутилась и коротко кивнула: хорошо, мол, в час у входа, если это необходимо.

Показав рукой, где я должен ее ждать, она поспешила к лестнице – можно было подняться лифтом, но у всех четырех кабин толпился народ.

Я пошел к себе и успел отметить приход за минуту до того, как на вахте Карина закрыла толстый гроссбух и открыла другой, куда вписывала имена опоздавших.

Лёва позвонил, как только я сел за свой стол и положил перед собой ксерокопию статьи из Аstrophysical Journal о наблюдениях мягкого рентгеновского источника RХ 1904+13.

– Ты не рассказал, почему тебе нужна была… – начал Лёва, который, должно быть, ночь не спал, пытаясь разгадать загадку. Он позвонил бы мне еще вечером, но был уверен, что при Лиле я не стану разговаривать о другой женщине, которую почему-то назвал женой. И правильно. Я и сейчас не собирался о ней разговаривать, о чем сообщил Лёве в двух словах.

– Работаешь, значит, – пробормотал он, – ну-ну.

До обеда я действительно плотно поработал, не позволяя себе думать ни о чем, кроме внегалактических рентгеновских источников. Без пяти час стоял в холле академической десятиэтажки и старался разглядеть Иру, как только она выйдет из лифта.

– Добрый день, – услышал я позади себя и обернулся: Ира стояла у колонны и рассматривала меня с интересом, которого не было у нее утром.

Нужно было что-то говорить.

– Может, посидим в «Гянджлике»? Выпьем по чашечке кофе?

«Гянджлик» – приятное молодежное кафе самообслуживания – располагалось напротив Политеха. Обычно там днем было полно студентов. Сотрудники Академии предпочитали более солидную «Лейлу», но мне туда не хотелось – слишком много знакомых.

– Хорошо, – сказала Ира и, опустив голову, пошла рядом.

И только тогда я подумал, что не представляю, с чего начать. О чем говорить с женщиной, на которой был женат полвека и которую сегодня увидел впервые в жизни? Что сказать женщине, родившей мне дочь, побывавшей со мной в десятке стран, читавшей и редактировавшей мои литературные опусы, возившейся со мной, когда в две тысячи пятом у меня случился инсульт, и, наконец, проводившей меня (наверняка так и было, хотя этого я не мог знать) в последний путь в две тысячи двадцать девятом?

Она не знала обо мне ничего, я о ней – все. То есть, – поправил я себя, – я знал все о ней, о нас, но не здесь, и об этом я тоже должен был помнить каждую секунду, чтобы не сказать лишнее, не испортить то, что, возможно, сейчас могло начаться между нами.

Я помнил, что сделал Ире предложение через полгода после встречи на автобусной остановке.

Я знал, что не смогу сделать Ире предложение, потому что был женат на Лиле.

Мы взяли на раздаче по чашке кофе и булочке, я заплатил и направился к свободному столику у дальней стены, куда никто обычно не садился, потому что сильно дуло из всегда открытой двери черного хода. Ира поежилась, но не возразила против моего выбора. В полумраке я видел, как она сжала в ладонях горячую чашку.

– Я вспомнила, – сказала она тихим и, как мне показалось, безнадежным голосом. – Вспомнила, почему твое лицо утром показалось мне знакомым.

– Почему? – задал я глупый вопрос, на который, как я полагал, у Иры не могло быть ответа.

– Потому что… – Она помедлила, то ли подбирая слова, чтобы не остаться непонятой, то ли пытаясь понять то, что пока пониманию не поддавалось. – Потому что мы с тобой на самом деле познакомились еще в семьдесят третьем. Ты бежал за автобусом, и меня какой-то чертик подхватил, я вышла на проезжую часть и замахала водителю… ты бы видел его взгляд…

Именно такими словами Ира любила вспоминать ту давнюю историю – она рассказывала это на каждом семейном торжестве. Текст никогда не менялся, и я продолжил:

– Глаза у него были как два блюдца, будто у андерсоновской собаки.

Мы смотрели друг на друга и молчали. Все уже было сказано. Ира помнила. Она помнила все, что вспомнил вчера я. Утром она еще ничего не помнила, в этом я был уверен. Значит…

– Миша, – сказала она и протянула через стол руку. Я пожал знакомые-незнакомые пальцы и сжимал все сильнее, пока Ира говорила. – Утром, когда я поднялась к себе… не знаю, что случилось и почему… должна была перевести статью… и вдруг накатило… как объяснить… я вспомнила… вспомнила…

– Свою смерть, – прошептал я так тихо, что сам не расслышал.

– Нет, – она покачала головой, – смерть я вспомнила потом, а в первый момент вспомнила нашу свадьбу, как у меня…

– …упала туфля, когда ты выходила из машины, – подхватил я.

– Да.

– Я попытался взять тебя на руки и внести в дом, но не смог, и всем было весело. Лёва поднял туфлю и надел тебе на ногу, а ты сказала, что это должен был сделать я. Тогда…

– ….Лёва снял с меня другую туфлю, передал тебе, и ты надел…

– Еле сумел, – вспомнил я то, чего быть не могло. – Наверно, она тебе жала, так я тогда подумал.

Мы оба замолчали, поняв, что прожитая жизнь была нашей общей жизнью. У нас была общая память, кроме…

– Когда я умер, – тихо произнес я. Почему мне нужно было знать это прямо сейчас? – Что было потом? Ты…

Ира ответила не сразу.

– Я прожила еще три года.

– Ты не…

– Нет, я ни для кого не была обузой.

Она хотела сказать, что обузой для нее в мои последние месяцы был я?

– Не думай глупостей, Миша, – пальцы ее напряглись в моей ладони. Она, как всегда, понимала мои мысли раньше, чем я успевал их додумать. – Я хочу сказать… ты это хотел знать, верно?.. Однажды утром…

– Когда?

– Шестого сентября две тысячи тридцать второго. Я встала… с трудом, сильно болели ноги, но, в общем, терпимо… пошла в комнату к Вите…

Наш младший внук.

– Вдруг все закружилось перед глазами. Наверно, я упала, но этого уже не помню. Стало темно, а потом вспыхнул ослепительный свет, и голос Женечки сказал: «Мама, не уходи». А ты…

– Я?

– Это определенно был твой голос. Ты сказал: «Мы с мамой будем опять вместе».

– Я так сказал?

– Я ничего не поняла. Не успела. А когда сегодня утром вспомнила… так ясно, будто это было вчера… странно… почему вчера, когда… В общем, это был…

– Последний момент, – пробормотал я. – Больше в памяти ничего не могло сохраниться.

– Ты тоже… – сказала Ира.

– Да. Тот день… ты помнишь…

Она упрямо покачала головой.

– Не хочу и не буду вспоминать. Не хочу. Не буду. Не хочу.

Она так бы и повторяла раз за разом, я оборвал эту цепочку словами:

– Я вспомнил вчера. Ты вспомнила сегодня. После того, как увидела меня. Значит, это всегда было в нашей памяти.

– Я ничего не понимаю, Миша, – Ира отняла пальцы и прижала их к щекам. – Ничего этого не было. Я сегодня впервые тебя увидела. Как я могу помнить две тысячи какой-то год?

– Но ты помнишь.

– Ты женат, Миша? – спросила она отчужденным голосом.

– Да, – сказал я, помедлив, будто это имело смысл скрывать.

– Расскажи о ней, – потребовала Ира, сцепив пальцы так, что побелели костяшки.

– А… ты? – спросил я и не закончил фразу.

Она поняла.

– Нет. Я одна. Мужчины… были, но… все не то. Я ждала тебя! – вырвались у нее слова, которые, похоже, она произносить не хотела, но они возникли сами, невозможно было не произнести их, хотя еще сегодня утром она ни сном, ни духом…

Я хотел обнять Иру, опустить голову на ее плечо, как было много раз и как не было еще никогда. Я знал, что на левом плече у нее небольшой шрам, она поранилась в детстве, когда упала с горки и напоролась на оставленный кем-то в песке детской площадки перочинный нож с раскрытым лезвием. Все могло кончиться куда хуже, но обошлось. Мне захотелось отвернуть ворот ее блузки и посмотреть… чуть-чуть отвернуть… ненамного, чтобы только… Ира перехватила мой взгляд и сказала спокойно:

– Я не падала с горки, если ты это имеешь в виду, Миша.

Похоже, наши мысли текли параллельными потоками – собственно, как иначе, если воспоминания у нас во многом общие, жизнь прожита вместе…

Трудно к этому привыкнуть. Понять, наверно, и вовсе невозможно.

– Ты не ответил, – напомнила она и демонстративно (или нет, не нарочно?) застегнула верхнюю пуговичку на блузке.

– Да, – сказал я, помедлив и поняв в ту секунду, что не могу, не должен, не имею права скрывать от Иры ни одной минуты, ни одного факта, ни одного события моей жизни. И она ничего от меня не скроет, но я должен начать первый.

Как в холодную воду бросился.

* * *

Конечно, я опоздал с обеденного перерыва. Дважды звонила Лиля, как мне сообщил Яшар, делая вид, что не интересуется, где почти два часа пропадал его сотрудник в середине рабочего дня. Что передала?

– Ничего, – пожал плечами шеф и, помолчав, добавил: – Но мне показалось, она чем-то беспокоится.

Яшар прекрасно говорил по-русски, но время от времени, особенно, когда он не задумывался над произносимой фразой, в его речи проскальзывали странные на слух обороты.

Я позвонил домой: Лиля уже должна была прийти с работы.

– С тобой все в порядке? – сухо осведомилась она.

– Конечно. Почему ты спрашиваешь?

– Не знаю… Показалось, наверно.

– А Вова? – спросил я. – Я думал, ты звонила, потому что…

– Вова пошел на плавание, – сообщила Лиля, и я вспомнил: по вторникам с трех до пяти сын ездил в бассейн.

Поговорив еще о чем-то незначительном, мы одновременно положили трубки.

С Ирой мы договорились встретиться завтра после работы – сегодня не получалось, она должна была ехать с матерью и младшей сестрой на день рождения к родственнику. Его звали Октаем, и я не помнил этого человека. У Иры не было родственника с таким именем.

Где не было? В реальности он был, в моей памяти – нет.

Рехнуться можно.

* * *

Лёва приехал к нам после лекции на вечернем отделении. Лиля хотела, как обычно, поставить чайник, выставить на стол «что бог послал», но мы, сославшись на подготовку к семинару по философским основам теории относительности, закрылись в моем кабинете – точнее, в комнате, которая была одновременно кабинетом, нашей с Лилей спальней, а еще гардеробной, где в двух шкафах хранилось все, что, по идее, можно было давно выбросить. Я никак не мог преодолеть нежелание жены избавиться хоть от одной старой, давно не налезавшей на нее юбки или от моих джинсов, которые я не надевал лет десять, а то и больше.

– Рассказывай, – Лёва удобно устроился на моем стуле за моим столом, так что мне пришлось сесть на тахту.

Я не знал, что можно рассказать Лёве, а что следует опустить. Мне не хотелось говорить о нашей с Ирой жизни и вообще о том, чего еще не было и, возможно, не будет. Не может быть наведенная каким-то образом память предсказанием реальных событий. Я вспомнил, что в девяносто первом Советский Союз распался, как плохо составленный пазл. Мы в это время были с Ирой и Женей уже в Израиле, девятнадцатого августа слушали радио, дикторы были мрачны, репортеры захлебывались от переизбытка впечатлений, а я, помню, хранил олимпийское спокойствие. «Ерунда, – сказал я Ире, – через пару дней всё устаканится. Какой-то этот путч понарошечный». Так и оказалось. И еще вспомнил, как в декабре Горбачев…

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминание. На дворе был восемьдесят шестой год, и Горбачева еще не выбрали генеральным секретарем, хотя Лёва и представлял себе такое развитие событий.

– Понимаешь, – начал я, не зная еще, какие подробности расскажу, о каких умолчу, а каких пока и сам не знаю, потому что не вспомнил, – у меня будто вторая память открылась. Вспоминаю то, чего не могу помнить.

– Бывает, – авторитетно заявил Лёва. – Читал как-то книгу американского психолога Бертона, на английском, ее не переводили и вряд ли переведут, взял в нашей библиотеке в закрытом фонде.

– Почему? – вяло поинтересовался я. – Из закрытого только по рабочей теме выдают.

– По работе и надо было. Писал статью о психологических аспектах в исследовании истории физики.

– Интересно. И что говорит Бертон о второй памяти?

– Наведенная. В результате травмы или после сеанса гипноза. Под гипнозом, там сказано, можно внушить реципиенту воспоминания о событиях, которые с ним не происходили. Или если головой ударишься. В книге описан случай: в Индии девочка упала с довольно большой высоты и после этого стала говорить на языке, которого не знала. Вспомнила события, которые с ней не случались, знакомых в другом штате, которых никогда не видела.

– Она вспомнила, как была взрослой?

– Да! В прошлой жизни.

О подобных случаях я читал и сам. Об индийской девочке и других, как было сказано, «курьезах», писал журнал «Вокруг света» в подборке странных случаев, достоверность которых в редакции ставили под большое сомнение.

– Но ты-то здесь при чем? И… э-э… Ира Маликова?

Заинтересовала его Ира. Надо бы отвлечь, мне не хотелось, чтобы Лёва, будь он сто раз другом, копался в моих неясных пока отношениях с Ирой, которая…

…похоронила меня и прожила еще три года…

Запинаясь и не договаривая, я рассказал Лёве, как вспомнил о том, чего не было.

Например, как мы на первом курсе универа повздорили из-за девушки. Звали ее Илана, училась она на химии, мы в нее втрескались и не хотели уступать друг другу, хотя сама Илана об этом не знала. Она тосковала по Алику с биологии, единственному парню на весь девичий поток.

Мы никогда с Лёвой не ссорились из-за девушки. Мы вообще не ссорились. Спорили много, и, когда Лёва несколько лет назад разводился, я был не на его стороне. Можно было спасти отношения, но он не хотел.

– Ты помнишь Илану с химфака? – спросил я.

– Ну… – Лёва помедлил. Конечно, он должен был помнить. Как-то мы оказались на одной вечеринке, Илана пришла с Аликом, они недавно поженились и сияли, как две начищенные кастрюли. – Это которая за Касимова выскочила на третьем курсе?

– Да.

– Помню. Она в Республиканской больнице работает. Не врач, конечно, где-то в лаборатории. Я ее видел, когда в прошлом году на обследовании лежал, помнишь?

Я помнил. Как и то, что в прошлом году Лёва ездил на курсы повышения квалификации в Минск и на обследование в больницу не ложился.

Лёва с его прагматической философией, которую он выдавал за диалектический материализм, помочь мне не мог. Наведенная память, ага. Ударился головой. Сеанс гипноза. В первый и последний раз я присутствовал на сеансе гипноза в Ильинке, где оттрубил три года в школе. Приезжал туда «на гастроли» известный в республике гипнотизер, выступал в сельском клубе с психологическими опытами, чепуху демонстрировал, но двух женщин действительно сумел ввести в транс. Они размахивали на сцене руками и выполняли простые движения по команде гастролера. Представление мне не понравилось и веры в возможности гипноза не укрепило.

А головой я не ударялся никогда, не случилось такого, не моя вина.

* * *

Странное настало время. По утрам я, как обычно, приезжал в Академгородок и ждал Иру на выходе из метро. Мы быстро обменивались новостями – точнее, новыми воспоминаниями, которые накапливались за несколько часов, что мы не виделись, – и расходились по своим институтам. В обеденный перерыв спускались в академический сквер, где в тени раскидистого платана стояла удобная скамейка, и снова вспоминали, а еще рассказывали друг другу о себе. О нас здешних, познакомившихся недавно. И опять расходились работать, а потом опять встречались, и я провожал Иру домой.

– А помнишь, – говорила она, знакомым жестом прикладывая ладони к щекам, – как мы в девяносто пятом ездили в Лондон и Париж?

– Да-да, – тут же вспоминалась мне эта поездка. – Помнишь, как на Трафальгарской площади патлатый дядька забрался в цветник около колонны и хотел толкать речь?

– А потом мы сели в туристический автобус, на второй этаж…

– И вышли у Тауэра, а там было закрыто, то ли санитарный день, рыцарей чистили, то ли поздно уже было…

– Поздно, пять вечера.

– Да, верно.

С каждым днем мы все больше убеждались, что помним не просто похожее. Одна у нас была память, общая. Мы оба помнили, как подавали заявление в Насиминский Дворец счастья, но в день регистрации прорвало водопровод, и бумаги нам пришлось подписывать в затрапезной комнате, куда вода не добралась. Я не запомнил, Ира подсказала, что на стенах там висели спортивные вымпелы и грамоты. Свадьбу перенесли на другой день, и, когда Ира выходила из машины, с ее ноги упала туфля…

С Лилей у нас было почти то же самое, с той разницей, что во Дворце счастья все было в порядке, и вышли мы в зал регистраций под марш Мендельсона. У Лили болела нога – подвернула, поднимаясь по лестнице. Она хромала, и я поддерживал ее под руку…

За эти дни мы с Ирой ни разу не коснулись друг друга, хотя мне все время хотелось делать то, что много раз… обнять, крепко-крепко прижать к груди, заглянуть в глаза, сказать «родная моя, мы вместе, все будет хорошо», но я понимал, что сижу на скамейке с почти незнакомой женщиной, и не знал, как она отнесется, если…

То есть, знал, конечно, и она знала: хотела того же, что и я, и тоже, не понимая себя, не могла протянуть ко мне руки и сказать, как обычно «Мишенька, у меня холодные ладони, согрей». Ира тоже стеснялась двусмысленности, а однажды, пристально посмотрев мне в глаза и увидев в них разрешение говорить все-все, даже такое, что может причинить боль, сказала медленно, тщательно подбирая слова:

– В тридцатом, когда ты… тебя не было уже год… ко мне посватался старичок… Игорь Матвеевич его звали… сам себя он называл Игаль… я жила у Жени с Костей, с внуками помогала… но чувствовала, что…

– Да, – пробормотал я, не позволив ей сказать, что, какие бы дети и внуки ни были хорошие, все равно жить с ними – это быть или обузой, или нянькой, а мы с Ирой… то есть, она уже после того, как я… В общем, я ее понял и кивнул, чтобы она не говорила о том, что тяжелее всего.

– Хороший он был человек… Я не смогла. Он меня не понял, по-моему. Решил, что я жертвую личной жизнью ради дочери и внуков. А я не представляла, что другие руки будут…

Ира заплакала, и так было странно видеть горькие старушечьи слезы на лице молодой женщины, что я протянул руку и ладонью стер слезинки, а потом другой ладонью пригладил распушившиеся от неожиданного порыва ветра волосы, а потом обнял за плечи, а потом мы целовались – впервые в нашей жизни и так, как много раз целовались, и так, как никогда не было, и так, как было много лет. Все было знакомо, каждое движение, каждый взгляд, каждый вздох… и не знакомо совершенно. Все было впервые и потому казалось волшебным. Я забыл о Лиле и Вовке, я целовал эту женщину, свою жену, имел на это полное право и ни о чем больше не думал, в том числе о том, что нас могли увидеть знакомые и подумать, и сказать…

Я знал каждый укромный уголок на теле этой женщины, и вопрос вырвался у меня сам собой:

– У тебя должна быть родинка на… извини…

Ира опустила взгляд, инстинктивно показав: да, именно там.

– Да, – сказала она. – А у тебя родинка на спине между лопатками. Ты ее даже в зеркале увидеть не можешь.

Именно так. Не только память была у нас общей. Мы были теми людьми – физически, – чья память о долгой совместной жизни возникла неожиданно и практически одновременно.

* * *

Лиля не спрашивала, почему я стал позже возвращаться домой. Женским чутьем она понимала, что, задавая вопросы, лишь усугубит ситуацию, в которой ничего не понимала, но о чем-то все же догадывалась. Она вообще предпочитала не замечать «мелких несуразностей жизни», как она выражалась, полагая – чаще всего правильно, – что несуразности рассосутся сами, если на них не обращать внимания. А если обратить, то придется принимать решения. Принимать какие бы то ни было решения Лиля не любила. Кстати, решение выйти за меня замуж она тоже предпочла не принимать – я сделал предложение, она выслушала и сказала, что ответит завтра. Дома посоветовалась с матерью, моей будущей тещей, и та решила: приличный парень, интеллигент, выходи.

Мы о чем-то говорили, я помогал Вовке с уроками, но мысли витали… нет, не витали, а сосредотачивались на проблеме, которая выглядела не решаемой, хотя я знал, что решение мне известно, и оно совсем не такое, какое я мог себе представить. Это физическая проблема, а не психическая, и решать ее нужно физическими методами. Точнее – вспомнить, как проблема решается.

Я заказал в академической библиотеке несколько книг по физиологии мозга и психологии. Человек – так я понял – не мог помнить о том, чего с ним не происходило. Известные случаи ложной памяти относились, если верить индуистским верованиям, к прошлым жизням. По современным представлениям, научным, это были случаи истерической памяти, а в большинстве – просто фантазией, которую невозможно проверить (была ли девочка из Бангкока в прошлой жизни рикшей в Бейпине?). Еще я нашел смутные и не очень понятные сведения о психической болезни под названием РМЛ – расстройство множественной личности. Исследован феномен, похоже, был из рук вон плохо, я понял только, что у некоторых больных личность расщепилась на несколько частей с различным самосознанием, биографией и памятью. Воспоминания больного РМЛ в том или ином состоянии, конечно, различались, но к тому, что испытывал я, это не имело ни малейшего отношения. Я помнил себя, Михаила Бернацкого, и никого другого. И Ира помнила себя – и меня, такого, каким я был и в своих собственных воспоминаниях. Мы помнили такие детали наших отношений, какие не мог знать никто, кроме нас двоих. Это были одинаковые детали, совпадавшие до мельчайших подробностей.

Чем больше я читал, тем отчетливее понимал две вещи: во-первых, современная биология (не только у нас, но, похоже, и на Западе) очень плохо разбирается в устройстве памяти, и, во-вторых, все, что мы с Ирой помнили, включая собственный уход из жизни, происходило с нами на самом деле. Моя память могла лгать, как и память Иры, но если мы оба вспоминаем одно и то же, если наши воспоминания дополняют друг друга, сочетаются друг с другом, как жестко пригнанные части головоломной мозаики, это не может быть психической болезнью, вымыслом, наведенным мороком.

Мне даже выдали вышедшую недавно на английском книгу некоего врача Моуди «Жизнь после смерти», и там я нашел описания десятков случаев, похожих на мой – на то, что я видел, пока память совсем не истончилась и погасла. Темный туннель, свет в его конце. Как я мог знать о туннеле, если никогда не читал Моуди?

Но я знал.

– Что-то надо с этим делать, так дальше нельзя, – сказал я Ире однажды, когда мы отправились гулять не в академический сад, а в парк Кирова, где, оказывается, днем аллеи были совершенно пусты, и можно было целоваться, не опасаясь посторонних взглядов.

– Мы знакомы всего три недели, – напомнила Ира, прижимаясь щекой к моему плечу.

– Мы прожили вместе всю жизнь, – возразил я, целуя ее затылок.

– Так дальше нельзя, – повторил я, когда мы, нацеловавшись, сидели на прогретой солнцем скамейке над обрывом, по которому спускался к бульвару красный жук фуникулера. – Мы с тобой муж и жена. У нас дочь. Мы не можем каждый день расходиться по своим квартирам и делать вид, будто ничего не произошло. Лиля видит, как я изменился за эти недели. Она молчит, но смотрит на меня так, чтобы я понял: она подозревает, что у меня есть женщина.

– Мама, – сказала Ира, – уже который день спрашивает: кто он. Наверно, по моему виду нетрудно догадаться…

– Надо что-то делать, – повторил я.

– Что? – сказала Ира с тоской в голосе. – Ты сможешь оставить Лилю? И сына? Миша, я люблю тебя, но откуда я знаю, это настоящее или я люблю тебя здесь потому, что полюбила там и прожила с тобой жизнь?

– Там? – похоже, сегодня я мог только повторять одно и то же, не умея вдумываться в смысл.

– Там. В другом мире.

– В другом мире… Что значит…

– Миша, ты физик, не я. Ты должен объяснить, я в этом ничего не понимаю. Если мы помним то, чего не происходило здесь, значит, все случилось с нами в другой реальности.

– В параллельном мире, – пробормотал я, вспомнив фантастические романы Саймака, Гаррисона и Шекли, а заодно (почему раньше не приходило в голову? не возникало нужных ассоциаций?) два собственных фантастических опуса, написанных лет через пятнадцать после нашего с Ирой переезда в Израиль: закрылся из-за отсутствия финансирования «Хасид», который я редактировал, другой приличной работы не предвиделось, и я целые дни просиживал дома за компьютером. На ум пришли идеи, которые я разрабатывал, когда работал в Тель-Авивском университете (вспомнилось параллельно: ушел я оттуда, потому что закончилась стипендия от министерства науки). Темное вещество, темная энергия, ускоренное расширение Вселенной – самые модные темы, я этим занимался, и сюжет возник сам собой. В несколько месяцев я написал сначала большую повесть «Храм на краю Вселенной» и следом «Мир всплывающий». Публиковать фантастику в Израиле было негде, местные издатели зареклись издавать художественную прозу – не шло это здесь, максимум что можно было продать: экземпляров сто, а то и меньше. Я послал тексты по электронной почте в Москву (воспоминания наматывались и тянули одно другое), и обе книги через год вышли в издательстве АСТ, в новой тогда серии «Звездный лабиринт».

– Я писал фантастику? – должно быть, я произнес это вслух, потому что Ира подтвердила:

– Конечно. Вспомнил? Я вчера вечером об этом думала: ты ждал ответа из Москвы и говорил, что, если книгу издадут (о том, что издадут две, ты даже не мечтал), это будет радость, сравнимая с рождением Женечки.

– Эти две книги так и остались моими единственными.

– Ты не помнишь – почему?

– Помню, – кивнул я. Мне предложили редактировать большую газету, ежедневку, и работа стала отнимать у меня столько времени, что не оставалось ни на что другое. Да я и не собирался писать прозу, две книги возникли сами собой, хотелось высказать идеи, нарастившие «мясо» в моем сознании, процесс писания текстов меня не очень-то и привлекал.

– «Время новостей», – подсказала Ира.

Она тоже помнила. Я был редактором до самой пенсии.

– Погоди, – сказал я. В голове неожиданно возникло что-то… теплое, неопределенное, ощущение было таким, будто воспоминание пыталось всплыть на поверхность сознания, почти уже всплыло…

– Погоди, – повторил я. – Кажется, я начинаю понимать, что с нами происходит.

Когда-то я читал книгу… это была толстая книга, не художественная, научная, и там говорилось…

Я вспомнил обложку: ярко-красный супер, фотография галактики: это была спираль М 51, красота неописуемая, одна из моих любимых фотографий, сделанная телескопом «Хаббл». Под супером был черный переплет из твердого картона, золотым тиснением написано имя автора и название…

Имя… название…

Не вспоминалось.

– Не могу, – сказал я. – Как с лошадиной фамилией. Кажется, фамилия автора начинается на «Б».

– В той книге…

– Решение, да. Понимаешь, Ира, эта книга выйдет… здесь ее еще нет, а в нашей памяти… она вышла в девяносто четвертом. Почему-то я точно помню год издания. Вспоминаю, как читал книгу, стоя у стеллажа в библиотеке, я даже вид из окна помню, на лужайке студенты что-то обсуждали или коротали время между лекциями… весна, не жарко еще… Все помню, а книгу… даже название не могу…

– Если эта книга была такой важной, ты мог мне рассказывать о ней.

– Я не знаю! Книга показалась мне скорее фантастической, хотя автор – профессор университета в Нью-Орлеане.

– Не помню, – грустно сказала Ира. – Девяносто четвертый, да? Меня тогда уволили из компьютерной фирмы… Господи, как странно произносить такие названия: компьютерная фирма… Нет никаких компьютеров…

– Компьютеры, – вспомнил и я, – в наших магазинах появились в восемьдесят восьмом.

– Через два года.

– Я тогда был в Москве в командировке, зашел в магазин на Ленинском, там продавались первые советские персональные вычислительные машины, цена меня поразила: сто двадцать тысяч рублей, две «Волги», у кого такие деньги?

– Ты не о том вспоминаешь, – нетерпеливо сказала Ира.

– Вспоминается само, ты же знаешь… Весна девяносто четвертого, тебя уволили из «Хартекса», ты сидела на пособии…

– Господи, да! По-моему, ты никогда не говорил мне о книге в красной суперобложке. Или… Нет, не помню. Прости.

– Бесполезно вспоминать, – сказал я, поднявшись со скамейки. – Чем больше пытаешься, тем хуже получается. Но теперь я точно знаю: в той книге было решение.

– Ты сказал, что книга скорее фантастическая, чем научная.

– Научная, – я покачал головой. – Точно научная. Но идеи мне показались слишком… смелыми, что ли. Тогда показались.

– Не старайся вспомнить, – напутствовала меня Ира, когда мы добрели до Академгородка, где нужно было расстаться: мне направо, в Институт физики, ей прямо – в похожее на мексиканскую пирамиду десятиэтажное здание республиканской Академии.

Шеф встретил меня, будто ждал год, а не час с немногим. Поступил последний номер Astrohysical Journal со статьей Кларка о распределении пекулярных скоростей галактик в скоплении в Волосах Вероники. Очень важная статья, если не считать того, что выводы были совершенно неправильны. Но сказать об этом Яшару я не мог – темное вещество, заполнившее пространство между галактиками, обнаружат только в девяносто восьмом, и не здесь, а там. Здесь тоже откроют, но, возможно, на год раньше или позже, а в моей памяти это давно случилось, и я помнил, как правильно оценивать распределение с учетом наблюдений «Хаббла», которого пока и в проекте не было.

Как правильно оценивать распределения…

Я вспомнил.

* * *

На книге не было суперобложки. И фотографии галактики М51 не было тоже. Обложка мягкая – даже не переплет. Красная, да, только цвет и совпадал. Фрэнк Джон Типлер, «Физика бессмертия. Новейшая космология. Бог и воскрешение из мертвых». На английском, конечно.

«Сейчас ученые пересматривают гипотезу Бога, – прочитал я в авторском предисловии. – Я надеюсь своей книгой побудить их к этому. Пришло время включить теологию в физику, чтобы сделать Небеса такими же реальными, как электрон».

Ну-ну. Сразу захотелось поставить книгу обратно и заняться своими делами. В Бога я не верил. Сказывалось советское воспитание, курс научного атеизма, который я в свое время сдал на «отлично», да и вообще мне не приходилось сталкиваться со случаями, которые невозможно было бы объяснить без божественного вмешательства. Как-то меня пригласили на «русское» радио поучаствовать в дискуссии с религиозным авторитетом о том, сколько существует мир – тринадцать миллиардов лет, как утверждает наука, или около шести тысяч, как написано в Книге. Воспоминание в воспоминании: вспомнив книгу Типлера в своих руках, я вспомнил и то, что вспомнил тогда, когда взял в руки книгу Типлера. Наверно, я бы вспомнил и то, что вспомнил, когда на радио приводил аргументы в пользу длинной шкалы времени. Аргументы своего оппонента я, конечно, знал. Первый: время Бога не равнозначно времени человека. Для Него день – может, то же самое, что для нас миллиард лет. Второй: Бог мог создать мир уже таким, каким мы его сейчас видим. Нам кажется, что мир стар, а на самом деле он молод. Что стоит Творцу создать человека в возрасте семидесяти лет – стариком с тросточкой? Он это может. И Вселенную может создать так, чтобы человеку мир показался старым.

«Космологи, – читал я дальше, – наконец, задали себе фундаментальный вопрос: как будет эволюционировать Вселенная в будущем? Каким окажется конечное состояние мироздания? Будет жизнь существовать до конца Вселенной или погибнет раньше?

Эти вопросы относятся к области физики. Физическая наука не может считаться полной, пока на них нет ответа»…

Правильная идея. Я читал несколько работ, авторы которых моделировали состояние Вселенной через много миллиардов лет. Грустная картина. Звезды распадутся, останутся только черные дыры, которые тоже, в конце концов, испарятся.

И не останется ничего.

А у Типлера… Я стоял у стенда и переворачивал страницу за страницей. Кто-то осторожно отодвинул меня в сторону, чтобы не мешал, и я прошел с книгой к столу, сел и углубился в чтение. Я вспомнил, как авторучка упала на пол, и я не сразу ее поднял, дочитывая абзац о том, что Вселенная ограничена в пространстве и времени. Если число частиц конечно, то за достаточно большое время все варианты явлений, событий, всего, что вообще возможно, произойдут на самом деле. Вселенная – конечный автомат, как говорят кибернетики. Автомат с конечным числом действий, которые он может совершить. Произведя все возможные действия, конечный автомат начнет повторять уже пройденное. Типлер рассчитал: получилось число, равное десяти в сто двадцать третьей степени. Единица со ста двадцатью тремя нулями. Непредставимо большая величина. Но не бесконечно большая – вот что главное. И значит, через какое-то время (пусть триллион лет или больше) Вселенная начнет повторять сама себя. Все возможности осуществятся, будут повторены, и станут повторяться еще много раз.

Это состояние Вселенной Типлер назвал Точкой Омега. Конечная точка всего сущего. Достигнув Точки Омега перед тем, как схлопнуться окончательно, Вселенная будет знать о себе все: и то, как она возникла в момент Большого взрыва, и то, как отделялось излучение от вещества, и то, как формировались первые звезды. Будет знать, как произошло человечество, как жил каждый австралопитек, каждый древний и не древний римлянин, как росла каждая травинка на протяжении миллиардов лет земной истории, как каждый человек («и я, Михаил Бернацкий, тоже?» – вспомнил я пролетевшую мысль) родился, ходил в школу, любил и изменял. И о том, что произойдет после нашей смерти, мироздание в Точке Омега тоже будет знать все.

Когда в конце времен возникнет всезнающая Точка Омега, возникнем опять и мы с вами, и начнем опять жить, и будем опять проживать каждое мгновение нашей уже прошедшей или еще не состоявшейся жизни. Более того: воскреснув в Точке Омега, мы проживем и те варианты наших жизней, которые в нынешней реальности не осуществились!

«Если следовать логике Типлера, – вспомнил я свою мысль, – а Типлер лишь следует логике космологической науки, то всеобщее воскрешение из мертвых произойдет в Точке Омега».

«Жизнь – это информация, сохраняемая естественным отбором, – прочитал я, перелистав несколько страниц. – Это сведения о прошлом, записанные в нашей памяти, это мысли о будущем, посещающие нас по ночам… Это то, что мы видим глазами, слышим ушами, ощущаем всеми другими органами чувств»…

Что происходит, когда умирает человек? Иссякает поток внешней информации, прекращается создание информации новой.

Но информация исчезнуть не может. Фотоны продолжают двигаться, излучаться и поглощаться. Атомы, молекулы, поля – все записано во всем. Нужно только собрать эту рассеянную информацию, чтобы воскресить меня, Иру, Женечку, ее мужа Костю, наших родных и близких и вообще каждое живое существо, жившее на планете с тех давних времен, когда в первичном океане плавали трилобиты. И не только на Земле – на всех планетах Вселенной, где когда-либо возникла жизнь.

«Для вас лично, – читал я у Типлера, – между моментом вашей смерти и моментом воскрешения не пройдет даже секунды, хотя Вселенная состарится на триллионы лет… Вы воскреснете в любой момент вашей прожитой жизни и проживете ее опять. Вы воскреснете в любой момент той жизни, о какой мечтали, но не смогли прожить. Вы воскреснете здоровым, если были больны, и больным, если были здоровы.

Все возможные варианты вашей жизни будут Точкой Омега восстановлены и разыграны… Вы будете опять жить, и опять любить, и снова умрете, и еще раз воскреснете, но так и не узнаете, что ваша новая жизнь в любом ее варианте – всего лишь информация, восстановленная компьютером Точки Омега.

А уверены ли вы, что жизнь, данная вам сегодня в ощущениях, – реальность? Может, и сейчас все мы живем в Точке Омега?

Вы знаете, чем отличаются понятия «симуляция» и «эмуляция»? Симуляция – это модель реальности, упрощение. Эмуляция – повторение реальности «один к одному», атом за атомом, фотон за фотоном, бит за битом».

«Живой компьютер Точки Омега, – читал я, – будет способен воссоздать все, что происходило, и все, что могло произойти. Для этого у него будет достаточно информации и возможностей. Если Точка Омега будет способна создать эмуляцию мироздания, она так и сделает»…

Я вспомнил, как перевернул последнюю страницу, посмотрел на фотографию автора (красивый бородач, типичный американский профессор), поставил книгу на стенд (кто-то ее тут же забрал) и пошел в свой кабинет в здании Каплан.

Чем отличаются псевдонаучные теории от научных? – помню свою мысль. Научную гипотезу или теорию можно доказать или опровергнуть. Есть аргументы за, есть аргументы против. Доказать, что я существую в Точке Омега, невозможно. Доказать, что Точка Омега существовать не может, невозможно тоже. Значит, это не теория, а красивая, но псевдонаучная идея.

Помню: войдя в кабинет, я увидел на столе пакет из Astrophysical Journal. Рецензент вернул мне статью с просьбой исправить, и парадоксы книги Типлера вылетели из головы. Псевдонаукой я не интересовался, а к настоящей науке, оперирующей точными наблюдательными данными, фантастические рассуждения Типлера не имели отношения. Занесло физика…

* * *

Воспоминание пронеслось в долю секунды, вместившую несколько часов когда-то прожитой жизни.

Теперь я знал, почему вспомнил свою смерть. Почему помнил всю свою жизнь до последнего мига. Почему Ира помнила тоже. И понял, почему вспомнил о книге Типлера именно сегодня, а вчера не мог.

Настало время изменить мир.

* * *

У нас с Ирой было первое тайное свидание. Я обещал Вовке сводить его в воскресенье на бульвар, покатать на колесе обозрения и детских машинах, но у меня оказались дела, более важные. Позвонил Лёва и, как мы договорились, попросил срочно приехать: обвалилась доска на антресолях, хлам вот-вот посыплется на голову, и если я не приеду помочь, случится катастрофа.

– Извини, сын, – сказал я. – Не получается сегодня. Другу надо помочь, верно?

Вовка насупился и отвернулся. Он еще не знал, каких жертв требует настоящая дружба.

– К ужину вернешься? – спросила Лиля.

С Ирой мы встретились у метро и пошли в сторону Губернаторского сада. День был теплый, в саду гуляли мамы с колясками, и я вспомнил (покосившись на Иру, понял, что она вспомнила тоже), как мы прогуливались здесь с Женечкой, она уже сама переставляла ножки, держась за наши руки, и вскрикивала всякий раз, когда мы поднимали ее, чтобы перенести через препятствие.

Мы нашли свободную скамейку, и я рассказал о книге Типлера, полагая, конечно, что Ира впервые слышит это имя и ничего не знает об идее Точки Омега.

– Помню, – сказала она. – Сейчас вспомнила, когда ты рассказывал. В девяносто четвертом? Может быть. У меня память ассоциативная – помню, в тот день была жара, а у меня вирус, температура, ты вернулся из университета уставший, мы сидели на кухне… Типлер, да, вспомнила фамилию. Ничего больше, я плохо слушала, меня знобило.

Я тоже вспомнил, как Ира закашлялась и пошла принять лекарство. Я размышлял о выводах американского астрофизика и пришел к мысли, что проверить, живем ли мы в реальной, «первичной» Вселенной или в какой-то ее эмуляции, можно очень простым способом, о котором Типлер не упомянул. Или не знал. Или не придал значения.

– Мы должны быть вместе, – сказала Ира. – Здесь и сейчас. Я не могу жить только памятью. Все время вспоминать, как мы с тобой прожили полвека. И видеться тайком, будто нам семнадцать, а не тридцать пять.

– Понимаешь, – сказал я. – Если мы живем не в настоящей Вселенной, а в ее эмуляции…

– Мне все равно! – воскликнула она. – Я люблю тебя! Я не хочу всю жизнь вспоминать, как нам было… могло быть хорошо. Я хочу быть с тобой. Как была с тобой всю жизнь.

Целовались мы долго, я не мог прийти в себя, но, в конце концов, все-таки сказал:

– Давай не будем торопиться с решением, хорошо? Я хочу сначала получить доказательство того, что мы живем в эмуляции. Что Вселенная эволюцию закончила и пришла к конечной остановке в точке Омега.

– Ты всегда был нерешительным тюфяком, – с легким презрением в голосе сказала Ира. – Всю жизнь мне приходилось важные для семьи решения принимать самой.

– Я не могу так сразу… – пробормотал я. – Сын…

– У нас будут свои дети, – Ира посмотрела на меня в упор. – Помнишь, как у нас получилась Женечка?

Мы еще ни разу не были вместе, нам не довелось хотя бы остаться наедине в более или менее замкнутом пространстве. Но нашу первую брачную ночь я помнил тоже, разве такое забывается?

– Я хочу знать, на каком мы свете, – упрямо сказал я. – Если мы живем в эмуляции…

– То что? Мы менее реальны? Ты только что меня целовал. Думаешь, я призрак?

– Конечно, нет! – воскликнул я. – Эмуляция так же реальна, как реальность, которую она воспроизводит. Те же атомы, поля, частицы, те же законы физики, только собран этот мир, как огромная мозаика. Он не развивался миллиарды лет. Он возник, когда мы осознали себя, понимаешь?

– Какая? Мне? Разница? – выделяя каждое слово, произнесла Ира.

– Ну как же! Если мы в эмуляции, то есть способ – физический, простой, он обязан быть простым! – перейти от одной эмуляции к другой. К той, где мы вместе, где все у нас иначе!

– И там, – Ира посмотрела мне в глаза, – мы будем помнить тот мир, где мы уже умерли, и этот, где ты оставишь ничего не подозревающую Лилю с ребенком на руках? Просто однажды исчезнешь из ее жизни?

– Э… Нет, наверно, – я не подумал об этом. – Если мы с тобой перейдем в другую эмуляцию, то и Лиля окажется в другой, той, где она меня вообще не встретила.

– И с памятью о том, как была с тобой и родила тебе сына?

– Не знаю, – я действительно не знал этого.

– Тебе проще придумать, как сбежать в другую вселенную, чем сложить вещи в чемодан и уйти ко мне?

– Не в другую, – возразил я. – Это та же Вселенная, единственная, только в финальной стадии перед схлопыванием…

– Пойдем. – Ира поднялась со скамейки и поправила прическу. – Я тебя знаю. Ты нерешителен, как кролик, но упрям, как тысяча хаморим.

Почему она сказала «ослы» на иврите, которого здесь знать не могла?

– Сколько времени нужно тебе, чтобы найти доказательства?

Я прикинул. Прочитать подборки Astrophysical Journal за последний год, чтобы найти нужные ссылки. Отыскать первоисточники и разобраться в наблюдательных данных. Выписать и получить из Москвы недостающие журналы. Возможно, придется съездить в командировку, покопаться в каталогах Ленинки и в шкафах Института научно-технической информации. И еще я хотел узнать, действительно ли в Нью-Орлеане работает физик по имени Фрэнк Типлер.

– Думаю, – вздохнул я, – месяца хватит.

Скорее всего, я и за два не управлюсь.

– Значит, – отрезала Ира, – до семнадцатого июня ты не будешь мне звонить, не будешь пытаться меня увидеть, а я, если увижу тебя, перейду на другую сторону улицы.

В отличие от меня, она всегда отличалась решительным характером.

– Семнадцатого мы встретимся в холле утром, и ты сообщаешь мне, что собрал чемодан.

Или что нашел способ оказаться в другой эмуляции, где мне не нужно собирать этот проклятый чемодан.

– Хорошо, – согласился я, поскольку другой ответ был невозможен.

Ира поцеловала меня в щеку и пошла к метро. Я не стал ее догонять, помнил, что это бессмысленно: что-то для себя решив, Ира поступала так, как считала правильным, не думая о последствиях.

Из таксофона я позвонил домой и сказал Лиле, что заеду минут через двадцать, и мы втроем (если она не занята по дому) отправимся на бульвар, поскольку я обещал Вовочке…

– У Лёвы потолок еще не обвалился? – ледяным тоном спросила Лиля, но, смягчившись, сказала: – Молодец, что быстро освободился. Мы будем готовы.

* * *

Конечно, я не управился за месяц. Я бы и за всю оставшуюся жизнь не управился, если бы не Ира. Точнее – ее отсутствие. Первые несколько дней я выдерживал условия соглашения – не звонил, не поджидал. Но не вспоминать было невозможно. Через неделю я стоял, как уже стало привычкой, в холле Академии, но Иры не было – ни в девять, ни в десять, ни в одиннадцать. И после работы она не выходила. Я позвонил ей домой, трубку поднял отец, я спросил Иру, и он прервал разговор, не сказав ни слова. На работе Ира не появлялась – я узнал это, пристав с вопросом к Наиле, секретарше директора. «Ее нет», – конспирологическим тоном сказала Наиля. «А когда…» – «Не знаю, не могу говорить об этом». Отбой. Так не знает или не может говорить?

Я попросил Лёву позвонить и подежурить в холле вместо меня. Лёвин голос домашние Иры не знали, а сама она могла не обратить на Лёву внимания, поскольку от меня, а не от Лёвы, скрывалась.

Результат оказался нулевым. Ира осталась в моей памяти, оттуда ей некуда было деться, и по ночам, лежа рядом с Лилей, я вспоминал, как мы с Ирой ездили в круиз по Средиземному морю – Кипр, Санторин, Родос. Было это незадолго до того, как закрылся «Хасид»… когда же… да, в две тысячи четвертом, несчастливый оказался год, лучше не вспоминать.

Что до моих попыток разобраться в устройстве мироздания, то, как я и ожидал, это было легче сказать, чем сделать. Можно убедить себя, что окружающий мир – реальность, специально сложенная из атомов, частиц и полей вселенской счетно-решающей машиной. Если так, то между мириадами эмуляций существует связь, физическая суть которой мне непонятна, Типлер об этом не писал или я не запомнил. Допустим, такая связь существует. И что? Нужно произнести заклинание, чтобы попасть в другую эмуляцию? Совершить некое действие? Поставить эксперимент? Возможно ли в принципе перемещение между эмуляциями? Между одним «я» и другим?

Я был уверен (не знаю почему), что не вдруг, не случайно вспомнил свою жизнь. И Ира не случайно вспомнила свою. Могло это быть ошибкой в программе «вселенского компьютера» Точки Омега? Почему нет? В любой искусственной конструкции, в работе любого конечного автомата, как бы сложен он ни был, может произойти сбой: что-то где-то неправильно переключилось, атомы соединились не в той последовательности… и я вспомнил… а мог прожить эту мою жизнь, не помня ту.

Я знал, что не мог. Это была аксиома. Знание, не требовавшее доказательств. То, что произошло, было спланировано. Судьбой? Я не был фаталистом, не верил в судьбу, карму и предопределение. Выбор есть всегда. Ощутив себя в мире, который то ли был создан Точкой Омега, то ли реально существовал в результате Большого взрыва, я прекрасно понимал, что и память моя, и Ира, и наши отношения, и мое обещание во всем разобраться – элементы предоставленного мне выбора. Предоставленного – кем? Никем – мы сами создаем ситуации выбора. Мы создаем возможность выбора в любой ситуации.

В библиотеке Академии я просмотрел последние номера астрономических журналов за каждый год последнего десятилетия. Обнаружил восемнадцать работ (мало, я ожидал, что будет больше), касавшихся несоответствий в определениях масс скоплений.

Я впустил в свое сознание то, что понял, прочитав первую статью из списка: никто из наблюдателей (а занимались этой проблемой лучшие астрофизики современности – Бэбкок, Бербиджи, Солпитер) не нашел противоречий в измерениях масс скоплений. Потому и работ было мало – неинтересная тема, никаких неожиданностей.

В нашем мире темного вещества во Вселенной не было в помине. Во всяком случае, по данным на май восемьдесят шестого года. Даже идей таких ни у кого не возникло.

На удивление быстро – всего-то через три недели – в библиотеку переслали из Москвы подшивку Astrophysical Journal за тридцать седьмой год со статьей Цвикки об определении масс скоплений галактик. Я выучил эту работу наизусть. Я сравнил ее с тем, что помнил о статье Цвикки, которую, конечно, много раз держал в руках – том этот, я помнил, стоял в левом углу стеллажа на третьей полке снизу в библиотеке Тель-Авивского университета, и, чтобы достать его, приходилось нагибаться…

Это были разные работы. Один стиль, одинаковые методы, похожие графики. Но абсолютно разные результаты.

В статье, что лежала передо мной, было ясно сказано, что в пределах ошибок наблюдений массы скоплений, определенные оптическим и динамическим способами, соответствуют друг другу.

В той статье, что я помнил, было написано столь же ясно, что массы, определенные оптическим способом, много меньше, чем массы, определенные по кривым вращения.

Вселенная не содержала темного вещества. Во всяком случае, его было так мало, что никакими наблюдениями обнаружить это вещество пока не удалось.

В мире моей памяти не менее четверти массы Вселенной было сосредоточено в темном веществе – невидимом ни в какие телескопы, но существенно влиявшем на динамику не только скоплений галактик, но Вселенной в целом.

Вселенная, в которой я жил, и вселенная, где мы с Ирой прожили долгую и, в общем, счастливую жизнь, – это были разные вселенные. Раньше я был в этом интуитивно уверен. Теперь я это знал.

Чтобы поставить точку, я поехал на переговорный пункт у метро «Баксовет». Отсюда я обычно звонил в Москву, когда собирался в командировку. Я всегда останавливался у Марии Вадимовны, старушки, сдававшей комнату приезжим научным работникам.

На этот раз я звонил не квартирной хозяйке – в Москве мне сейчас делать было нечего. Я бы слетал в Штаты, но эту фантастическую идею и обдумывать не имело смысла.

– Боря? – спросил я, услышав в трубке знакомый хрипловатый бас.

Боря Шаров работал в Астрономическом институте, занимался космологией, моделями ранних стадий расширения. Блестящий ум, но сейчас мне не ум его требовался (вряд ли он одобрил бы мои дилетантские рассуждения), а не менее блестящая память.

– Миша! – обрадовано завопил Боря. – Обязательно приходи в четверг на семинар к Зельду! Я буду делать потрясный доклад об инфляционном расширении Вселенной, ты понятия не имеешь, что это такое! Скоро это станет самым перспективным направлением в космологии, можешь мне поверить!

Верить мне было ни к чему – я знал, что только инфляционная модель могла объяснить все наблюдения микроволнового фона и другие особенности строения дальних участков мироздания. Шаров не имел к этим работам никакого отношения: он так и остался до конца дней (умер Боря в две тысячи шестом от опухоли мозга) убежденным противником инфляции. На моей памяти инфляционную модель придумали советские ученые Муханов и Старобинский в восьмидесятом году, а затем развили Гут и Линде.

– К сожалению, я не смогу приехать, – довольно невежливо прервал я Бориса. Пятнадцатикопеечные монеты быстро проваливались одна за другой в ненасытное телефонное нутро, разговор с Москвой стоил дорого. – Но у меня два вопроса.

– Слушаю тебя, – сказал Боря, мгновенно перейдя на деловой тон.

– Вопрос первый. Существуют ли доказательства того, что в скоплениях галактик или где бы то ни было в космологических масштабах присутствует вещество, невидимое ни в каком из наблюдаемых диапазонов?

Растолковывать вопрос Борису было не нужно, он ответил мгновенно:

– Мне такие данные не известны. Значит, их нет.

И добавил слегка раздраженным тоном:

– Что за нелепая идея, Миша? Какое еще, на фиг, невидимое вещество? Откуда ему взяться?

На этот вопрос я отвечать не стал и перешел к следующему:

– Боря, ты несколько раз бывал в Штатах…

Шаров был одним из немногих наших астрофизиков, кого охотно выпускали за рубеж. Он никогда не говорил ничего лишнего, даже свои эксцентричные порывы подавлял, едва оказавшись по ту сторону границы.

– Ну, – нетерпеливо произнес Борис.

– Ты был в Нью-Орлеане?

– Зимой на конференции по реликту.

– Возможно, тебе известен Фрэнк Типлер? Физик, десять лет назад защитил докторат в Мериленде, работает с Уилером.

Биография Типлера была написана на задней стороне обложки его книги.

– Нет такого, – сказал Борис, не задумавшись ни на секунду.

– Как ты можешь быть уверен? – вырвалось у меня.

– Послушай, – сухо отозвался Боря, – ты спросил, я ответил. У Уилера нет сотрудника по фамилии Типлер. Ты сомневаешься в моей памяти?

Я не сомневался в его памяти. Потому и оставил этот разговор напоследок. Последний штрих.

В этом мире Типлера не существовало. Книгу о Точке Омега здесь никто никогда не напишет.

Или напишу я, раз уж помню основные идеи и аргументы?

– Я не сомневаюсь в твоей памяти, – сказал я и, опустив в щель таксофона последнюю монетку, добавил: – Спасибо, Боря, ты мне очень помог.

– В чем? – успел озадаченно спросить Шаров, а я, прежде чем в телефоне пропал звук, успел ответить:

– Понять, в каком мире мы живем.

Наверняка он подумал, когда клал трубку на рычаг, что я имел в виду что-то политическое. И, скорее всего, решил на мои звонки больше не отвечать. О политике Боря не разговаривал никогда – боялся, что его перестанут выпускать за границу. «В каком мире мы живем». В мире развитого социализма, где Советский Союз впереди планеты всей по производству ракет на душу населения, но в хвосте по обеспеченности населения товарами легкой промышленности, каковые производятся в более чем достаточном для удовлетворения потребностей количестве, но население почему-то предпочитает качественные контрабандные джинсы нашим, пошитым на фабрике «Большевичка».

В читальном зале академической библиотеки я попросил «Успехи физических наук» за восьмидесятый и восемьдесят первый годы. Ничего. Ни Муханова, ни Старобинского, ни, тем более, Линде, который, как я помнил, в те годы жил еще в Москве, а не в Стенфорде. Не было этих людей в нашем мире. Или они не занимались космологией. Может, стали биологами или врачами.

Я оставил журналы на столе и пошел к себе, где до вечера разбирал с Яшаром графики, в физическом смысле которых сильно сомневался.

Сегодня шестнадцатое. Завтра Ира будет меня ждать.

Я подумал, что Лиля устроит мне головомойку, если я не приду домой к ужину, и отправился к метро. Ждать до завтра у меня не было сил.

Через полчаса я стоял у подъезда дома, где на пятом этаже жила Ира. Мы часто здесь прощались – целовались в темной глубине парадного, она шла к лифту, а я ждал, пока за ней закроются створки двери. На стене висел список жильцов, и, уходя, я всегда бросал взгляд на нижнюю строку: «кв. 16. Маликов А.Н. и Лозовик В.К.» – родителей Иры звали Анвар Насибович и Вера Константиновна.

Я вошел в подъезд, и у меня на миг возникло странное ощущение, что я уже был здесь когда-то. Да, был, много раз, но почему тогда… Закружилась голова, и мысль оборвалась. Я постоял минуту, привыкая к полумраку, и нажал кнопку вызова лифта. Зачем? Что я скажу, если дверь откроет отец? И даже если откроет сама Ира? Двери разошлись в стороны с тихим ворчанием. Почему я оглянулся и посмотрел на список жильцов? Инстинктивно? Или что-то пришло в голову?

Как бы то ни было, прежде, чем войти в лифт, я оглянулся и посмотрел. На нижней строке было написано: «Кв. 16. Островой Б.П.»

Лифт медленно тащился вверх, а перед глазами стояла фамилия, которой быть не могло, потому что… не могло быть. Лязгнув, лифт остановился, я вышел на лестничную площадку – слева была пятнадцатая квартира, справа шестнадцатая, обитая черным дерматином дверь.

Я позвонил…

…и откроет Ира в халатике, я еще не видел ее в домашнем, она, конечно, удивится и рассердится, но ей придется меня впустить…

Дверь раскрылась на ширину цепочки, и на меня уставился толстый, со свисавшим поверх спортивных штанов животом, мужчина лет пятидесяти, лысый, с красным носом, будто он только что выпил литр вина и не успел закусить.

– Да? – сказал мужчина недружелюбно. – Это из ЖЭКа по поводу слива?

– Э-э… – протянул я, не имея представления, что говорить дальше. Не та квартира. Не тот подъезд. Не тот дом?

В глубине сознания я уже понял, что произошло.

– Нет, – сказал я. – Не из ЖЭКа. Простите, я ищу Маликовых.

– Маликовы? – мужчина смотрел подозрительно на мой портфель, наверно, подумал, что там фомка или нож, или что там положено иметь при себе порядочному грабителю? – Нету тут никаких Маликовых.

– Может, этажом ниже?

Зачем я задавал дурацкие вопросы?

– Нету, – отрезал мужчина.

– И никогда не было, – добавил он, предвидя мой следующий вопрос. – Я тут с пятьдесят девятого живу, как дом сдали. Во всем доме Маликовых нет, я тут всех знаю.

Еще раз оглядев меня с ног до головы, товарищ Островой Б.П. захлопнул дверь, и я услышал удалявшиеся шаги. Возможно, бдительный жилец пошел звонить в милицию.

Вниз я спустился пешком, по пути читая таблички с фамилиями жильцов – на тех дверях, где такие таблички имелись. Островой был прав: Маликовы в этом подъезде не жили. И в этом доме. И в этой реальности.

Я вспомнил. Мог бы вспомнить и раньше, но был слишком взволнован.

Я не знал никакой Иры. Кто это? Я помнил, как мы прожили жизнь, помнил, как мы встречались в академическом садике, но… не помнил.

Ира… Кто это?

Третья память наложилась на вторую, как кусок свежего хлеба на горбушку.

На углу стояла будка таксофона, я нашарил в кошельке монету и набрал номер, который знал наизусть, но по которому не звонил, потому что звонить по этому номеру было некому.

Занято. Я подождал минуту и повторил звонок.

Голос я узнал сразу – это был товарищ Островой Б.П.

– Слушаю! Говорите!

Я повесил трубку на рычаг и пошел к трамвайной остановке. На трамвае мне некуда было ехать, но на остановке была скамья, куда я опустился, положил портфель на колени и подумал…

Вполне естественно было предположить, что если в этой эмуляции нет Иры то, может, и жены моей Лили здесь нет в помине, и, конечно, Вовки, а может, и вообще никого из знакомых, и пойти мне сейчас некуда, стану бомжом, и что тогда…

Конечно, это было не так. Не могло быть так, потому что я прекрасно помнил, как поцеловал утром Лилю, отвел в школу Вовку и поехал на работу, где весь день высчитывал коэффициенты корреляции, не думая об Ире, которую не знал вовсе.

И для чего потащился после работы на Московский проспект, вместо того, чтобы ехать домой, где меня ждали любимая жена и замечательный сын?

Я не мог себе этого объяснить. Неведомая сила… То есть, я прекрасно помнил, что поехал к Ире, чтобы попытаться увидеть ее, рассказать…

Я заставил себя понять, когда именно сделал то, что в любом случае собирался сделать – только не один, не вдруг, а с Ирой и четко продуманным планом действий.

Разговор с Борей. Понимание – ясное, а не умозрительное, – что живу я (все мы) в эмуляции Вселенной, ничем, в принципе, не отличающейся от своего «первоисточника»: те же атомы, те же поля, те же звезды, те же планеты… с некоторыми изменениями… и какая для человека… для меня… разница? Эмуляция – не модель мироздания, не упрощенная схема, как в компьютерной игре. Как в фильме «Матрица», который я смотрел в девяносто шестом… или седьмом? Смотрел с интересом, но без детского энтузиазма, потом еще пару раз видел по телевизору.

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминание. В «Матрице» симуляция, упрощение, а эмуляция – это настоящее…

Без Иры?

И если я оказался в другой эмуляции, почему помню себя таким, каким был? Хорошо, я помню всю свою жизнь в «реальной» Вселенной, это как бы «родовая» моя память – никуда она не денется. Но почему я помню и прошлую эмуляцию, а не только эту, в которой оказался? По идее…

По какой идее? Что я знал об устройстве и связи миров, чтобы строить предположения? Если я найду еще одну двушку…

– Алло, – растягивая звуки, произнесла Лиля. – Алло…

Она могла повторять «алло» до бесконечности, если в трубке не отвечали. Иногда что-то не срабатывало, звука не было, Лиля прекрасно понимала, что соединение не произошло, но все равно повторяла «алло», пока я не подходил, забирал у нее трубку и опускал на рычаг.

– Это я. Дома все в порядке?

– Миша, – возмутилась Лиля. – Восьмой час! Ужин стынет! Где ты? Почему, если опаздываешь, не позвонил раньше? Я тут места не нахожу!

Обвинять она тоже могла до бесконечности, если ее не остановить…

– Задержался на работе, извини, – пробормотал я. – Буду через полчаса.

– Второй раз греть не стану, – сообщила Лиля.

* * *

Это был в точности такой же мир, где я прожил тридцать шесть лет жизни. Единственное отличие (может, были другие, но я их не вспомнил) заключалось в том, что здесь не было Иры. Вообще. Никогда.

– Помнишь, ты звонил по моей просьбе и искал Иру Маликову, она работала в Институте экономики? – спросил я у Лёвы, прекрасно зная ответ.

– Нет, – ответил он. – Ира? Не помню.

– А как мы на третьем курсе в КВН участвовали, помнишь? Ночью ездили репетировать в ДК Ильича?

– Конечно! – оживился Лёва. – Гусман экзамены устраивал для знатоков анекдотов…

Все он помнил прекрасно, все в этом мире происходило так же, как в том, откуда я попал в этот, не поняв, в какой именно момент это случилось.

– Можно Иру? – спросил я, позвонив в отдел переводов Института экономики.

– Простите, кого? – отозвался женский голос. – Иру? Маликову? Такая у нас не работает. Раньше? Нет, и раньше тоже, я здесь уже двадцатый год…

Я просмотрел газеты за весь месяц, журнал «Огонек» за весь год и учебник новейшей истории для десятого класса: двадцатый век, революция, Советский Союз… Все так. Все, как я помнил. И так же, как помнил по прежней эмуляции, где прожил… Сколько?

Почему-то раньше эта мысль не приходила мне в голову. Меня занимали другие проблемы. В книге Типлера, страницы которой возникали у меня в памяти, будто фотографические изображения, проступавшие на бумаге в растворе проявителя, было сказано: «воскреснуть» для новой жизни в той или иной эмуляции человек может в любом возрасте – в сорок лет или двадцать, в том физическом состоянии, которое его больше устраивает.

Я помнил себя примерно с восьмилетнего возраста. Прежде мне это не казалось странным. Мама часто спрашивала: «Помнишь, когда тебе было четыре, ты перебегал улицу за мячом, и тебя едва не сбила машина? А помнишь, как мы ехали на дачу, солнце только что взошло, было так красиво! Тебе тогда было пять, неужели не помнишь?»

Я помнил жизнь, которую прожил до конца. Помнил свою смерть, но помнил и раннее детство. В полтора года заболел скарлатиной и лежал в больнице. Первый раз пришлось расстаться с мамой, и я весь день проплакал, закутавшись в одеяло с головой, не хотел есть, не принимал лекарств. Маму в инфекционное отделение не пускали, и женщина-врач, которую я невзлюбил с первого взгляда, сердито на меня кричала, а другая, тоже в белом халате, ее урезонивала. Слов я не помнил, но ощущал отношение – злое, нетерпеливое, и доброе, понимающее.

Сидя в библиотеке Академии и перелистывая заказанный по межбиблиотечному абонементу журнал со статьей Цвикки, в которой ни слова не было о нестыковках в определении масс скоплений галактик, я понял, что это не могло быть случайным совпадением. Не то чтобы понял, а осознал, как осознают индуисты Истину, которую не могут выразить словами, просто знают, что она есть и она им отныне известна.

Мы с Ирой – только мы – помнили себя в «реальном» мироздании, существовавшем после Большого взрыва, в той Вселенной, эволюция которой породила, в конце концов, Точку Омега.

Мы с Ирой – только мы – могли перемещаться из одной эмуляции в другую, сохраняя память о каждом прожитом мгновении.

Я знал, что не смогу жить в мире, где нет Иры, и где моя память сведет меня с ума. Здесь я стоял, когда Ира вошла в холл… Здесь я ждал ее после работы… Здесь мы гуляли, и я впервые сказал, что не могу без нее жить. То есть, не впервые, конечно. Впервые я сказал Ире «люблю» через месяц после того, как мы познакомились на автобусной остановке в том мире, где я не был женат и не знал Лилю.

– Миша, о чем ты все время думаешь? – говорила Лиля, когда я вечерами сидел на диване перед телевизором, но смотрел не на экран, а внутрь себя, где неприкаянно бродили воспоминания о том, чего никогда не происходило. – Ты на меня внимания не обращаешь, я тебе рассказываю…

– Я все слышу. – Я слышал каждое слово и мог повторить, но эта память была отдельно от главной, казалась временной, поверхностной, она нужна была здесь и сейчас, чтобы я не выглядел в этом мире сумасшедшим.

Я понимал теперь две вещи. Во-первых, необходимо придумать что-то, чтобы оказаться в той эмуляции, где есть Ира. Во-вторых, оказавшись, наконец, вместе, мы должны будем придумать что-то, чтобы никогда не расставаться. Чтобы вселенский компьютер (вот слово не из этой моей жизни, а из настоящей, прожитой до конца) не выбрасывал нас из эмуляции, где мы вместе. Что придумать? Как сделать?

– Иди спать, Миша, – вздыхала Лиля, отчаявшись вызвать меня на откровенность. Я шел спать, и Лиля прижималась ко мне в постели, она хотела тепла, она еще много чего хотела, чего я в последнее время дать ей не то чтобы не мог… не хотел… скорее не мог, не получалось. Воспоминание о том, как мы с Ирой целовались в парке, лишало меня моральных… нет, при чем здесь мораль, я был со своей женой… В общем, что-то происходило со мной, я бормотал: «извини, устал сегодня» и знал, что, отворачиваясь и сглатывая слезы, Лиля укреплялась в мысли, что у меня кто-то есть, иначе почему я так изменился.

Лиле в голову не приходило, что изменился не я, изменилась моя память. Впрочем, разве не память определяет, кто мы есть, откуда пришли? И, следовательно, направление будущего жизненного пути тоже определяет память. У человека без прошлого нет и определенного будущего.

А какое будущее у человека, прошлое которого ветвится, как корни высокого дерева?

Я съездил на переговорный пункт и позвонил Боре, истратив на разговор четверть зарплаты. Знал – Лиля потребует отчета и будет недовольна: если разговор по работе, то почему не заказал из института?

– Боря, – спросил я после того, как мы обменялись приветствиями, – помнишь, я звонил тебе месяц назад и спрашивал о физике по фамилии Типлер?

– А что? Я тебе сказал, что не знаю такого.

– Я подумал, что ты… возможно…

– Да! – воскликнул Борис. – Я собирался написать тебе письмо, но раз ты позвонил… Не знаю, зачем тебе, но Типлер действительно существует.

– Действительно, – повторил я. – Но месяц назад…

– Ты спрашивал о физиках! А Фрэнк Типлер – химик! В семьдесят пятому году защитил докторат в МИТе. Мне и тему назвали, но я не запомнил, химические термины вылетают из памяти, как через дырки в решете. Зачем тебе Типлер? Он работает в Калтехе, и, если тебе что-то нужно, я могу у него спросить. Мне проще, мои письма не проходят через экспертный отдел, ты знаешь.

У Шарова было особое разрешение, и Боря в своей научной переписке был избавлен от необходимости представлять письма на экспертизу.

– Нет, – сказал я, – у меня нет вопросов к Типлеру. Тем более, если он химик.

– Тогда почему…

Боре было интересно. А я не собирался объяснять.

– Спасибо, – сказал я. – До свиданья, Боря.

В этой эмуляции химик Типлер никогда не напишет книгу о Точке Омега. Но здесь он хотя бы существует.

На работе мы с Яшаром по-прежнему занимались внегалактическими рентгеновскими источниками. Я писал черновик статьи, выводил на бумаге слова, формулы, приложил графики и гистограммы. Яшар посмотрел из-за моего плеча и спросил:

– Что такое темное вещество?

Я действительно это написал – слова сами легли на бумагу. О том, что в исследуемой части Вселенной не удалось обнаружить признаков невидимой массы.

– Темное вещество… – пробормотал я, соображая, как ответить на вопрос шефа. – Ну… Вещество, которое пока невозможно обнаружить. Скажем, нейтронные звезды в галактиках, черные дыры, остывшие белые карлики.

– Так бы и писал, – недовольно сказал Яшар. – Я понимаю, почему тебе захотелось обозначить многообразие объектов одним словом, но придумывать термины не надо.

Смяв лист, я отправил его в корзину.

– Кстати, – сказал шеф, – я слышал, скоро, возможно, отменят экспертные комиссии. Можно будет посылать статьи в зарубежные журналы.

– Да? – вяло удивился я. На моей памяти экспертные комиссии отменили то ли в восемьдесят седьмом, то ли чуть позже, сейчас на дворе был восемьдесят шестой, и Горбачев еще не стал генсеком.

– Говорят, – неопределенно сказал шеф. Видимо, он тоже не особенно верил, что простым научным сотрудникам, вроде нас, разрешат беспрепятственно делиться результатами исследований с учеными в других странах. А как же престиж отечественной науки, о котором говорили на каждом заседании Ученого совета? Как же государственные секреты, которые нужно охранять от настырного внимания западных спецслужб? Вряд ли можно было считать секретом распределение масс в скоплениях. Все, что получили мы с шефом, скорее всего, уже нарисовано кем-нибудь в Кембридже или Массачусетсе. Меня часто посещало ощущение, что мы все время опаздываем, не поспеваем за мировой наукой.

Если бы я оставил фразу о темном веществе, это могло привлечь внимание к проблеме. Могло стимулировать исследования в новом направлении.

Не нужно. Не я этот термин изобрел и не здесь о нем узнал. В корзину.

Странное возникло ощущение – будто я уже выбрасывал в эту корзину именно этот лист бумаги со словами о темном веществе.

Я тряхнул головой, отгоняя несуществующее воспоминание, и заторопился домой – вечером обещал приехать Лёва.

Пройдя до выхода из академического сада, я едва не столкнулся с женщиной, спешившей навстречу. Мы оба пробормотали «извините», попытались друг друга обойти, одновременно подняли взгляды…

– Ира! – воскликнул я и протянул к ней руки.

– Миша… – она приложила ладони к щекам знакомым жестом и посмотрела на меня, как на привидение, неожиданно возникшее на ее пути. Страх? Недоумение? Но она меня узнала. Значит…

– Миша, – повторила она, и наши ладони сцепились. У Иры были холодные пальцы, и я сжал их так сильно, что, мне показалось, что-то хрустнуло – во мне или в ней, определить я не мог.

– Как долго я тебя ждал! – вырвалось у меня.

– Господи! – одновременно произнесла Ира. – Как долго я ждала тебя!

Держась за руки, мы вошли в сад и опустились на ту самую скамью, на которой уже много раз сидели. Осмотревшись, Ира сказала с удивлением:

– Я и не подозревала, что ваш академический сад так красив изнутри.

– Ваш? – уцепился я за слово. – Ты работаешь не в Институте экономики?

– Нет, – Ира внимательно меня разглядывала, поглаживая мою ладонь своей.

Если она меня узнала…

– Ты вспомнила свою смерть? – спросил я, и ладонь ее крепче сжала мою. Вспомнила. Давно?

– Твою тоже, – голос ее был еле слышен.

– Ладно, мою, – пробормотал я. – Ты прожила после меня три года…

– И три месяца, – добавила она. – И каждый прожитый без тебя день был мучением. Как хорошо, что я умерла!

Как хорошо, что наш разговор никто не слышал. Представляю, что о нас могли подумать.

Мы просидели в саду до вечера. Со стороны моря поднялась огромная рыжая полная и самодовольная луна.

– Господи! – воскликнула Ира. – Меня, наверно, уже с милицией ищут!

Я ничего не сказал, но посмотрел на часы – четверть девятого! – и подумал, что Лёва наверняка что-нибудь Лиле наплел о неожиданном заседании Ученого совета по присуждению докторских степеней.

За три часа я успел узнать, что свою жизнь от детских лет до смерти Ира вспомнила однажды, когда шла с работы. Споткнулась; хорошо, что не упала. Дыхание прервалось, сердце захолонуло. Она присела на каменный бордюр у памятника Джапаридзе…

Работала Ира не в Академии, а в Бакводоканале, переводила тексты с пяти языков – английского, французского, испанского, немецкого и польского – по заказам, разрешенным экспертным советом.

Замужем. Господи, подумал я, только этого не хватало! Детей нет (слава Богу), хотя она очень хотела. Муж? Алик его зовут. Неплохой человек, заботливый, работает в Политехе (неужели Лёва с ним знаком? Я спрашивал его об Ире, а не о ее муже, о котором не имел ни малейшего понятия!), преподает органическую химию (Лёва может его не знать, с химиками он вряд ли общается).

– Я думала, – сказала Ира отрешенным голосом, будто не о себе рассказывала, а о плохо известной ей женщине, – что любила его. Наверно, это была привязанность, привычка, мы семь лет женаты… А когда вдруг накатило, и я вспомнила свою настоящую жизнь, тебя, Женечку, все-все-все… Спросила себя: что я здесь делаю? Зачем я здесь, если уже умерла?

– Настоящую жизнь, – пробормотал я. – Ты думаешь…

– Конечно! – сказала она убежденно. – Та жизнь была настоящей, а эта как… не знаю… то есть, сейчас поняла. Только что. Ожидание. Я жила в ожидании и всегда чувствовала это.

– Всегда… С какого возраста ты себя помнишь?

Я должен был знать, в какой для нее момент возникла эта эмуляция, в каком возрасте Ира «воскресла».

– Знаешь, Миша, – задумчиво произнесла Ира, – ты хорошо спросил. Это, наверно, странно, но детство я помню по рассказам мамы. Сама я как-то… Мама любила вспоминать, я любила слушать, и у меня как бы возрождалась память. Понимаю, что на самом деле, скорее всего, не помнила, но мамины рассказы были такие живые… И мне стало казаться, будто она извлекает их не из своей памяти, а из моей.

– Наведенные воспоминания.

– Что?

– Неважно.

С наведенными воспоминаниями я столкнулся году, кажется, в девяносто седьмом, когда писал для журнала статью-расследование о махинациях известного в те годы в Израиле «экстрасенса»: он обучал желающих (за деньги, естественно) астральному каратэ и, тем временем, гипнотизируя или как-то еще воздействуя на психику, внушал жертвам ложные воспоминания. Они вспоминали, что задолжали своему гуру двести тысяч шекелей, долг надо отдавать, а где взять такие деньги? Расследование (полицейское, в том числе) началось после того, как одна из жертв, молодая женщина, мать-одиночка, повесилась, поняв, что запуталась в долгах, которых на самом деле не существовало.

– Значит, – сказал я, – «воскресла» ты в возрасте лет пятнадцати.

– Воскресла?

Я объяснил ей про Точку Омега и, пока говорил, мне начало казаться, что все это Ира уже слышала, уже знает, она кивала и не задавала вопросов, как тогда, в первый раз, несколько месяцев назад. Тогда она много спрашивала и раздумывала, а сейчас только слушала – неужели помнила что-то и из той своей жизни?

– Ты когда-нибудь работала в Институте экономики? – спросил я, прервав объяснения.

– Нет, – сказал она, помедлив, будто ей вспомнилось что-то… не настоящее… а как бы… Нечто, что могло бы быть, но чего не было на самом деле… или было?

– Нет? – повторил я.

Ира помолчала.

– Знаешь, – заговорила она, наконец, взвешивая каждое слово на весах памяти, – ты сказал, и будто действительно возникла наведенная память… как мама мне о детстве рассказывала. Смутно вспоминается…

– Что? – заинтересованно спросил я. – Не буду напоминать. Попробуй сама…

– Ты, – она опять помедлила, – знал меня, когда я работала в Институте экономики?

Я промолчал, глядя на луну, уже высоко поднявшуюся над крышами – белое лицо паяца.

– Мы были знакомы? Я хочу сказать: мы прожили жизнь вместе, но у меня ощущение…

– Не думай сейчас об этом, – быстро сказал я. Не хватало, чтобы воспоминания перемешались в ее сознании так, что не разберешься, откуда какое.

И еще само собой сказалось, я сам не ожидал, что произнесу такое:

– Мы не должны больше расставаться. Ни на секунду. Иначе…

Иначе мир мог опять измениться, мы опять оказались бы в разных эмуляциях, я не знал, в какое мгновение происходит переход. Но в сознании отложилось, что, если не расставаться, пусть мир меняется, мы все равно будем вместе.

– Да, – сказала Ира.

Решимости у нее было больше, чем у меня.

– Все равно, – сказала она, – Алик меня уже ищет. Может, в милицию позвонил. Я не вернусь домой. Не смогу с ним. Не смогу посмотреть в глаза, не то что…

«Лечь в постель», – закончил я за нее фразу. А я мог? Сейчас?

Не вернуться? Лиля с ума сходит, Вова не спит, оба стоят у окна, высматривают папу на улице, а он все не идет. Двенадцатый час… Лёва, если и пробовал меня «отмазать», скорее всего, оставил попытки и уехал к себе, в холостяцкую квартиру, где меня не стали бы искать.

– Поедем к моему другу, – сказал я. – Бог не выдаст, свинья не съест.

С какого бодуна пришла мне в голову эта пословица? Может, я и читал где-то когда-то, но точно не держал в активной памяти.

– Меня знобит, – сказала Ира.

Мы обнялись и долго целовались. Кто-то проходил мимо, я слышал шаги, кто-то хихикнул, приняв нас за влюбленную парочку (и разве ошибся?).

Когда мы пришли в себя, луна поднялась почти до шпиля Академии. На моих часах было десять минут первого, и я подумал, что даже для Лёвы это был час поздний и к принятию быстрых решений не располагавший. Автобусы не ходили, добираться придется пешком. Почти час ходьбы.

– Пойдем, – сказал я. – Позвоним Лёве. Ты должна его знать.

– Я его помню, конечно, – в темноте я увидел, как Ира улыбнулась. – Лёва подарил нам на свадьбу настоящую рапиру, ты ее повесил на стену в большой комнате.

Рапира висела там два года, а потом я ее снял, потому что Женечка начала лазить по дивану, могла дотянуться…

– Лёва живет на Мусабекова, – напомнил я.

– Помню, напротив кинотеатра «Севиль».

– Сначала найдем телефон-автомат.

– И чтобы он работал.

* * *

– Ну, ты даешь, – только и сказал Лёва, когда мы ввалились к нему во втором часу ночи. – Ты знаешь, что, если я сейчас не позвоню Лиле, то стану соучастником?

Он с интересом, но искоса, как бы невзначай, разглядывал Иру, так и не поняв, что произошло с его старым другом, никогда не имевшим склонности к авантюрам, тем более – любовным.

– Соучастником чего? – удивился я. – Кто-то кого-то похитил? Ограбил? Убил?

– Лиля именно так и думает, а ты что бы думал на ее месте? Она из меня отбивную сделает, когда узнает.

– Рассказывай, – потребовал он десять минут спустя, когда мы сели за стол. Лёва выставил все, что у него было: голландский сыр, сервелат (из институтского буфета), початую бутыль простокваши, неровными ломтями нарезанный хлеб. Я хотел кофе и получил его – Лёва знал, какой мне нужен, и Ире налил такой же.

Я рассказал. Второй раз, вообще-то, но первого раза Лёва, конечно, не помнил. У него, в отличие от нас с Ирой, память была обыкновенная, единственная на всю его единственную жизнь в этой эмуляции. Я рассказывал, а Лёва слушал, мелкими глоточками хлебал свой чай (он не пил кофе на ночь, кофе его так возбуждал, что уснуть после единственной чашки он не мог до утра) и переводил взгляд с меня на Иру. Похоже, он не понять мой рассказ пытался, а прочувствовать, чтобы чем-то помочь. От понимания ему не было прока, а, прочувствовав, он мог что-нибудь придумать. Лёва всегда был таким – человеком не рациональным, потому и жил, не умея хранить то, что получал, и растрачивая себя на дела, совсем ему, по большому счету, не нужные.

Рассказ мой прервал телефонный звонок, и Лёва, многозначительно на меня посмотрев, пошел отвечать. Звонила, конечно, Лиля – кто еще мог в два часа ночи? «Так и не вернулся?» – горестным тоном спросил Лёва. «А что они говорят?.. Это хорошо: значит, по крайней мере, не попал в аварию…» Видимо, Лиля обзвонила все травматологии города. «И что они?..» Наконец он положил трубку и, не сказав больше ни слова, вернулся на свое место. Кивнул мне: продолжай, мол.

– И больше мы не будем расставаться, – сказал я и обнял Иру привычным жестом, руки сами вспомнили, как делали это множество раз, рукам было все равно, в какой жизни это происходило.

– Мы прожили вместе всю жизнь, – объяснила Лёве Ира, прижимаясь ко мне и крепко сжав мне ладонь тонкими пальцами. – Мы не сможем друг без друга.

Лёва возвел очи горе и помотал головой. Так, бывало, делал и я, отгоняя навязчивое воспоминание. Возможно, он решил, что мы вешаем ему на уши лапшу, и не мог себе представить – с какой целью. Но другом он был хорошим, и я мог быть уверен, что о ночном визите Лёва не скажет ни слова Лиле и, тем более, – милиции. Если, конечно, в милиции когда-нибудь догадаются, что мой друг мог иметь к нашему исчезновению какое-то отношение.

А мы точно собирались исчезнуть?

– Вы хотите уехать куда-нибудь? – осторожно поинтересовался Лёва. Остаться он не предложил, и правильно. Глупо было на это надеяться.

– У вас есть деньги? – задал он, наконец, единственный практичный вопрос.

Мы с Ирой переглянулись. У меня в кошельке было рублей двадцать и мелочь – довольно большая для меня сумма. Обычно я не носил с собой больше десятки, разве что по выходным. Если мы шли покупать что-нибудь более существенное, чем продукты на день, Лиля вытаскивала из буфета шкатулку, где хранила месячную зарплату – мою в большом отделении, свою в малом. Почему она разделяла наши общие, казалось бы, деньги, для меня всегда оставалось загадкой, на вопрос Лиля отвечала туманно «для отчетности», но не могла сказать, перед кем собиралась отчитываться.

– У меня шесть рублей и копейки, – сказала Ира. – Я не думала, что…

– Вот именно, – пробормотал Лёва, – вы не думали.

И задумался сам – видимо, за нас обоих. Что он мог придумать? Денег он ссудить не мог, тем более подарить – деньги Лёва всегда тратил так, чтобы впритык хватило до зарплаты, рассчитывал точно, никогда не тратил больше, но и меньше тоже. «Зачем мне лишние деньги? – говорил он. – На старость собирать рано, а непредвиденных расходов у меня нет».

Если, – подумал я, – мы с Ирой исчезнем из этой эмуляции и окажемся в другой, более к нам благоприятной, что произойдет с нами тут? Вернемся каждый к себе домой, не понимая, что происходило? Что вспомнит Лёва, проснувшись утром и не застав нас с Ирой? Может, вообще не вспомнит, что ночью мы к нему являлись и рассказали историю столь же невероятную, сколь и глупую? Может, вселенский компьютер Точки Омега сошьет ткань его реальности в неразрывное целое, и он поднимется утром, как обычно, в девять, приведет себя в порядок и отправится читать лекцию?

– Мы пойдем, – сказал я, поднимаясь, и Ира поднялась следом. Мы понятия не имели, что делать дальше; точнее, я не имел никакого понятия, а Ира, похоже, об этом вообще не думала.

– Да, пойдем, – подтвердила Ира.

– Куда? – мрачно поинтересовался Лёва и посмотрел на часы: три двенадцать. – И что мне утром сказать Лиле?

– Я сам с Лилей разберусь, – сказал я уверенно, не ощущая в тот момент сомнений, что разбираться нам с Лилей не придется, потому что…

Потому что меньше всего на свете я хотел с кем бы то ни было разбираться. Я хотел прожить жизнь с Ирой, как прожил ее однажды. Хотел жить, помня, как прожил следующее мгновение. Хотел жить, зная, что ждет меня через пять или десять лет. Это не предопределенность, не рок, не судьба, это мой сознательный выбор. Я хотел еще раз прожить свою жизнь с Ирой, не меняя ее ни на йоту, даже самое плохое, что с нами было, даже свою смерть, о которой сейчас знал, когда она наступит. Это знание не приводило меня в ужас, напротив, наполняло уверенным спокойствием, необъяснимым, непонятным, но таким же простым и отчетливым, какой простой и отчетливой на тусклом ночном городском небе оказалась луна, когда мы с Ирой вышли на пустынную в четвертом часу улицу и пошли, обнявшись, потому что стало холодно, а одеты мы были не для ночных прогулок.

В темном небе пророкотал самолет, будто отдаленный гром, и мне показалось, что в точности такой звук я уже слышал где-то когда-то, и два красных огонька видел тоже. Странное ощущение.

Где-то Лиля сейчас сидит у телефона, и Вова стоит у окна и смотрит в темноту двора.

Я знал, что ничего этого нет на самом деле. Точнее, может, и есть где-то когда-то, но не здесь и не сейчас. А что было здесь и сейчас, я еще не знал.

– Ты обратила внимание, – спросил я у Иры, – какая сейчас луна?

– Да, – сказала она, крепче ко мне прижавшись и начав дрожать от холода. Я прикрыл ее пиджаком, но получилось плохо, нам обоим стало еще холоднее.

– А ты… – Я помедлил. Она еще не поняла произошедшего. – Помнишь, какая была луна, когда мы сидели в садике?

Ира подняла ко мне лицо и улыбнулась одними губами.

Вечером над городом вставала полная луна, сейчас на востоке светил полумесяц в последней четверти. Либо мы просидели у Лёвы целую неделю, либо…

– В садике, – сказала Ира, – мы сидели не в этой…

Что-то она разглядела во мне в полумраке и не закончила фразу.

– Говори, – потребовал я, понимая, что сейчас услышу, и готовясь к переменам в себе, которые должны были наступить. – Ты сказала: «Мы сидели не в этой…» Дальше?

– Ты… не помнишь?

– Нет, – отрезал я.

– К Леве мы пришли, как всегда – мы обычно бываем у него в гостях по пятницам, – неторопливо начала Ира. Она, должно быть, ощущала себя в чем-то выше меня, в кои-то веки получила возможность чему-то меня научить, она всегда к этому стремилась – рассказать мне то, чего я не знал. А если это знание о самом себе, то подавно. – Ты хотел поговорить о новом фильме Рязанова. «Настроение». Я хотела остаться дома, но ты настоял, и я поехала с тобой.

Ничего я не помнил. «Настроение»? Я не знал такого фильма у Рязанова. Лёва сейчас звонил Лиле, скорее всего, чтобы оправдать свое поведение и предупредить…

– У него, ты же знаешь… наверно… – Ира посмотрела на меня с печальной неуверенностью: чувствовала, что мы странным образом находились сейчас не то чтобы в разных мирах, но в разных душевных состояниях, памяти наши еще не притерлись друг к другу. Похоже, мы были здесь мужем и женой. Может, здесь не было Лили и мальчиков. Ира это знала, а я еще нет. Или – просто нет?

Что, если я не вспомню, как мы вечером собирались к Лёве? Я помнил садик, скамейку, только что взошедшую полную луну…

Мне стало страшно, я представил себе дальнейшую жизнь, если… Ира почувствовала и этот мой страх, потому что прижалась ко мне, обняла за талию и повела по пустынной улице.

– Ира, родная… – сказал я, поворачивая ее к себе и глядя в ее голубые глаза, казавшиеся сейчас черными, как сама ночь. – Женечка… сколько ей?

Теперь и Ире стало страшно. Она отпрянула, но взяла себя в руки и не стала отводить взгляда. Страх ее, выплеснувшийся наружу в резком движении, спрятался, но не исчез, только стал мне не виден.

– Миша, – сказала Ира. – У нас нет детей. Женечка… она там, в памяти. Мне плохо, Миша. Я не смогу без Женечки. Не смогу.

– Когда мы поженились? – Я понял – не вспомнил, а всего лишь понял, что дома нас не ждет никто, и у Лёвы мы засиделись так поздно именно потому, что дома нас никто не ждал.

– Двенадцать лет назад, – сказала Ира сквозь подступившие слезы. – Двенадцать лет, и я только сейчас почувствовала, как это страшно – жить без детей… без Женечки.

– А… Лиля? – я не мог задать более глупого вопроса, но мне нужно было знать, в каком мире мы оказались.

– Какая Лиля? – с неожиданной злостью сказала Ира. – Ты о чем думаешь?

– Хочу понять, если не могу вспомнить.

– Прости, – сказала она. – Прости, пожалуйста. Ты вспомнишь, обязательно вспомнишь, я же вспомнила. Просто раньше ты вспоминал первый и тянул меня за собой, а сейчас я… Ты вспомнишь.

Она еще несколько раз повторила «ты вспомнишь», а потом все-таки ответила:

– Лилей звали твою пассию в университете. Ты встречался с ней на первом курсе, а потом мы с тобой познакомились, и ты дал Лиле отставку. Она сейчас…

Ира сделала паузу – вспоминала то, что, скорее всего, предпочитала забыть.

– Она на электроламповом работает, лаборанткой.

– Не в школе? – не надо было мне спрашивать, само вырвалось.

– Нет, – сухо сказала Ира. – Впрочем, я… ты о ней ничего не слышал вот уж три года. Или не говорил, – последние слова она произнесла голосом ревнивой фурии, и я в темноте ощутил ее отчужденность. Откуда мне было знать, виделся ли я с Лилей в последнее время, если я не помнил нашего с ней романа на первом курсе?

– Вон такси, – сказала Ира и подняла руку, подойдя к кромке тротуара.

Машина притормозила, и я открыл заднюю дверцу, пропуская Лилю в салон. Водитель сказал, не оборачиваясь:

– Если далеко, не поеду. У меня смена кончается.

– Поселок Монтина, угловой дом с часами, знаете? – сказала Ира. Она там жила с родителями, а потом там жил товарищ Островой Б.П. Значит, сейчас там жили мы… вдвоем?

– Десять рублей, – сказал водитель.

– Хорошо, – согласилась она, будто точно знала, что в кошельке есть нужная сумма.

– Деньги у тебя, – сказала мне на ухо Ира, и я полез в боковой карман пиджака. Кошелек оказался на месте, но в темноте я не мог на ощупь определить достоинства купюр, достал все. Остановив машину у подъезда, водитель включил в салоне свет, и я отсчитал ему три трешки и рубль.

Я бросил взгляд на список жильцов: в шестнадцатой квартире жили Бернацкий М.П. и Маликова И.А. Выйдя за меня, Ира не стала менять фамилию? Почему? В мире, где мы прожили долгую жизнь, Ира была Бернацкой, ее в ЗАГСе спросили: «Берете ли вы фамилию мужа?», и она с такой поспешностью сказала «Да», что женщина-регистратор не сдержала улыбки.

Похоже, мы жили вдвоем. А родители? Почему-то я не подумал о своих – решил, что в этой эмуляции они, как и во всех других, тихо жили в Третьем микрорайоне, ни во что в моей жизни не вмешиваясь и проводя старость в самим себе навязанном душевном покое, который казался мне уходом от всякой реальности.

– Папа с мамой, – сказала Ира, пока мы медленно поднимались на пятый этаж, – уехали три года назад к Светке в Казань. Муж Свету бросил, она одна там была с ребенком, а мы здесь жили вчетвером и не очень ладили.

Спасибо за информацию, – хотел сказать я, но хватило ума промолчать. Если бы Ира без вопросов с моей стороны объяснила, кто я здесь – может, и не астрофизик вовсе, а биолог?

– Успокойся, – сказала Ира и прижалась к моей груди. Мы стояли, обнявшись, в небольшой комнате, где помещалась двуспальная кровать, тумбочка, небольшой трельяж, в зеркале которого я увидел свое отражение: испуганный взгляд, всклокоченные волосы.

– Успокойся, пожалуйста, – повторила она, подняв голову. Мне показалось, что Ира хотела что-то сказать взглядом или пыталась о чем-то напомнить, а может, думала, что из мозга в мозг перетекут ее воспоминания, которые станут и моими. Тогда и мои собственные вздохнут и раскроются, наконец, чтобы я стал своим человеком в этом мире.

Ничего не менялось. Не чувствовал я в себе движения памяти, не помнил эту комнату, в которой мы с Ирой спали и где в тумбочке наверняка лежала моя электрическая бритва «Харьков», то и дело ломавшаяся; я давно хотел заменить ее на новую, но жалко было денег, которых всегда не хватало.

Я оторвался от ее губ, от ее рук, от ее недоуменного взгляда и, обогнув кровать, подошел к тумбочке. Там лежали женские мелочи: тюбики, щеточки, коробочки…

– Ты что-то ищешь? – спросила Ира и обняла меня сзади, прижавшись лбом к моей спине. – Если тебе нужна бритва, то ты кладешь ее на полочку в ванной.

Я никогда не держал бритву в ванной комнате, потому что обычно не смотрел во время бритья в зеркало. Я брился и читал книгу, одно не мешало другому. Здесь у меня другие привычки?

Я опустился на край кровати и принялся стягивать туфли – надо было еще в прихожей надеть тапочки, но мне было не до того.

Тапочки принесла Ира, заставила меня лечь, и я стал медленно погружаться в сон, чувствовал, как Ира снимала с меня рубашку, расстегивала брюки, будто я ввалился домой вдребезги пьяный и не способен был сам за собой поухаживать. Мне было приятно, когда пальцы Иры касались моей груди, рук, плеч.

Что-то было потом… я заснул.

* * *

Проснулся я отдохнувшим, с ясным сознанием, но с тем же ощущением собственной беспомощности. Ира гремела посудой на кухне, и я, надев висевшую на плечиках в платяном шкафу пижаму (моя, чья же еще?), пошел на звуки. Обернувшись, Ира все поняла сразу, и плечи ее опустились: видимо, тоже ждала, что я проснусь другим человеком. Здешним.

– Я работаю в Институте физики? Занимаюсь внегалактической астрономией? Шеф у меня Яшар Гасанов? Я защитил диссертацию? Ты – в Институте экономики? Почему у нас нет детей? Есть у нас друзья, кроме Лёвы? Знакомые? Мы бываем где-нибудь по вечерам?

Вопросов у меня было множество, ответы мне нужно было запомнить накрепко, надеясь все же, что моя память не останется безучастной к новой информации.

На мое счастье, сегодня была суббота, завтра воскресенье, два нерабочих дня, мы сможем с Ирой сидеть все время в нашей гостиной, которую я впервые увидел после того, как, позавтракав, мы перешли туда и расположились на диване.

– Сколько вопросов сразу… – пробормотала Ира. – Дай вспомнить. Думаешь, это просто? Мне кажется, в памяти все перемешалось: я одна, я другая, с тобой, без тебя… Миша, Мишенька… Я вдруг вспомнила, как по ночам лежала без сна, глядя в потолок, и представляла тебя рядом с ней, говорила себе: не надо думать об этом, она твоя жена, ты не можешь и не имеешь права ее бросать… Прости, – прервала она себя, – наверно, я должна быть счастлива, что здесь мы вместе. А я принимаю это как данность, которая была всегда. Чему радоваться, если от зарплаты до зарплаты… и мы с тобой не так уж дружны здесь… были… Сейчас, я знаю, будет иначе, потому что мы оба другие, но я-то помню, как в прошлом году мы неделю не разговаривали, потому что… Прости, – прервала она себя еще раз. – Ты спрашивал. Конечно, ты работаешь где всегда… везде. У Яшара, да. В мае Яшар хотел пробить для тебя ставку старшего, но ему отказали, формально потому, что нет фондов, а на самом деле у Яшара не очень хорошие отношения с вашим новым замдиректора по науке… как его…

Она вопросительно посмотрела на меня – хотела, чтобы я вспомнил? Заместителем директора по науке в восемьдесят шестом был у нас Гейдар Тимурович Бахрамов, человек неплохой и к Яшару относившийся по-дружески. Бахрамов проработал в этой должности до нашего с Ирой отъезда в Израиль.

– Гейдар? – сказал я. – Ты его знаешь, я тебе много о нем рассказывал.

– Нет, – покачала головой Ира. – Бахрамова я помню… там. Замдиректора у вас Тофик Касумов, знаешь…. знал такого?

Я покопался в памяти… памятях… нет, не помнил.

– Я, – сказала Ира, отвечая на следующий мой вопрос, – работаю в Институте экономики и финансов – он тут так называется. Перевожу с английского и на английский. Другие языки не требуются, и я их как бы не знаю. Не знала, точнее. Теперь-то… Впрочем, все равно надо будет делать вид, что я не читаю ни на французском, ни на испанском, ни на немецком… А детей у нас нет, – переход к новой теме был таким неожиданным, что я вздрогнул и сжал Ире ладонь, – потому что у меня в первый год, как мы поженились, было сильное воспаление, и доктор Шихлинский, ты должен его помнить, он был завотделением в Крупской, когда я Женечку рожала…

Конечно, я помнил Шихлинского. Принес ему в конверте двести рублей, чтобы он приказал сделать все как надо. Еще бы мне не помнить Шихлинского – на следующий день он подошел ко мне в холле, отвел в сторону и сказал недовольно, что обычно ему платят триста, но уж ладно, он все равно желает мне второго, пусть будет сын.

– Черт бы его побрал, – пробормотал я.

– Он сказал, что все должно со временем наладиться, но когда – сказать трудно, это от организма зависит. Но не наладилось.

– Сколько мы ему заплатили? – спросил я со злостью.

– Не знаю. Этим ты занимался и никогда мне не говорил – сколько. Берет он обычно двести.

– Триста, – сказал я, – надо было дать триста, и он бы тебя вылечил.

Ира помолчала.

– Ты… – сказала она неуверенно. – Что-нибудь вспоминаешь?

Я покачал головой.

– Где?.. – спросил я, и Ира, поняв меня без слов, показала взглядом на письменный стол у окна. Ничто не подсказывало, где лежат мои бумаги, тетради с выписками из статей и расчетами. Пишущую машинку «Эрика» я видел впервые. Вообще-то «Эрику» в прежней жизни я купил в восемьдесят седьмом; раньше таких машинок не было в продаже, я печатал на «Москве», у которой отпадали литеры. Я их припаивал, а они опять отпадали…

Тетради и листы лежали в правом верхнем ящике… хорошо хоть привычки мои остались прежними. Я достал синюю тетрадь, куда обычно записывал готовые результаты и наброски для будущих статей.

«О физической природе временных рентгеновских источников».

Не то. В конце семидесятых, вскоре после защиты, мы с шефом действительно сделали пару работ по рентгеновским новым в Галактике. Не то чтобы нас проблема галактических источников сильно интересовала, но надо было отсечь вклад этого излучения в межгалактическую составляющую.

Я перечитывал собственную статью (именно перечитывал, хотя точно знал, что никогда не видел этого текста), находил неточности (с высоты своего знания астрофизики двухтысячных), так и хотелось взять ручку и почеркать вот здесь, где рассуждения о расстояниях… и здесь тоже неправильно… то есть, окажется неправильно, когда в девяносто девятом запустят «Чандру»…

Зазвонил телефон. Я поднялся, чтобы взять трубку, но Ира успела раньше.

– Да? – услышал я ее голос из коридорчика.

Молчание, и потом:

– Хорошо, Лёва. Я ему передам, он сел поработать, ты же знаешь, ему нельзя мешать… Конечно. Нормально добрались, на такси. Спасибо, пока.

Ира положила трубку и заглянула в комнату.

– Это Лёва, – сказала она, увидев, что я не работаю, и можно помешать. – Позвони ему, когда освободишься. Что с тобой, Миша?

Она поняла: что-то произошло, Ира всегда понимала меня быстрее, чем я сам. В девяносто третьем она раньше меня поняла, что мне плохо и нужно ехать в больницу. Я еще ничего не чувствовал, сидели мы вечером перед телевизором, смотрели программу новостей (сообщали о завтрашнем подписании соглашений с Арафатом), я, как мне казалось, задремал, а Ира неожиданно начала трясти меня за плечо, испуганно заглядывать в глаза, что-то бормотала и бросилась к телефону – вызывать «скорую». Тогда обошлось – микроинсульт, через неделю я был дома, через месяц вернулся к работе.

– Что с тобой?

Я взял ее руки в свои и слизнул белое на ладонях – это оказалась не мука, а что-то другое, сладковатое, вкусное.

– Похоже, я знаю теперь, как это происходит.

– Что? – нахмурилась Ира. Конечно, она догадалась, что я имел в виду. И не хотела, чтобы это произошло опять. У меня сложилось впечатление, что в каждой эмуляции Ира чувствовала себя на своем месте, готова была остаться на всю жизнь – даже там, где я был женат на Лиле и вряд ли решился бы от нее уйти. Ощущая себя сильнее меня в готовности к переменам, подсознательно Ира перемен не хотела. Она что-то сейчас пекла, для нее реальность не прерывалась, к старым воспоминаниям добавились новые, она уже научилась их разделять, а ощущения… Ира была со мной, мы жили вдвоем, чего еще ей хотелось от жизни? Ребенка? Но лучше со мной без ребенка, чем с ребенком без меня… или без нас обоих – кто знает, где мы окажемся… где окажется она…

Сколько эмоций, мыслей, надежд, желаний и отрицаний содержалось в единственном слове «Что?»

– Ничего, – пробормотал я.

– Ты… – Ира помедлила.

– Нет, – сказал я. – Не вспомнил. Но понял, по крайней мере, чем занимаюсь.

– Рентгеновскими источниками.

– Я тебе рассказывал? Потом, когда всё прочитаю, ты мне напомнишь, что я говорил.

– Хорошо, – осторожно сказала Ира, будто переставила ногу с камня на камень в бурном ручье.

Я повернул ее к двери, и она пошла на кухню, дверь закрывать не стала, я видел, как она что-то замешивала в большой зеленой миске.

Дежа вю. Точно. Я не подумал об этом раньше, потому что включалась новая память, и внезапное осознание огромного отрезка прожитой жизни волной цунами обрушивалась на слабые ощущения, предшествовавшие мгновению узнавания новой реальности.

Сейчас, когда памяти об этой эмуляции у меня не было, момент дежа вю, испытанный при чтении собственной статьи, я воспринял очень остро и вспомнил такие же – забытые – моменты, когда… Ощущение, будто был уж в этом месте, но в другое время. Или на самом деле не здесь…

Дежа вю. Не память, а память о памяти. Момент, предшествовавший переходу.

Сейчас было ощущение дежа вю, но ничего не случилось. Да, потому что во мне не оказалось памяти об этом мире. Нужно вспомнить, и тогда… А если не вспомню?

Дежа вю – катализатор процесса. Будто тонкая грань, разделяющая эмуляции. Но если ты сам находишься пока на грани – еще не здесь, но уже не там, физически в этом квантовом мире, а памятью – еще в том?

Ира суетилась у плиты, доставая белые комочки из зеленой миски и перекладывая на большую чугунную сковородку, я подошел и ткнулся носом ей в шею. Ира замерла на мгновение, сказала «Не мешай, я сейчас», и я подождал, пока все кружочки (печенья?) оказались на сковородке. Ира аккуратно вытерла ладони вафельным полотенцем, повернулась ко мне и спросила:

– Ну?

«Так и не вспомнил?» – спрашивал ее взгляд. Я покачал головой и сказал:

– Вспомни ты. Тот первый раз. Момент узнавания… воспоминание… хочу называть… самый первый.

– Смерть, – сказала Ира. Слово далось ей легко, она опустила это переживание на дно памяти, не то чтобы вовсе о нем не думала, но перевела в разряд абстрактных, не мешающих жить. Было, да. Когда-нибудь будет опять. Такова жизнь.

– Да, – кивнул я. – Вспомни. Перед этим моментом. Дежа вю. Ты бросила взгляд на что-то, и тебе показалось, будто ты этот предмет уже видела, только не знаешь где и когда. И сразу после этого…

Ира отпрянула.

– Откуда ты… – сказала она, помедлив. Взгляд ее был обращен внутрь себя, и мне вспомнилось, как маленькая Женечка, ей было года четыре, спросила меня: «Папа, почему я не могу своими глазами видеть себя? А только в зеркале?». Вопрос был неожиданный, и я не нашелся что ответить. Мы можем видеть себя, но не лицо, а душу, то, что внутри нас, и взгляд этот часто бывает таким пронзительным, что жить не хочется… как сейчас Ире. Она смотрела на меня и плакала невидимыми слезами. Я хотел ее обнять, но она отошла на шаг, даже руку протянула, устанавливая дистанцию.

– Всякий раз перед тем, как меняется эмуляция, – сказал я, стараясь оставаться спокойным, – случается явление дежа вю. Когда мы вспомнили свою смерть – тоже. Я сидел на семинаре. Помню: бросил взгляд в окно, там видна была левая башенка академической пирамиды, и мне показалось, что я видел точно такую… где-то. Очень сильное было ощущение, будто вспыхнуло перед глазами, и сразу после этого вспомнил палату в «Адасе», верхний свет, желтоватый, доктора Хасона. А ты? У тебя тоже было дежа вю?

Ира опустилась на табуретку и сложила ладони на коленях. Я не мог смотреть на нее сверху вниз и сел на пол у ее ног.

– Перед тем… – Ира говорила медленно, вспоминая. – Карина, наша секретарша, попросила меня отнести папку с чьим-то личным делом в секретариат на втором этаже. Почему нет? Пошла. Может, это странно, я работала в центральном здании пять лет и ни разу не была на втором, в секретариате президента.

– Я тоже не был, – вставил я.

– Там оказалось красиво. Ковры, тяжелая мебель, картины. Я передала папку и шла назад, разглядывая все вокруг… Взгляд упал на стоявший под стеклом в серванте… для чего сервант в таком месте… наверно, когда президент принимал делегации… да, под стеклом стоял чайный сервиз, не помню сколько предметов, наверно, двенадцать… красивый, зеленые ободочки… И мне показалось, что я уже видела эти чашки. Я знала так же точно, что вижу сервиз впервые, но знала… Почему-то мне стало страшно, я подумала, что видела чашки при обстоятельствах, которые… Я не успела это обдумать, только испугалась и… вспомнила, да. Как умирала в «Адасе», в том же корпусе, где ты.

– Не надо, – прервал я Иру и прижался лбом к ее ногам. Она не отодвинулась, ее пальцы начали гладить мои волосы, мы опять были вместе.

– Когда ты умер, – безразличным, а на самом деле напряженным до безразличия голосом произнесла Ира, – Шели, наша соседка, ты должен ее помнить, с третьего этажа…

– Да, – сказал я.

– Собрались наши знакомые… это не поминки были… просто… Язевы пришли, Марина с дочерью, Климович… ему было трудно с олехоном[2], но он пришел. У меня не хватило чашек, и Шели принесла такие, с зеленым ободком. Когда я увидела сервиз в приемной академика… Я не могла помнить… Это было дежа вю, да.

– И сразу после этого…

– Почти. Очень скоро. Может, через минуту или две.

– А когда мы были ночью у Лёвы… вспомни.

– Да, – подумав, сказала Ира. – Вспомнила. А ты?

– Мы раньше не задерживались у него так поздно.

– Никогда.

– Когда мы спускались по лестнице, лампочка внизу не горела, а на площадке второго этажа спал рыжий кот, и мне показалось, что я это уже видел: темный подъезд, спавшего кота, погасшую лампочку. Дежа вю, очень сильное. А потом мы вышли на улицу, я посмотрел в небо, а там вместо полной луны висел серп буквой «С», будто прошла неделя.

Пальцы Иры перестали перебирать мои волосы. Я поднялся на ноги, придвинул табурет и сел рядом с женой… повторил мысленно слово «жена», было необыкновенно приятно думать так об Ире… сел рядом и обнял жену за плечи.

– Я тоже, – сказала она, вспоминая. – Только не лестница. Мы вышли на улицу, и мне показалось, что я уже была здесь в такой поздний час. Помнила, что это не так, но ощущение очень сильное… я это уже видела где-то когда-то… А потом ты показал на луну.

– Дежа вю, – сказал я. – Перед моментом перехода из одной эмуляции в другую с нами обоими случается дежа вю. У каждого свое. Как включение…

– Миша… Ты говоришь, будто точно знаешь, что мы с тобой всего лишь игра ума вселенского компьютера в какой-то точке, которой закончилась жизнь Вселенной.

– Да, – сказал я. – Это так. В эмуляции не должно быть темного вещества. Его и нет. А в нашей первой жизни я это темное вещество изучал несколько лет, пока не ушел из науки. Почти вся масса Вселенной состояла из невидимого вещества и не регистрируемой энергии. Когда все закончилось, в Точке Омега, это вещество и энергия пошли в дело, в создание эмуляций.

– Ты так уверенно об этом говоришь…

– Я знаю, – упрямо сказал я.

Я действительно знал это. Это не было верой в Истину (с большой буквы), которую познают даосы и никому не могут объяснить, в чем их Истина состоит. Это не была и вера в высшие силы, я никогда в них не верил, теперь – подавно. Я знал, у меня были факты, я сцепил их вместе, не нашел другого объяснения, и то, что каждому переходу предшествовало дежа вю, тоже нашло свое место. Эмуляции должны были сцепляться, иначе переход был бы невозможен.

– Хорошо, если знаешь, – вздохнула Ира. – Я всегда была с тобой.

Она запнулась.

Не всегда. Во множестве эмуляций мы не вместе. В огромном множестве эмуляций я возродился к жизни, не зная об Ире. Во множестве миров, созданных переживающим последние мгновения вселенским компьютером, я сейчас живу без нее, а она без меня. Если сейчас – с обоими или с кем-то одним – случится дежа вю и произойдет переход, мы можем оказаться разделены навсегда.

– Ира, – сказал я, – почему это происходит именно с нами? Именно мы вспомнили первую жизнь, именно мы переходим из одной эмуляции в другую…

– Предназначение, – сказала она. – Вселенский компьютер… в его программах наши судьбы сплетены. И не может быть иначе, – заключила она твердым голосом и тоном, не допускавшим возражений.

– Почему я не могу вспомнить? – пробормотал я. – Чем этот мир отличается от других? Предназначение, говоришь ты. В чем оно?

– Быть вместе, – коротко отозвалась Ира.

Конечно. Сугубо женское определение. Не цель, а дорога к цели.

Я должен был понять, чем эта эмуляция отличалась от прочих. Почему здесь я… Чужой? Именно. Я чужой здесь. Если не вспомню себя, то в понедельник, выйдя на работу, не узнаю кого-нибудь из сотрудников. Не пойму намека Яшара на что-то, произошедшее в пятницу, о чем Ира не знала и не могла меня предупредить.

Я должен понять, чем эта эмуляция отличается от прочих. Чем-то важным и достаточно очевидным.

Почему я решил, что отличие должно бросаться в глаза?

Потому, ответил я себе, что мне известно предназначение, и оно не в том, чтобы прожить в этой эмуляции всю оставшуюся жизнь. Да, с Ирой. Но без Женечки. Без ее мужа Кости и без наших внуков.

Я чувствовал, что мне известно наше с Ирой предназначение. Я не мог его вспомнить, как не мог вспомнить свое прошлое в этом мире. Будто буддист, достигший просветления и познавший Истину, но не способный понять, в чем эта Истина состоит. Он принимает ее, он ее чувствует, он точно знает, что познал Истину, позволяющую достичь нирваны, но не может ни сам осознать, ни, тем более, другим объяснить – в чем Истина. Ощущение незнания своего знания – болезненно. Острые иголки пронизывают тело, впиваясь в руки, ноги, спину, голову… Больно смотреть… больно дышать…

Видимо, я потерял сознание, потому что наступил мрак.

* * *

Ира сидела у изголовья и дремала. Я лежал под простыней, вытянув руки поверх белой крахмальной поверхности. Повернув голову, увидел, что в палате еще несколько кроватей, на которых лежали больные. Мужчина у окна читал книгу, на соседней кровати кто-то храпел, повернувшись ко мне спиной, я видел лысый затылок и ногу в зеленом носке.

– Ира! – позвал я. Она открыла глаза и попыталась улыбнуться.

– Что это было? – спросил я.

Ира наклонилась и поцеловала меня в губы.

– Все хорошо, – сказала она. – Наверно, от усталости. Нервное перенапряжение.

– Угу, – усмехнулся я.

– В принципе, все у тебя в порядке: кардиограмма нормальная, давление тоже. Сегодня побудешь здесь…

– Где – здесь?

– В Шестой больнице. Это…

Она запнулась, вспомнив, что я могу и не знать.

– Шестая? Между стадионом и Монтина?

– Да, – кивнула Ира, подумав, должно быть, что память ко мне вернулась, и теперь все будет хорошо. Нет, я вспомнил, где была эта больница в настоящей жизни.

– Что-нибудь болит?

У меня ничего не болело, я чувствовал себя прекрасно. Хотелось встать, размяться, взять несколько чистых листов бумаги, ручку, сесть за стол… Я точно знал, что, подумав, сумею написать слова, которые позволят не только понять происходящее, но и выведут на решение, которое мне уже было известно.

Знание было зашифровано в подсознании, а ключом было слово, и слово это содержалось отдельно, не в голове, а в пальцах, которые сами знали, что писать.

– У тебя есть с собой ручка? Листок бумаги? – спросил я, приподнявшись на локте. – И подушку подними повыше, пожалуйста.

Ира молча подняла подушку, я сел удобнее, поправил сползавшую простыню (на мне была серая больничная пижама, я сначала не обратил внимания) и взял карандаш – ручки у Иры не оказалось. Бумаги у нее тоже не было, и она протянула мне салфетку.

Салфетка была плотной и грубой, но все равно грифель почти не оставлял следов. Я писал что-то. Точнее, некто, притаившийся в моем подсознательном, писал что-то моей рукой.

Автоматическое письмо? Никогда не страдал подобным синдромом, никогда прежде у меня не возникало ощущения, будто пишу под чью-то диктовку.

Продолжая писать, я поднял взгляд на Иру. Она, не отрываясь, следила за движениями моей руки, я видел: ей и в голову не приходило, что я пишу не сам.

Карандаш процарапал угол салфетки, выпал из пальцев, Ира подхватила его, когда он катился по простыне.

Я поднес салфетку к глазам. Понять написанное можно было с трудом, и вряд ли еще кто-нибудь, кроме меня, сумел бы разобрать каракули. Я и сам понимал скорее интуитивно:

«Дежа вю. Склейки эмуляций. Перепутанные квантовые состояния. Закон сохранения. Темное вещество – общее для всех эмуляций, поэтому в каждой эмуляции концентрация низка. Оценка – 1095 эмуляций. Конечная остановка перед антиинфляцией и коллапсом».

Каждое слово было понятно. Вместе – нет. То, что ощущение дежа вю становится катализатором перехода от одной эмуляции к другой, я и так понял. То, что темное вещество в эмуляциях отсутствовало – в двух точно, и, видимо, в этой тоже, – было, скорее всего, свойством компьютерного воссоздания реальностей.

Стоп. Все-таки я плохо соображал после приступа. Темное вещество не отсутствовало напрочь. В каждой эмуляции его было так мало, что ни Цвикки, ни те астрофизики, кто после него исследовал скопления галактик, не обнаружили «лишних» масс, невидимых в телескопы.

Десять в девяносто пятой степени. Число реально существующих эмуляций. Девяносто пять нулей после единицы. Невероятно огромное число. Непредставимо огромное. Но было в нем что-то знакомое…

Да! Число частиц в каждой из вселенных, возникших в грозди миров после Большого взрыва. В «Многоликом мироздании» Андрея Линде, книге, которую я читал, когда уже не работал в университете и потому был не очень внимателен… Там это число было. Число частиц в каждой вселенной. Число эмуляций после окончания эволюции мироздания. Совпадение огромных чисел не могло быть случайным. Следовательно…

Ответ от меня ускользал. Я знал его. Знал, что знаю. Знал, что вспомню, пойму, и тогда…

Сделаю то, что является моим предназначением в этой и других эмуляциях.

Мое предназначение, подумал я, быть с Ирой. Прожить с ней жизнь. Да, подумал я, только это не предназначение. Не цель, а средство.

Я протянул Ире салфетку, и она аккуратно, не складывая, положила бумагу в сумочку. Я еще раз поразился удивительному ее умению понимать меня без слов – я ведь не сказал, что салфетку лучше не складывать, иначе сотрется часть записи.

Раскрылась дверь, и в палату ворвался – иного слова не подберу – мужчина в белом халате, высокий, с белозубой улыбкой. Быстрым взглядом он оглядел больных, лежавших и сидевших на своих кроватях. Ира поднялась и уступила стул. Врач сел и спросил у Иры, будто она лучше меня знала, как я себя чувствую:

– Нормально?

– Да, – помедлив, ответила Ира, а я спросил:

– Что со мной было, доктор?

– Асаф Исмаилович мое имя, – представился он. – Переутомление. У вас бывали подобные срывы?

– Я прекрасно себя чувствую, – сказал я, – Хочу домой.

– Еще не готовы кое-какие анализы. Мы вас продержим до понедельника. Все равно сегодня суббота, в выходные не выписывают.

Мне нужны были мои книги, записи, я должен был поговорить с Яшаром хотя бы по телефону.

– Может, я могу поехать домой, а в понедельник утром приехать и все оформить?

– Нет, – тон врача показался мне излишне жестким. – Не нужно. Вам прописали лекарства, успокоительные…

Он поднялся и сказал, глядя не на меня, а на Иру:

– Отдыхайте. Здесь не санаторий, конечно…

Не договорив фразу, Асаф Исмаилович покинул палату так же быстро, как возник.

– Попробую с ним поговорить, – сказала Ира. – Догоню его.

Пока Иры не было, я попытался уложить в голове неупорядоченные мысли, возникшие, когда я разглядывал фразу на салфетке.

Число эмуляций имеет тот же порядок величины, что число частиц в нашей Вселенной, и тот же порядок, что число вселенных в модели Линде. Если в реальной Вселенной, где я жил и умер, темное вещество составляло четверть массы, и если в эмуляциях это темное вещество оказалось распределено по всем копиям мироздания, то на каждую эмуляцию пришлось по одной-единственной частице темного вещества. И что?

Я еще не представлял, но понимал: ответ на этот вопрос определит не только мое личное будущее.

Я не любил громких слов, терпеть не мог выспренности. Когда читал в фантастических романах, что герой спас человечество, мне становилось неловко за автора. Я не любил громких слов, но не мог бороться с ощущением своей причастности к судьбе эмуляции, в которой оказался по воле… случая?

В каждой эмуляции есть только одна или несколько частиц темного вещества, рассредоточенного по всем версиям мироздания. И эти частицы…

Я должен был подумать раньше. Правда, квантовую физику я знал не так хорошо, как космологию, да и в памяти то, что я из квантовой физики знал, всплывало странным образом. Книга Типлера. И сейчас…

Перепутанные состояния. Сам написал на салфетке и не понял. Я читал об этом, уже будучи на пенсии. Чувствовал: надо что-то предпринять, иначе старость – состояние, мало зависящее от биологического возраста, – навалится, как тяжелый мешок, который не скинуть с плеч. Поехал в университет, где не был давным-давно. На факультет не пошел, там работали люди, которых я не знал. Отправился в библиотеку, набрал журналов за несколько последних лет и вчитывался, стараясь понять, что нового в моей науке.

Оказывается, пока я занимался журналистикой, в космологии изменилось практически все. Кое о чем я слышал краем уха, кое-что даже печатал в отделе научных новостей, но только теперь, обложившись журналами и каждую минуту заглядывая в интернет в поисках комментариев, понял, как отстал.

Так я о перепутанных квантовых состояниях. Несколько групп в Германии и Нидерландах поставили эксперимент: создали связанную систему из двух элементарных частиц, а потом переместили одну из частиц на довольно значительное расстояние – несколько десятков метров, насколько я помнил. Получилось то, что ожидали, но во что не верили. Частицы остались связаны и описывались общей волновой функцией, будто расстояние между ними было равно нулю. Когда менялось состояние одной частицы, одновременно менялось состояние другой, а ведь она, по идее, не могла «знать», что произошло с напарницей!

Тогда я не связал квантовое перепутывание с космологией. О темном веществе не вспомнил, но несколько статей прочитал с интересом.

Если темное вещество принадлежало всем эмуляциям сразу, то могло составлять единую квантовую систему, описываться обшей волновой функцией. Изменение квантового состояния частицы темного вещества в любой эмуляции мгновенно должно было изменять состояние всех связанных с ней частиц во всех прочих мирах. И никаких противоречий с теорией относительности, поскольку никакой световой сигнал не проходил из одной эмуляции в другую, никакая информация на самом деле не передавалась. Изменение квантового состояния частицы темного вещества ни о чем, кроме самого факта изменения, сказать не могло.

Получалось, однако, что темное вещество связывает эмуляции так же крепко, как прочный канат стягивает доски плота, спускаемого по бурной реке.

В каждой эмуляции частиц темного вещества очень мало – одна-две. Может, несколько, не больше.

И что?

Я понимал, что не зря вспомнил о перепутанных состояниях, как не зря вспомнил в свое время о книге Типлера и Точке Омега. Оставалось сделать один мысленный шаг, я даже представлял примерно – какой именно. Если бы я помнил себя в этой эмуляции, если бы помнил хотя бы собственные работы последних лет, если бы помнил, что сделано в физике и в космологии… Но этой памяти у меня не было – будто специально. Именно сейчас, когда я так близок к решению… Специально?

Почему нет? Если существует вселенский компьютер Точки Омега, он должен обладать ощущением цели. Он должен быть… я опять вспомнил Типлера. Вспомнил даже кляксу, которую поставил кто-то, читавший книгу до меня, – темно-коричневую, будто пролилось кофе.

«Теория Точки Омега, как и идея воскрешения – это чистая физика. Ничего сверхъестественного, ничего такого, во что надо верить. Это настоящий атеистический материализм, и не я первый вступил на этот путь. Одновременно со мной о воскрешении писали специалист по компьютерам Ганс Моравец и философ Роберт Носик. Значит, пришло время. Раньше идеи воскрешения принадлежали к религиозным традициям иудаизма, христианства и ислама. Теперь они стали предметом научного анализа».

Я не верил в Бога. Точка Омега – не Бог. Она – конечный автомат, осознавший себя и свое предназначение, как когда-то осознал себя и понял свое предназначение человек. Точка Омега создала все возможные эмуляции миров и распределила в них темное вещество, как средство перехода от одной эмуляции к другой.

Частица темного вещества – что это? Я помнил теоретические предположения начала двухтысячных. Говорили о не известных пока науке тяжелых элементарных частицах. Говорили, что это обычное вещество, пока недоступное наблюдениям. Других идей я не помнил.

А если…

– Вставай, быстро, – я не заметил, как вернулась Ира, в руках у нее была моя одежда: брюки, рубашка, пиджак. – Нужно успеть, пока кастелянша не заметила пропажу.

Одевался я торопливо, под любопытствующими взглядами соседей по палате. Мы поспешили к боковой лестнице, спустились в холл, где на нас никто не обратил внимания, и вышли к проходной.

На улице… Я не узнал место. Я здесь бывал, конечно, и не раз, всегда обращал внимание на аллею акаций, за которой был пустырь, куда жильцы окружавших больницу домов сбрасывали мусор. Запах акаций смешивался с запахом гниения, возникала чудовищная смесь, почему-то приятная и терпкая. Но сейчас не было ни акаций, ни пустыря. Автобус, в который мы успели вскочить, когда он уже отъезжал от остановки, проехал мимо стандартных пятиэтажек, унылых, привычных, но на этом месте никогда не стоявших.

– Не узнаешь? – спросила Ира, почувствовав мое состояние. Я покачал головой.

Еще на лестнице я услышал, как в квартире заливался телефонный звонок. Ира взяла трубку, и, пока я переодевался в домашнее, объясняла доктору, что ничего у меня нет, не нужно поднимать шум, за бумагами о выписке она заедет в понедельник, и, конечно, подпишет, что больница снимает с себя ответственность.

– Мне нужно поговорить с Яшаром, – сказал я, когда Ира положила трубку, – но боюсь, что не вспомню детали наших отношений, и он может подумать…

– Хочешь, чтобы я позвонила?

– Ты? – удивился я. Ира не была с моим шефом на короткой ноге, встречалась с ним несколько раз – в последний, когда мы уезжали в Израиль. Яшар пришел проводить нас на вокзал, поезд шел в Москву, оттуда нам предстояло лететь в Будапешт, прямых рейсов в Тель-Авив тогда не было, как не было и дипломатических отношений со страной-агрессором. На перроне Яшар обнял Иру и что-то прошептал на ухо. Я спросил, когда поезд отъехал и мы начали разбирать вещи. «Сказал, чтобы я тебя берегла, потому что ты совсем не практичный, и на новом месте не сможешь толком сориентироваться».

– Ты не помнишь… – Ира подошла ко мне и уткнулась лбом в плечо. – Мы довольно дружны семьями. На прошлой неделе Яшар к нам приезжал с Элей и Джавидом, я испекла «пражский»…

Я помнил, что Джавид болел диабетом, болезнь была наследственной, к семи годам мальчик почти ослеп, к двенадцати плохо ориентировался в пространстве и умер, когда ему исполнилось четырнадцать.

– Джавид здоров, – шепнула Ира, поняв, о чем я подумал. – Яшар не удивится, если позвоню я, можешь мне поверить.

Я должен был придумать вопрос, который не навел бы Яшара на мысль о моем умопомрачении.

– Спроси, не брал ли он на выходные ксерокопию статьи Цвикки о скрытой массе в галактиках.

Ира почему-то говорила по телефону так тихо, что, сидя на диване, я не слышал почти ни слова, только «в порядке», «хочет», «конечно».

Ира подошла и села рядом. Положила ладонь мне на колено привычным жестом.

– Нет такой работы у Цвикки, – сказала она. – Яшар удивился, что ты спрашиваешь. В прошлом месяце ты заказывал в Москве библиографию работ Цвикки и еще одного… не запомнила фамилию.

– Бааде, – подсказал я.

– Точно. Пакет прибыл позавчера, и ты внимательно изучил текст, потому Яшар и удивился.

Ира пошла на кухню готовить ужин, а я лежал, закрыв глаза, в голове скапливалась тяжесть, будто темное вещество заполняло извилины. Я не мог соотнести друг с другом очевидные, казалось бы, вещи, и, в то же время, идеи, друг с другом, казалось бы, не сопоставимые, склеивались и порождали парадоксальный вывод, который нужно было запомнить, а лучше – записать, но мне не хотелось ни двигаться, ни напрягать память.

Темное вещество. Память. Эмуляции. Точка Омега. Мы с Ирой. Как связать?

* * *

– Расскажи, – попросил я, когда мы сели ужинать. – Как мы познакомились? Здесь.

– На третьем курсе. Ты подхватил пневмонию и оказался в Шестой больнице, а я лежала на обследовании.

– На обследовании? – спросил я с подозрением.

– У меня подозревали воспаление желчного пузыря, – объяснила Ира, и я кивнул: было у нее, действительно, воспаление, но не в университете, а потом, когда родилась Женечка.

– Мы как-то оказались за одним столом в больничном буфете, ели полусырую запеканку, и я сказала, что надо ею главврача накормить. Ты ответил, что…

Она помолчала. Может, думала, теперь я вспомню? Бывает такое с памятью: начнут рассказывать эпизод, о котором ничего не помнишь, и возникает картинка, часто, кстати, ложная, не воспоминание о реальном событии, а воссоздание его собственным воображением с таким количеством деталей, что и тени сомнения не вызывает: конечно, помню, так было на самом деле.

– Что я ответил? – спросил я с любопытством.

– Не помнишь? – разочарованно сказала Ира.

Я покачал головой.

– И я не помню. Что-то запоминается навсегда, а что-то, может, гораздо более значительное, выпадает. Помню, из буфета мы вышли вместе, а вечером стояли у окна в конце коридора, ты мне хотел показать созвездия, но на улице светили фонари. Ты стал тыкать пальцем в небо и говорить: тут Вега, только ее не видно, а тут Альтаир, его не видно тоже, а там Кассиопея, похожая на перевернутую латинскую дубль вэ, и она, конечно, тоже не видна.

– Прогулка по невидимому небу, – пробормотал я.

– Да. – Ира грустно посмотрела мне в глаза. – Ты сказал: «Выйдем из больницы, поедем за город, и я покажу вам все, что вы сейчас не увидели».

– Я так сказал? – поразился я. Я помнил себя в те годы – и в прежней жизни помнил, и в эмуляциях, что минули, как станции на пути мчавшегося поезда. Я был застенчив и полон комплексов. В университетские годы я не предложил бы мало знакомой девушке поехать ночью за город. Я был бы уверен, что за такие слова немедленно получу по морде. Значит, в этой эмуляции я не только лишился памяти, но был в каком-то смысле другим человеком.

– Мы действительно поехали за город?

– Конечно… – Ира помедлила. – Я понимаю, Миша, ты вспоминаешь нашу первую встречу в той жизни… где у нас Женечка… А я помню обе.

– Сравниваешь?

– Нет. Каждая была по-своему чудесна. И еще…

– Да?

– Ты другой.

Вот оно. Ира тоже помнила меня другим. Чем-то эта эмуляция отличалась от прочих.

– А ты…

– Я та же, – Ира поняла, что я хотел спросить. – Насколько помню себя там… и здесь. Человек, личность – это прежде всего память, верно?

Я кивнул. Почему она об этом спросила?

– У меня в памяти нет внутренних противоречий. Разные жизненные ситуации, но я везде та же. Каждый раз поступаю, как поступала бы всегда в подобных случаях. Может, потому мне легко вспоминать? А ты…

– А я другой, – закончил я ее мысль. – Другой характер, другие поступки. Здесь я делал то, чего никогда не сделал бы в прежней жизни.

Ира молчала.

– Значит, да. – Я потер ладонью подбородок. – Наверно, потому я ничего и не помню. Чтобы не возник, как говорят, когнитивный диссонанс.

– Ты хочешь сказать, кто-то специально…

– Кто-то? Точка Омега. Вселенский автомат.

Помолчав, я добавил:

– Если ты расскажешь мне о поступках, которые я здесь совершил, но не должен был по складу характера, я хотя бы буду знать…

– Что? – грустно спросила Ира. – Будешь знать, как поступал в прошлом, но не сможешь поступать так же и в будущем?

– Верно. Все заметят, что я не только страдаю амнезией, но еще и характер изменился…

Я взял Иру за руку и повел в спальню. На столе осталась неубранная посуда, и это тоже, видимо, не соответствовало какой-то черте моего бывшего здешнего характера, потому что Ира посмотрела на меня удивленно, даже сделала движение, чтобы перенести грязные тарелки в мойку, но я был нетерпелив, и она пошла следом, а в спальне мы скинули покрывало, забрались одетые под одеяло, прижались друг к другу, эта близость сейчас была необходимой и не предполагала ничего большего, только лежать вот так, обнявшись, и говорить, вспоминать…

– Помнишь, как тебя с Яшаром выдвинули на Республиканскую премию?

– На премию Ленинского комсомола, – поправил я. Было такое в первой жизни. Директор института поступил некрасиво – мол, не может он защитить перед начальством человека с фамилией Бернацкий. Антисемитизма в республике не было. В быту, по крайней мере, мне ни разу не пришлось с ним встретиться. Но заботу о национальных кадрах академическое начальство проявляло всегда. Грузина или лезгина «завернули» бы с таким же бессмысленным усердием. Яшар снял нашу работу с конкурса, а причину объяснил после того, как в газетах появился список награжденных, и нас в нем не оказалось.

– В той жизни на Ленинского комсомола, – сказала Ира, – а здесь на Республиканскую.

– И мы ее не получили, – пробормотал я.

– Да. Но я помню – в той жизни ты ничего не сделал для продвижения работы.

– А что я мог сделать? – удивился я.

– Погоди. Работа прошла первый тур, а перед вторым пошли слухи, что вас могут снять с конкурса из-за тебя. Мол, если бы Яшар подал сам, без твоей фамилии…

– Так и было.

– Здесь было не так. Ты сказал Яшару, что, если работу снимут, это будет нечестно, и пошел к Айдыну…

– Айдын?

– Директор. Да, в первой жизни Гасан Сеидов, я помню, а здесь Айдын Салахов.

– Этот червяк из лаборатории тепловых процессов в металлах?

– Он самый. Ты явился к нему на прием и пригрозил, что дойдешь до президента Академии, а если надо, до самого Алиева…

– Ага, – пробормотал я, – Алиев все-таки на своем месте.

– …и не допустишь, чтобы научные исследования оценивали по национальному признаку.

– Так и сказал? – поразился я.

– Так и сказал. А Яшар тебя поддержал.

– И нас не погнали с работы?

– Яшар получил выговор по партийной линии, а с тебя, беспартийного, что было взять?

– Ну-ну… – Такой поступок точно был не в моем характере.

Я долго лежал молча. Почему ко мне не вернулась память? Чем эта эмуляция отличалась от прочих? Я должен был сделать что-то, поступить как-то, что-то придумать или создать. Именно я, именно мы с Ирой, именно здесь и сейчас могли изменить мир.

– Миша, – прошептала Ира мне в ухо, – о чем ты думаешь, Миша?

– Как, по-твоему, – спросил я, – мы с тобой одни такие? Кто помнит жизнь до…

Я не хотел произносить слово.

– До самой смерти? Я тоже об этом думала.

– И?

– Я ничего не понимаю в теории вероятностей.

– Это ответ?

– Ты понимаешь, что я хочу сказать.

– Да. И если вероятность мала… она ничтожно мала, если правильно то, о чем я думаю…

– А о чем ты думаешь, Миша?

Мы вернулись к первому вопросу, и теперь у меня не было причин не отвечать, тем более, что спрятавшаяся было мысль вспыхнула в сознании, как молния.

Я повернулся на бок, чтобы видеть глаза Иры, мы лежали лицом к лицу, и между нами не было расстояния. Я не верил в духовные субстанции, флюиды и прочую мистику, но точно знал, что мысли наши свободно перетекали от мозга к мозгу, и понимал, точнее, осознавал, а еще точнее, видел если не третьим глазом, то другими органами чувств, что Ире сейчас можно сказать все и любыми фразами, она поймет, даже если я сам еще не вполне понимаю, а если поймет она, то пойму я, а если поймем мы оба…

То что?

– Как возникают идеи? – подумал-сказал я. Подумал или сказал? Не имело значения. – Фейнман говорил, что научная гипотеза – это прежде всего догадка. Потом начинаешь наводить мосты. Я хочу сказать, что догадался. Теперь навожу мосты. Наша с тобой жизнь и жизнь Вселенной – одно и то же.

Я поморщился от неуместности и выспренности сравнения. Я высмеял бы любого за такую напыщенную фразу, достойную графоманского романа. Но это была правда, как я сейчас понимал.

– Послушай, родная моя, – подумал-сказал я терпеливо. – Я знаю, что так это устроено. Когда после Большого взрыва возникла Вселенная, в ней было почти бесконечное количество энергии, которую мы называем темной, и небольшая примесь энергии обычной. Темная энергия в ничтожную долю секунды так раздула пространство, что обычная энергия остыла, возникло обычное вещество, стали формироваться первые звезды и галактики. Но остывала и темная энергия, порождая темное вещество, обладавшее свойством почти не взаимодействовать с обычным. Темная энергия заставляла Вселенную ускоренно расширяться, но со временем все большая ее часть превращалась в темное вещество. В наши дни… я имею в виду жизнь, где у нас… где мы…

– Я поняла, – произнесла-подумала Ира. – Продолжай.

– В наши дни темное вещество составляло четверть массы Вселенной, и масса эта продолжала расти, а величина темной энергии – уменьшаться. В какой-то момент… думаю, это произошло примерно через два десятка миллиардов лет после нашей смерти…

– Не очень скоро.

– Нам-то какая разница? Темного вещества стало много больше, чем энергии, и тогда расширение Вселенной сменилось сжатием. Чем больше становилось темного вещества, тем быстрее сжималась Вселенная. Сжатие ускорялось, плотность темного вещества росла, накапливалась информация – иными словами, память мира. Возникла Точка Омега. Состояние, предшествующее коллапсу. Тогда этот вселенский компьютер, каким всегда была Вселенная…

– Вселенная – компьютер?

– Совсем не то, что ты помнишь о компьютерах.

– Что же?

– Вселенная – квантовая система, и законы ее развития – квантовые законы. В квантовой системе, если она изолирована от внешних влияний, состояния всех частиц со временем перепутываются. Состояние любой частицы зависит от состояния любой другой, где бы она ни находилась. От темного вещества и темной энергии зависит эволюция Вселенной. Квантовая Вселенная – это огромный, почти бесконечно сложный квантовый компьютер с программой, которая меняется в зависимости от конкретного состояния мироздания. Квантовый компьютер не производит расчетов. Он производит миры. Он может дать ответ на еще не заданный вопрос. Если бы Вселенная подчинялась исключительно классическим физическим законам, Точка Омега не возникла бы. Если бы законы развития Вселенной были исключительно квантовыми, Точка Омега возникла бы почти сразу после Большого взрыва, как только темная энергия начала порождать темное вещество. И тогда в той Точке Омега… вернее сказать, Точке Альфа… возникло бы почти бесконечное число эмуляций мироздания, в которых не было бы никакой жизни. Почти бесконечное число вселенных, состоящих из энергии во всех возможных вариантах. Только наблюдать такие вселенные, такие эмуляции было бы некому.

– Вспомнила, – неожиданно сказала Ира, приподнявшись на локте. – Я читала о квантовых компьютерах.

– Да? – удивился я. – Когда?

– Помнишь, в газете у тебя была рубрика «Наука сегодня»?

Как не помнить. В прежней жизни.

– Верно, – сказал я.

– Знаешь почему я запомнила? – Ира смотрела на меня странным взглядом – будто уличила в каком-то грехе, о котором я не подозревал, но должен был знать.

– Апрель две тысячи седьмого, – грустно произнесла Ира. – Это тебе ни о чем не говорит?

Апрель…

– Я запомнила тот номер, потому что читала газету в коридоре «Адасы». Мы с тобой ожидали, пока нас пустят к Женечке.

Как я мог забыть! Наш внучок Арик. Ариэль, дух воздуха. У Женечки были трудные роды, она долго отходила от действия эпидураля, Костя был с ней в палате, а нам велели ждать в коридоре.

Внук навестил меня в больнице за день до моей смерти. Сидел у изголовья, держал меня за руку, рассказывал о политике.

– Арик… – сказал я.

– Вспомнил, – кивнула Ира. – Там было написано, что Вселенная может быть колоссальным квантовым компьютером, и потому… а что «потому», я не помню. Костя позвал нас в палату – доктор разрешила, – и я оставила газету на кресле.

– Потому существует не один вариант вселенной, а почти бесчисленное множество: квантовые системы при взаимодействиях создают новые миры, как ветви на дереве. Только поэтому квантовые компьютеры и могут работать – и даже решать еще не поставленные задачи.

– Да-да. Ты мне потом рассказывал: так, мол, возникают озарения, неожиданные прозрения и даже ясновидение. Квантовый компьютер Вселенной – а мозг, ты говорил, тоже работает по принципам квантового компьютера – время от времени сообщает решения задач, которые еще даже не поставлены.

– Что до нас Вселенной? – Я хотел покачать головой, но лежа не получилось, я только зарылся носом в подушку.

– А что до нас Точке Омега? – спросила Ира.

– Это, – сказал я, – самый главный вопрос. Для чего-то именно мы с тобой сохранили память о первой жизни. И для чего-то переходили из одной эмуляции в другую, пока не…

Я запнулся, но Ира продолжила мою мысль:

– Пока не оказались там, где ты потерял память.

– Только одну.

– Только ты.

– Я знаю ответ, – сказал я и сел на кровати. Ира смотрела на меня снизу вверх, и я подумал, что она тоже знает ответ, только не может его сформулировать. Знание не всегда можно выразить словами – их нужно придумать или вспомнить.

Я говорил сейчас не с Ирой и даже не с самим собой. Как мне казалось, я произносил слова, чтобы они стали материальным движением воздуха, точкой невозврата. Слово не воробей. Сказанное не вернуть.

– Эмуляции Точки Омега – последняя стадия эволюции квантового мира перед почти мгновенным сжатием в точку, в сингулярность[3]. Масса темного вещества максимальна. Максимальна накопленная за десятки миллиардов лет информация о классических мирах. В каждой эмуляции всего одна-две – максимум несколько – частиц темного вещества. Одна-две частицы, связывающие эмуляции в единое квантовое целое, поскольку все частицы темного вещества находятся в перепутанном состоянии. И соответственно, по числу частиц темного вещества, один-два – максимум несколько – разумных существ, способных переходить из одной эмуляции в другую.

– Почему? – Ира лежала, закрыв глаза, так она лучше воспринимала мои слова или, наоборот, отгородилась от того, что я говорил.

– Потому что темное вещество объединяет все эмуляции. Почти бесконечное число. И только те разумные, которые…

Я замялся. Я знал, но не находил слов. Правильных слов еще не существовало.

Ира поняла.

– Мы с тобой.

– Да.

– Квантовый компьютер решил задачу?

– Да. Эмуляции могут существовать вечно. Это ведь конечные автоматы, которые, исчерпав запас вариантов, повторяют их снова и снова, пока не будут остановлены.

– В этом мире мы будем жить снова и снова, повторяя одно и то же…

– В этом или любом другом.

Ира поднялась и отошла к окну, повернулась ко мне спиной, я видел, как она напряжена, я знал, о чем она сейчас думала, и не мог ничем помочь, потому что решение было только одно. Она это знала, но принять не могла.

– Я не хочу здесь жить, – сказала Ира, не оборачиваясь. – Твой вселенский компьютер знал, что делает. Он специально переместил нас в такой мир, где мне плохо… нам… чтобы мы… ты… что-то сделал, да? Если ты все знаешь об эмуляциях, то, наверно, и сделать можешь что-то?

Сделать я не мог ничего. Что может сделать с огромным материальным миром маленький человек?

– Ты слышал, что я сказала? – Ира что-то разглядывала на улице, а может, смотрела в никуда или тоже вспоминала.

– Слышу, – отозвался я.

– Ты должен что-то сделать.

Ира никогда не говорила со мной таким тоном.

«Новый закон природы мы сначала просто угадываем».

– В пятницу вечером, – сказал я, – мы были у Лёвы. Почему мы пошли к нему?

Почему этот вопрос показался мне важным?

Ира пожала плечами:

– Первый раз? Правда, обычно вы встречаетесь без меня. Есть о чем поговорить, чтобы я не слышала?

Почему в ее голосе звучала не только ирония, но и плохо скрытое раздражение?

– Но в тот вечер – почему? Ты помнишь, а я – нет.

Ира, наконец, повернулась и посмотрела на меня с удивлением. Она говорила о важных для нее вещах, почему я перевел разговор?

– Ну… – протянула она. – Я смотрела телевизор, фильм Шукшина «А поутру они проснулись». Кстати, хорошее кино, такого Шукшин не снимал там, где…

Она всхлипнула, вспомнив фильм Шукшина, который мы с ней видели вместе – «Калину красную».

– Когда кино закончилось, я выключила телевизор, хотела поделиться с тобой впечатлениями, зря ты не смотрел, но ты сказал: «Давай поедем к Лёве, хочу кое-что обсудить». – «Поздно уже, одиннадцатый час», – говорю я. А ты: «Неважно».

– Я позвонил, чтобы предупредить, и мы пошли, – сказал я. Это был не вопрос, я помнил, что в прежней жизни мы всегда созванивались.

– Нет, – покачала головой Ира, – ты не стал звонить.

– О чем мы говорили?

– О Горбачеве. Лёва рассказал о закрытом заседании парткома. Будто на пленуме ЦК генеральным избрали Горбачева, но пока официально не сообщают. Видимо, на будущей неделе будет открытый пленум…

– Господи! – воскликнул я. – При чем здесь… Извини. Наверно, мы и об этом говорили. Но сначала или потом… что-то связанное с космологией? Нет? Устройством Вселенной? Жизнью на Земле? Скрытой массой?

Ира молча смотрела мне в глаза. Нет, нет, нет.

– Спросим у Лёвы, – решительно сказал я. – Одевайся.

– Лучше тебе сегодня оставаться дома. Позвони.

– Одевайся, – повторил я, и Ира поняла, что не нужно спорить. Она ушла в спальню, а я подошел к столу и выдвинул ящики один за другим.

Куда я положил… Я не знал, что хочу найти, но почему-то был уверен, что, если найду, то сразу пойму.

– Миша! – крикнула из спальни Ира. – Посмотри в тумбочке под телевизором! Кажется, я туда положила мои зеленые бусы.

Зачем ей надевать бусы, если мы едем к Лёве, которому все равно, явится Ира в бальном платье или спортивном костюме?

Бус в тумбочке не оказалось, но вместо них я обнаружил свернутый вчетверо лист бумаги с текстом, написанным моей рукой.

– Ира! – крикнул я. – Бус нет в ящике.

Она выглянула из спальни – полностью одетая, с расческой в руке – и окинула меня недоуменным взглядом, от которого у меня кольнуло сердце.

– Зачем мне бусы, если мы едем к Лёве?

Резонный вопрос, я сам хотел спросить ее об этом пару минут назад.

– Ты сказала, чтобы я взял их в тумбочке под телевизором.

Ира подошла, продолжая елозить расческой по уже уложенным волосам.

– Я не просила, – сказала она. – С тобой все в порядке? Может, все-таки останемся дома?

– Все в порядке, – пробормотал я.

– Тогда одевайся. Я уже готова, а ты нет.

Мог ли я дать голову на отсечение, что подсказка Иры не прозвучала у меня в голове, как у пророков звучит в уме Глас Божий?

– Сейчас, – сказал я и поднес к глазам листок.

Не так уж много там было написано. С первого взгляда мне показалось, что лист заполнен полностью, а оказалось – на треть.

«Полная плотность темного вещества в Точке Омега такова, чтобы поддерживать Вселенную в состоянии неустойчивого равновесия между расширением и сжатием. Неустойчивость чувствительна к изменениям сколь угодно малых параметров. В теории хаоса бабочка, взмахнув крылом в Австралии, может вызвать ураган в Канзасе. Человек, перебежавший улицу на красный свет и резко остановившийся перед пронесшейся мимо машиной, может вызвать много миллиардов лет спустя изменения в состоянии Точки Омега, достаточные, чтобы Вселенная»…

Текст обрывался на середине предложения.

Где причина, где следствие? Текст был намеренно оборван, чтобы не длить уже понятое объяснение, или я сумел понять все, что нужно, из случайно оборванного текста?

Бумага появилась в ящике, потому что мне оказалась нужна подсказка, или я понял, как следует поступить, потому что в тумбочке нашелся нужный текст?

Одно я знал точно: бумага и текст – не из этой эмуляции. Как и я сам. И голос Иры, подсказавший мне, где я спрятал подсказку. Если спрятал.

Такое невозможно проверить. Находишь в неожиданном месте неожиданную вещь и не можешь вспомнить, сам ли положил ее туда, хотя и уверен, что не клал. Человек часто вспоминает то, чего никогда не переживал, но знал по рассказам очевидцев. И часто забывает то, чему был свидетелем.

– Ты идешь или передумал? – нетерпеливо спросила Ира из прихожей.

* * *

У Лёвы, похоже, ничего не менялось в жизнях. Он был таким, каким я его помнил: немного обросшим, немного небритым, насколько это позволяли приличия и преподавательский статус – философ, дескать, может и даже должен выделяться некоторой отстраненностью, выбрать имидж, не нарушающий (во всяком случае, явно) порядков советского общежития, но показывающий, что это личность немного не от мира сего.

– Хорошо, что вы пришли. У меня новость, – объявил он, когда мы сели на свои обычные места (я не ошибся – уселся на табурет возле стены, и Лёва не окинул меня удивленным взглядом).

Я не удержался и сказал:

– Горбачева избрали, наконец?

– Откуда ты знаешь? – с подозрением поинтересовался Лёва.

– Дедукция, – пробормотал я. – Ты говорил, что его вот-вот выберут.

– Действительно, – погрустнел Лёва. – В общем, мне звонил Ариф… ты его не знаешь… из «Бакрабочего», он отправил в набор экстренное сообщение о пленуме, так что утром это будет в газете. И по телевизору утром скажут. Молодой, энергичный… Я так и знал, что его выберут. Это здорово!

В прежней жизни, о которой Лёва не помнил, ему пришлось уйти с кафедры, поскольку ортодоксальный курс диамата не вписывался в новые, никому, впрочем, не понятные планы. В девяносто первом, через год после нашего с Ирой и Женечкой отъезда в Израиль, Лёва перебрался в Штаты – политический беженец, надо же… Обосновавшись в Нью-Йорке, он объявил себя профессором психологии и начал раздавать советы (платные, естественно) неудачникам в семейной жизни. В той самой, которую сам так и не сумел создать. Не следовало бы Лёве радоваться приходу к власти «молодого и энергичного». Впрочем, здесь и сейчас жизнь могла пойти по иной колее, и я был бы последним, кто решился предсказать Лёве его судьбу.

– Ну и хорошо, – сказал я рассеянно. – Я не о том хотел с тобой поговорить.

– Да? – еще больше погрустнел Лёва. Он-то собирался говорить только о Горбачеве, о предполагаемом будущем великой советской державы и собственном месте в этом счастливом (теперь!) будущем. – А что? Случилось что-нибудь?

– Представь, что у тебя есть возможность управлять мирозданием. Изменять его одним лишь своим решением.

– Вообразить себя Богом? – Лёва не понимал, к чему я клоню, и решил, что вопрос схоластический, мне просто нечем было занять ум в выходные, вот я и ударился в философию, более того – в теизм. – Пустое дело. Я не могу вообразить себя Богом, во-первых, потому что я в него не верю, а во-вторых, если бы и верил, то не мог бы думать так, как он, поскольку у нас с ним принципиально разные подходы к реальности.

– Почему? – спросил я.

– Бог бесконечен и всеведущ, – объяснил Лёва. – А мой мозг конечен и потому всеведущим быть не может. Пытаясь вообразить себя Богом, я в бесконечное число раз преуменьшаю его возможности и в бесконечное число раз преувеличиваю свои. Обе операции бессмысленны, а с точки зрения логики…

– Хорошо, – поспешно согласился я. Пока Лёва произносил тираду, я понял, наконец, чего на самом деле от него хотел, за чем пришел, и какой вопрос следует задать.

– Если бы тебе пришлось решать… – заговорил я медленно, подбирая слова, чтобы не возникло недопонимания. – На одной чаше весов жизни и судьбы людей… ста, тысячи, может, миллионов. А на другой чаше твоя жизнь и жизнь самого близкого тебе человека…

Прокол. Я знал, что у Лёвы нет человека, настолько ему близкого, что могла бы возникнуть дилемма выбора. То есть, такого человека не было у него в прежней жизни, а здесь… сейчас… Я бросил взгляд на Иру. Она сидела, откинувшись на спинку стула, сложив на груди руки и закрыв глаза.

Лёва поднял брови. Проблема, как он, видимо, считал, гроша ломаного не стоила.

– При этом, – добавил я, – ты не знаешь, какое действие должен совершить, приняв то или иное решение. Ну, скажем… Судьба мира зависит от того, что ты выберешь – перейти улицу на красный свет или дождаться зеленого. Но ты не знаешь, какой твой поступок какому твоему же выбору соответствует. Ты даже не знаешь, что судьба мира зависит от того, перейдешь ли ты улицу на красный свет.

– Глупость какая, – пробормотал Лёва и поднял на меня взгляд, в котором я, к своему недоумению, увидел неприкрытую ненависть: прямо так и увидел, совершенно не ожидая – ошибиться было так же трудно, как не отличить красный цвет светофора от зеленого.

– Чушь! Это выбор обезьяны. Бросай монетку. Почему ты спрашиваешь меня об этом?

– Ты писал диссертацию о философских принципах квантовой физики.

– Как давно это было… – произнес Лёва с неожиданной грустью.

Он действительно сожалел о времени, когда занимался поисками философской системы в квантовых уравнениях, а не преподавал основы марксистской диалектики?

– Миша, – сказал Лёва, глядя не на меня, а на Иру со странным выражением, которое я не сразу понял, а, поняв, не сумел сдержать шумного вздоха. Вот оно что…

То есть… Между ними что-то было? Или не было и быть не могло? Почему Ира не смотрела на меня? Впрочем, и на Лёву тоже. Она сидела, закрыв глаза, а сложенные на груди руки говорили, что она мысленно отгородилась от всего мира. Но это была прежняя Ира, моя жена, помнившая себя во всех эмуляциях и в первой жизни. Да, но вспомнившая сейчас, а еще на прошлой неделе это могла быть и, наверно, была совсем другая женщина, и какие у нас с ней были отношения… что я знал об этом?

В плохих романах автор написал бы: «земля разверзлась под его ногами, и в душе наступил ад». Наверно, у них не было иных слов, чтобы описать это душевное состояние, но иных слов не было сейчас и у меня.

Что, собственно, произошло? Один взгляд Лёвы, напряженное ожидание Иры, и что я, черт меня дери, позволил себе вообразить?

– …и не хотят понять! – говорил, между тем, Лёва, обращаясь по-прежнему к Ире, безучастно то ли слушавшей, то ли нет. То ли слушавшей, но не слышавшей. – Материальное и духовное не нужно разделять, основной вопрос философии не имеет смысла, мы с тобой это обсуждали, забыл?

– Что-то помнится… – пробормотал я.

– Что-то! – воскликнул Лёва, посмотрев, наконец, в мою сторону, и я не понял его взгляда. Смотрел он с сожалением и обидой, но я мог ошибаться и превратно сейчас понять даже утверждение, что солнце восходит на востоке. – Ты со мной согласился! Материальное и идеальное играют одинаково важную роль, нет первичного и вторичного, материи без идей не существует, а идеи материальны по своей сути.

– Ну и что? – вяло спросил я.

– Как же! Ты говоришь – выбор. Это главная проблема. Или-или. Ты говоришь – весь мир или мои близкие! Это не выбор, мы говорили!

Я не помнил такого разговора, но начал понимать, куда клонит Лёва.

– Не существует такого выбора! – все больше распалялся он. Лёва говорил о личном, наболевшем, облекал в слова идеи, не дававшие ему покоя. Я не знал, как они были связаны с Ирой, но определенно были. Он сейчас не о философской проблеме рассуждал, точнее, кричал, а о глубоко личной. Надеялся, что я пойму? – Нет выбора между вселенной и человеком, это чушь! Каждый выбор разделяется на более простые состояния, как в счетно-вычислительной машине. Сложные процессы вычислений состоят из самых простых – из выбора между нулем и единицей по заданной программе. Других вариантов нет. Реальные альтернативы в жизни тоже состоят из множества простых. Мы их разделяем в своем подсознательном, пока не доходим до простейшего выбора: ноль или единица. Да или нет. Если тебе кажется, что ты выбираешь из десятка или сотен возможностей, это чушь – ты подсознательно упрощаешь и, в конце концов, остаешься с двумя простейшими желаниями, которые сродни инстинктам.

– Ты хочешь сказать, что выбираем не мы, а наши инстинкты?

– Инстинкты – тоже слишком сложно организованное поведение, надо опуститься еще ниже.

– Да куда ниже?

– Ты что, – с подозрением спросил Лёва, – забыл, о чем мы говорили?

Я посмотрел на Иру, она могла бы мне помочь, сказать, напомнить то, чего я вспомнить не мог. Ира молчала, веки ее подрагивали, она рассматривала что-то внутри себя.

Я неопределенно покачал головой: то ли да, забыл, то ли нет, помнил.

– На самом деле, – закончил Лёва свою мысль, которую я уже знал, но хотел услышать, – судьбы мира, стран, народов, людей, твоя судьба, моя, судьба… – он помедлил, прежде чем продолжить, – судьба Иры… все зависит от простого выбора, который ты или кто-то другой производит, не думая, как ЭВМ, переключая контакты с единицы на ноль или наоборот.

– Эффект бабочки, – сказал я.

– Какой бабочки? – не понял Лёва. Он не знал о теории хаоса, не читал работ Лоренца, Мандельброта, Либчейбра, которые в этой эмуляции могли не появиться.

Не нужно было мне выбирать, что делать. Все решено за меня. Я был конечным автоматом, гораздо более простым, чем руководившая моими поступками Точка Омега, но гораздо более сложным, чем система выбора, с помощью которой, используя меня, Точка Омега определяла судьбу Вселенной.

– Спасибо, – сказал я.

– Какой бабочки? – повторил Лёва, не услышав благодарности. Есть у человека такая способность: не слышать слова, которые он не может или не хочет понять.

– От того, что бабочка в Австралии взмахнет крылом, может случиться ураган в Канзасе, – пояснил я. – Природа – очень тонко организованная система, и случается, что совершенно ничтожные события меняют судьбу мира.

– Бывает, – согласился Лёва. – Выстрел Гаврилы Принципа, например. Чепуховое событие, но стало поводом к мировой войне. Правда, только поводом, причины лежали гораздо глубже и были очень серьезными.

Лёва, наверно, решил, что читает студентам лекцию о диалектической неизбежности исторических событий.

– Спасибо, – повторил я, и на этот раз Лёва услышал.

– За что? – удивился он.

– Так… – сказал я неопределенно. – Пожалуй, нам пора. Поздно уже. У тебя, наверно, с утра лекция.

– О чем ты? У меня не бывает лекций с утра, а завтра вообще воскресенье.

– Неважно, – пробормотал я и протянул руку, чтобы тронуть Иру за плечо. Что-то происходило сейчас между нами – между мной и Ирой, между Ирой и Лёвой, между Лёвой и мной. На уровне инстинктов или еще глубже каждый из нас сейчас что-то выбирал… кого-то… почему-то…

Ира поправила прическу и молча пошла в прихожую, не глядя ни на меня, ни на Лёву. Я шел следом, а Лёва за мной, и я спиной чувствовал, как он пытался понять, что произошло только что, почему ничего не значивший для него разговор был для меня так важен и почему так неожиданно закончился.

Я подал Ире куртку, и мы вышли в ночь, как два дня назад в другом мире. Как тогда, я обнял Иру за плечи, но она совсем не так, как тогда, выскользнула, остановилась под фонарем, повернулась ко мне, и я увидел ее заплаканные глаза.

– Я не хочу здесь жить! – сказала она.

Я попытался ее обнять, и она отстранилась.

– Мне, – сказала она, глядя в сторону, – плевать на все вселенные и эмуляции. Я все равно не понимаю, что это такое. Но я не могу жить, когда помню…

Она замолчала и долго переминалась с ноги на ногу, прижав ладони к щекам. Я понимал, что не должен мешать. Но и ждать было невыносимо. По улице медленно проехала машина – японка-«даяцу», в полумраке цвет ее казался зеленым, но на самом деле мог быть серым, синим и даже коричневым. Я видел эту машину прежде… конечно, видел… и водителя этого, мужчину средних лет в большой фуражке-аэродроме.

Где я мог… Нигде. Не было в Баку восемьдесят шестого года японских автомобилей, а эту модель «даяцу» стали выпускать… когда же…

Конечно, машина была другой. Скорее всего, «волга». В темноте все кошки серы. Я обернулся, чтобы разглядеть, еще слышен был тихий рокот двигателя – в ночном безмолвии звуки висели, как единственные знаки реальности, – но машина скрылась за углом, повернув в сторону хлебозавода.

– Это было в прошлом году, – сказала Ира, и слова пунктиром пронзили ровный звук затихавшего мотора.

– Что? – не понял я. В ту же секунду понял, но слово было сказано.

Ира тоже смотрела вслед машине, а может, в ту точку пространства, куда только что смотрел я. Хотела увидеть то, что я видел? «Почему ты выбрала меня?» – спросил я ее как-то, вскоре после свадьбы, в прошлой жизни. Мы лежали в постели, прижавшись друг к другу, настал момент истины, хотелось все знать, даже то, что знать было невозможно. «Потому что мы с тобой смотрим в одном направлении», – ответила она, не задумавшись ни на секунду, и я поразился точности ее ответа. Потом много лет – до самой моей смерти – мы смотрели в одном направлении, в одном направлении думали…

– Я должна тебе сказать…

Голос сухой, как пересыпающийся на пляже горячий песок.

Ира заговорила быстро, бессвязно, без выражения, будто робот, в программе которого записаны без толку и смысла слова, слова, слова…

– Год назад я ходила к Шихлинскому… да, который… и он сказал окончательно: детей не будет… не хотела тебе… ничего не могла… видеть, слышать… сказала потом… через неделю, кажется… когда все… не успокоилось, а случилось… тогда поехала не домой, а к Лёве… не знаю почему… думала, наверно, он твой друг, пусть сначала ему, потом легче будет сказать тебе… а может, скажет он… глупо, да… не соображала… он был дома, я не звонила… удивился… я даже не помню, что сказала… сказала ли вообще… а может, когда он увидел меня одну, без тебя… мы всегда были вдвоем… или ты один… а тут… я не знаю, как… по-моему… не помню… мы вообще не разговаривали… а потом… нет, даже потом… я боялась сказать, он тоже… раз уж так получилось… долго бродила по улицам, думала, что одна… а оказалось, мы вдвоем с ним бродили, даже не видели друг друга… как-то так… проводил до дома… и я, ты помнишь, нет, не помнишь, конечно… я сказала, что болит голова, а ты весь вечер что-то писал…

Ира всхлипнула и тихо заплакала, будто ребенок, сломавший любимую мамину вазу.

– А потом? – спросил я, подождав, пока она успокоится. – Вы больше не…

– Да, – сказала Ира, переместив меня в другой мир, где я ни за что не хотел бы оказаться и где никогда не был в прошлой жизни. Не могло такого быть. Я знал Иру. Свою. Ту. Не эту. Но ведь это – она. Моя. Та самая. Только память еще…

– Несколько раз, – сказала она. – Как наваждение. Я не хотела, но почему-то приходила… он даже не звал меня… сама… не знаю, что это… с тобой ходила редко, ты помнишь… извини, не помнишь, конечно… ты чаще ходил к нему один… я днем, когда у него не было лекций… ты вечером…

Вот почему Лёва смотрел на меня таким отчаянным взглядом.

– Я не хочу здесь быть! – Ира прошептала эти слова, но они прозвучали так громко, будто она их выкрикнула во весь голос. Мне показалось, что от ее крика звезды вздрогнули, и какая-то из них упала, сверкнув над крышами. – Я не хочу себя такую! Возьми меня отсюда!

У меня зуб на зуб не попадал, а потом я начал дрожать всем телом, будто на улице стоял адский холод. Мне не хотелось жить – не здесь, а вообще. Я не хотел, чтобы существовал мир, где моя Ира… В сознании промелькнула и спряталась мысль, что сейчас, возможно, решается не только моя судьба, мысль была фразой из графоманского романа, к реальности она не могла иметь никакого отношения. В реальности была только Ира, стоявшая передо мной со стиснутыми ладонями. В реальности были только ее взгляд и ее память, принадлежавшая не ей, но и ей тоже. В реальности был мой друг, меня предавший, моя работа, которая не имела – я это знал – никакого смысла. В реальности были небо и звезды над головой, смотревшие на меня с насмешкой. Я видел, как они издевательски усмехались, и слышал слова, звучавшие, конечно, в моем мозгу и нигде больше, но от этого не становившиеся менее значимыми: «Бабочка взмахнет крылышком, и Вселенная, вздрогнув, закончит, наконец, цикл эволюции».

«Я не хочу здесь быть!»

Значит – нигде. Потому что во множестве эмуляций есть такие, где случилось худшее, чего я представить не мог. И такие, где худшее еще не случилось, и нам с Ирой пришлось бы пережить беды не в навязанной памяти, а в реальности. И еще есть эмуляции, где все с нами хорошо, но количество несчастий в мире зашкаливает за верхние пределы человеческих возможностей. И великое множество эмуляций, где все замечательно и с нами, и с миром, золотой век, но как их найти среди бесчисленного количества миров, если по законам вероятности оказаться в худшем мире куда легче, чем в лучшем?

«Я не хочу здесь быть!»

Ира прижалась ко мне всем телом, ее тоже бил озноб, в этом мире было холодно, как не бывает в лютую антарктическую зиму.

Я должен был взмахнуть крыльями и вызвать ураган. Ураган пронесется по всем эмуляциям, и они обрушатся, как обрушивается непрочное строение. Вселенский квантовый компьютер завершит, наконец, свое вычисление, и Вселенная схлопнется, мир провалится в точку, в сингулярность, и все начнется сначала, и когда-нибудь через миллиарды лет кто-то, похожий на меня, и кто-то, похожий на Иру, родится на планете, похожей на Землю, в стране, похожей на Советский Союз… Это будем не мы, потому что ничто не повторяется, хотя должно повториться в программах конечных автоматов.

Взмахнуть крыльями… Что-то я должен был сделать. Сейчас, пока во льду не застыли мысли.

Разве от мыслей зависит выбор? Любое решение принимается там, где нет сознания, а только инстинкты и квантовые законы, позволяющие миру существовать в почти бесконечном числе разных вариантов?

Бабочка взмахивает крылышками, и наступает утро, встает солнце…

…мы смотрим друг на друга, и нет больше ничего…

…мимо проезжает машина… «даяцу»… разве их уже выпускают? Где-то я видел этот автомобиль… не вспомнить…

Машина медленно сворачивает к хлебозаводу…

Дежа вю.

Я перепугался – как никогда в жизни. Это был ужас, который плохие романисты называют смертельным. Ужас перед небытием, потому что, если исчезнут эмуляции, исчезнет все. Вселенная перестанет быть. Сожмется в кокон. В точку. В сингулярность.

И произойдет новый Большой взрыв.

Сейчас.

Я прижал к себе Иру, я целовал ее заплаканные глаза, я целовал ее ледяные губы, я гладил ее растрепавшиеся волосы, я принял в себя все ее памяти, смешал со своими, и в том, что получилось, попытался разглядеть мир, где нам было хорошо. Лучший из миров.

«Я люблю тебя».

Это сказал я? Ира? Мы вместе?

Слова не прозвучали, они были всегда.

* * *

– Что? – переспросил я, не расслышав последних слов Яшара. Что-то промелькнуло в памяти, будто бабочка взмахнула крылом…

– Я говорю: надо пересчитать спектры «Ариэля» для стандартного диапазона, иначе нельзя сравнивать интенсивности.

– Конечно, – я пожал плечами. – Только и без пересчета видно, что точки лягут ниже кривой. Нет там скрытой массы.

– Может, и нет, – задумчиво произнес Яшар. – В этом конкретном скоплении. Но в восьми других есть, и небольшая корреляция реально существует.

– Существует, – согласился я. – Чем больше число галактик в скоплении, тем больше расхождение в величине масс.

– И если продолжить кривую… – Яшар не стал заканчивать предложение.

– Тогда в масштабе Вселенной величина невидимой массы достигнет примерно двадцати процентов.

– Маломассивные звезды, скорее всего, – заключил Яшар. – Или нейтронные, но менее вероятно. Пожалуй, это можно опубликовать в «Астрономическом циркуляре». На большую статью не тянет, слишком мало точек, и вывод плохо аргументирован.

– Сейчас напишу страничку, – согласился я.

Не успел. За машинку сел Абдул перепечатывать квартальный отчет. Писать от руки не хотелось, все равно потом печатать и править. Я сел за свой стол, положил перед собой графики и не то чтобы задумался… Странное возникло ощущение – будто я здесь и не здесь. Закрыл глаза, и показалось… Пожалуй, я слишком мнителен – просто круги на оранжевом фоне, но в кругах почему-то…

Женщина? Лицо… Руки… Незнакомая. Видел, наверно, в каком-нибудь журнале. В «Огоньке», может быть? Пришло на память имя: Лиля. Я не знал женщины с таким именем.

Стук клавиш стих, Абдул вынул из каретки отпечатанный лист и кивнул мне: иди, мол, машинка свободна.

На столе шефа зазвонил телефон.

– Тебя, – сказал Яшар, подняв трубку. – Жена.

– Миша, – Ира говорила тихо, и я плотнее прижал трубку к уху, – у нас собрание переводчиков, я задержусь. Ты заскочишь за хлебом по дороге домой?

– Конечно, – сказал я. – Круглый брать или кирпич?

– Какой захочешь. Лишь бы свежий.

– Ирочка, – я так и не понял, почему задаю этот вопрос, – ты не знаешь, кто такая Лиля? Вспомнилось имя, вроде знакомое…

– Нет у нас таких знакомых, – уверенно сказала Ира. – А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. Мелькнуло в памяти. За хлебом зайду, конечно. И еще Женечку нужно на кружок.

– Она с Наргиз и ее мамой пойдет, они уже договорились.

– Замечательно, – пробормотал я и положил трубку.

Заметку в «Циркуляр» я сочинил быстро. Правда, над заключительным абзацем просидел до пяти. Ограничиться фактом обнаружения невидимой массы в восьми скоплениях галактик? Или дать кривую корреляции? Упомянуть, что пятая часть массы Вселенной может быть не видна? Шеф прав: слишком мало точек и слишком велики ошибки измерений.

Лиля. Откуда мне знакомо это имя?

Поговорю с Лёвой. Конечно, он приплетет инкарнации, его любимая тема. Пунктик у человека: преподает марксистскую диалектику, а увлекается индуизмом, и ведь получается у него совмещать несовместимое. Он и Юнга в прошлом году откопал, издание двадцать шестого года. «Лиля? – скажет Лёва. – Это у тебя из подсознательного. Может, твоя жена в прежней жизни?» А я отвечу: «Ты же говорил, что в прежней я был адмиралом Нельсоном, и жену мою звали Эммой. Может, Лиля – из будущей инкарнации?»

И оба мы посмеемся, потому что, если о прошлых жизнях индуисты что-то знают, то о будущих не знает никто.

Я сложил бумаги в портфель, защелкнул замочек, надел плащ и пошел к выходу. Уходил последним, в коридоре было тихо, сумрачно, и на лестнице, когда я спускался, промелькнула тень. Как призрак. Отсвет чего-то.

На автобусной остановке было много народа, и я пошел к метро. От конечной станции до дома долго идти пешком, но все равно приду раньше Иры. Нарежу хлеб, поставлю на плиту ужин.

Вспомнил, как мы познакомились: я бежал за автобусом, Ира вышла на проезжую часть…

Странная вещь – память. Вспоминаются иногда события такие далекие во времени… будто инкарнации. Как-то я читал фантастический рассказ о человеке, помнившем свое будущее. Помнил ли он собственную смерть?

Какие нелепые мысли лезут в голову после рабочего дня.

В метро тоже была толкотня. Я стоял, прижавшись лбом к стеклу дверей, поезд с ревом несся в темноте тоннеля, и редкие фонари прорезали мрак яркими болидами. В каждом мне почему-то виделись лица людей, которых я не помнил, но откуда-то знал. Лиля… Вова… Типлер… Кто такой Типлер?

Поезд вынырнул в слепящий неоновым светом зал станции «Нариманов», и во вспышке я увидел почему-то человека, лежавшего на высокой кровати, покрытого по шею простыней и смотревшего мне в глаза взглядом, говорившим так много, что понять было невозможно. Видение исчезло, и, прижав к боку портфель, я потопал в толпе пассажиров к выходу из метро.

На площади перед кинотеатром громко работало радио, передавали что-то о пленуме, называли фамилию Горбачева. Я спешил домой, чтобы разогреть ужин к приходу Иры. Потом вернется с занятий Женечка, и мы сядем смотреть телевизор. Не пленум, конечно. По второй московской программе покажут старый хороший фильм «Три плюс два».

Типлер… Лиля… Вот еще слово вынырнуло: «эмуляция». Наверно, подсознательно сложил эволюцию с симуляцией.

Может, все-таки сделать большую статью о невидимой массе? Рецензент в «Астрономическом журнале», конечно, зарубит, слишком ненадежная аргументация, я и сам знал. Но ведь… делай что должно, и будь что будет.

Кто я такой, чтобы рассуждать о судьбе Вселенной? Тварь дрожащая или право имею?

От этой мысли мне стало весело. Надо будет спросить у Иры, что может означать странное слово «эмуляция». Она переводчик, это слово могло ей встречаться.

А о Лиле спрашивать не стану.

Примечания

1

Шавуот – еврейский праздник дарования Торы. По преданию, в этот день Моисей получил на горе Синай скрижали с десятью заповедями.

2

Олехон – приспособление, помогающее при ходьбе (иврит).

3

Сингулярность – состояние Вселенной в момент Большого взрыва и, возможно, будущее конечное состояние перед следующим Большим взрывом. В сингулярности плотность и температура материи бесконечно велики.

Content

Павел Амнуэль
Конечная остановка

Что-нибудь светлое…

Уходящие в темноту

Конечная остановка

Примечания