Гийом Мюссо

Я не могу без тебя

Эта история написана под впечатлением мучительного очарования той зимы…

Холодной рассудочности я всегда предпочитал безрассудную страсть.

Анатоль Франс

Guillaume Musso

QUE SERAIS-JE SANS TOI?

Copyright © XO Editions, 2009. All rights reserved.

© Шарикова Г., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Нам всем оно знакомо…

Одиночество, что иногда нападает и гложет нас изнутри.

Оно нарушает сон, а иногда может испортить нам хорошее утро.

Это – грусть первого школьного дня после каникул,

Когда он обнимается с самой красивой девочкой во дворе перед школой.

Это – аэропорт Орли или Западный вокзал, когда любви приходит конец.

Это – дитя, которое никогда не станет нашим общим ребенком.

Со мной такое бывало.

Однажды это может случиться и с вами.

Но порой достаточно одной лишь встречи…

Пролог

1–

Тем летом…

Первая любовь, она же всегда и последняя.

Тагар Бен Желлун

Сан-Франциско, Калифорния

Лето 1995 года

Габриель, 20 лет.

Она американка, студентка третьего курса университета в Беркли.

Этим летом часто ходит в светлых джинсах, белой рубашке и кожаной приталенной курточке. Длинные прямые волосы, зеленые глаза с золотистыми искорками. Она напоминает Франсуазу Арди с фотографии Жана-Мари Перье, сделанной в 60-х годах.

В те времена Габриель проводит дни то в библиотеке университетского кампуса, то в казармах на Калифорния-стрит, где служит волонтером в пожарной охране. Этим летом ее ожидает первая настоящая любовь.

Мартен, 21 год.

Француз, недавно окончил Сорбонну и получил диплом по праву.

Этим летом в одиночку отправился в Америку, чтобы познакомиться со страной и довести до совершенства свой английский. В кармане у него ни цента, он соглашается на любую работу, вкалывая по семьдесят часов в неделю официантом, продавцом мороженого, садовником…

Этим летом его вьющиеся черные волосы до плеч придают Мартену сходство с молодым Аль-Пачино.

Тем летом ему предстоит пережить свою последнюю настоящую любовь.

Кафетерий в университетском городке в Беркли

– Эй, Габриель, тебе письмо!

Сидящая за столиком девушка поднимает голову.

– Что?

– Тебе письмо, красотка! – объясняет Карлито, управляющий заведением, и кладет конверт нежно-кремового цвета рядом с чашкой чая.

Габриель нахмурилась:

– Письмо? От кого?

– От Мартена, молодого французика. Он уже уволился, но утром специально зашел, чтобы оставить это для тебя.

Габриель смотрит на конверт и засовывает его в карман, перед тем как уйти из кафе.

Огромное здание университетского кампуса с башенкой на крыше утопает в зелени, купаясь в атмосфере жаркого летнего дня. Габриель долго идет по парку вдоль одной аллеи, потом по другой, прежде чем ей удается найти пустую скамейку. Укрывшись в тени столетних деревьев, она открывает конверт и достает письмо, обуреваемая одновременно и любопытством, и дурными предчувствиями.

26 августа 1995 г.

Дорогая Габриель!

Хочу сказать тебе, что завтра возвращаюсь во Францию.

Ничто из моего пребывания в Калифорнии не стоит тех нескольких мгновений, что мы провели вместе в кафе, болтая о книгах, о кино, о музыке и о том, как сделать мир лучше. Как часто я представлял себя персонажем какого-нибудь фильма. Потому что в кино или в романе герой, не такой неуклюжий, как я, сумел бы объяснить героине, что она ему действительно нравится, ему с ней безумно интересно и, глядя на нее, он испытывает особое чувство. Нежность и необъяснимую грусть. Волнующее ощущение душевной близости и удивительной гармонии. Нечто настолько редкое и необычное, что он никогда раньше не испытывал и даже не думал, что такое бывает.

Однажды, когда дождь внезапно нас застиг в парке, и мы нашли укрытие под козырьком у входа в институтскую библиотеку, я почувствовал, как и ты, наверное, смятение и взаимное притяжение. Тогда оно смутило нас обоих.

В тот день мы чуть было не поцеловались. Но я не осмелился сделать шаг навстречу, поскольку вспомнил о том парне. Помнишь, ты мне рассказывала о нем? Ты познакомилась с ним в Европе на каникулах и с тех пор дала себе слово хранить ему верность. Я не хотел выглядеть в твоих глазах обычным типом «как и все остальные», которые кадрятся к девушкам просто так, от нечего делать, без чувств и должного уважения.

Однако я уверен, что если бы мы тогда поцеловались, все было бы хорошо! Не важно, какая была погода, дождь или яркое солнце, главное, что я был в тебе уверен, а остальное не имело значения. Я знаю, что потом долгое время этот поцелуй сопровождал бы меня повсюду, как луч солнца, как светлое воспоминание, за которое можно уцепиться в минуты мрачного одиночества. Но многие считают, что самые прекрасные истории любви не могут длиться долго. Если это действительно так, то пламенные поцелуи – те, которые не состоялись…

Я смотрю на тебя, и со мной происходит то же, что в кино, когда из двадцати четырех кадров в секунду первые двадцать три – лучезарные, светлые, радостные, а двадцать четвертый преисполнен томящей грусти, и это никак не вяжется с лучистым сиянием, льющимся из тебя. Это мгновение двадцать четвертого кадра успеваешь уловить лишь на уровне подсознания, как трещинку на стекле, которую замечаешь, когда на нее падает свет. Эта щербинка говорит о тебе больше, чем полный перечень твоих достоинств и талантов. Много раз я спрашивал себя, что заставляет тебя грустить? Много раз надеялся, что ты сама расскажешь мне об этом, но ты этого так и не сделала.

Я хочу, чтобы ты берегла себя. Не позволяй меланхолии поселиться в твоей душе, не дай двадцать четвертому кадру одержать победу. Не демоны должны торжествовать, а ангелы. Пусть так и будет!

Хочу, чтобы ты знала: я тоже считаю, что ты – замечательная девушка. Тебе об этом напоминают сто раз в день, и я такой же, как и все остальные.

Я никогда не забуду тебя.

Мартен.

Габриель отрывает глаза от письма и поднимает голову. Ее сердце часто колотится в груди: такого она не ожидала.

С первых строчек Габриель поняла, что это не простое письмо. Их знакомство – особый случай, но она не готова была смотреть на него под таким углом зрения. Габриель оглядывается, чтобы удостовериться, что никого нет рядом. Она боится, что лицо выдаст ее эмоции. Чувствуя, что слезы подступают к глазам, она принимает решение уехать из кампуса и спускается в метро, чтобы отправиться в центр Сан-Франциско. Сначала хочет подольше побыть в библиотеке, но быстро понимает, что в подобном состоянии просто не может работать.

Сидя в вагоне поезда у окна, Габриель прислушивается к себе, переживая еще раз удивление, которое испытала, получив письмо, и мучительное наслаждение, растревожившее душу, пока она его читала. Не каждый день она получает подобные послания. И уж тем более не каждый день кого-то интересует ее индивидуальность гораздо больше, чем все остальное.

Все считают Габриель сильной личностью, общительной и вполне социально устойчивой, а на самом деле она – девушка хрупкая и запутавшаяся в своих противоречивых переживаниях. Молодые люди, с которыми она общается много лет, никогда не обращают внимания на ее душевные страдания, а вот он всего-то за несколько недель знакомства сумел увидеть тайну в ее душе и даже о чем-то догадался.

Тем летом калифорнийский берег просто плавился от жары, солнце не пощадило и Сан-Франциско, несмотря на его особый микроклимат. Пассажиры в метро, казалось, оцепенели и двигались очень медленно, будто пьяные от жары. Но Габриель была далека от действительности, она вдруг ощутила, что погрузилась в Средневековье и почувствовала себя дамой рыцарской эпохи. Той самой эпохи, когда только наметились контуры отношений, которые позже назовут куртуазной любовью. Великий Кретьен де Труа отправил ей послание и намеревался превратить дружеские отношения…

Она перечитывала письмо, ощущая и благость в душе, и боль.

Нет, Мартен Бомон, ты совсем не такой, как все…

Она опять читает эти строчки и то возносится на седьмое небо, то падает в бездну отчаяния, испытывая странное смятение – настолько странное, что даже пропускает свою остановку. Ну вот, теперь придется опять потолкаться в духоте, чтобы вернуться наконец к себе домой.

Браво, героиня, well done!

На следующий день

9 часов утра

Аэропорт в Сан-Франциско

Капает дождь.

Еще не до конца проснувшись, Мартен с усилием подавляет желание зевнуть во весь рот и, чтобы не упасть, цепляется за перила в автобусе, когда его немного заносит на повороте.

На нем куртка из молескина[1], дырявые джинсы, истоптанные кроссовки и старая майка с изображением какой-то рок-группы, кажется, с Куртом Кобейном, кумиром молодежи тем летом.

Голова переполнена воспоминаниями о двух месяцах, что он провел в Соединенных Штатах. Перед глазами мелькают лица, сцены, в сердце звучат отголоски пережитого. Калифорния отдалила его от Эври, от парижского предместья. В начале лета Мартен собирался подать документы на конкурс в полицию, но после кочевой жизни вечного странника его планы изменились. В стране, где жизнь сурова, как, впрочем, и повсюду, но где люди не теряют надежды, что их мечты могут осуществиться, в его душе проснулся бродяга-мечтатель из захолустного городка.

Мечта заключалась в том, чтобы сочинять рассказы: описывать истории, которые могут произойти с каждым, – про обыкновенных людей, попадающих в необыкновенные ситуации. Потому что Мартен скучал от банальной реальности, и рядом с ним всегда присутствовало нечто необычное, феерическое. С малых лет любимые герои часто избавляли его от страданий, утешали, спасали от разочарований. Они питали воображение Мартена и обостряли чувства настолько, что научили наконец видеть жизнь под таким углом зрения, что она становилась более-менее сносной.

Рейсовый автобус от Пауэлл-стрит до аэропорта высаживает пассажиров около терминала международных рейсов. Мартен достает свою гитару с багажной полки и выходит последним, нагруженный вещами, как вьючный осел. Проверив в кармане, на месте ли билеты, он вздыхает и оглядывается, пытаясь сориентироваться в бестолковой суете аэровокзала.

Он не сразу замечает ее.

Габриель остановила машину во втором ряду и даже не заглушила мотор. Она промокла под дождем. Замерзла и дрожит. Они узнают друг друга. Они устремляются навстречу друг другу. Обнимаются крепко-крепко, и их сердца бьются так часто, словно это случилось у них в первый раз и они пока еще верят в лучшее.

Потом Габриель улыбнулась и лукаво спрашивает его:

– Ну что, Мартен Бомон, ты действительно думаешь, что самый пламенный поцелуй – тот, что не состоялся?

Они опять обнимаются, их губы встречаются, дыхание соединяется, мокрые волосы переплетаются. Мартен прижимает к себе ее голову, она гладит его по щеке. Второпях они лепечут какие-то неловкие слова любви.

Она просит:

– Не уезжай! Побудь еще!

Не уезжай!

Тогда он не знал, но ничего лучше этой минуты в его жизни больше не будет. Ничего более чистого, светлого, радостного, чем сияющие зеленые глаза Габриель, блестящие от дождя в то утро, тем летом.

И ее умоляющий голос: «Не уезжай!»

Сан-Франциско

28 августа – 7 сентября 1995

Доплатив сто долларов, Мартену удалось отложить дату отъезда. Этой суммы хватило на то, чтобы остаться в Штатах на десять дней. Десять дней, ставших самыми главными в его жизни.

Они любят друг друга: в книжных лавках на улицах Беркли, где до сих пор витает богемный дух; в кинотеатре на Рид-стрит, где смотрят фильм «Покидая Лас-Вегас», но не находят в нем ничего примечательного, настолько они поглощены поцелуями и ласками; в маленьком ресторанчике перед огромным гамбургером с ананасами по-гавайски и бутылкой «Сонома».

Они любят друг друга. Дурачатся, как сумасшедшие, веселятся, как дети, бегая по пляжу, крепко держась за руки.

Они любят друг друга.

В комнате в общежитии Мартен исполняет для Габриель на гитаре песню Жака Бреля «La valse а mille temps» в оригинальной версии. Она танцует для него, сначала вяло, словно нехотя, потом быстрее, кружась в вихре вальса, простирая руки, раскрыв ладони навстречу солнцу, как вертящийся дервиш. Он откладывает гитару в сторону, чтобы вместе с Габриель погрузиться в транс. Они кружатся, обнявшись, пока не падают на пол и… опять любят друг друга.

Они раскачиваются на волнах, летают под облаками, они – бог, и они – ангелы, они одни во вселенной. Мир вокруг них расплывается, приобретая смутные очертания, он нужен лишь для того, чтобы, как в театре, играть роль простой декорации на сцене, где главные действующие лица только они вдвоем.

Они любят друг друга.

Любовь опьяняет их, они пропитаны ею насквозь, до последней клеточки. Им безразлично, сколько она сможет продлиться – мгновение или целую вечность.

Но их повсюду сопровождает страх. Страх, что им не хватит времени. Страх, что вдруг может закончиться кислород и станет нечем дышать. Чувство настолько острое, насколько и необъяснимое. Подобное возникает после внезапного разряда молнии и раскатов грома.

Но ведь это так здорово – сильный грозовой дождь весной!

И они все равно наслаждаются любовью.

Она любит его – глубокой ночью в своей машине, припаркованной в злачном квартале, в самом криминальном районе города. Из авторадио, дребезжа, доносятся песенки и уличный рэп.

Чувство опасности действует как наркотик. Видеть, как чье-то тело трепещет рядом с тобой на фоне мигающего света фар, – это захватывает и волнует. Угроза, что могут напасть бандиты или застать врасплох полицейские, возбуждает и придает остроты ощущениям.

Это вам не «букетики роз» или любовь в виде «милых любовных записочек». Это любовь как «каленое железо», ее не дарят, а вырывают с мясом. В ту ночь между ними как молния промелькнула искра, как наркотический флэш, как острое наслаждение после укола, как галлюцинация наркомана. Габриель самой хочется показать Мартену другую сторону медали, эту картинку, которая пряталась за романтическим флером, ту самую трещинку на стекле, щербинку двадцать четвертого кадра. Ей важно знать, готов ли он вслед за ней ступить на коварную почву или бросит ее одну.

В ту ночь она была ему не возлюбленной, она была его страстной любовницей. «Потому что ночь принадлежит влюбленным, потому что ночь принадлежит нам».

Он тоже любит ее – со всей нежностью, на какую только способен, – ранним утром на берегу океана. Габриель так и заснула на его курточке из молескина. Мартен кладет голову ей на живот.

Двое влюбленных, укутанных нежным ветерком на рассвете под светлым розовым покрывалом калифорнийского неба. Их утомленные тела, распростертые на песке, биение их сердец, скованных одной цепью. А радиоприемник тихонько мурлычет им какую-то старинную балладу.

8 сентября 1995 года

9 часов утра

Аэропорт Сан-Франциско

Сон закончился.

И вот они уже в аэропорту, в толпе, среди шума снующих людей с чемоданами, рюкзаками и сумками.

Реальность заслонила собой романтику и отодвинула их свидания в призрачный мир любви вне времени и вне пространства.

Это жестоко. Это больно.

Мартен пытается поймать взгляд Габриель. Утром золотые искорки исчезли из ее глаз. Теперь они оба даже не знают, что сказать. Просто стоят, вцепившись друг в друга, и тихо угасают, пытаясь почерпнуть у другого силы, которых так не хватает самому. Габриель давно поняла условия игры и оказалась более проницательна, чем Мартен. Она-то знала: эти счастливые дни выкрала у судьбы, а он надеялся, что они будут длиться вечно.

Она опять замерзла. Тогда он снимает курточку из молескина и накидывает ей на плечи. Конечно, поначалу Габриель отказывается, но он настаивает, потому что она дрожит. Габриель снимает с шеи серебряную цепочку с кулоном в виде созвездия Южного Креста и вкладывает ему в ладонь.

Последнее объявление о посадке. Миг расставания наступил. В тысячный раз Мартен спрашивает:

– Этот твой приятель из Европы, с которым ты познакомилась на каникулах, ты все еще его любишь?

В тысячный раз Габриель прикладывает палец к его губам и отводит взгляд.

Ну вот, они отодвигаются друг от друга, и пропасть между ними сразу становится все шире.

Он пятится к дверям в зону вылета, не отрывая от Габриель глаз.

9 сентября

Париж

Аэропорт Шарля де Голля

После двух пересадок и бесконечных задержек рейса ближе к вечеру самолет наконец приземляется в Руасси. В Сан-Франциско пока лето, а в Париже уже наступила осень. Небо затянуто темными тучами, мрачное, грязно-серое.

С красными от бессонницы глазами Мартен ждет свой багаж. По телевизору на большом экране блондинка с силиконовым бюстом горланит противным голосом «Господь Бог подарил мне удачу». Этим утром он улетел из Америки Клинтона, а вечером оказался во Франции Жака Ширака. Как же он ненавидит эту страну! Ненавидит только за то, что здесь нет Габриель.

Мартен забирает с транспортной ленты свой чемодан и гитару. Еще немного времени, и его путешествие подойдет к концу: сначала на метро до Шателэ-лез-Аль, потом электричкой в направлении Корбей-Эсонн до Эври, потом автобусом до городишка Пирамиды. Он бы хотел отгородиться от мира с помощью музыки, но батарейки плейера сели. Мартен выбит из колеи, подавлен, будто прямо в сердце впрыснули яд. Он не сразу понимает, что по щекам текут слезы и местные придурки смотрят на него, ухмыляясь. Мартен старается успокоиться. В Эври не принято показывать, что тебе плохо. В автобусе по дороге в свои Пирамиды он смотрит в окно. Внезапно Мартен понимает, что в эту ночь будет спать без Габриель, один. И слезы опять льются из глаз.

Полночь

Мартен выходит из своей комнатушки в квартире для малоимущих, где живет у бабушки с дедушкой. Лифт не работает. Пешком с девятого этажа. Почтовый ящик сломан. На лестничной клетке грязно. Здесь все по-прежнему, ничего не меняется.

В ближайшей телефонной кабинке аппарат разбит вдребезги. Полчаса он ищет работающий автомат, вставляет в щель карточку на пятьдесят единиц и набирает номер.

За двенадцать тысяч километров отсюда, через Атлантику, в далеком Сан-Франциско еще день, половина первого. Телефонный звонок раздался в кафетерии в кампусе в Беркли.

49, 48, 47…

В горле застрял комок, но Мартен, закрыв глаза, произнес:

– Это я, Габриель. Вот видишь, я пунктуален. Мы всегда встречаемся в полдень.

Она рассмеялась, потому что удивилась и очень обрадовалась. А потом разрыдалась, потому что так мучительно находиться в разлуке.

…38, 37, 36…

Он говорит ей, что ему безумно ее не хватает, он ее очень любит, он даже не знает, как дальше жить без нее…

Она говорит ему, как ей хочется очутиться рядом с ним, прижаться к нему, заснуть рядом с ним, обнимать, целовать, ласкать его, укусить и до смерти замучить любовью.

…25, 24, 23…

Мартен вслушивается в ее голос, и перед глазами возникают прилипшие к коже Габриель песчинки, запах мокрого песка на пляже, соленый ветер, спутавший ее волосы, ее бесконечные «обнимаю тебя» и «я целую тебя крепко-крепко», ее рука обвивается вокруг его шеи, ее глаза смотрят прямо ему в душу, ее обжигающая страсть и нежность их объятий.

…20, 19, 18…

Он с ужасом смотрит на жидкокристаллический экран на телефонном аппарате в кабинке. Боже, какое мучение видеть, как быстро тают единицы, утекая одна за другой.

…11, 10, 9…

В конце они уже молчат, просто слушают, как стучат их сердца, исполняя общий концерт, и сливается в едином звучании их прерывистое дыхание, назло этому чертову телефону.

…3, 2, 1, 0…

В те времена еще не изобрели скайп, люди не могли пользоваться электронной почтой. Любовные письма переплывали океан, им нужно было потратить дней десять, чтобы из Франции достичь Калифорнии.

В те времена, если вы писали «я люблю тебя», приходилось три недели ждать ответа. Представляете, что это такое, целых три недели ждать «я тоже люблю тебя»?

Это выше человеческих сил, если вам двадцать лет.

Письма от Габриель приходят все реже и реже, потом и вовсе перестают приходить.

И на звонки она не отвечает, ни в кафетерии, ни в своей комнате в общежитии. Все чаще к телефону вместо нее подходит соседка по комнате и спрашивает, что передать.

Однажды ночью Мартен в отчаянии оторвал телефонную трубку с проводом от аппарата и вдребезги разбил ею стекла в телефонной кабинке. Измученный тоской, он делает то, что раньше всегда порицал у других. Он сам постепенно становится таким же, как те, кого он прежде ненавидел: он портит общественное имущество, пьет пиво, много курит. Ему просто стало на все наплевать: и на счастье, и на беду, и на вчерашний день, и на завтрашний, на жизнь вообще, на себя, на все на свете…

Пребывая в отчаянии, Мартен жалеет теперь лишь об одном: зачем он встретил любовь. Зачем? Из-за этого он теперь не знает, как дальше жить. Каждый день убеждает себя, что завтра все изменится к лучшему, время залечит сердечные раны. Но наступает завтра, а он еще больше погружается в отчаяние.

Впрочем, приходит день, и он все-таки находит в себе силы, решив вернуть Габриель, а для этого надо отдать ей себя целиком, подарить ей свое сердце. Мартен погружается в работу. Странно, но в этом находит выход из положения, возвращается на факультет, устраивается разнорабочим в магазин «Перекресток» в Эври, подрабатывает по ночам охранником на автостоянке. Он становится скрягой и экономит каждое су, откладывая деньги на поездку в Штаты.

Вот тут-то ему и пригодился бы старший брат, или родители, или просто хороший приятель, ну хоть кто-нибудь рядом, чтобы дать дельный совет: нельзя ни в коем случае дарить все свое сердце. Если так поступишь, то никогда не полюбишь другую, а это рискованно. Но никого рядом не оказалось, впрочем, Мартен все равно не стал бы никого слушать, кроме, разумеется, своего дурацкого сердца.

10 декабря 1995 г.

Любовь моя, Габриель!

Позволь мне еще раз тебя так назвать, пусть даже в последний раз.

Поверь, я не строю иллюзий, я чувствую, что ты меня избегаешь.

Но разлука только обострила мои чувства к тебе, и я хочу надеяться, что тебе меня тоже чуточку не хватает.

А я – здесь, Габриель, рядом с тобой. Даже ближе, чем когда-либо.

Мы с тобой сейчас как два человека, которые, находясь на противоположных берегах реки, обмениваются друг с другом знаками. Иногда эти знаки встречаются на мгновение в середине реки, на мосту, прячась от злых ветров, а потом каждый спешит на свой берег в надежде, что при следующей встрече удастся задержаться подольше. Стоит мне закрыть глаза, как я представляю нас с тобой через десять лет. Возникают картинки счастья, и оно не кажется мне несбыточным: светит солнце, звучит детский смех, супруги смотрят друг на друга влюбленными глазами, столько лет прошло, а они продолжают любить.

Я не хочу упускать свой шанс. Я здесь, Габриель, на противоположном берегу реки. Я тебя жду.

Со стороны кажется, будто мост, разделяющий нас, не в очень хорошем состоянии, но это не так, Габриель. Это вполне прочный мост, он сделан из толстых бревен и выдержал за свою жизнь немало ураганов.

Я понимаю, что тебе страшно, ты боишься ступить на него. Может, так никогда и не решишься. Но все-таки позволь мне надеяться. Я не прошу у тебя обещаний, мне не нужен срочный ответ и тем более клятва. Мне нужен только знак от тебя. Простой знак, и тебе легко послать его мне. В конверте вместе с письмом ты найдешь новогодний подарок. Непростой подарок. Это – билет до Нью-Йорка на 24 декабря. В этот день я буду на Манхэттене и стану ждать тебя в кафе «Де Лало» у Эмпайр-стейт-билдинг. Приходи, если веришь, что у нас может быть общее будущее…

Целую тебя, Мартен.

24 декабря 1995 года

Нью-Йорк

9 часов утра

Свежий снег поскрипывает под ногами Мартена. Жуткий холод, зато небо чистое и прозрачно-голубое. Ветер холодный, но не сильный, гоняет в воздухе крупные снежинки. Жители Нью-Йорка с энтузиазмом очищают тротуары от снега, заряжаясь хорошим настроением от предрождественской суеты, под музыку, звучащую из каждого магазинчика.

Мартен открывает дверь кафе, снимает перчатки, шапку и шарф, энергично растирает ладони, чтобы согреться. Он не спал уже двое суток и ощущает лихорадочное возбуждение, словно от инъекции кофеина.

В кафе тепло и уютно, все пропитано атмосферой веселого праздника, с потолка свешиваются гирлянды, на стенах и стойке – игрушки в виде ангелов из карамели и снеговиков из сдобного теста. В воздухе витает запах корицы и кардамона, к ним примешивается аромат кексов с банановой начинкой. По радио звучит обычный рождественский набор вперемежку с современной поп-музыкой. В те годы все с ума сходят по группе «Оазис».

Мартен заказывает себе горячий шоколад, посыпанный сверху маленькими маршмаллоу, а потом садится за столик у окна.

Габриель придет, он уверен.

В 10 часов он опять проверяет время, которое списал с билета, отправленного Габриель.

Пока волноваться не о чем: в непогоду самолеты иногда опаздывают. На улице много людей, словно армия мира, вооруженная вместо винтовок пластиковыми стаканчиками с крышечками.

В 11 часов Мартен полистал «Ю-Эс-Эй тудей», оставленную на столике кем-то из посетителей. Там все еще обсуждали освобождение в зале суда О. Ж. Симпсона, резкий обвал на биржах и, самое главное, последний телесериал, взбудораживший всю Америку. В ту зиму Билл Клитон еще не встречался с Моникой, он пламенно выступал в конгрессе, отстаивая свою социальную программу.

Габриель придет.

В полдень Мартен надевает наушники. Глаза заволокло туманом, он прогуливается вместе с Брюсом Спрингстином по улицам Филадельфии.

Она придет.

В час он покупает хот-дог у разносчика. Расплачиваясь, он не отрывает взгляда от входной двери. А вдруг…

Она вот-вот придет.

В два часа он открывает роман «Похититель сердец», который купил в аэропорту. Проходит еще час. Мартен прочитал три страницы…

Она придет, точно!

В четыре часа он достает «Тетрис» и за десять минут проигрывает пять партий подряд…

Может, она все-таки придет?

В пять часов официанты в кафе начинают смотреть на него с усмешкой.

Два к одному, что она придет.

В шесть часов вечера заведение закрывается. Мартен – последний клиент, и его просят уйти. Но и оказавшись на улице, он все еще верит.

А вдруг…

Сан-Франциско

3 часа дня

Габриель идет по песку к океану. Сердце сжалось в комок и почти не бьется. Погода отражает ее состояние: мост Золотые Ворота едва различим в тумане, на противоположной стороне темно-серые тучи лежат на острове Алькатрас, ветер на пляже валит с ног. Чтобы не замерзнуть, она укуталась в курточку из молескина, которую оставил ей Мартен.

Останавливается, садится на песок, поджав под себя ноги, и достает из сумочки пакет с письмами от Мартена. Перебирает их, разворачивает, перечитывает. «Как только я вспоминаю тебя, мое сердце начинает стучать быстрее. Я мечтаю, чтобы ты была рядом. Мне бы хотелось закрыть глаза, а потом открыть – и увидеть тебя». Габриель достает из конверта подарочки, которые Мартен присылал в каждом письме: клевер с четырьмя листиками, засушенный эдельвейс, старая черно-белая фотография Жана Себерга и Бельмондо из фильма «На последнем дыхании».

Она чувствует, что между ними происходит нечто странное. Такая тесная связь, какой в жизни может больше не встретиться. Она представляет, как Мартен сидит в Нью-Йорке в кафе, где он назначил ей встречу, и ждет ее. Габриель плачет.

В Нью-Йорке кафе уже закрылось, а Мартен все еще не уходит, стоит на месте, окоченевший от холода. В эту минуту он даже и не догадывается о настоящих чувствах Габриель. Не знает, насколько ей было с ним хорошо, как она нуждалась в нем, насколько она была одинока и потеряна до него и как мучилась. Он не знает, что помог Габриель в трудную минуту жизни не оступиться, не пропасть…

На безлюдном пляже в Сан-Франциско начинается дождь, настоящий морской шторм. Со стороны океана доносятся мрачные раскаты грома, они вибрируют в унисон с накатившей волной и постепенно стихают в расщелинах прибрежных скал.

Габриель встает, направляется в сторону фуникулера, чтобы подняться по крутому склону вдоль Филлимор-стрит. Садится в кабинку, выходит на остановке возле собора и оказывается в городской больнице Ленокс. Кутаясь в курточку из молескина, проходит одну за другой раздвижные двери. В приемном покое, несмотря на развешенные по стенам праздничные гирлянды, безрадостно и тоскливо.

Рядом с кофе-автоматом стоит доктор Элиот Купер. Он смотрит ей в лицо, видит припухшие веки и понимает, что она плакала.

– Привет, Габриель, – говорит доктор, стараясь ободрить ее приветливой улыбкой.

– Здравствуйте.

Мартен ждал Габриель до одиннадцати часов, один, ночью, на морозе, на ледяном ветру. Теперь его сердце превратилось в лед. И еще ему стыдно. Стыдно оттого, что он ринулся в бой один, без оружия, с открытым забралом, наивно и глупо, с дурацким юношеским энтузиазмом.

Он все поставил на карту – и проигрался вчистую.

Мартен бредет по улицам, еле волоча ноги: Сорок вторая улица, бары, рестораны, дурные знакомства, спиртные напитки. В ту зиму Нью-Йорк был еще настоящим Нью-Йорком. Уже не такой, конечно, как при Энди Уорхоле, но не настолько стерильный, как позднее. Этот Нью-Йорк был очень опасным городом, особенно для тех, кто решил дать волю своим страстям.

В ту ночь в глазах Мартена впервые появляется жесткость и мрачный блеск.

Он никогда не будет писателем.

Он станет полицейским, сыщиком.

В ту ночь Мартен не просто потерял любовь.

Он утратил надежду.

Эта история о том, как иногда случается в жизни. История о мужчине и женщине, которые долго идут навстречу друг другу.

Все началось с первого поцелуя под дождем, теплым летним утром, в аэропорту, под небом Сан-Франциско. Все чуть было не закончилось в холодную рождественскую ночь в каком-то баре в центре Нью-Йорка и в калифорнийской больнице в пригороде Сан-Франциско.

Потом прошли годы…

Часть первая

Под небом Парижа

2–

Великий вор

Бывает, что одним людям человек нравится по каким-то причинам, а другие за то же самое его ненавидят.

Рассел Бэнкс

Париж, левый берег Сены

29 июля

3 часа ночи

Париж растворился в прохладе светлой ночи середины лета. По крыше музея Орсэ, прячась за колоннами, пробиралась украдкой чья-то тень, стараясь избегать мест, освещенных лунным светом. Арчибальд Маклейн в облегающем темном комбинезоне привязал хитрым узлом веревку к страховочному поясу, стянутому у него на талии, поправил шерстяную черную шапочку, надвинутую на глаза. Только они и выдавали его присутствие, поблескивая в темноте на фоне измазанного черной ваксой лица. Грабитель застегнул «молнию» на рюкзаке и посмотрел вниз, на город, распростертый у его ног. С крыши знаменитого музея открывался впечатляющий вид на шедевры архитектуры правого берега: огромный величественный Лувр с многочисленными скульптурами и колоннами вдоль дворцовых стен, воздушный купол базилики Сакре-Кёр, роскошный дворец Гран-Пале, большое извилистое кольцо садов Тюильри и зеленый с золотым орнаментом свод Опера-Гарнье. Ночью столица утрачивает временные ориентиры и кажется сказочной, феерической. Этот Париж походил на средневековый город, рожденный воображением Арсена Люпена, Париж эпохи «Призрака Оперы».

Арчибальд натянул перчатки со специальным покрытием против скольжения, как у альпинистов, расслабил мышцы и сбросил веревку вдоль каменной стены. На сей раз игра обещала быть непростой и рискованной. Но это только добавляло ей прелести.

Полицейский

– Да он с ума сошел!

Прячась в машине, капитан полиции Мартен Бомон в бинокль наблюдал из засады за тем, за кем вот уже три года ходил буквально по пятам. Это был самый знаменитый похититель картин в современной истории – Арчибальд Маклейн.

Нервы молодого сыщика были напряжены до предела. Этой ночью он собирался арестовать злостного, выдающегося преступника, такая удача может выпасть на долю полицейского только раз в жизни. Как же он ждал этого момента, тысячу раз проигрывая в уме сцену задержания. Как бы ему сейчас завидовал весь Интерпол, не говоря уж о частных детективах, нанятых миллионерами, которых Арчибальд в свое время ограбил.

Мартен отрегулировал бинокль, чтобы четче видеть картинку, и напряг зрение, вглядываясь в темноту. Наконец тень Арчибальда попала в поле, освещенное лунным светом. Мартен, чувствуя, как колотится в груди сердце, наблюдал, как вор спустил веревку с крыши и заскользил по ней вниз, вдоль каменной стены здания, по направлению к одному из двух громадных циферблатов, обращенных в сторону Сены. На мгновение полицейскому показалось, будто он различает черты лица своей жертвы. Однако Арчибальд был слишком далеко и спускался по веревке к нему спиной. К тому же не следовало и рассчитывать на подобную удачу, ведь за двадцать пять лет его воровской карьеры ни одному полицейскому так и не довелось видеть Арчибальда Маклейна в лицо…

Арчибальд замер на фоне стеклянного циферблата часов, излучавших слабое свечение. Перед этой махиной, семи метров в диаметре, трудно было не чувствовать гнет быстротечного времени. Понимая, что в любой момент его могут заметить со стороны, он все равно обернулся и посмотрел вниз. На набережной все было спокойно, хоть и не безлюдно: проезжали такси, прогуливались ночные прохожие, кто-то просто бродил по ночным улицам, кто-то спешил домой.

Не торопясь, но и не делая лишних движений, грабитель уперся ногой в каменный выступ, опоясывающий часы по периметру, отстегнул от пояса стеклорез с алмазным наконечником. Быстро и уверенно он нарисовал на стекле циферблата круг внутри цифры шесть, по контуру латунной арматуры, которая ее опоясывала. Как он и предполагал, алмаз поцарапал стекло, повторяя круг шестерки. Арчибальд прикрепил в центр окружности пневматическую присоску с тремя насадками. Потом взял в руки алюминиевый цилиндр, по длине и по форме похожий на рукоятку карманного фонарика, и ловко и уверенно прокатал несколько раз поверх линии на стекле, оставленной алмазным резцом. Воспользовавшись настоящим лазерным лучом, Арчибальд провел по наметившемуся контуру, что позволило ему сделать надрез тонкий и глубокий. Трещина распространилась вглубь по намеченному царапиной следу. Как только стекло стало поддаваться, Арчибальд надавил на ручку присоски. От одного прикосновения массивный кусок стекла свободно отошел, без треска, как по маслу, и плавно лег на пол с внутренней стороны, за циферблатом, освободив ему, таким образом, круглый проход с острым, как у гильотины, краем. С ловкостью акробата Арчибальд проскользнул внутрь через отверстие, открывшее ему доступ в один из прекраснейших музеев мира. У него в запасе было всего тридцать секунд до того, как взвоет сирена.

Прильнув лицом к стеклу автомобиля, Мартен не верил своим глазам: Арчибальду удалось легко проникнуть в музей, правда, несколько театральным способом, но зато почти мгновенно и без шума. Вот-вот должна была сработать сигнализация. В прошлом году, после попытки кражи, система безопасности в музее Орсэ была серьезнейшим образом усилена. Тогда шайке подвыпивших типов удалось проникнуть в музей, взломав запасный выход. Несколько минут пьянчуги гуляли по галереям, пока их не задержали. Не теряя времени даром, они успели оторвать от стены знаменитую картину Моне «Мост в Аржантее».

Тогда было много шума. Министр культуры считал недопустимым факт, что пробраться в Орсэ можно так же легко, как залезть на чужую мельницу. В результате все недостатки выявили и ликвидировали. В качестве сотрудника отдела по борьбе с нелегальным вывозом культурных ценностей Мартен Бомон был привлечен к работе. Ему поручили составить перечень возможных мест проникновения в музей и обеспечить их надежную защиту. Теоретически знаменитые галереи, где находились полотна великих импрессионистов, с тех пор стали недоступны для грабителей.

Но сейчас-то почему эта сирена, черт бы ее побрал, все еще молчит?

Арчибальд очутился на одном из столиков кафетерия «Кафе дез Отёр», располагавшегося на верхнем этаже музея, как раз напротив внутренней части стеклянных часов, рядом с музейными залами, где выставлялись картины импрессионистов. Грабитель посмотрел на наручные часы – еще двадцать пять секунд. Он тихо спрыгнул на пол, пересек холл кафетерия и поднялся на несколько ступенек по лестнице, ведущей в залы. Длинные пучки инфракрасных лучей образовывали невидимую сеть, покрывавшую пространство коридоров и экспозиционных залов в радиусе действия до пятидесяти метров. Но он знал, где искать, и быстро обнаружил коробку системы сигнализации, отвинтил защитную крышку и подсоединил к проводам свой миниатюрный ноутбук, размером чуть толще, чем айпод. На экране с головокружительной быстротой замелькали зеленые цифры. Тут же на потолке включились обе камеры, снабженные детекторами, реагирующими на тепловое излучение. Осталось десять секунд…

Не выдержав, Мартен вышел из машины и потянулся так, что хрустнули суставы. Четыре часа он провел в засаде, и у него свело ноги. Мартен отвык от этой работы. Когда он начинал, ему приходилось ночи напролет дежурить в невообразимых условиях: то в багажнике автомобиля, то в мусорном баке или распластавшись в ложных перекрытиях между стенами. Неожиданно подул ветер. Мартен передернулся от холода и застегнул кожаную куртку. Тело покрылось гусиной кожей, что, впрочем, в эту теплую летнюю ночь не вызвало неприятных ощущений. С тех пор как Мартен стал работать в отделе, он не испытывал подобного возбуждения. Выброс адреналина последний раз случился с ним лет пять назад, когда он вкалывал в отделе по борьбе с наркотиками. Собачья работа, по правде говоря, трудный период жизни, под которым Мартен был рад подвести черту. Нынешняя должность нравилась больше, особенно потому, что позволяла совмещать его любовь к прекрасному и профессиональную занятость в полиции.

Во Франции таких счастливчиков было не более трех десятков, кого приняли в Высшую школу при Лувре на курс дополнительного профессионального обучения. По окончании Мартен стал профессионалом в данной области. Отныне он проводил расследования в благородной тишине музейных интерьеров, в торжественной обстановке аукционов, общаясь чаще с антикварами и коллекционерами, чем с наркодилерами и насильниками, хотя в душе все равно оставался сыщиком, который отлично знает свое дело. В год во Франции происходит около трех тысяч краж произведений искусства. «Охотники за культурными ценностями» слетаются в страну, как мухи на сладкое, а их доходы уже сопоставимы с доходами от продажи оружия и с оборотом наркобаронов.

Мартен презирал хулиганов, разоряющих деревенские церкви, посягающих на чаши для церковных пожертвований, разбивающих статуи ангелов и изваяния Пресвятой Девы; питал отвращение к вандалам, портящим скульптуры в парках. Ему были противны грабители, работающие по наводке завистливых коллекционеров или нечестных антикваров. Вопреки расхожему мнению, похитители предметов искусства вовсе не благородные одиночки. Чаще всего они действуют в сговоре с бандитами и являются частью сети организованной преступности, действующей по суровым законам криминального мира, занимаясь, в том числе, вывозом и перепродажей похищенных шедевров.

Опершись на капот своей старенькой «Ауди», Мартен закурил сигарету, не отрывая взгляда от фасада музея Орсэ. В бинокль он хорошо видел зияющую дыру на стеклянном циферблате. Сигнализация пока не сработала, но он-то точно знал, что еще несколько секунд, и оглушительный вой сирен разорвет тишину ночи.

Три секунды.

Две секунды.

Одна секун…

Вздох облегчения невольно вырвался из груди и улыбка коснулась уголков губ, когда Арчибальд увидел, как на экране мини-компьютера застыли шесть цифр, и мелькание прекратилось. Потом нужная комбинация замигала, дезактивируя работу детекторов движения. Все шло по плану, как он и рассчитывал. Вероятно, когда-нибудь наступит день, и он совершит роковую ошибку. В тот день это станет его последней кражей. Но не сейчас, не в эту ночь. Теперь путь свободен, можно начинать представление.

3–

Собрат по одиночеству

Есть два типа людей. Одни живут, играют и умирают. И есть другие, которые только тем и занимаются, что пытаются сохранить равновесие, и так до конца жизни. Есть актеры. И есть канатоходцы.

Максанс Фермин

Мартен закурил еще сигарету, так и не сумев унять нервную дрожь. На сей раз что-то не сработало. Вот уже минута, как сирена должна была громыхать на весь квартал. Впрочем, в глубине души он не испытывал большого огорчения. Может, он даже в тайне надеялся на подобный поворот событий: схватить Арчибальда в одиночку, без помощи охраны и полицейских, управиться своими силами, так сказать, обойтись без посторонних?

Мартен знал, что очень многие коллеги восхищаются «подвигами» Арчибальда, и каждый считал бы для себя большой удачей участвовать в его поимке. Стоит признать, что Маклейн – необычный вор. Последние двадцать пять лет он частенько выставлял в глупом свете полицию многих стран, а у музейных работников от одного его имени на лбу выступает холодный пот. Любитель театральных эффектов, Маклейн возвел криминальное преступление, то есть кражу со взломом, чем, по сути, и занимался, в ранг искусства. Оригинальность задумки и виртуозность исполнения каждого из его дел служили тому доказательством. Он никогда не прибегал к насилию, ни разу не стрелял из пистолета и не пролил ни единой капли крови. Единственным оружием Арчибальда являлись хитрость и дерзость. Ничто его не останавливает, он без колебаний грабит людей, с которыми другие предпочли бы не связываться. Среди его «клиентов» – русский олигарх Олег Мордгоров, связанный с мафией, и наркобарон Карлос Ортега. Ему, видимо, наплевать, что потом приходится скрываться от русской мафии, он готов навлечь на свою голову неприятности и покруче – например, месть южноамериканских картелей. Мартена доводили до бешенства комментарии в прессе о проделках Арчибальда. Журналисты сделали из него чуть ли не героя. Если судить по их репортажам, он был скорее артистом, нежели преступником.

Странно, но в полиции о нем почти ничего не знали: не было сведений ни о его национальности, ни о возрасте, даже следы ДНК не хранились в базе. Этот человек никогда не оставлял следов. Даже на камерах видеонаблюдения редко появлялась его фигура, а если можно было различить черты лица, то они менялись, настолько он владел искусством перевоплощения. Агентство безопасности напрасно обещало большие суммы тому, кто сообщит сведения, необходимые для его поимки, в результате удалось собрать лишь кое-какие отдельные свидетельства. Арчибальд, как хамелеон, легко менял внешний облик и был способен превращаться в кого угодно. У него, судя по всему, не имелось сообщников среди скупщиков краденого или кого-либо из преступного мира. Напрашивался вывод о том, что Арчибальд работал в одиночку, на себя самого.

В отличие от своих коллег и от журналистов Мартен не поддался мистическому очарованию преступника. Для него Маклейн, несмотря на ореол гения преступного мира, так и остался грабителем.

К тому же Мартен не считал похищение произведений искусства банальным воровством. И дело тут не в рыночной стоимости. Любое художественное творение в его глазах являлось священным предметом, исполняя высокую миссию передачи культурного наследия от поколения к поколению. Таким образом, кража произведения искусства, на его взгляд, являлась тяжким преступлением против основных ценностей человеческой цивилизации.

И тот, кто занимался подобным, не заслуживал никакого снисхождения.

Арчибальд ступал тихо, как в церкви, стараясь не выдать своего присутствия: в музее царило спокойствие. Он вошел в экспозиционный зал с благоговейным трепетом. Ночью музейные помещения погружаются в особую атмосферу, изумрудно-зеленое свечение с оттенком синего кобальта придает им сходство со старинным замком, населенным привидениями. Арчибальд позволил себе погрузиться в таинственную обстановку. Он всегда думал, что по ночам музеи могут позволить себе вздохнуть спокойно, утомившись за день от туристов, восторженных возгласов и фотовспышек. Стремясь насладиться искусством, не занимаемся ли мы порчей произведений искусства, не покушаемся ли на их первозданную чистоту? Ведь подобная эксплуатация может закончиться тем, что мы потеряем их навсегда! За год живописное полотно поглощает столько же света, сколько в былые времена накопилось бы за пятьдесят лет. В результате, выставленные для многочисленных просмотров, они теряют блеск, расточают свою жизненную силу, в конце концов медленно умирают.

Арчибальд зашел в первый зал, посвященный Полю Сезанну. За двадцать лет своей криминальной карьеры он посетил дюжину музеев, держал в руках великие шедевры, однако каждый раз испытывал сильное волнение, восхищение до дрожи в руках перед гением мастера. В этом зале выставлялись несколько из самых известных: «Купальщики», «Игроки в карты», «Гора Святой Виктории»…

Грабителю потребовалось усилие, чтобы отвлечься от восхищенного созерцания. Он вытащил из-за пояса тонкий титановый стержень и отвинтил деревянную панель, отделяющую галерею от следующей.

Арчибальд пришел в этот раз не за Полем Сезанном…

Мартен раздавил окурок сигареты о подошву ботинка и сел в машину. Пока не наступил момент обнаружить свое присутствие. Он хорошо усвоил за десять лет службы в криминальной полиции одну важную вещь: даже гениальный преступник рано или поздно допускает ошибку. Такова уж людская природа: лишняя самоуверенность притупляет осторожность, а это, в свою очередь, приводит к ошибке, пусть незначительной, но достаточной, чтобы попасться. За последнее время Арчибальд осуществил ряд блестящих ограблений, которых в мире искусства раньше не предпринимал никто: среди похищенных им шедевров – «Танец» Матисса из Эрмитажа в Санкт-Петербурге, бесценный манускрипт партитуры симфонии Моцарта в Нью-Йорке, божественная скульптура обнаженной работы Модильяни из лондонского музея… Три месяца назад один русский миллиардер, Иван Волынский, после выходных, проведенных на своей яхте в компании друзей, был неприятно удивлен, обнаружив по возвращении, что у него украдена знаменитая картина Джексона Поллока «Номер 666», приобретенная на аукционе «Сотби» почти за девяносто миллионов долларов. Кража, как поговаривали, взбесила олигарха особенно потому, что картину он купил специально для своей новой подружки.

Мартен зажег лампочку в салоне и достал из кармана записную книжку с информацией о последних кражах.

Совпадений было слишком много, чтобы предположить случайность: похоже на почерк «серийного убийцы». Арчибальд Маклейн не случайно выбирал объекты, не хватал что попадется под руку, а следовал определенному modus operandi[2]. Может, хотел таким образом выразить свое почтение. Видимо, он планировал похищение в зависимости от даты смерти художника, которого почитал. Потрясающее тщеславие или просто желание поиздеваться над полицией и дать повод для очередной легенды. Каждый раз на месте преступления Маклейн оставлял визитную карточку, украшенную орнаментом в виде созвездия Южного Креста. Странный тип, оригинальный.

Вычислив его принцип, Мартен перепроверил все донесения Интерпола, но ни в одном из них не обнаружил намека на данную закономерность. Похоже, он – единственный в мире сыщик, которому удалось установить закономерность между датой похищения произведения и датой смерти его автора! Молодому полицейскому было неловко заявлять об этом открытии и признаваться, таким образом, в своем превосходстве. Он не сообщил об этом даже своему начальнику, полковнику Луазо. Мартен предпочел сохранить свои предположения в тайне, чтобы иметь возможность действовать самостоятельно, на собственный страх и риск. Гордыня? Конечно, но и свойство характера. Мартен по натуре был одиночкой, в командной работе не блистал. В полной мере его таланты раскрывались, когда он мог себе позволить работать в индивидуальной манере и действовать по своему усмотрению. Этим вечером Мартен собирался поступить именно так и принести в отдел голову Арчибальда на тарелочке с голубой каемочкой. Как обычно, полковник Луазо и его коллеги не преминули бы записать подвиг Мартена себе в заслугу, но ему было безразлично. Он ведь стал полицейским не ради славы и наград.

Мартен опустил стекло старенькой «Ауди». Ночной воздух наэлектризован, пропитан зловещими предзнаменованиями, полон обманчивых надежд. Там, где-то высоко, за окнами фасада музея Орсэ, можно разглядеть огромные роскошные люстры, следы былого величия. Мартен посмотрел на часы – «Омега спидмастер», коллекционные, между прочим, – подарок бывшей подружки, давно исчезнувшей из его жизни.

Наступило 29 июля, годовщина смерти Винсента Ван Гога.

– Поздравляю, Винсент, – просто, по-приятельски произнес Арчибальд, заходя в следующий зал, где размещались знаменитые картины художника: «Сиеста», «Портрет доктора Гаше», «Церковь в Овер-сюр-Уаз».

Он прошел немного вперед и остановился перед самым известным автопортретом мастера. От картины исходило необъяснимое сияние, рядом с ней даже чувствовалась вибрация пространства, в полумраке зала ее бирюзовые краски и серый цвет полыни с зеленоватым отливом слабо переливались. Из деревянной с позолотой рамы Ван Гог не мигая, искоса смотрел на вора. В его неподвижном взгляде было нечто волнующее – казалось, он пристально следит за ним и одновременно хочет отвести глаза. Резкими мазками обозначены суровые черты изможденного лица, в основном скрытого, как языками пламени, оранжевой шевелюрой и бородкой огненного цвета, а на заднем фоне, за его спиной, витиевато клубится какой-то арабский орнамент.

Арчибальд внимательно всматривался в полотно. Ван Гог, как Рембрандт и Пикассо, часто рисовал свои портреты: наверное, ему нравилось использовать себя как натурщика. В своей неповторимой манере на каждом из этих полотен художник пытался найти свою индивидуальность, и так вплоть до помешательства. Всего им написано свыше сорока автопортретов, и каждый – безжалостное зеркало, отражающее этапы того, как он постепенно сходил с ума. Данный портрет знаменит тем, что Винсенту он нравился больше, чем другие. Возможно, потому, что он писал его в приюте Сен-Реми-де-Прованс, где лечился в психиатрической клинике, в один из наиболее плодотворных периодов своей жизни, но также и наиболее печальных, примерно за год до самоубийства. Растроганный Арчибальд почувствовал волнение и боль, глядя на искаженное страданием лицо художника. Этой ночью с портрета на похитителя смотрел его собрат по одиночеству. Маклейн мог бы похитить картину еще лет десять назад. Но тогда он решил отложить кражу до той поры, когда достигнет апогея в своей воровской карьере.

Этажом ниже раздался шум шагов, но Арчибальд не мог оторвать взгляда от картины голландца, чей гений, по сути, восторжествовал над его душевной болезнью. Словно загипнотизированный, он смотрел ему в лицо. Размышления о судьбе Ван Гога при взгляде на автопортрет навели его на мысли о собственной жизни и судьбе, на вопросы, на которые он сам искал ответа. Кем он был на самом деле? Принимал ли он верные решения в переломные моменты жизни? Чему мог бы посвятить себя на закате дней? И, что особенно важно, найдет ли он в себе смелость сделать шаг навстречу ЕЙ – единственной настоящей женщине в его жизни, чтобы попросить у нее прощения?

– Ну так что, Винсент, пойдем? – спросил Маклейн.

Ему показалось, будто в глазах Ван Гога сверкнула искорка. Разумеется, то была игра света, но он принял ее как знак согласия.

– Ладно, давай снимем тебя отсюда. Будет немного трясти, но это нестрашно! – предупредил он, собираясь вынуть картину из рамы.

В этот момент сработала сирена, и оглушающее завывание раздалось во всех залах музея.

Сирена ревела так громко, что была слышна даже на улице. Мартен был уже наготове и ждал сигнала, чтобы приступить к действиям. Он схватил из «бардачка» служебный пистолет и выскочил из машины на тротуар. Полуавтоматический пистолет «зиг-зауэр» с недавних пор был положен каждому полицейскому в жандармерии и в полиции во Франции. Он проверил магазин на пятнадцать зарядов, положил его в кобуру.

Хоть бы не пришлось им воспользоваться…

Мартен отвык от стрельбы, ему не хватало тренировки. С тех пор как попал в отдел, он не произвел ни одного выстрела, а вот когда работал в отделе по наркотикам, регулярно приходилось пользоваться оружием.

Мартен пересек две полосы проезжой части, чтобы занять позицию у стен музея, на улице Лежьон-д’Оннёр, расположенной перпендикулярно набережной Сены. Улица была пустынна, только двое бездомных спали, завернувшись в спальные мешки, рядом со входом в метро. Молодой сыщик спрятался за колонной и возобновил наблюдение. В бинокль он сразу заметил еще одну веревку, спущенную вдоль стены музея до балконов второго этажа, и почувствовал учащенное биение собственного сердца.

Поторопись, Арчи. Я уже на месте. Я тебя жду.

Как только Арчибальд снял картину со стены, с двух сторон зала молниеносно опустились решетки безопасности, отрезав пути к бегству. Во всех крупных музеях мира теперь действуют подобные системы: вместо того чтобы изобретать новые способы, как защитить от злоумышленников входы в здание, используют дополнительные меры в виде прочных стальных решеток, которые блокируют вора в помещении и не дают сбежать.

За несколько минут охранники обследовали верхние этажи музея.

– Он там, в зале тридцать четыре! – крикнул шеф охраны, проходя по коридору, ведущему к галереям.

Не теряя хладнокровия, Арчибальд надел на лицо респираторную маску, на глаза – очки с тонкими синеватыми стеклами и достал из рюкзака то, с помощью чего собирался ускользнуть. Патруль быстро приближался, преодолевая на полной скорости залы с картинами импрессионистов. Как только охранники ввалились в зал № 34 и очутились перед стальной решеткой, они сразу заметили на паркете три гранаты с сорванным предохранителем. От неожиданности охранники застыли на месте, не зная, как действовать дальше. Гранаты издали звук, похожий на выхлоп, и из них стал выделяться газ фиолетового цвета. Помещение наполнилось густым едким дымом с противным запахом горелого пластика.

– Гад, он нас всех тут хочет отравить! – крикнул начальник охраны, отступая назад.

Не заставили себя ждать детекторы, реагирующие на задымление, и сирена пожарной тревоги внесла свой шумный вклад во всеобщий хаос. Следующим номером программы стали железные жалюзи, автоматически опустившиеся на картины, защищая их от потопа, незамедлительно последовавшего после объявления пожарной тревоги, как только температура в зале повысилась до опасного значения.

На экранах прямого слежения в комиссариате Седьмого округа получали цифровую картинку, транслируемую с камер видеонаблюдения, установленных в музее Орсэ. Система телебезопасности, связывающая музей с комиссариатом, срабатывала иногда по ошибке, но на сей раз сомнений в серьезности угрозы не оставалось, и три полицейские машины ринулись, включив сигнал тревоги, к знаменитому музею на левом берегу Сены.

– Понять не могу, какую игру он затеял, – пробурчал начальник охраны, зажав нос платком, чтобы не дышать ядовитым дымом. Он схватил рацию и отдал приказ на пост охраны: – Пошлите ребят на нижние лестницы. Мы не должны упустить его из виду!

За стальной решеткой начальник охраны заметил в дыму лишь неясную тень, перемещающуюся по залу с полотнами Ван Гога. Пока дым не заполнил зал и прилегающие коридоры, через очки с инфракрасными линзами он мог хоть что-то различать. У него не было опасений, что грабитель может улизнуть: сквозь пелену он видел, что стальная решетка с противоположной стороны зала опустилась, как и положено, преградив ему путь к отступлению. «Полицейским останется лишь надеть на него наручники, как только мы разблокируем выход», – думал он, ни о чем не подозревая.

Он не мог видеть, что решетка опустилась не до самого пола, оставив зазор сантиметров на пятьдесят, поскольку мешал титановый стержень…

Тонкие губы Арчибальда скривились в едва заметной улыбке, пока он пролезал под стальной решеткой, прежде чем покинуть музей по тому же маршруту, как он туда попал. Вся операция заняла не более пяти минут. Этого времени было вполне достаточно, чтобы снять со стены бесценную картину.

4 –

Двое в городе

Только враги говорят правду; друзья и возлюбленные врут постоянно, запутавшись в сетях обязательств.

Стивен Кинг

Пробежав по крышам, Арчибальд добрался до веревки, прикрепил ее карабином к поясу, спустился по ней на балкон второго этажа, не переводя дыхания, перепрыгнул через балюстраду и очутился на козырьке из прочного матового стекла, который нависал над центральным входом в музей. Потом, не мешкая, с кошачьей грацией и почти без разбега перепрыгнул несколько метров, чтобы оказаться на ступенях центрального входа.

«Неплохо! Да ты мастер акробатических трюков», – оценив прыжок по достоинству, подумал Мартен, стоя в засаде за колонной.

Он достал пистолет и был готов вступить в игру. Наконец-то он находился у цели. Знаменитый похититель завладел мыслями Мартена, и поймать его стало навязчивой идеей. Он воображал, что станет первым, кто разгадает его тайну. Сведения о Маклейне были весьма незначительными, однако Мартен постарался составить психологический портрет, пытаясь думать, как он, чтобы понять его логику и предугадать действия. И вовсе не потому, что он был им очарован. Тут другое – жгучее любопытство, невидимая связь, влечение, подобное тому, что возникает у партнеров при игре в шахматы. Как та, что объединяла Бруссара и Мезрина, Роже Борниша и Эмиля Бюиссона, Клариссу Стерлинг и Ганнибала Лектера…

«Давай скорей, кончай бредить и выходи из засады. Арестуй его!»

Несмотря на мысленный приказ, Мартен остался стоять за колонной. Словно простой зритель, сидящий перед экраном фильма, где главный герой – не он. Странно, вот теперь, когда операция завершилась, он почувствовал, как сосет под ложечкой. Откуда взялась такая нерешительность? Почему он ощущает болезненное желание продолжить охоту, еще немного поиграть в кошки-мышки? Чтобы продлить удовольствие?

Арчибальд зря времени не терял. Едва очутившись на земле, он молниеносно исчез за газетным киоском на улице Лежьон-д’Оннёр, а через мгновение вышел оттуда полностью преображенным – сменил свой камуфляжный костюм на светлый пиджак и полотняные брюки.

«Не зря о нем говорили, что он мастер по перевоплощению», – подумал Мартен. Но еще больше, чем наряд, изменилась походка: он сгорбился и тяжело ступал, будто за десять секунд состарился на десять лет. Но самое удивительное ожидало впереди. «Глазам своим не верю!» При свете уличного фонаря сыщик увидел, как грабитель спокойно сел на велосипед… С недавних пор велиб – достопримечательность французской столицы. Муниципалитет подарил возможность пользоваться двухколесной машиной туристам и парижанам. Двадцать тысяч велосипедов мышиного цвета стоят на специально оборудованных парковках, готовые к их услугам. Всего за пару месяцев они приобрели популярность. Видимо, Маклейн тоже их оценил, даже если пользовался только от случая к случаю, ведь не забыл же он предусмотрительно прикрепить свою машину к фонарному столбу перед тем, как залезть на крышу музея!

Оглушительная какофония сирен оповестила о прибытии полицейских из комиссариата Седьмого округа. Арчибальд уже крутил педали по набережной Анатоля Франса. Мартен хотел вернуться к своей машине, но отправился за ним вдогонку на велосипеде, сначала вдоль Сены, потом, оставив позади здание Национальной ассамблеи, в направлении острова Сите. Напротив центрального входа в музей, на площади Анри де Монтерлан, притормозили три машины, из которых выскочили полицейские и устремились к входу.

Никому из них даже в голову не пришло, что пожилой человек на велосипеде, который попался им навстречу, когда они заворачивали с набережной к музею, и есть тот тип, за которым они приехали.

Следуя за Маклейном на небольшом расстоянии, Мартен пытался сообразить, куда тот направляется. Грабитель съехал на проезжую часть вдоль набережной и спокойно двигался по полосе встречного движения. Он так ни разу и не обернулся, чтобы проверить, не преследует ли его кто-нибудь. Находясь на противоположной стороне, сыщик не спускал с него глаз. К счастью, это было несложно – велиб был хорошо заметен издалека: на колесах – светоотражающая полоса, спереди, как и сзади, – яркая фара. В предрассветных сумерках его невозможно было потерять из виду. К тому же все его провода и тормозные трубки закрывались специальными обтекателями – наверное, такие доспехи ради безопасности пассажира весили целую тонну, и это пресекало желание возомнить себя Бернаром Гино[3].

Похолодало, погода испортилась, полотнища трехцветных флагов на фасаде центрального офиса Депозитного банка трепетали на ветру. Мартен немного отстал, но держал ситуацию под контролем. Даже если бы Арчибальд догадался, что за ним слежка, все равно не смог бы улизнуть. По крайней мере, не на таком расстоянии. Молодой полицейский был вынослив, почти каждое утро он совершал моцион, бегая не щадя сил, до изнеможения. Если бы вору пришло в голову рвануть с места, его преследователь не дал бы ему далеко уйти. Он специально держался на почтительном расстоянии, чтобы до поры до времени не обнаружить себя.

Они пересекли Королевский мост с круглыми арками, соединяющий улицу Бон с Павильоном Флоры.

Похоже, Арчибальд наслаждался ночной прогулкой, небрежно давя на педали, с наслаждением втягивая ночной воздух, как турист, впервые оказавшийся в Париже. К переднему колесу велосипеда крепилась металлическая корзина для перевозки небольшой поклажи. Туда он и кинул холщовую сумку защитного цвета, совершенно обыкновенную, какие продают иногда по бросовым ценам. В ней лежала картина Ван Гога за сто с лишним миллионов евро…

На набережной Вольтера он решил доставить себе удовольствие и поехал медленнее, по пути разглядывая витрины шикарных магазинов, антикварных лавок и книжных магазинчиков с книгами по искусству.

«Ах! Теперь мы строим из себя туриста!» – вздохнул Мартен. Впрочем, он и сам был очарован прелестью ночного квартала. В эту пору набережная Вольтера, казалось, потерялась во времени, и не нужно было напрягаться, чтобы представить себя в другой эпохе. В те времена, когда в квартале располагались мастерские Энгра и Делакруа, когда в гостинице неподалеку Бодлер сочинял «Цветы зла»…

Яркий навязчивый рекламный плакат на павильоне автобусной остановки вернул Мартена к действительности. Арчибальд тем временем катил мимо железных ящиков букинистов, некоторые были расписаны граффити, содержащими послания, не отличающиеся высоким слогом: «Джамила, я тебя люблю». «Реджи, ты – подлец!» «Сарко-Фако – Сего в политике – то же, что Перис Хилтон в культуре».

После моста Карузель похититель сразу направился к лавке Сеннелье «Краски набережной», будто являлся его завсегдатаем. Этот магазинчик снабжал красками и холстами еще Модильяни и Сезанна, а также Пикассо. Двое регулировщиков на посту болтали от нечего делать перед апартаментами бывшего президента Ширака. Арчибальд проехал мимо них с довольной усмешкой.

Вскоре грабителю надоело изображать туриста, и он ускорил темп. Впрочем, не настолько, чтобы Мартен забеспокоился. Освещение в этой части улицы было достаточным, чтобы держать его в поле зрения даже издалека. На горизонте в полумраке показался кованый пролет моста Искусств. Движение на улицах становилось оживленным. Несколько такси пронеслись на большой скорости по выделенной для автобусов полосе. Уборщики мыли трап, ведущий к качающейся на Сене длинной барже, переоборудованной под плавучий ресторан. Белый автомобиль с зеленой полосой «Собственность Парижа» стоял, прижавшись к тротуару, с зажженными фарами и включенным мотором, но водителя в салоне не было.

Теперь Арчибальд с усилием жал на педали. Как вихрь он промчался мимо института, и Мартен, чтобы не отставать, также был вынужден прибавить ход. В его голове проносились разные мысли. Что же делать? Арестовать Маклейна прямо сейчас или рискнуть продолжить преследование? Ведь если даже заковать Арчибальда в наручники, где гарантия, что похищенные им картины удастся вытащить на свет божий и вернуть миру дюжину великих полотен, которые он прибрал к рукам? Воспаленная фантазия сыщика рисовала ему странные образы в духе мифической сокровищницы Арсена Люпена: где-то в скалистых ущельях Этрета, на берегу океана, он соорудил тайное убежище и прячет там шедевры: «Джоконду», знаменитые картины Боттичелли, мрачные полотна Рембрандта… Наверняка тайник Маклейна ни в чем ему не уступает.

«Это я его выследил. Значит, я сильнее. А в таком случае смогу арестовать его, когда захочу…»

Под раскидистыми деревьями на набережной Конти Арчибальд сбавил темп. Мартен не возражал. Вдоль набережной, мимо сторожевой башни пожарной охраны проезжал патруль, но он проводил облаву на бездомных, и грабители его не интересовали. Арчибальд и бровью не повел, продолжая крутить педали в сторону острова Сите. Когда очертания Нового моста обрисовались на горизонте, Мартен впервые спросил себя: а он уверен, что в этой охоте исполняет роль охотника, а не добычи?

Набережная Гран-Огюстен. Тут похититель слез с велосипеда и оставил его у подножия Валлас, водоразборной колонки, переделанной в фонтан. Четыре кариатиды грациозно поддерживали чугунную чашу, украшенную барельефом из дельфинов и морских чудищ.

Арчибальд забрал сумку из корзины и, перекинув ее через плечо, направился к Новому мосту. Мартену пришлось пойти за ним, не прячась, в открытую, по той же дороге. Он опять вытащил свой пистолет, скорее машинально, чем по необходимости.

Новый мост с полукруглыми балконами по всей длине и сотней фигурок фантастических существ по карнизу не только самый старый мост Парижа – он не зря считается самым феерическим, волшебным. Его двенадцать арочных пролетов элегантной ломаной линией тянутся через оба рукава Сены, проходя в центре по насыпной площадке на оконечности острова Сите, расположенного посередине реки.

В предрассветный час на мосту никого не было, лишь сильный ветер взметал пыль. Арчибальд, мастер перевоплощения, быстро вернул себе бодрость и пластичность движений. Походка изменилась до неузнаваемости, это был уже не дряхлый старик, которого Мартен увидел выходящим из-за киоска. Он с легкостью преодолел две широких полукруглых ступени у основания моста.

Сыщик старался не отставать, хотя это было непросто. Он запыхался, на лбу выступили капельки пота. В полусогнутой руке Мартен по-прежнему сжимал пистолет, направив его дулом к земле. Он заволновался. А вдруг на противоположной стороне моста грабителя поджидает машина? Или сообщник выскочит из-за угла и придет на выручку? В таких условиях продолжать тайную слежку стало опасно: Арчибальд легко мог уйти от преследования. Мартен поднял предохранитель, положил палец на курок и сделал первое предупреждение:

– Стоять! Полиция!

Грабитель замедлил шаг, но не обернулся.

– Стоять! Или я стреляю! – произнес Мартен.

Арчибальд замер на месте.

– Держите руки на виду и медленно поворачивайтесь!

Мартену не пришлось повторять дважды: Арчибальд исполнил приказ. И тут сыщик впервые вблизи разглядел черты его лица.

Перед ним стоял человек лет шестидесяти, для своих лет хорошо сохранившийся. В каштановой шевелюре и в коротко подстриженной бороде серебром проблескивала седина. Насмешливый взгляд светло-зеленых глаз озарял лицо с правильными чертами, открытое и спокойное, правда, на коже кое-где сохранились пятна от черной ваксы. Выражение лица не выражало ни страха, ни удивления. Наоборот, спокойствие и легкую иронию.

– Привет, Мартен. Замечательная ночка сегодня, не так ли?

Сыщик почувствовал, что у него леденеет кровь.

«Черт побери! Откуда он меня знает?»

– Заткнись и поставь сумку на землю!

Арчибальд отпустил сумку, и та упала возле его ног. Мартен заметил на ткани кармашка вышитую эмблему Королевских воздушных сил Великобритании.

– Если ты действительно хотел арестовать меня, Мартен, то надо было это сделать еще там, около музея.

«Откуда он знает, что я за ним следил?»

У похитителя был низкий приятный голос, он говорил с легким шотландским акцентом, слегка грассируя. Мартен вспомнил про Шона Коннери, который намеренно сохранял шотландский акцент, играя любую роль, какой бы ни была по сценарию национальность его героя.

– Руки вперед, ладонями кверху! – строго крикнул он, вынимая из кармана куртки наручники.

Но на сей раз Маклейн не послушался.

– Ты допустил ошибку, – мирно сказал он. – Всего лишь одну, но роковую: позволил обвести себя вокруг пальца, а ведь мог бы и выиграть! Никогда не позволяй себе так долго колебаться.

Мартен осознал, что их роли поменялись, и онемел от удивления, а Арчибальд продолжил:

– Проигравший всегда сам виноват в своей неудаче, и его счастливый соперник тут ни при чем. Хотя, полагаю, ты это уже знаешь.

Порыв сильного ветра поднял и закружил придорожную пыль. Мартену пришлось прикрыть лицо, а Маклейн невозмутимо произнес:

– Иногда бывает так, что проще проиграть, чем потом расплачиваться за победу, правда?

Мартен промолчал, но Арчибальд настаивал:

– Признай хотя бы, что ты задавал себе этот вопрос!

– Какой вопрос?

– «Если бы я арестовал Маклейна сегодня, в чем тогда будет заключаться смысл моей жизни с завтрашнего дня?»

– Условное наклонение тут некстати. Я вас арестовываю! Прямо сейчас.

– Да ладно, сынок, признайся, ведь кроме меня у тебя больше никого нет.

– Я вам не сынок!

– Жены у тебя нет, детей тоже, даже нет постоянной подружки. Родители умерли. Коллеги? По большей части ты их презираешь. Начальники? Ты считаешь, что они тебя недооценивают.

Маклейн сохранял самообладание, находясь под дулом пистолета. Напрасно Мартен считал себя хозяином положения. У него был пистолет, а у Арчибальда – только слова. Но в этой игре слова оказались эффективнее огнестрельного оружия.

Арчибальд в упор смотрел на сыщика, глаза его поблескивали. Суровость тона и утонченность выражений придавали особый смысл его словам.

– Судя по всему, ты переоценил свои силы, парень.

– Я так не думаю, – соврал Мартен. Он пытался обрести уверенность в себе, сжимая пистолет, но оружие стало вдруг неимоверно тяжелым, ладони вспотели, и «зиг-зауэр», несмотря на пластиковую обмотку вокруг рукоятки, буквально выскальзывал из рук.

– Тебе бы следовало этой ночью позвать на помощь приятелей, – съязвил Маклейн.

Он поднял холщовую сумку, стоящую у его ног, словно желая отдохнуть от разговоров, и вытащил оттуда автопортрет Ван Гога. Потом он протянул руку над перилами моста и сделал вид, будто готов бросить картину в реку.

– Тебе кто нужен, Ван Гог или я? – спросил он, угрожающе размахивая полотном над водой.

Мартен ужаснулся. Широко раскрыв глаза, он уставился на картину, не в силах отвести от нее взгляд. Призрачно-голубые переливы красок на портрете завораживали и гипнотизировали. Тут что-то не так! Судя по его сведениям, Арчибальд был настоящий эстет, утонченный ценитель живописи. Такие люди не станут рисковать бесценной картиной даже ради того, чтобы обеспечить себе побег. Хотя можно, конечно, вспомнить прошлогоднюю хулиганскую выходку, когда Маклейн испортил торжественное открытие выставки Джеффа Кунса в Версале, подложив самодельную бомбу под гигантского омара. Бомба взорвалась в одном из салонов, и осколки попортили так называемые шедевры современного гения. Но то был Джефф Кунс все-таки, а не Ван Гог…

– Не делайте глупостей, Маклейн!

– Ну что, парень, непростой выбор?

– Вы не посмеете! – попытался остановить его Мартен. – Учтите, я знаю вас лучше, чем вы думаете.

– В таком случае до скорой встречи, приятель! – крикнул Арчибальд и, размахнувшись, швырнул картину в темные воды Сены.

Мартен подскочил к самому краю ступени, расположенной ближе всего к реке. Из-за сильного ветра волны на Сене разбушевались, как в море во время небольшого шторма. Он терпеть не мог плавать и никогда не ходил в бассейн с тех пор, как однажды во время соревнований офицеров полиции чуть не опозорился перед всеми. Но что он мог сделать сейчас? Разве у него был выбор?

Он сделал глубокий вдох и прыгнул в воду.

От него зависела жизнь Ван Гога.

Арчибальд пересек другой рукав Сены, спустился к пристани Лувра, где стояла его припаркованная машина, кстати, английская коллекционная, сел за руль и поехал в сторону набережной Франсуа Миттерана. Скоро он растворился в предрассветных сумерках.

5 –

Влюбленные на Новом мосту

Как было бы хорошо, если бы у меня было два сердца, одно – холодное и бесчувственное, другое – постоянно влюбленное. Я бы отдал второе той, ради которой оно бьется, а с первым жил спокойно и был бы счастлив.

Амин Маалуф

Набережная Сен-Бернар

3 часа 20 минут

– Ребята, пошевеливайтесь! Пора на вызов. У нас проблемы на Новом мосту!

Капитан Карина Аньели вошла в комнату отдыха полицейского участка Речного порта в Париже.

– Диас, Капелла, вы идете со мной. Какой-то тип бросился в воду.

Оба младших лейтенанта вскочили и последовали за своей начальницей. Через пару минут они уже заняли места на сторожевом катере со звучным именем «Корморан», на нем они патрулировали по Сене.

Судно плавно скользило по волнам. В воде отражался свет от желтых уличных фонарей, и, казалось, оно плывет по жидкому золоту.

– Достали эти самоубийцы, – ворчал Диас. – На этой неделе уже четвертый.

– Мосты им подавай! Пусть бы уж лучше бросались под поезд! – вторил ему Капелла.

– Не говорите глупостей, парни! – прикрикнула на них Карина.

Действительно, в любое время года парижские мосты и набережные привлекают отчаявшихся, добавляя работы патрульным Речного порта, за год они спасают более ста жизней. Но летом, когда у воды и так много народу, количество несчастных случаев многократно возрастает. Бывают дурацкие ситуации, когда в реку прыгают на спор после веселой вечеринки. Иногда любители «Парижского пляжа», оборудованного для отдыха на свежем воздухе у воды в жаркие летние дни, отваживаются нырнуть в воду «рыбкой», что категорически запрещено, несмотря на обещания бывшего мэра разрешить купание в Сене. Пароходное движение по реке достаточно интенсивное, и велика опасность столкнуться с баржей или прогулочным катером. Не говоря уж о том, что в воде можно подхватить лептоспироз, бактерию, которая попадает туда с крысиной мочой. Это страшное заболевание кончается в лучшем случае параличом, а в худшем – смертью.

Катер продолжал движение, проплывая Орлеанскую набережную, порт Сен-Мишель, набережную Орфевр, потом замедлил ход вблизи Нового моста.

– Ты что-нибудь видишь? – спросил Капелла.

– Черт побери, ну где же этот кретин? – воскликнул Диас, всматриваясь в темноту.

Карина Аньели разглядывала водную гладь в бинокль, стараясь сохранять спокойствие. Полицейские нервничали. На прошлой неделе в районе набережной Турнель катер компании «Бато-Муш» столкнулся с прогулочным судном, переполненным туристами. Врезавшись после столкновения в опору моста, прогулочный катер пошел ко дну. Вызвали бригаду спасателей, они прибыли очень быстро, но все равно одного ребенка спасти не удалось. Утонул, захлебнувшись в воде, маленький мальчик трех лет. Все спасатели действовали строго по инструкции, и их вины в этом не было, однако в службе спасения очень переживали гибель ребенка.

– Вон он! – неожиданно крикнула Карина, показывая пальцем в сторону сквера Вер-Галан, в стороне от моста.

Катер, сбавив скорость, стал медленно пришвартовываться к берегу.

– Я пойду, – решительно сказала она, резким движением застегнув комбинезон и опустив на лицо маску.

Не успели ее подчиненные возразить, как Карина уже нырнула в темную реку. Очень элегантно – вперед головой, вытянув тело, плавно войдя в воду, с прямыми ногами, описав руками в воздухе полукруг. Вскоре она была уже рядом с несчастным, намереваясь оказать ему первую помощь.

Но когда Карина подплыла, оказалось, что он сам, правда, не без труда, плывет к берегу, держа перед собой картину, опираясь на нее, как на пробковую доску, на которой детей учат плавать.

– Вы не полицейские! Вы дилетанты! Где ваш профессионализм?

Тонкий указательный палец министра внутренних дел угрожающе метил в каждого из стоящих перед ней навытяжку: в директора музея, начальника охраны, директора полицейского управления, а также в шефа отдела по борьбе с нелегальным вывозом произведений искусства. Всем досталось! Срочное совещание состоялось через полчаса после похищения в самом музее Орсэ.

– Как это могло случиться?! – возмущалась министр.

Она была первой, кому удалось достичь таких высот, начиная карьеру с самых низов – в провинции, в эмигрантской среде. Журналисты полюбили ее и превратили в символ Республиканской партии. Умная, амбициозная, она умудрялась демонстрировать одновременно и несогласие с оппозиционерами, и готовность договариваться. Прославилась тем, что всегда высказывалась открыто, не подбирая специально слова, чтобы казаться приятной, а также тем, что демонстрировала безграничную преданность президенту Республики. Он сам за глаза иногда называл ее «наша французская Кондолиза Райс».

– Вы просто беспомощны, вот и все!

В скромном сером костюме от Пола Смита и белой блузке от Аньес Б., уже минут пять она мерила шагами зал Ван Гога, изливая злость на тех, кого считала виновными в очередном похищении. Черные волосы свисали прядями по щекам, оставляя открытым холодный и высокомерный взгляд темных, подведенных черным карандашом, глаз. Рядом с ней молча стояла министр культуры, предпочитая не вмешиваться.

– Такое впечатление, что вам нравится, когда этот грабитель выставляет вас в смешном виде! – Палец высокого начальства указывал на визитку Арчибальда Маклейна, приколотую к стене на месте автопортрета Ван Гога.

В широком коридоре, где размещалась экспозиция импрессионистов, было негде ступить, полицейские находились повсюду. Металлические решетки подняли. Мягкое синеватое освещение, заливавшее музейные залы по ночам, сменилось на ослепляющий свет прожекторов. В зале Ренуара следователи допрашивали охранников, в зале Моне изучали записи камер наблюдения, в то время, как команда экспертов из научного отдела с глубокомысленным видом исследовала зал, где висели полотна Ван Гога.

– Картину необходимо разыскать и срочно вернуть на место, – подвела итог министр. – В противном случае считайте, что вашей карьере конец.

Роскошный автомобиль серебристого цвета скользил по шоссе Жорж Помпиду. Эта машина явилась из далеких 60-х годов прошлого века, когда «Астон Мартин» переживал золотые времена. За рулем Арчибальд чувствовал себя словно в другой эпохе, наслаждаясь остатками былой роскоши. Настоящий британский люкс: шикарно, но без вычурности, спортивно, но без грубости, утонченно, но без изнеженности. Такая машина в его вкусе.

Он немного прибавил газ, минуя набережную Рапе, затем мост Берси, потом свернул на Окружную. Несмотря на статус раритета и возраст, автомобиль неплохо держался на дороге. Арчибальд справедливо полагал, что машина – тоже произведение искусства, поэтому выбирал всегда только уникальные экземпляры. У этой была своя особенная история. Она «снималась» в первых фильмах о Джеймсе Бонде: «Шаровая молния» и «Голдфингер». Ее делали в старые добрые времена, когда при съемках фильма не злоупотребляли компьютерными спецэффектами. Болид сохранил арсенал положенных по сценарию оригинальных устройств, причем все были отлажены и работали, о чем позаботились коллекционеры, в чьих руках она побывала: пулемет, замаскированный в габаритных фарах, сменные номерные знаки спереди и сзади, синхронно переворачивающиеся по сигналу кнопки с панели управления, система выброса дымовой завесы, бронированное лобовое стекло, специальные приспособления, позволяющие вылить на шоссе масло или рассыпать гвозди, чтобы оторваться от слишком настойчивых преследователей.

Два года назад на аукционе, широко разрекламированном в прессе как аукцион века, этот автомобиль продали за два с лишним миллиона долларов одному шотландскому бизнесмену, пожелавшему остаться неизвестным.

– Мартен Бомон! – в изумлении воскликнула Карина Аньели, стоило ей приблизиться к утопленнику.

Диас и Капелла, офицеры бригады спасателей, втащили Мартена на борт катера и протянули ему одеяло.

– Чем ты занимаешься ночью в Сене? Учишься плавать на доске? Зачем ты вцепился в эту картину? – спросила Карина, когда офицеры помогли и ей забраться на борт спасательного судна.

Стуча зубами от холода, сыщик завернулся в одеяло и прищурился, чтобы рассмотреть ту, голос которой ему показался знакомым.

Коротко подстриженные светлые волосы, веснушки на носу и щечках, стройная и изящная, Карина Аньели ничуть не изменилась. Она всегда была высокой, спортивной, энергичной, с отличным чувством юмора. Короче, его противоположность. Два года они работали вместе в отделе по борьбе с наркотиками. Тогда она была его напарником, они часто выполняли задания по внедрению. В те времена их жизнь ограничивалась работой на участке. Так уж получилось, что эта работа с утра до ночи и их сердечные дела переплелись воедино. Замечательное было время, но и мучительное. Играть роль внедренного агента не так просто, как кажется. Порой открываешь в себе такие черты характера, о каких предпочел бы не догадываться, видишь такое, о чем лучше не знать, посещаешь злачные места, откуда редко возвращаешься невредимым. Чтобы не сгинуть, не потонуть в море человеческих пороков, они закрутили роман. Но вряд ли это была любовь, скорее они просто привязались друг к другу. Их связь приносила им искреннюю радость, но так ничем и не завершилась.

На мгновение воспоминания всплыли в их памяти. Тот роман оставил в душе каждого и сладкие воспоминания, и горькие, даже болезненные. Как наркотик.

На лицо Мартена падал свет фонарей. Карина смотрела, как с его мокрых волос вода стекает на трехдневную щетину. Ей показалось, что с тех пор, как они не виделись, он похудел и осунулся, хотя в чем-то его лицо сохранило детские черты.

Почувствовав на себе ее взгляд, Мартен усмехнулся и сказал:

– Слушай, а в этом комбинезончике ты чертовски сексуальна. Ты знаешь об этом?

Вместо ответа она протянула ему салфетку, чтобы он вытер лицо. Он взял, но стал бережно промокать ею портрет Ван Гога.

Карина казалось прекрасной, как сирена, и словно светилась изнутри. Как и Мартен, она давно ушла из отдела по борьбе с наркотиками и теперь занималась менее деструктивной работой. Все считают, что патрульные Речного порта скорее спасатели, чем настоящие полицейские, и поэтому относятся к ним с большим уважением.

– Что это за картина? Оригинал? – спросила она, садясь на скамью рядом с Мартеном.

Плавно раскачиваясь, будто прогулочный катер, патруль миновал остров Святого Людовика и собирался причалить к порту Сен-Бернар. Мартен улыбнулся:

– Арчибальд Маклейн, ты о таком слышала?

– Похититель картин? Разумеется.

– Сегодня ночью я держал его на мушке.

– Это он столкнул тебя в воду?

– Можно сказать и так.

– Странно…

– Что именно?

– Тот тип, что позвонил в службу спасения и сообщил о том, что ты тонешь, сказал, что его зовут Арчибальд.

Строгий корпус без всяких излишеств, чистые линии, безупречный ход – «Астон Мартин» рассекал ночь на полной скорости. Арчибальд вдыхал приятный запах дерева ценных пород и чистошерстяного покрытия салона, сидя за рулем автомобиля и наслаждаясь ездой. Рядом с ним на пассажирском сиденье, обтянутом потертой кожей, лежала сумка с эмблемой Королевских воздушных сил Великобритании, которую он сохранил со времен военной службы.

Только что на Новом мосту, во время встречи с молодым сыщиком, он испытал сильное волнение, такой мощный всплеск адреналина, который сам не мог объяснить. Полицейский вел себя решительно и был, судя по всему, не робкого десятка, но Маклейна поразила спрятанная за этой маской трогательная незащищенность, печальный, сиротливый взгляд ребенка, которому многое в жизни придется изведать. Свернув на знаменитую солнечную автомагистраль, Арчибальд врубил на полную мощность все шесть цилиндров, выпустив на волю двести восемьдесят лошадиных сил. Он любил скорость, ему нравилось чувствовать себя в потоке жизни.

Как только катер причалил к пристани в порту Сен-Бернар, Карина и Мартен в один прыжок очутились на берегу.

– Отвези меня в музей Орсэ, – попросил он.

– Переоденься, ты же весь промок. Капелла подберет тебе шмотки по размеру, а я пока подгоню машину.

Мартен проследовал за лейтенантом в длинный ангар, расположенный по берегу реки. Выйдя оттуда, он чувствовал себя нелепо в одежде по моде 80-х годов, которую ему подыскал полицейский. Новый наряд больше смахивал на маскарадный костюм, чем на военную форму: небесно-голубая футболка с отложным воротничком, синие брюки из болоньи, широкая ветровка.

Рядом с ним остановился пикап «Лэндровер», оборудованный лебедкой на специальной платформе для подъема грузов.

– Садись, – пригласила Карина, открывая дверцу. – Знаешь, а тебе идет…

– Оставь свои комментарии, очень прошу.

Пикап сорвался с места, взвизгнув шинами по асфальту.

Движение по улицам Парижа в этот предрассветный час можно было назвать вялым везде, кроме улиц вокруг музея Орсэ. К нему подобраться оказалось непросто. На площади Анри де Монтерлан стояли полицейские фургоны, легковые машины с проблесковыми маячками, представительские машины из министерства и видавшие виды авто журналистов.

– Ладно, иди, твой выход, герой! – сострила Карина, останавливаясь напротив главного входа.

Мартен поблагодарил ее за дружескую услугу и хотел выйти из машины, но она остановила его:

– Смотри-ка, ты все еще носишь эти часы. – Карина показала на «Спидмастер» в серебряном корпусе, которые подарила ему пять лет назад.

– А ты – кольцо, – заметил он.

Она небрежно постукивала пальцами по рулю – на ее правой руке в первых лучах зари поблескивали три переплетенных кольца: из белого, розового и желтого золота. Такой фасон назывался «Тринити». Подарки, которыми они обменялись когда-то, явно не соответствовали скромной зарплате полицейских. Тогда даже премии не хватило, пришлось добавить, чтобы позволить себе подобную роскошь. Но ни тот, ни другая никогда не пожалели об этом. У обоих на мгновение мелькнула мысль, что их роман, вероятно, еще не окончен. Жизнь сталкивает вновь при странных обстоятельствах – может, это знак свыше?

Мартен решительно открыл дверцу и вышел, забрав с собой автопортрет. Перейдя улицу, он все-таки оглянулся на «Лэндровер», Карина послала ему воздушный поцелуй и улыбнулась:

– Не ищи лишних приключений на свою задницу, Мартен! И научись плавать, я не смогу тебя спасать всякий раз!

– Бездари и лентяи, вот вы кто!

Подходя к залу Ван Гога, Мартен сразу узнал визгливый голос министра внутренних дел. Он остановился на пороге. Ругательства и оскорбления сотрясали воздух, а когда министр прерывалась, чтобы набрать в легкие воздуха, было слышно, как мухи летают под потолком.

– Халтурщики, ничтожества, сборище шарлатанов…

Мартен заметил знакомый силуэт своего шефа, полковника Луазо, а также искаженное гримасой лицо начальника полиции, с которым сталкивался, работая на набережной Орфевр. Справа от них понуро стоял Шарль Ривьер, генеральный директор и президент музея Орсэ.

– …банда беспомощных недоумков!

Все трое были подавлены, никто не смел слова сказать в свою защиту. Каждый, прежде чем получить свою должность, прошел хорошую школу в низших чинах, когда начальники «снимали стружку» с подчиненных, поэтому предпочитали сносить оскорбления, не вступая в полемику.

– Идите отсюда! Да поживее… И найдите этот чертов…

– Этот чертов портрет уже здесь, мадам, – произнес Мартен, сделав шаг вперед и выйдя из тени.

Присутствующие обернулись в его сторону. Стоя в дверном проеме, он держал автопортрет Ван Гога на вытянутых руках, как недавно Маклейн на Новом мосту.

Министр растерялась. Молча, нахмурившись, она разглядывала его с ног до головы, потом отрывисто спросила:

– Вы кто?

– Капитан Мартен Бомон из отдела по борьбе с нелегальным вывозом культурных ценностей.

Первым опомнился Шарль Ривьер. Он бросился к нему и выхватил драгоценное полотно у него из рук. Решив играть в открытую, Мартен рассказал в подробностях о том, как ему удалось вычислить, по какому принципу грабитель выбирает очередную картину, что, в свою очередь, привело его к мысли о том, где организовать слежку и наружное наблюдение в надежде поймать его на месте преступления. Сыщик был хоть и молод, но не настолько наивен, чтобы ожидать поздравлений: хотя ему и не удалось задержать преступника, зато Арчибальд в первый раз ушел с места ограбления ни с чем.

Закончив рассказ, Мартен замолчал, ожидая реакции. Она не последовала, поскольку все напряженно выжидали, что скажет министр. Она посмотрела на Луазо, а тот, видимо, чтобы вернуть себе уверенность, не нашел ничего лучше, как выместить накопившуюся злость на подчиненном:

– Мы могли бы задержать Маклейна на месте, если бы вы вовремя нас предупредили, Бомон! Так нет же! Предпочли действовать в одиночку! Это ваше обычное пренебрежение к коллегам!

– Но если бы не я, он бы украл картину! – возразил Мартен.

– А вы упустили преступника! Не надейтесь, что вам это сойдет с рук!

Министр подняла руку и бросила на Луазо испепеляющий взгляд, который положил конец его бесконечным упрекам. Внутренние разборки управления ее не интересовали. Теперь она думала о том, как обернуть ситуацию на пользу дела. Следовало представить молодого полицейского журналистам как героя дня. Французская полиция отыскала картину в рекордно короткие сроки! Вот об этом и надо говорить в первую очередь, а вовсе не о том, что он нарушил правила субординации. И никто никого не обманывает. Просто не следует обнажать всей правды до конца. Собственно, это и есть политика. К тому же язык у молодого человека неплохо подвешен. Пресса будет от него в восторге. Задержание Маклейна хоть и не состоялось, однако получился неплохой пиар и для полиции, и для нее самой. Если все пройдет нормально, она могла бы даже сфотографироваться для обложки «Пари Матч» в обтягивающих джинсах, с Ван Гогом в руках и с полицейскими на заднем фоне. Неплохо бы смотрелось!

Радужные мысли рассеялись как дым, когда директор музея с удрученным видом сделал шокирующее заявление:

– Простите, Бомон, но вы допустили оплошность.

– Что такое? – насторожился тот.

– Это не подлинник, а подделка, правда, в очень хорошем исполнении.

– Нет! Я видел, как он вынул ее из сумки, я не спускал с него глаз!

– Посмотрите сами, если не верите: подпись.

– Подпись?

Известно, что Ван Гог не подписал ни один из своих автопортретов. Мартен склонился к картине, поставленной в зале на треножник. Художник вообще редко ставил свою подпись на картинах, примерно на одной из семи. Но даже если он их и подписывал, как, например, «Подсолнухи», то ставил только имя. На картине, стоявшей посреди зала, отсутствовали маленькие, оторванные друг от друга буковки его имени Винсент. Автопортрет был подписан смешными буквами с закорючками, явно с целью поиздеваться, и другим именем: Арчибальд.

«Астон Мартин» сошел с магистрали, повернул в сторону Фонтенбло и свернул на дорогу, ведущую в Барбизон. Арчибальд посмотрел на часы и не смог сдержать довольной улыбки, представив выражение лица молодого сыщика, когда он заметил подмену. Очень осторожно, одной рукой приоткрыв холщовую сумку на пассажирском сиденье, он положил ее так, чтобы видеть лицо на картине, на сей раз подлинной, и продолжил воображаемый диалог с художником: «Ну как, Винсент, кажется, наша с тобой шутка удалась? Что скажешь?» В измученных глазах художника отражался мерцающий свет проносящихся мимо фонарей.

С похищенными шедеврами у Арчибальда складывались непростые отношения. Он никогда не чувствовал себя их полноценным собственником, скорее это они им владели. Наверное, он никогда не сумел бы признать данный факт, но отрицать, что кража стала для него своего рода наркотиком, тоже не мог. Зависимость выражалось в том, что с регулярными интервалами в его душе возникало смятение, потребность опять испытать опасность. Ум и тело требовали очередного приключения, он разрабатывал план, изобретая хитроумные способы, и готовил новое дело.

Маклейн включил авторадио. На волне классической музыки передавали запись Глена Гульда: «Гольдберг-вариации» Баха. Он заставил себя сбавить скорость, не хотел торопиться и лишать себя чудесных минут наслаждения. Прогулка под луной в компании Ван Гога и Баха – что может быть лучше?! Чтобы в полной мере получить удовольствие, достал из внутреннего кармана плаща серебряную флягу с шотландским виски сорокалетней выдержки.

– За твое здоровье, Винсент! – провозгласил Маклейн, отхлебнув медно-красного напитка. Жидкость медленно растекалась по телу, воспламеняя внутренности нежным огнем. Во рту смешивались вкус жареного миндаля, горького шоколада, душистого кардамона…

Свернув с широкой трассы на узкую проселочную дорогу, он сосредоточился на вождении, чтобы не пропустить поворот. Через несколько километров, на границе между лесным массивом Малешерб и Фонтенбло, достиг частного владения, обнесенного высокой оградой. Не вылезая из машины, Маклейн нажал кнопку на пульте управления, и створки автоматических ворот медленно расползлись, пропуская автомобиль во внутренний парк, а потом сомкнулись за ним. Аллея вела к прекрасному каменному зданию начала XIX века, увитого плющом до самой крыши, окруженному столетними каштанами. Все окна были закрыты ставнями, но место не казалось заброшенным: аккуратно подстриженная травка на газоне, ухоженная живая изгородь. В здание бывшего манежа с конюшнями, переоборудованного в просторный ангар, он поставил свой «Астон Мартин». Там уже располагались внедорожник, старенький армейский джип, довоенный мотоцикл с коляской. Был также «Бугатти», точнее, его корпус, и многочисленные детали и разные винтики, лежавшие на полках. Но самое большое пространство занимал последний крик моды – вертолет марки «Колибри», раскрашенный в черный цвет и бордо. Арчибальд осмотрел машину, проверил карбюратор, уровень масла в двигателе, с помощью транспортера вывез вертолет из ангара. Забравшись в кабину, надел шлем, завел двигатель, запустил винт, стал постепенно прибавлять газу. Потом он развернул машину против ветра и ждал удобного момента, чтобы поднять ее в воздух.

– Пошире открой глаза, Винсент! Уверен, тебе понравится смотреть на мир сверху!

6–

Париж просыпается

У башни Эйфелевой все четыре ноги от холода сводит,

Триумфальная арка после бессонной ночи понемногу в себя приходит,

Час настал, и людям уже пора просыпаться.

Час настал, а мне надо спать отправляться.

Уже пять утра.

Проснись, Париж, пора!

Уже пять утра,

Только мне не до сна.

Музыка Жака Дютронка. Слова Жака Ланцмана и Анны Сегален

Набережная Анатоля Франса

5 часов 02 минута

– Черт! Это же моя машина!

Выходя из музея, Мартен был неприятно удивлен, увидев, как эвакуатор забирает его старенькую «Ауди» на штрафную стоянку. Рядом стоял полицейский и составлял протокол.

– Что вам надо? Чем вы тут занимаетесь? – крикнул Мартен.

– Сожалею, мсье, но вы оставили машину прямо на автобусной остановке, и мы уже приступили к эвакуации.

– Я сам полицейский! Всю ночь провел здесь на дежурстве в своем автомобиле, я выслеживал преступника!

– Это транспортное средство не зарегистрировано в базе национальной полиции, – заметил полицейский. – Мы бы узнали об этом, когда проверяли принадлежность по номерному знаку.

– Ну хорошо. Теперь я здесь, верните мне мою тачку.

– Если вы полицейский, то знаете процедуру: чтобы остановить эвакуацию, вам необходимо уплатить штраф, а также расходы, связанные с подъемом машины с незаконного места стоянки.

Мартен посмотрел на свою старушку 98-го года выпуска. Зажатая в железных когтях эвакуатора, покачиваясь над землей, она соответствовала своему почтенному возрасту и даже больше: дверца с вмятиной, кузов с многочисленными царапинами… В основном это шрамы, оставшиеся с тех пор, когда он работал в отделе по борьбе с наркотиками. Несмотря на инструкции, Мартен предпочитал пользоваться собственной машиной в служебных целях, а не паршивым полицейским «Ситроеном», как предписывалось правилами. На багажнике сзади виднелись следы от пуль – память о том, как однажды при задержании дилера они столкнулись с ожесточенным сопротивлением. Наверное, пора сменить машину. Нет, он не возражал, просто денег было мало, на зарплату полицейского не разгуляешься.

– Ладно, я заплачу, – вздохнул Мартен.

Он засунул руку в карман ветровки и сообразил, что свой бумажник забыл в мокрой куртке, переодевшись в сухую одежду в ангаре службы спасения на воде.

Еще раз тяжело вздохнув, Мартен безропотно взял протокол с описанием состояния машины, протянутый ему полицейским, развернулся и пошел, не оборачиваясь, чтобы не видеть, как ее увозят.

Вывернув карманы, он не обнаружил ни единой монеты, – значит, ни взять такси, ни оплатить билет на метро. Ну и ладно! Пусть так. Может, и неплохо прогуляться по Парижу ранним утром.

Бывают же такие дни…

«Колибри» кружил над нормандской деревушкой.

Просторная кабина вертолета обеспечивала не только комфорт пилоту, но и прекрасную видимость во время полета. К тому же хвостовой винт с обтекателем делал полет практически бесшумным.

Арчибальд включил автопилот и отхлебнул виски. Он даже прикрыл глаза, чтобы в полной мере испытать приятные ощущения от действия волшебного напитка. Конечно, неразумно так поступать, но много ли на свете вещей, которые приносят ему удовольствие?

Примерно через час полета он уже наблюдал прямо под собой шпиль Мон-Сен-Мишель, потом Сен-Мало, затем залив Сен-Брияк. Арчибальд погрузился в созерцание очаровательных северных пейзажей Финистера: затерявшиеся среди суровых скал песчаные пляжи, рыбацкие бухточки. Вскоре он различил городок Роскоф и, недалеко от него, в открытом море, остров Батц. Навигатор подал сигнал, что через три минуты он окажется в конечной точке маршрута. Арчибальд отключил автопилот, развернул вертолет навстречу западному ветру и совершил мягкую посадку на поляну в парке, примыкающем к одному из уютных особняков на острове. Расположенный на утесе парк спускался к воде. Посадочная площадка с двумя сигнальными кольцами располагалась на понтоне, там же был обустроен эллинг и ангар.

Но Арчибальд пробыл на бретонской земле всего пару минут, успев заполнить горючим баки и вдохнуть полной грудью живительный морской воздух с сильным привкусом йода. Вскоре он поднялся в кабину, завел мотор и взял курс на Шотландию.

Мартен шел по бульвару Распай, от усталости еле передвигая ноги. Ночь выдалась длинной и насыщенной разными событиями, как неожиданно приятными, так и удручающими. Он-то считал себя опытным детективом, а на деле оказалось, что гроша ломаного не стоит. Маклейн играл с ним как кошка с мышкой и, наверное, повеселился на славу. В итоге он попался в расставленные преступником сети. Как он мог рассчитывать на то, что разгадает все его хитрости в одиночку? Опрометчиво считая себя умнее коллег, недооценил преступника: старик не просто хитер, а талантлив. Не побоялся пойти на риск, блефовать, как игрок в покер. Что оставалось делать молодому полицейскому? Признать свое поражение: потрясающая дерзость и интеллект грабителя не могли не вызвать восхищения.

Мартен пересек площадь Ле Корбюзье и прошел мимо отеля «Лютеция». Фасад дворца Сен-Жермен-де-Пре в стиле арт-деко переливался синим неоновым светом в голубой предрассветной мгле. На красной дорожке перед парадным входом швейцар и водитель в ожидании богатых клиентов обсуждали последнюю модель «Ламборджини» и немецкий седан класса люкс с тонированными стеклами. На фоне роскошной обстановки грустные мысли пришли в голову Мартена: на свое жалкое жалованье полицейского он не мог позволить себе купить новую машину, не сумел даже схватить за хвост удачу, как только представился случай.

Перекресток Вавэн, бульвар Монпарнас, а вот и величественный Бальзак в исполнении Родена, облаченный в монашескую сутану. Пространство вокруг принимало странные, фантастические очертания. Бомон размышлял о своем профессиональном будущем после провала ночной затеи. Скорее всего, его не уволят, но в ближайшие полгода ждут тяжелые времена. Луазо отстранит его от участия в операциях, сошлет куда-нибудь в Министерство культуры советником по охране памятников культуры.

Четырнадцатый округ, здание Фонда Картье в авангардистском стиле. Фасад из стекла, совершенно прозрачный, за стеклами – огромный внутренний сад, где тысячи растений буйно цветут на виду у прохожих в любое время года. Но в это утро у Мартена не было настроения любоваться экзотической флорой. Он вспоминал встречу с Маклейном. Мельчайшие детали, жест, взгляд, изменение интонации голоса, пытаясь понять, где была игра, а где скрывалась правда. Только так можно было бы найти объяснение. Мартен вспоминал об уверенности, которая исходила от него. Арчибальд оказался совсем не таким, каким он его представлял. За три минуты противостояния на мосту Мартен выяснил о преступнике больше, чем за предыдущие четыре года расследования. Теперь он знал его возраст и внешность. Появилась уверенность, что во всех его ограблениях имелся также и скрытый смысл. Деньги не являлись главной причиной, толкавшей Маклейна на преступление, было что-то еще, очень личное, тайное.

На площади Данфер-Рошро движение становилось более интенсивным. Слева, рядом с павильоном, японские туристы стояли в очереди в катакомбы, чтобы ужаснуться, разглядывая останки древних парижан, похороненных на кладбище Безгрешных, на месте которого теперь разбит сквер.

Мартен подавил зевок. Хотелось выпить кофе, выкурить сигарету и принять душ. После вынужденного купания в Сене у него начался насморк, и вдобавок ему повсюду мерещился неприятный запах сырости и плесени.

Проспект Рей. Он различил впереди очертания самого большого резервуара с запасами питьевой воды в городе – водохранилища Монсури, замаскированного под невысокий холм с откосами, покрытыми зеленой травкой. Здесь вообще было много зелени, пейзаж напоминал сельскую местность, но камеры наружного наблюдения служили надежной защитой, все-таки резервуар снабжал водой, собираемой из рек на юго-востоке Парижа, значительную часть кварталов столицы.

Проходя через сквер Монсури, Мартен постарался прогнать от себя навязчивый облик Арчибальда. Милое личико Карины, бывшей напарницы, постепенно вырисовывалось в памяти. Он, конечно, перед ней изображал героя, но смутился, увидев ее. Воспоминания о милой улыбке и веселых глазах с хитринкой были хоть и томительны, но грели душу. Вызывали отклик в его сердце, с детства скованном одиночеством. Ох уж это одиночество! Мартен искал в нем защиту от мира, но оно же и губило его.

Вертолет пролетал над северной частью Ирландского моря, приближаясь к берегам Шотландии. Попутный юго-западный ветер помог «Колибри» преодолеть семьсот километров, но его баки почти опустели. С высоты Арчибальд заметил в море огромную трехпалубную яхту, длиной метров в пятьдесят, под флагом Каймановых островов.

Она называлась «Коач-5000», была способна пересечь Атлантику за десять дней, развивая скорость до тридцати узлов в час, и несла на борту до семидесяти тысяч литров топлива. Арчибальд относился к этому практичному, но и вполне комфортабельному судну как к тайному убежищу. Настоящая крепость, но с модным авангардным силуэтом, совершенная с технической стороны, в любую погоду и в любых широтах, в любых морях, могла противостоять штормам и прочим неожиданным неприятностям.

Он совершил мягкую посадку на широкую платформу, приспособленную под вертолетную площадку на верхней палубе. Снял шлем, прихватил сумку и выпрыгнул из кабины. Дул порывистый ветер, но небо было ясное, ни единого облачка. Солнце сияло так, что слепило глаза. Четверо из экипажа, бывшие сотрудники навигационной службы, приветствовали хозяина, о котором, кстати, ничего не знали, кроме имени. Он перекинулся с ними парой слов и спустился по мостику на нижнюю палубу.

– Привет, Эффи!

– Привет, Арчи!

Волосы собраны в высокий пучок, строгий профиль, хорошие манеры – такой была Эфания Воллес, воплощение домоправительницы в самых лучших английских традициях. Вот уже десять лет она, бывший врач на службе МИ-6, была верным другом и помощником Маклейна, выполняя разнообразные функции – экономка, телохранитель, доверенное лицо. Главное, она помогала своему работодателю не потерять самоидентичность, она единственная знала, кто он. Вот что значит старая школа: звание чемпиона по стрельбе и красный пояс по тэквондо помогали ей отлично справляться со своими обязанностями, и по характеру она была ближе к телохранителю, чем к Мэри Поппинс.

– Как все прошло?

– Без проблем.

В шикарный салон, оформленный в стиле минимализма, вела стеклянная дверь: хрустальные светильники, паркет из акажу, покрытый белым лаком, кожаная обивка диванов и элегантная мебель. Окна, расположенные по кругу, пропускали солнце, заливая салон светом и создавая впечатление, будто человек находится под открытым небом.

Арчибальд достал полотно из сумки и показал Эффи. Она замерла, рассматривая автопортрет с искренним восхищением.

– А что тот молодой полицейский? – спросила Эффи.

– Преследовал меня, как я и предполагал. Ты волновалась?

– Я перечитала его досье. Мне показалось, будто он непредсказуем. Береги себя, ты очень рискуешь.

– Игра стоила свеч, разве нет? – произнес Маклейн, указывая на картину. – И потом, мы же идентифицировали полицейских, гонявшихся за мной. Я следил за ними, знаю о них все, по крайней мере гораздо больше, чем они обо мне.

– Да, но этот – какой-то особенный.

– Нет! Такой же, как другие.

– Но он единственный, кто догадался сопоставить даты смерти, – возразила Эффи.

– Да, – усмехнулся Арчибальд и пожал плечами. – Любой осел мог бы рано или поздно догадаться.

– Он выслеживал тебя три года.

– Ну и что? ФБР выслеживает меня уже двадцать пять лет!

Маклейн, скрестив руки на груди, уставился в плоский экран, на котором картинка того, что происходит в ближайшей акватории, транслировалась с наружных камер наблюдения яхты.

– Он многого не умеет, – добавил он. – Нетерпеливый и пока неуклюжий, самонадеянный, мечется без поддержки в вакууме недоверия. Пожалуй, он переоценивает свои способности детектива, и при всем при этом ему не хватает уверенности в собственных силах.

– Со временем он может стать опасным.

– Чтобы стать опасным, ему надо многому научиться, а он, видимо, считает это ниже своего достоинства.

Маклейн присел к столику со стеклянной столешницей и приготовился вкусить свои любимые блюда, которые повар только что приготовил: говяжье филе Россини, нарезанное тонкими кусочками, с молодым картофелем, пассированным с тмином.

Эффи решила, что разговор окончен, и встала, чтобы покинуть салон. У нее испортилось настроение, но Арчибальд окликнул ее:

– Слушай, этот тип, Мартен Бомон…

– Что?

– Я бы хотел еще раз посмотреть его досье.

– Хорошо, я принесу.

Мартен дошел до сквера Монсури, потом свернул на мощенную булыжником улочку, тянувшуюся под уклон, напоминающую очаровательные закоулки старого района Бикон-Хилл в Бостоне. Вдоль дороги на тротуаре росли редкие невысокие деревца, с другой стороны на первых этажах частных домов, построенных в эпоху сумасшедшего расцвета арт-нуво, теснились лавочки художников. Затем свернул на улицу, где растительность была более разнообразна и богата. Плющ карабкался по стенам, почти полностью покрывая фасады, аромат цветущих глициний распространялся везде, в то время как архитектура домов становилась все более причудливой, разнообразной, стены с деревянными перегородками, как у фахверковых деревенских домов, резные балконы, слуховые оконца под крышей, закрытые витражами, стены с вставками из разноцветной мозаики. Райский уголок в окружении зелени дышал покоем и умиротворенностью, эта улица в столице считалась одной из самых красивых. Обычный полицейский, зарабатывающий в месяц две тысячи евро, не мог жить в таком замечательном районе…

Мартен толкнул калитку в небольшой уютный садик, располагавшийся перед студией художника, над входом в которую находился дивный витраж.

Дом со студией принадлежал пожилой англичанке Вайолет Хадсон, последней супруге и музе американского художника Генри Хадсона, одного из набистов, которые в начале прошлого века, провозгласив эзотеризм и высокую духовность основой своего направления, вели неустанную борьбу за идеи авангарда. Хадсон умер в 1955 году, оставив значительную часть своих картин в наследство жене. Со временем произведения художника сильно поднялись в цене, но вдова отказывалась расставаться с ними. На них она была изображена в полном расцвете своей красоты, с развевающимися на ветру волосами, в облачении воздушной ткани, обнаженная, соблазнительная, чувственная. По стилю манеру художника можно было бы сравнить с Климтом или с Мьюшем.

Года два назад глубокой ночью в дом пробрались грабители, напали на пожилую даму, связали ее, украли почти половину картин. Полиция занялась расследованием, и Мартен, обожавший творчество художника, мечтал раскрыть злодейское похищение, совершенное с применением насилия. Судя по почерку преступников, они не являлись профессионалами, версия похищения по заказу сумасшедшего коллекционера тоже отпадала. Он предположил, что грабители действовали с поспешностью, выдававшей их неподготовленность и спонтанность действий. Настаивал, что, скорее всего, так могли бы поступить токсикоманы, решив ограбить старушку, чтобы быстро продать награбленное и выручить деньги на новую дозу. Мартен оказался прав. Опыт работы в отделе по борьбе с наркотиками помог ему. Он вычислил грабителей, пошел по их следу и обнаружил часть похищенных картин в ячейках камеры хранения Северного вокзала.

После раскрытия этого дела Мартен подружился с Вайолет, сумев оценить ее необычный склад ума и высокую культуру. Пожилая дама попросила его проконтролировать установку в доме системы охраны против взлома, чтобы больше не волноваться за свое наследство. Она также подыскивала какого-нибудь жильца, чтобы сводить концы с концами, и Мартену удалось завоевать ее доверие.

Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить хозяйку, он поднялся по винтовой лестнице к себе на второй этаж. Там, в бывшей мастерской художника, Мартен с тех пор и жил. Он принял душ, потом рухнул на постель и забылся тяжелым сном без сновидений.

7–

Дуэлянты

Теперь я точно знаю, что нежелание человека следовать хорошим советам, даже тем, что он сам себе дает, делает из него идиота.

Уильям Фолкнер

– Привет, мистер Шалунишка!

Арчибальд почесал за ухом кота, который терся у его ног. Тот замурлыкал от удовольствия и распушил свою шерстку с черными и рыжими пятнами, блестевшую на солнце, как панцирь черепахи. Маклейн встал из-за стола и взял котика на руки, чтобы устроиться с ним в глубоком уютном кресле. Перед ним стояла открытая коробка для сигар, он нашел длинную и тонкую «Коибу», взял со стола досье на Мартена Бомона и погрузился в чтение.

Подробное досье, составленное частным сыскным агентством, включало множество разнообразных материалов: выкраденные фотографии, отчеты по итогам наружного наблюдения, телефонные счета, банковские операции. Среди прочего можно было отыскать даже ксерокопии профессионального досье на бланках префектуры полиции. Большинство документов добывалось, разумеется, противозаконно. Но на фоне экономических войн и с учетом размаха сбора информации о частной жизни продажные полицейские научились извлекать материальную выгоду из возможности доступа к якобы засекреченным картотекам для служебного пользования.

«У каждого человека своя цена, скажите мне вашу и считайте, что мы договорились», – подумал Арчибальд и поправил на носу очки для чтения.

Мартен Бомон, родился 5 июня 1974 года в Антибе, на юге Франции, отец – не известен, мать – Милена, работала в фирме по техническому обслуживанию. Несколько лет по вечерам она мыла пол в муниципальной библиотеке, куда часто приводила сына. Мальчик делал там уроки и пользовался возможностью читать книги.

Май 1988 г. Милена погибла в автомобильной аварии в Ницце, недалеко от Английской набережной. Ее сыну тогда было четырнадцать лет. Он тоже пострадал в аварии, два дня провел в коме, но через три месяца вышел из больницы, отделавшись только парой шрамов на пояснице. До экзаменов в бакалавриате жил с родителями матери, скромными служащими, проживавшими в городишке Пирамиды в Эври. Ксерокопии его школьных дневников свидетельствовали, что он был старательным учеником, прилежным и спокойным, особенных успехов добивался в гуманитарных предметах.

1992 г. Он, тем не менее, решил сдавать экзамены по естественно-научным дисциплинам, что ему с успехом удалось, в частности благодаря хорошим оценкам по истории, философии, французскому. Мартен также хорошо играл на скрипке и занял второе место на консерваторском конкурсе. В этом же году он уезжает от бабушки с дедушкой, получив право на стипендию и бесплатную комнату в общежитии.

1995 г. Диплом по праву в Сорбонне, затем почти два месяца в Сан-Франциско ради совершенствования английского языка, там же, в университетском городке в Беркли, подрабатывает в кафетерии.

1996 г. Получает двойной диплом: право и история искусств. Его оценка за диплом, посвященный исследованию сотрудничества Альфреда Хичкока и художника-оформителя Сауля Баса, – «очень хорошо».

1997–1999 гг. С первого раза проходит конкурс на звание офицера полиции и продолжает обучение в Высшей школе полиции в Канн-Эклюз, заканчивает обучение третьим в списке лучших.

2000 г. В качестве места службы отдает предпочтение отделу по борьбе с наркотиками, объясняя свой выбор тем, что его друг детства умер от передозировки накануне своего восемнадцатилетия. Очень быстро таланты Мартена заметили, и он принимает участие в многочисленных рейдах по парижским трущобам. Внешне походит на студента, что облегчает внедрение в университетскую среду и выявление, затем и ликвидацию путей распространения наркотиков в учебных заведениях. В прессе широко освещалось одно из удачных дел Бомона, связанное с перехватом нескольких тысяч таблеток экстази, четырехсот граммов кокаина и первых образцов GHB (жидкий экстази).

2002 г. Вслед за начальником Мартен покидает отдел по борьбе с наркотиками, и ему начинают поручать более сложные операции. За три года до того, как согласно принятому закону Пербана штатный состав полиции стал публичным достоянием, Мартен Бомон и дюжина других лучших полицейских были специально отобраны для внедрения в сеть торговцев наркотиками. Эта группа выполняла секретную работу, кроме них, об этом никто не знал. Они действовали вне правового поля и без соблюдения иерархических условностей. Они сами называли себя «зомби», отчасти и потому, что их внешний вид и соответствующие манеры должны были сделать возможным внедрение в среду наркоманов. В данном случае, чтобы внедриться по-настоящему и ввести в заблуждение тех, кого они выслеживали, им предписывалось иметь при себе оружие, личную машину, носить с собой фальшивые документы, покупать и перевозить наркотики и даже в случае чего принимать дозу кокаина или колоть себе героин. Разумеется, в их профессиональное досье такая информация не попадала.

Именно в это время начинаются близкие отношения между Мартеном и его «прикрытием» Кариной Аньели. Она должна была наблюдать за ним на расстоянии и следить за проведением операции.

Работа, конечно, чудовищно трудная и опасная, но она позволила выявить множество ниточек, которые привели к разоблачениям: прикрыли несколько секретных химических лабораторий по производству кристаллического зелья, задержали на южной автотрассе конвой, перевозивший наркотики из Барселоны в «живых контейнерах», обнаружили две сотни килограммов индийской конопли и четыре килограмма кокаина. Участие в подобных делах позволило Мартену в рекордные сроки продвинуться по службе и получить звание капитана.

Конец 2003 г. Ситуация осложнилась. Мартен внезапно почувствовал, что больше не в силах работать под прикрытием. Завершив одно запутанное дело, он попросился в отставку, в чем ему было отказано. Начальство направило его на психологическую экспертизу, итогом которой стал странный вердикт, где Мартена признали чуть ли не асоциальным типом, находящимся в пограничном состоянии, страдающим раздвоением личности.

2005 г. На этой работе он протянул еще год, но дело кончилось тем, что в январе его направили в отдел по борьбе с нелегальным вывозом культурных ценностей. Так Мартен попал в подчинение к полковнику Луазо, где был на хорошем счету, показывая наилучшие результаты в отделе по раскрытию преступлений. В то же время он окончил курсы повышения квалификации в Институте культуры при Лувре, где учился очень хорошо. Казалось, новая работа увлекла Мартена. Впрочем, характер его резко изменился: он стал плохо переносить работу в команде, предпочитал вести расследование в одиночку и практически не общался с коллегами. Луазо закрывал на это глаза, поскольку Бомон слыл работягой, да к тому же не любил выпячивать себя, что позволяло полковнику частенько присваивать себе его заслуги. Отделу нужны были результаты, особенно по делам, получившим в прессе широкую огласку, как, например, похищение двух картин Пикассо из частной коллекции внучки художника из ее особняка в Париже. В очередной раз именно Мартен распутал клубок, позволивший задержать троих злоумышленников. Картины «Майя с куклой» и «Портрет Жаклин» стоимостью в пятьдесят миллионов евро были найдены быстро и в прекрасном состоянии, что обеспечило Луазо четверть часа всенародной славы в новостях по Центральному телевидению.

Арчибальд перелистывал страницы досье с возрастающим интересом.

Последние страницы посвящались событиям частной жизни полицейского. Дважды его имя мелькало в донесениях STIC, обширной картотеке, где собрана информация о всех правонарушениях и правонарушителях, о жертвах, о задержаниях и прочее. Два события, связанные с проституцией, в которых упоминалось одно и то же женское имя: девушка из Украины, называющая себя Нико. Она обслуживала клиентов в деловом районе Аньер, на полпути от Сен-Дени в Ля-Дефанс. Трудно было заподозрить их в деловых отношениях, скорее встречи носили романтический характер: воскресный вечер в Люксембургском саду, прогулка по Марсову полю, весенняя встреча на колесе обозрения в Тюильри, совместный ужин в ресторане на площади Дофин.

Еще одна темная сторона биографии: еженедельные посещения Дома Солена. Это медицинское учреждение Четырнадцатого округа Парижа специализировалось на помощи подросткам, находящимся в стесненном положении или испытывающим трудности в общении. Детектив, наблюдавший за Бомоном, так и не сумел определить, к какому именно из пациентов данного заведения он приходит.

Задумавшись, Арчибальд закрыл папку. Он даже забыл прикурить сигару, настолько знакомство с биографией молодого сыщика увлекло его. В одном, безусловно, Эффи права: этот полицейский совершенно не похож на других.

Мартен проснулся оттого, что чей-то шершавый язык щекотал ему щеку.

– Мандолина, отстань от меня!

Но английский кокер не собирался уступать. Мартену пришлось поиграть с собакой, иначе она зализала бы его до смерти. Мандолина ужасно приставучая, не выносит одиночества и любит грызть все, что попадается на зуб. Он подобрал ее на улице, во время обыска на квартире у скупщика краденого в районе Монпарнас. Тип сбежал за несколько дней до этого, бросив свою собаку на произвол судьбы, и она выла под дверью, наводя ужас на соседей. Мартен забрал ее с собой, намереваясь отвезти в собачий приют в Оржевале. За полчаса, что Мандолина провела в его машине, она запачкала слюнями все сиденья и повсюду оставила свою шерсть. Но когда они прибыли на место, собака смотрела на Мартена тоскливым взглядом и так жалобно скулила, что он позволил уговорить себя и не оставил ее в приюте…

Мартен посмотрел на часы: почти час дня. Он поднялся с постели, полуголый, в одних трусах, пересек старую мастерскую и отправился в кухню. По всей длине этаж был приспособлен под просторную и светлую мастерскую художника. В «художественном» беспорядке повсюду стояли странные предметы, собранные им в эклектичной манере, зато отражающие его вкусы. В книжном шкафу из крашеного дерева расположилась коллекция из комиксов по соседству с книгами выдающихся авторов Плеяды, сборники великих русских писателей стояли рядом с альбомами Сампе, грозная фигурка Дарта Вейдора решительно занесла свой лазерный меч над резиновым Тинтином, только что вылупившемся из Голубого Лотоса.

В углу комнаты с давних времен сохранилась последняя незаконченная работа Генри Хадсона – высеченное из мрамора лицо девушки, обозначенное лишь намеками, словно едва проступающее из камня. Рядом стоял динамик, заваленный видеоиграми. На стене висели афиши недавних выставок: Модильяни в Люксембургском дворце, Николя де Сталь в Бобур, Пикассо в Гран-Пале. Рядом с книжным шкафом на металлической этажерке кучей были свалены сотни кассет: весь Хичкок, Трюффо, Любич, Кубрик, Тарантино, десятки нелицензионных сборников американских сериалов, несколько гонконгских фильмов, порно…

Мартен открыл холодильник, взял с полки диетическую колу и пачку масла. Нашел в шкафу хлеб с отрубями и приготовил себе четыре бутерброда по своему рецепту: «Нутелла» со сгущенным молоком. Приторный бутерброд он запил колой, проглотив по таблетке эффексора и вератрана, легкий коктейль из антидепрессантов и седативных средств, снимающих тревогу. Ему необходимо было заглушить возникшее в душе беспокойство на фоне неясных детских воспоминаний, как фантомные боли или покалывание тонкой иголочкой по чувствительным нервам, а также страх перед завтрашним днем. Без сомнения, было бы лучше напялить футболку с кроссовками и совершить пробежку на часок, а то и больше, но сегодня он не был расположен к физическим упражнениям. Дожевывая бутерброд, Мартен включил айпод, подсоединенный к звуковой колонке, и настроил плейлист с чудовищно разношерстной подборкой.

Погода была прекрасная. Яркие солнечные лучи, заливающие сад, выманили его на балкон. Перед тем как выйти на свежий воздух, Мартен все-таки натянул на себя футболку, и она скрыла татуировку, которую он давно сделал себе под ключицей. Это была звезда, проносящаяся над пустыней, покрытой песчаными дюнами, картинка с последней страницы «Маленького принца», «наипрекраснейший и наигрустнейший пейзаж в мире», то место на земле, где малыш появился и откуда опять отправился в свое бесконечное путешествие по вселенной.

Мартен положил ноутбук на кованый столик, рядом поставил початую бутылку кока-колы. Подключив компьютер, он задумался, вспоминая события прошлой ночи. На рабочем столе его компьютера давно следовало бы навести порядок. Экран переполняли папки и отдельные файлы с документами, статьями, скачанными из Интернета. Но среди этого хаоса в глаза сразу бросалась одна яркая иконка с изображением Южного Креста. Она называлась кратко: «АРЧИБАЛЬД». Мартен подвел курсор, щелкнул на изображение, и открылось досье на Маклейна на несколько гигабайт, состоящее из собрания многочисленных данных, газетных статей, информации Интерпола, детальных отчетов и рапортов о произведенных им кражах на территории Франции и не только, описания и фотографии похищенных произведений, фрагменты записанных теленовостей с сюжетами о нем. Там, в недрах компьютера, скрывался секрет Маклейна. Все похищения имели какой-то тайный смысл, Мартен был абсолютно уверен. Слабое место «короля ограблений» было связано с тем, что именно толкало его на похищения, а не с техникой, не со стоимостью шедевров. Так что же заставляет Арчибальда совершать свои подвиги? Ясно одно: пока Мартен не ответит на этот вопрос, он не сможет поймать его.

Сложность задачи обескураживала, поэтому он вернулся в дом, улегся на кровать, достал из картонного конверта два листика папиросной бумаги и соединил их друг с другом. Потом достал пачку «Данхила», вынул сигарету и раскрошил, чтобы достать оттуда табак. Из своих запасов извлек порцию травки, завернутую в алюминиевую фольгу, поджег один конец с помощью зажигалки и посыпал содержимое поверх табачной крошки. Свернув сигаретку, Мартен хотел выкурить ее, но какая-то невидимая сила подтолкнула его к компьютеру. Он опять вышел на балкон и уставился в экран монитора. Арчибальд оказался сильнее наркотика.

Сначала Мартен приготовил себе кофе, потом стал в сотый раз методично просматривать документы. Ему казалось, что после встречи с Маклейном должна появиться какая-нибудь новая зацепка, знак, который раньше он мог случайно пропустить. Карьера налетчика началась свыше двадцати восьми лет назад, и с тех пор он регулярно, с пугающей периодичностью, совершал кражи.

1982 г. – Первое ограбление Арчибальда: налет на офис «Ллойд-банка» в центре Лондона; одно из крупнейших похищений в Великобритании. Тогда впервые он оставил на месте преступления ставшую знаменитой визитную карточку – свое имя в окружении созвездия Южного Креста.

1983 г. – Париж, серия ограблений знаменитых ювелиров на Вандомской площади: Картье, Ван Клифф и Бушерон. Номера с переодеванием, которые он там устроил, описываются в психологии как синдром Фреголи, или бред параноидального характера, но этот фокус принес грабителю умопомрачительный барыш.

1986 г. – Национальный музей искусств в Швеции. Пяти минут ему хватило, чтобы украсть двух Ренуаров и одного Ватто.

1987 г. – Музей Гуггенхайма в Нью-Йорке: похищение картин Кандинского и Мондриана.

1990 г. – Антверпен. Пользуясь фальшивыми документами, Арчибальд входит в доверие к служащей, охраняющей банковские ячейки. Девушка предоставляет ему VIP-доступ в зал, где хранятся драгоценности. Это позволяет ему присвоить почти тридцать голубых бриллиантов общей стоимостью в двадцать миллионов долларов.

1993 г. – Париж. Маклейн проникает в личную резиденцию Пьера Береса, самого известного в мире коллекционера книг и древних рукописей, и похищает из его библиотеки жемчужину коллекции – оригинальный экземпляр книги «Одно лето в аду» с подписью и автографом Артюра Рембо: «Полю Верлену».

1998 г. – Бостон. Самое крупное похищение произведений искусства, произошедшее на американском континенте. Маклейн осуществил налет на Фонд Ребекки Стюарт и похитил две картины Рембрандта, одного Веласкеса, одного Мане, а в придачу китайскую вазу эпохи династии Мин и бронзовую статуэтку работы Родена. Ущерб Фонда и доход грабителя составил триста миллионов долларов. До сего дня ФБР не закончило расследования, и прокурор округа Бостон на каждой пресс-конференции клянется, что не уйдет на пенсию, пока не отправит Маклейна в ад.

2001 г. – Из банковской ячейки в Филадельфии Арчибальд похищает редкую марку 1856 года, очень дорогую. Малюсенький бумажный прямоугольник, размером не более квадратного сантиметра и весом менее грамма. Священный Грааль для филателистов.

2005 г. – Этот грабеж Великобритания никогда ему не простит. Маклейн оскорбил королевскую семью, пробравшись в замок Балморал в Шотландии, летнюю резиденцию королевы, и выкрав любимую картину Ее Величества кисти Вермеера, прихватив также дюжину рисунков Леонардо да Винчи. Он позволил себе посмеяться над Скотленд-Ярдом, оставив на стене надпись: «Пора Шерлоку Холмсу браться за дело!»

2007 г. – Этот год был посвящен французским миллиардерам: Франсуа Пино лишился Энди Уорхола после того, как Арчибальд навестил его дворец Грасси в Венеции, затем Бернар Арно расстался с полотном Жана-Мишеля Баския.

Мартен так увлекся изучением документов, что не сразу услышал, что кто-то настойчиво стучит в дверь его комнаты.

– Входите! – крикнул он, засовывая самокрутку с травкой в карман.

Арчибальд вышел из маленького прозрачного лифта, который доставил его прямо в спальню. Эта комната занимала часть носовой части яхты. Благодаря камину и обстановке в стиле арт-деко она казалась более домашней, чем салон. Правильной геометрической формы мебель, инкрустированная перламутром и эбеновым деревом, делала ее даже уютной.

Арчибальд устроился за письменным столом. Внезапно он почувствовал, что очень устал. Потер виски, чтобы прогнать начинающуюся мигрень. После каждой масштабной операции Маклейн испытывал усталость, но на сей раз произошло нечто особенное. Он настолько был выбит из колеи и истощен физически, что потребовались огромные усилия, чтобы заставить себя открыть глаза.

В центре стола лежал конверт из плотной бумаги, предназначенный специально для него. Он взял его в руки, но не решился сразу открыть. Вот уже почти двадцать лет каждую неделю Арчибальд получал такое послание: подробный отчет частного детектива из Калифорнии, специально нанятого, чтобы вести тщательное наблюдение и писать по итогам слежки еженедельные отчеты.

Арчибальд неохотно распечатал письмо и погрузился в чтение донесения с любопытством и отвращением. Кроме отчета, в конверте находились фотографии молодой женщины, скрупулезный перечень событий, происшедших с ней за неделю, список людей, с которыми она встречалась, распечатка ее телефонных разговоров, ксерокопии полученных и отправленных ею писем, копия выписки из истории болезни с подписью врача, список лекарств, ей прописанных. Снимки были сделаны в Сан-Франциско и в Сауселито, небольшом городишке на побережье. На них была женщина лет тридцати, красивая, но немного сердитая, задумчивая, с суровым непроницаемым взглядом.

Это была она…

Всякий раз Арчибальд давал себе слово, что прекратит бесцеремонное вмешательство в частную жизнь свой дочери. Пора было найти в себе смелость поговорить с ней открыто. Подавить страх и, не таясь, дать волю отеческой любви.

А ведь он любил ее, любил сильно.

Но каждый раз страх брал верх.

– Если вы будете продолжать плохо питаться, то непременно заболеете!

Миссис Хадсон решительно вторглась в убежище своего квартиранта, держа в руках поднос с едой, и поставила его на столик перед Мартеном. Старая леди строго придерживалась английских традиций и приготовила английский завтрак по своему усмотрению: тосты с превосходным мармеладом, овсянка, кусок пирога с жареными почками и желе гранатового цвета.

– Да-а, пахнет вкусно! – сказал Мартен, но без особого энтузиазма.

Его хозяйка была не слишком искусной кухаркой, но он все равно был признателен ей за внимание. Пожилая леди старалась заботиться о своем молодом друге, и он отвечал ей тем же.

– Кстати, я принесла вашу почту, а также посылку, которую принесли утром. Я не стала будить вас и расписалась за доставку.

Конечно, Мартен поблагодарил ее за услугу. Почта не содержала ничего интересного: счет от «Франс Телеком» и отчет Общества взаимного страхования, которое рассылается всем участникам раз в два месяца. Он отодвинул конверты, даже не потрудившись распечатать их. А вот посылка его заинтересовала: в стандартной коробке фирмы курьерской доставки «Хронопост» был упакован маркированный футляр из ароматного сандалового дерева. В нем лежала бутылка шампанского:

«Дом Периньон»,

розовый, винтаж 1959 г.

Мартен нахмурился. Поискал в футляре, в коробке, на упаковке в надежде найти адрес отправители или визитную карточку. Ничего. На упаковке, впрочем, стоял штамп, согласно которому пакет отправили вчера, незадолго до полудня, из конторы Шестого округа. В любом случае его тайный поклонник был настроен решительно. «Дом Периньон» – самое знаменитое и дорогое шампанское в мире, а бутылка с указанием года – тем более! Такая стоит целое состояние.

Интуиция подсказала, что надо делать. Мартен бросился к компьютеру и запустил программу TREIMA. База данных отдела представляла собой уникальное собрание документов, фотографий, отчетов, подробностей преступлений, а также детальное описание восьмидесяти тысяч объектов культурного наследия, похищенных во Франции или за рубежом. Благодаря ей при обнаружении любого предмета при обыске или на аукционе, да при любых обстоятельствах, его легко было идентифицировать и определить истинного владельца, стоило лишь сопоставить его с тем, что имелся в этой базе. Мартен ввел пару слов описания, и программа тут же выдала результат: эти бутылки были похищены в прошлом году при невыясненных обстоятельствах сразу по окончании торгов. Мартен щелкнул на ссылку, вошел в гипертекст и прочитал анонс агентства, проводившего торги:

Впервые в истории!

Аукцион в Нью-Йорке!

25 апреля аукционный дом «Сотби» выставляет на торги бутылки шампанских вин, среди которых исключительный раритет – две бутылки «Дом Периньон», розовый, винтаж 1959 г., первоначальная стоимость лота – 84 700 долларов.

Это волшебное вино по праву считается жемчужиной марки. Его произвели в количестве всего триста бутылок и никогда не выставляли на продажу. Большинство бутылок были открыты и выпиты в 1971 году на приеме, собравшем знаменитостей со всего мира, по поводу юбилея основания Персидской империи.

Вскоре остальные бутылки разлива этого года исчезли, чтобы вновь появиться на торгах и стать звездой вошедшего в историю аукциона «Сотби».

Мартен не поверил своим глазам: значит, бутылка, которую он держит в руках, стоит 40 тысяч долларов! Он лихорадочно стал дочитывать досье: почти ничего не прояснило расследование, предпринятое в связи с кражей. Известно только, что, когда счастливый обладатель покупки явился, чтобы забрать собственность, обе бутылки исчезли, а вместо них была найдена зловещая визитка, более известная в кругах любителей живописи.

Мартен замер, разглядывая «подарок», не зная, что и подумать.

В голове мелькали противоречивые мысли. Разумеется, эта бутылка представляет собой не что иное, как вещественное доказательство, которое следовало бы приобщить к делу, а потом вернуть истинному хозяину, но…

– Могу я предложить вам бокал шампанского, миссис Хадсон?

– Не возражаю, – ответила пожилая леди, присаживаясь к столику. – Это заменит мне обычное шерри.

Мартен открыл бутылку с неимоверной осторожностью, ему не терпелось узнать, сохранились ли в шампанском за пятьдесят лет выдержки знаменитые пузырьки. Чокнувшись с англичанкой, он поднес бокал к губам и… не разочаровался: вино оказалось божественным на вкус, у Мартена возникло ощущение, будто он вливает в себя жидкое золото или вкушает эликсир молодости.

С чувством, словно заново родился, Мартен поднял свой бокал вверх, к небу. Его охватило мрачное настроение, и он подумал, что о человеке можно судить и по его врагам.

Пусть он проиграл первую партию, но матч не закончен, борьба только началась.

Арчибальд надел свитер с высоким воротом и вышел на палубу, чтобы присоединиться к Эффи. На носу, на самом высоком месте яхты, был оборудован зал для занятий спортом на свежем воздухе. Англичанка с полотенцем на плече вот уже час с лишним предавалась атлетическим упражнениям: беговая дорожка, боксерская груша для отработки ударов… Арчибальд предложил ей выпить аперитив, но она покачала головой и взялась за свою бутылку с минералкой. Похититель пожал плечами, но не удивился. Эффи вела аскетический образ жизни, отказывая себе в милых удовольствиях, придающих вкус жизни: изысканные кушанья, дорогое вино, ни к чему не обязывающий секс…

Арчибальд устроился в плетеном кресле, лицом к морю. К вечеру воздух стал свежее, и заходящее солнце на горизонте сопротивлялось готовым поглотить его облакам. Следствием этой борьбы стали кроваво-красные и пурпурные дорожки, струящиеся по небу во все стороны. Арчибальд достал из ведерка со льдом, стоящего рядом с креслом на палубе, бутылку шампанского и улыбнулся, прочитав этикетку:

«Дом Периньон»,

розовый, винтаж 1959 г.

Он осторожно открыл бутылку, налил шампанское и поднял бокал к небу, глядя в сторону юго-запада. Туда, где находилась Франция. Туда, где был Париж.

Арчибальд сделал вид, будто чокается с невидимым противником, которому нанес первый укол шпагой.

8–

Ключ от рая

Наша жизнь – книга, которая пишется сама по себе. Мы всего лишь персонажи романа и не всегда понимаем, чего от нас хочет автор.

Жюльен Грин

5 месяцев спустя

Понедельник, 21 декабря, 7 часов утра

Нантер, офис отдела по борьбе с нелегальным вывозом культурных ценностей

– На сей раз вы обязаны меня выслушать!

Бледный, с всклокоченными волосами, заросший бородой, Мартен донимал полковника Луазо в офисе отдела. Шеф стоял на пороге своего кабинета, решительно не желая уступать подчиненному:

– Вам здесь нечего делать, Бомон!

– Нам надо поговорить.

– Нам не о чем говорить! До февраля вы приписаны к Министерству культуры и обязаны выполнять их задания.

– Мне их задания уже поперек горла! Вы знаете, куда они меня сослали сегодня? В Руан! Я должен там инструктировать служащих в Музее гончарного искусства.

– Ну и что? Наверняка это очень хороший музей!

– Перестаньте издеваться надо мной! Поручите мне дело! Я знаю, что буду тут полезен!

– Вы сами вляпались в дерьмо, капитан! – возмутился полковник. – Без посторонней помощи, совершенно один! И в настоящий момент у меня нет ни малейшего желания вытаскивать вас оттуда! И потом… – Он помолчал, обдумывая, как бы дать выход скопившемуся гневу. – Посмотрите на себя, на кого вы похожи? Вы же офицер полиции, а не школьник какой-нибудь!

Мартен тяжело вздохнул. Что правда, то правда! Видок у него был не блестящий: потертые джинсы, старые кроссовки, кожаная куртка, которую он носил уже лет десять, как вторую кожу, не снимая. Не говоря уже о темных кругах под глазами от хронического недосыпания.

Последние месяцы его жизнь складывалась непросто. Несмотря на то что Мартена временно отстранили от должности, он продолжал вести расследование в одиночку: ежедневно просматривал полицейскую хронику, выискивая все, что касалось мира искусств, как когда-то исследовал рынок наркотиков. Мартен не обращал внимания на проделки мелких жуликов, они его не интересовали, он старался нащупать нить, которая однажды привела бы его к цели. Конечно, он возмутился, когда изменились коды доступа к информационной базе полиции, но, не будучи злостным хакером, все-таки выкрутился и пиратским путем раздобыл пароль, продолжив добывать конфиденциальную информацию в базах данных, чтобы быть в курсе текущих расследований.

Ночи напролет Мартен проводил у компьютера или окунувшись с головой в книги. Он детально проанализировал расследование по Маклейну, перечитал все доступные документы, даже ездил по стране за свой счет, чтобы расспросить возможных свидетелей, связанных с последними делами. Он также перечитал все книги по психологии личности и не поленился поговорить с психиатрами из отдела по борьбе с наркотиками, с которыми прежде тесно сотрудничал. Мартен сказал, что ему самому нужна консультация психолога, но это была официальная версия. В действительности его интересовала психология грабителя. Отныне он как одержимый стремился к одному: залезть в кожу Арчибальда, взломать его мозг, стать Маклейном.

Вот уже пять месяцев преступник не давал о себе знать. Неужели он покончил с кражами, с провокациями? В отсутствие событий Мартен чувствовал себя выбитым из колеи. Наконец он догадался, в чем дело: после кражи автопортрета Ван Гога Маклейн просто не знал, чем заняться, что бы такое украсть. По его логике каждое последующее ограбление должно было вызывать подъем чувств, крещендо эмоций. Похищение – сопровождаться дополнительными трудностями, а сам предмет кражи – вызывать всплеск адреналина. Пока такой возможности не окажется, он предпочел выжидать, и Мартен решил поступить так же. Он уже готов был на стену лезть от скуки, как вдруг ситуация переменилась. Ночью в его почтовый ящик по общей рассылке поступило исключительно важное сообщение от «Сотби». Знаменитый Аукционный дом объявлял о том, что накануне Рождества в Сан-Франциско на торги будет выставлен некий таинственный лот. После предпринятых изысканий и нескольких телефонных звонков Мартен убедился в том, что Арчибальд предпримет новое ограбление. Но расследование могло оказаться бессмысленным, если Луазо не отправит его в Соединенные Штаты.

– Бомон! Вы опоздаете на свой поезд в Руан!

Мартен пожал плечами. Начальник сунул монетку в кофе-автомат и протянул ему картонный стаканчик.

– Подключите меня сегодня к расследованию, и я принесу вам дело, которое станет главным в вашей карьере, – пообещал Мартен.

Полковник напрягся, его глаза блеснули. Он был хорошим полицейским: специалист по криминалистике, один из главных французских экспертов по генетическим отпечаткам, назначенный на этот высокий пост после дела Ги Жоржа. Успехи отдела под его руководством достойны самой высокой оценки. Но между ним и Мартеном никогда не было теплоты и взаимопонимания, потому что он был далек от искусства. Луазо двигали только амбиции, он рассматривал свою должность как ступеньку к более престижному назначению.

– О каком деле идет речь?

– Арест Арчибальда Маклейна.

– Прекратите! У вас это стало навязчивой идеей.

– Каждому свое.

– Я готов вас выслушать, Бомон, но, учтите, в последний раз! Пока Маклейн находился во Франции…

– Так вам нужен этот тип или нет?

Вместо ответа Луазо распахнул дверь своего кабинета. Мартен последовал за ним, с ноутбуком под мышкой. Кабинет был холодным и бездушным, обычный кабинет начальника, просторный, деловой, обустроенный как небольшой зал для заседаний. За окнами кутался в сероватый сумрак Нантер. Здания префектуры с остроконечными крышами почти утонули в тумане и напоминали средневековый замок, населенный призраками. Мартен подсоединил свой компьютер к экрану настенного монитора и запустил презентацию, подготовленную специально для данного случая.

Первый кадр представлял Сан-Франциско с высоты птичьего полета. Луазо поудобнее устроился в кресле и приготовился слушать и смотреть.

– Так что он собирается выкрасть на сей раз, ваш Арчибальд? Мост Золотые Ворота?

– Нет, лучше!

Шеф скрестил на груди руки и нахмурил брови.

– Так что же?

– Ключ от рая.

Нью-Йорк

Больница Стейтен-Айленд

16 часов

Кафетерий больницы располагался на первом этаже в отдельной пристройке и стоял одиноко посреди внутреннего дворика, занесенного снегом.

Арчибальд Маклейн сидел за столом в одиночестве, перед чашкой кофе, к которой так и не прикоснулся. Сгорбившись, с выражением усталости на лице, он чувствовал себя совершенно разбитым, покинутым, одиноким. Вот уже несколько недель его преследовала острая боль в боку и в брюшной полости. Он похудел, цвет лица стал землистым с желтоватым оттенком. Арчибальд потерял аппетит не только к еде – ко всему.

Он долго откладывал, но потом все-таки решил пройти обследование в этой больнице, где он и раньше наблюдался. У него взяли кровь на анализ, проверили желчный пузырь, сканировали органы брюшной полости, провели ультразвуковое исследование, даже вставили микрокамеру в кишечник. Обещали сообщить о результатах и объявить вердикт врачей не позднее сегодняшнего дня. В данный момент силы у него были на исходе, кружилась голова, перед глазами плыли круги, тошнота подкатывала к горлу.

Но главное – он боялся.

В этот полуденный час большой зал кафетерия был почти пуст. К оконным стеклам были приклеены скотчем снежинки, призванные создать предрождественскую атмосферу, как и устаревшие украшения на стенах заведения. Из динамика радиоприемника около стойки послышался глубокий грудной голос Леонара Коэна, и Арчибальд вздрогнул от неожиданности. Он заставил себя сделать глоток кофе и закрыл глаза. Воспоминания, которые он обычно старался отогнать от себя, всколыхнули угасшие чувства. Светлые образы прошлого, нечто вроде ностальгии по ушедшим дням. Калифорния начала семидесятых годов. Эпоха бурных страстей, остро ощущаемый дух свободы, призывы к миру и толерантности, не угасшая энергия протеста.

И словно мимоходом лирическое отступление. Двое влюбленных в машине с открытым верхом. Валентина. Веселые времена. Эпоха тайных свиданий, влюбленности, беззаботной жизни.

Время популярности «Пинк Флойд», «Грейтфул Дэд», психоделического рока и радио «Голос Сан-Франциско». Валентина, – светлая, сияющая, со своим забавным французским акцентом и странной манерой произносить его имя. Время завтраков в постели, прогулок на лодке, буйства плоти и сердечного томления. Валентина. Ее дыхание, тепло тела, вкус поцелуев, который помнят его губы. Валентина – растрепанные волосы, исходящий от нее запах лаванды, музыка биения ее сердца, карта сокровищ красоты, чувственности. Далекие времена, когда они купались в счастье.

Потом картинка воспоминаний поблекла, стала расплываться, потемнела, и счастье превратилось в кошмар.

Арчибальд резко открыл глаза. Он задыхался, чувствуя, как его охватывает тоска, готовая поглотить целиком, тоска, с которой вот уже тридцать лет он безуспешно пытался справиться. Из-за нее и стал Арчибальдом Маклейном, похитителем раритетов, его разыскивает полиция во всех странах мира. Жить, чувствуя опасность со всех сторон, – это заставляет постоянно быть начеку, будоражит чувства, способствует работе мозга. Это стало единственным способом убежать от призраков прошлого.

Внезапно жгучая боль пронзила тело, как разряд тока, сбоку, под ребрами. Арчибальд согнулся пополам, чтобы уменьшить страдания, и едва не закричал. Правой рукой пошарил во внутреннем кармане в поисках фляги с виски, отвинтил колпачок и поднес к губам.

– На вашем месте я не стал бы этого делать.

Словно его застали на месте преступления, Арчибальд поднял голову и посмотрел на незнакомца. Стройный, импозантного вида молодой человек стоял рядом с его столиком, держа под мышкой картонную папку.

– «Ключ от рая»? Что это? – спросил Луазо.

– Бриллиант, – ответил Мартен. – Проклятый и таинственный граненый бриллиант, о котором сложено множество разных легенд.

Рабочий кабинет начальника отдела утопал в сероватых отсветах начинающегося дня. Мартен нажал на клавишу, чтобы сменить картинку. Теперь на настенном мониторе появилась фотография драгоценного камня овальной формы, переливающегося оттенками от глубокого синего до серебристо-серого.

– Он весит шестьдесят пять карат, и размер его по длине достигает трех сантиметров, – уточнил Мартен. – Но то, что всегда в большей мере поражало и притягивало к нему людей на протяжении трех сотен лет, так это его редкий цвет.

Луазо не отрываясь смотрел на экран, завороженный голубым свечением бриллианта.

– О камне говорят, будто он приносит несчастья тому, кто им обладает, – добавил Мартен.

– Откуда он?

Кадры презентации продолжали сменять друг друга, Мартен комментировал каждый из них:

– Согласно легенде, камень нашли в знаменитых рудниках Голконды в Индии. Он был вставлен в оправу короны статуи индийской богини, но контрабандист Жан-Батист Шарпантье выкрал его из храма. Совершив святотатство, бандит стал первой жертвой камня.

Луазо кивнул, предлагая продолжить.

– Шарпантье привез камень в Европу и продал его королю Генриху IV, но сам после этого прожил недолго. Так уж случилось, что на него напала свора бешеных собак и растерзала в клочья. А король приказал сделать огранку в виде сердца и подарил его своей любовнице Габриель д’Эстре. – На экране появился портрет красивой молодой женщины с золотыми волосами и осиной талией. – Через несколько дней фаворитка короля, находившаяся на шестом месяце беременности, внезапно скончалась в страшных мучениях. Предполагалось, что ее отравили, но многие считали, что причина смерти – дьявольское заклятие, настолько ужасной была ее агония.

– А бриллиант?

– Ее похоронили вместе с ним, но мистическим образом он появился на шее Марии-Антуанетты. Она носила его до самого ареста в Варэне.

– Что случилось с бриллиантом во время революции?

– Он был похищен вместе с другими сокровищами Короны, но в 1860 году вдруг объявился в Лондоне, в собственности одного богатого семейства промышленников, члены которого через несколько лет испытали все превратности судьбы: разорение, болезни, самоубийства. Их английское поместье, как и другие предметы, попадали в разные руки, говорят даже, что кое-что из огнестрельного оружия могло какое-то время принадлежать Шерлоку Холмсу.

Теперь история захватила Луазо, как хороший детектив, и он потребовал продолжения.

– «Ключ от рая» менял хозяев вплоть до начала XX века. Один восточный принц подарил его танцовщице из Фоли-Бержер, которая позднее из пистолета его же и застрелила. Вскоре он попал к султану Абдулхамиду, и тот через несколько месяцев после этого расстался с троном Оттоманской империи.

– Вы уверены, что факты достоверны? – недоверчиво спросил Луазо.

– В большинстве – да, – ответил Мартен. – В 20-х годах он оказался в руках ювелира Пьера Картье. Тот придал ему современную овальную форму, но вскоре перепродал его богатому банкиру, безумно влюбленному в Айседору Дункан.

– Ту самую танцовщицу?

– Да, но она получила его в подарок лишь за несколько дней до смерти, которая настигла ее в Ницце, где бедная женщина была удушена собственным длинным шарфом, запутавшимся в колесе ее кабриолета. А банкир потерял свое состояние во время Великой депрессии и покончил жизнь самоубийством.

На экране мелькали газеты той эпохи с заголовками о трагической смерти знаменитости в эпоху между двумя мировыми войнами, биржевыми сводками времен экономического кризиса, дополненные фотографиями бездомных, стоящих в очереди за миской бесплатного супа, и стремительно разорившихся магнатов, чуть ли не десятками падающих с крыш небоскребов.

– А потом?

– Бриллиант оказался в руках американского бизнесмена Джо Кеннеди, подарившего его на свадьбу своему старшему сыну Джозефу, которому от рождения было предназначено стать президентом Соединенных Штатов…

– …если бы в 1944 году его бомбардировщик не взорвался где-то над Ла-Маншем.

– Именно так, – подтвердил Мартен. – И чья преждевременная смерть внесла коррективы в политическую карьеру младшего брата Джона Фицджеральда. Раньше он не интересовался политикой, все больше женщинами и журналистикой. К тому же у него было слабое здоровье…

– Есть ли доказательства тому, что Кеннеди действительно владел проклятым бриллиантом?

– Никто не стал бы с уверенностью это утверждать, но некоторые настаивают, что он был найден на шее у Мэрилин Монро в ночь ее смерти. Другие убеждены, будто он лежал в кармане его костюма в день убийства Кеннеди в Далласе. Бриллиант любила носить Каролин Биссет, и он был на ней, когда в 1999 году она летела на частном самолете своего мужа Джона-Джона и разбилась с ним над Атлантикой. Но достоверных доказательств нет ни у одной из версий.

– Кому принадлежит камень сегодня?

– Стивену Броуингу, американскому миллиардеру, точнее, компании «Кертлайн», крупнейшим держателем акций которой он является. Это крупный инвестиционный фонд, чьи акции в настоящее время…

– …потеряли добрую половину своей стоимости, – догадался Луазо.

В качестве доказательства на экране появился график резкого падения стоимости акций компании на бирже, а также объявление о выставлении на продажу бриллианта «Ключ от рая». Вероятно, в «Кертлайне» решили избавиться от коварного бриллианта.

– Есть, однако, одна вещь, которую я, видимо, упустил: почему, зная о проклятии этого камня, о том, что судьба его обладателя неминуемо заканчивается драмой, каждый владелец все-таки решался на приобретение?

– «Ключ от рая» символизирует чистоту. Легенда утверждает, что он приносит несчастье владельцу, если тот являет собой какой-либо порок: алчность, вероломство, бесчестие. В противном случае он приносит обладателю удачу и служит источником жизненных сил.

– А какое отношение все это имеет к Арчибальду Маклейну?

– Большинство экспертов утверждали, что камень давно исчез и больше никогда не появится на рынке. Но, вопреки их мнению, аукцион объявлен, цена, разумеется, будет сверхвысокой, а в ходе торгов взлетит до небес. По моей информации, коллекционеры готовы рискнуть состоянием ради него. Среди них китайцы, русские… Они уже на низком старте, и цена может составить пятьдесят миллионов долларов.

Луазо склонил голову набок, поджав губы. Но Мартен не дал ему времени высказать возражение:

– Это не просто драгоценный камень, а легенда, история, мечта, если хотите. Я уверен, что в настоящее время он – единственное, что представляет интерес для Маклейна.

– Какими доказательствами вы располагаете?

– Мне не нужны доказательства. Я знаю Маклейна, как самого себя, изучил его психологию, чувствую, что он чувствует, думаю, как он. Уверен, у него есть намерение выкрасть этот бриллиант, более того, я знаю, как он собирается это сделать, и знаю, как ему помешать! Сообщите мне контакты в ФБР и разрешите приступить к расследованию в Штатах.

– Только без решительных действий, об этом и речи быть не может!

– Но ведь нас хорошо знают: в прошлом году мы помогли им с расследованием похищения у Купера и принимали их агента из ФБР, активно сотрудничали с ним на нашей территории. Они знают, что нам можно доверять!

Луазо покачал головой:

– Тогда ничего серьезного не предполагалось: прослушка, наружное наблюдение, фото… Но на сей раз дело важное!

Оба надолго замолчали. Мартен взялся играть роль трудного подростка, поэтому с нахальным видом уселся на стол начальника, закинул ногу на ногу и закурил. Полковник снисходительно отнесся к его провокационному поведению. В этот день его трудно было вывести из себя.

– Чего вы добиваетесь, черт побери? – раздраженно спросил он.

Вопрос повис в воздухе, смешавшись с сигаретным дымом. Луазо настаивал:

– Даже если вам когда-нибудь удастся арестовать Маклейна, неужели думаете, что это что-нибудь изменит в вашей жизни? Это не решит ваших проблем, Бомон!

Мартен решил защищаться и перешел в контратаку:

– А вам, полковник, чего надо?

– Мне уже ничего не надо. Я ничего не добиваюсь! Все, что мне нужно, я уже нашел. С определенного возраста главная цель – сохранить то, что имеешь.

– Тогда чего вы добились, что вы нашли для себя в жизни?

– То, что каждый мужчина должен найти: свою вторую половинку.

Мартен не имел желания выслушивать подробности. Он и так был в курсе сплетен: Луазо собирался бросить жену и детей и перебраться к молодой девушке, только что закончившей полицейскую школу и получившей звание лейтенанта. Что это? Седина в бороду, бес в ребро? Иллюзия страсти? Или все-таки настоящая любовь?

Он вспомнил о Карине, о тех посланиях, что она оставляла ему на автоответчике и на которые он ни разу не ответил. Неужели она – его вторая половинка? Нет. Он был уверен, что нет! Но чувство было ему знакомо, когда-то давно оно проникло в его душу, как змеиный яд, распространилось по венам, кристаллизуясь и превращаясь в стену, защищавшую его сердце. На мгновение у него закружилась голова и подкосились ноги. Мартен закрыл глаза, и перед мысленным взором пронеслись воспоминания, как однажды, дождливым летним утром, в аэропорту Сан-Франциско ее мокрые волосы перепутались с его кудрями, зеленые глаза блестели от влаги, а губы шептали: «Не уезжай! Побудь еще!»

Нью-Йорк

Кафетерий больницы Стейтен-Айленд

Доктор Гаретт Гудрих сел за столик напротив Арчибальда Маклейна. Он разложил на столе все бумаги, содержащие результаты анализов и проведенных исследований. Несмотря на предостережение доктора, Арчибальд отхлебнул из фляги чудесного напитка, не испытывая, впрочем, большого желания, скорее из чувства противоречия. Он никогда не подчинялся ничьим приказам, и если когда-нибудь это должно было произойти, то уж никак не сегодня. Потом завернул крышечку серебряной фляги и посмотрел в упор на доктора Гудриха.

Они чем-то были друг на друга похожи: примерно одного возраста, схожего телосложения, не слишком высокого роста, но статные, подтянутые.

– Ну так что? Я умру? Да?

Как обычно, Арчибальд предпочитал говорить прямо, без обиняков. Гудрих смотрел ему в лицо, испытывая странное чувство сострадания к пациенту, который мог бы быть ему братом, другом… Что бы он сам хотел услышать, окажись на его месте: лукавые слова сочувствия или жестокую правду? Он выбрал второе.

– У вас опухоль в поджелудочной железе, и она уже распространилась на лимфатические узлы и на печень.

Арчибальд испытал шок, но и глазом не моргнул. Гудрих продолжил:

– Опухоль в таком состоянии, что операция не поможет, могу вам сказать, как бы страшно это ни прозвучало, что редко бывает хуже. Чтобы облегчить ваши страдания, можно, конечно, прибегнуть к отвлекающему оперативному вмешательству или химиотерапии, но уверен, что это будет не более эффективно, чем простые анальгетики. Так вот, если вы спросите меня о вероятных сроках, отпущенных вам, то скажу прямо – ваши шансы прожить еще месяца три практически равны нулю.

Арчибальд закрыл глаза и почувствовал, что его сердце бьется в сумасшедшем ритме. По крайней мере теперь все ясно: положение хуже некуда, он должен выдержать последнюю битву, и исход ее заранее известен.

Двое мужчин молча сидели друг против друга. Гаретт Гудрих встал, подошел к стойке, взял чистый стакан и вернулся на место. Он налил и себе из фляги несколько капель золотистого виски и выпил за компанию со своим пациентом.

Сердце Арчибальда стало биться ровнее. Странно, но мрачный диагноз освободил его от страха: ожидание худшего страшнее, чем уверенность в худшем.

Страх – вот главный враг.

И так во всем.

9–

Мадемуазель Хо

Стеклянные слезы

из глаз побежали,

На землю упали

и музыкой стали,

разбившись о камни.

Их серебряный звон

в ангельский, дивный

напев воплощен.

Мишель Польнарефф

Вокзал Сен-Лазар

20 часов 10 минут

Поезд из Руана в Париж прибыл с опозданием на полчаса. Забастовка? Технические проблемы? Авария на путях? Раздраженный и усталый, Мартен не стал искать ответа. Он одним из первых выскочил из вагона. Засунув руки в карманы куртки, накинув на голову капюшон, вставив в уши спасительные наушники и врубив музыку на полную мощность, Мартен нырнул в толпу, стремясь скорее покинуть холодный и бездушный вокзальный перрон. Спускаясь по эскалатору, почувствовал, что сзади какой-то тип напирает на него. Повернулся и увидел позади себя огромного мужчину азиатской внешности, по комплекции похожего на борца сумо. Кажется, он не слишком уютно чувствовал себя в изящном итальянском костюме, в черных очках, будто только что сошел с экрана из фильма Джона Ву. Потом из-за квадратной спины сумиста вынырнула изящная фигурка с кошачьими повадками в черном объемном непромокаемом плаще. Молодая женщина с манерами великосветской дамы спустилась на ступеньку ниже, чтобы оказаться лицом к лицу с полицейским. Музыка звучала у него в ушах, но он понял по губам то, что она ему сказала:

– Добрый вечер, мистер Бомон.

Мартен снял наушники и, прищурившись, посмотрел на нее. Кого-то она ему напоминала.

– Муун-Джин-Хо, – представилась она, протягивая ему руку.

Сначала сложно выговариваемое имя не вызвало никаких ассоциаций, а потом: так это же мадемуазель Хо, Сеульская пантера!

– Мне кажется, нам есть что сказать друг другу, мсье Бомон. Впрочем, если позволите, я буду называть вас Мартен.

Он нахмурился. Какое-то время молча смотрел на протянутую руку симпатичной кореянки, прежде чем решился коснуться ее.

– Дайте мне как-нибудь знать, – попросила она, придвигаясь к нему поближе, – что вы не утратили способность разговаривать.

Мартен кивнул, даже не улыбнувшись. Он-то знал, что эта милая дама была вовсе не такой уж безобидной, как казалось на первый взгляд, за милыми манерами и шармом скрывался железный характер и твердая воля. Среди полицейских мадемуазель Хо имела серьезную репутацию. В прессе сообщения о ней появились лет пять назад, когда она работала в штате генерального прокурора Сеула: руководила отделением из пяти десятков сыщиков. Им удалось обезглавить триады и посадить за решетку основных главарей корейской мафии. Она блестяще подготовила и провела операцию «Чистые руки», в результате которой Сеул удалось очистить от части криминальных группировок, контролировавших путем шантажа и рэкета проституцию и запрещенные азартные игры. Этот успех превратил ее в героиню хроники, но, к сожалению, привел к тому, что с тех пор она вынуждена была постоянно находиться под охраной телохранителей, поскольку мафия поклялась отомстить ей. Мартен знал, что теперь Хо работает на американскую страховую компанию «Ллойд бразерс», одну из самых крупных в мире.

– Обещайте поужинать со мной, – попросила кореянка ласковым тоном. – Всего лишь ужин, чтобы убедить вас.

– В чем?

– А у вас, оказывается, есть голос.

– В чем вы хотите меня убедить?

– Поработать на меня.

– Я ни на кого не работаю, – заявил Мартен.

– Вы работаете на государство, которое не ценит ваш труд.

Он повернулся к ней лицом. На платформе было полно народу, но могучая фигура сумиста, казалось, как ширма ограждала их от напора толпы.

– Хорошо, я прошу вас поработать со мной, – произнесла кореянка. – И тогда, может, на двоих у нас будет один шанс…

– Какой шанс?

– Задержать Арчибальда Маклейна.

«Бентли» с тонированными стеклами пересек улицу Сен-Лазар, свернул на бульвар Османн, затем направился к площади Согласия. Салон сверкал свежестью и изыском. Громила в черных очках за рулем вел машину очень аккуратно, благоговейно слушая концерт Баха в превосходной записи, с отличным звуком. Мартен на заднем сиденье, погрузившись в свои мысли, смотрел, но не замечал проносившиеся мимо деревья, опутанные синими неоновыми лампочками, превратившими Елисейские Поля в лазурный поток, устремленный к центру города. Мадемуазель Хо, расположившись рядом, украдкой наблюдала за ним. Она отмечала слишком длинные волосы, неухоженную трехдневную щетину, меховой ободок вокруг капюшона его парки защитного цвета, который он так и не снял с головы, открытый вырез свитера, достаточно глубокий, чтобы догадаться, что за татуировка украшает ключицу, а также кусочек пластыря, приклеенный под губой. Она нашла в нем сходство с печальным принцем, чей загадочный облик отмечен романтической и суровой красотой, а измученная душа мечется в поисках несбыточного. Ненадолго ей удалось перехватить взгляд Мартена. В когда-то темно-синих его глазах мелькнула притягательная сила, какая встречается у мужчин, которым надоело соблазнять и нравиться женщинам, но они не перестали быть привлекательными и сохранили не только интригующую брутальность, но и интеллект.

Машина пересекла Сену и свернула направо, на набережную Орсэ, потом двинулась по набережной Бранли, выехала на проспект Сюффрен.

Мадемуазель Хо неожиданно сообразила, что ее трясет от холода. Бывало, что она противостояла самым свирепым мафиози, знала, как вести себя с опасными гангстерами, издевалась над наемными убийцами, выслеживающими ее по заданию мафии. Но никогда она не дрожала так, как сейчас, в этой машине, рядом с этим типом. Ей стало страшно, она испугалась самой себя, испугалась озноба, который охватил ее так некстати. Не зря ей платили огромные деньги за способность видеть людей насквозь, понимать их душевные раны, ощущать надлом. Теоретически она знала Мартена как облупленного: вот уже несколько месяцев, как страховая компания, на которую она работала, установила слежку за молодым полицейским. Мадемуазель Хо досконально изучила его досье, читала его электронную почту, имела доступ к жесткому диску компьютера, прослушивала телефонные звонки, как по служебным делам, так и личные. Она была на шаг впереди и уверенно чувствовала себя в любых условиях, но единственное, чего не могла предусмотреть, так это магнетического воздействия, исходящего от Мартена и вовлекающего ее в свое поле.

Она прикрыла глаза и попыталась подавить в себе зарождающееся чувство. Знала, что часто эмоции становятся опаснее, чем пуля девятого калибра, и могут причинить больше вреда, чем острое лезвие ножа.

«Бентли» остановился на Марсовом поле. Сумист выскочил из машины, услужливо открыл дверцу, потом она мягко захлопнулась за их спиной.

Было холодно. Температура опустилась ниже нуля, а ледяной ветер разносил в воздухе капли дождя вперемешку со снегом.

– Надеюсь, у вас не закружится голова на высоте, – сказала кореянка, указав на Эйфелеву башню, украшенную синими лампочками, символизирующими цвета объединенной Европы.

Мартен закурил сигарету, напрасно надеясь этим хоть как-то согреться, и выпустил колечки серого дыма.

– Нет, – вызывающе ответил он. – Мне даже нравится смотреть на все свысока.

Мартен послушно следовал за кореянкой к платформе, на которой стояла башня, к навесу для отдельного входа в ресторан «Жюль Верн». Лифт доставил их на второй этаж, где располагался знаменитый ресторан «железной дамы». Метрдотель провел их по галереям, протянувшимся вдоль всех четырех ее опор и сходившимся к центру, отдаленно напоминая очертания мальтийского креста. Ковер кофейного цвета, скромный рояль, изысканные итальянские кресла и панорама, от которой захватывало дух. Волшебное место. Столик, где они устроились, располагался в той стороне, откуда открывался вид на площадь Трокадеро в праздничном убранстве.

Они быстро сделали заказ, а потом мадемуазель Хо открыла сумочку, достала оттуда прямоугольный конверт песочного цвета и протянула его Мартену. Он вскрыл его и увидел чек на свое имя от страховой компании «Ллойд бразерс» на сумму 250 000 евро.

Десять лет безупречной службы в полиции.

Мартен (отодвигая от себя конверт с чеком): Скажите честно, что все это значит?

Мадемуазель Хо: Можете считать это авансом. Первый взнос в благодарность за то, что вы согласитесь уйти из полиции.

Мартен сидел как громом пораженный, рассеянно глядя перед собой в тарелку с маринованной семгой и традиционным гарниром «лимон, икра, водка», в то время как кореянка наслаждалась каждым кусочком морского гребешка на блюде.

Мартен: Чего конкретно вы от меня хотите?

Мадемуазель Хо: Я уже вам говорила. Хочу, чтобы вы мне помогли задержать Арчибальда.

Мартен: Почему я?

Мадемуазель Хо: Потому что вы единственный полицейский, кто видел его в лицо. Ночи напролет вы пытаетесь залезть к нему в душу и понять ход его мыслей. Вы уверены, что ваша жизнь загадочным образом переплетена с его судьбой, и встреча неизбежна…

Мартен: Откуда вы это знаете?

Мадемуазель Хо (поднося к губам бокал с розовым шампанским): Буду с вами откровенна, Мартен. Я знаю о вас все: размер лифчика вашей бабушки, вашей первой учительницы, любой поступок и проступок по службе, пустоту в вашей личной жизни, уныние и скуку в вашей душе, марку сигаретной бумаги, в которую заворачиваете травку, и адреса предпочитаемых порносайтов.

Он усмехнулся. Вот уже пару месяцев, как Мартен заметил за собой слежку и понимал, что в его компьютере появился «жучок». Поначалу грешил на следствие, проводимое секретной службой, и постарался оградить от прослушки самое основное: Нико, малышку Камиллу, свое секретное досье на Арчибальда. Пусть кореянка думает, будто знает о нем все, но она прошла мимо тех вещей, которые в его жизни действительно что-то значат. Та догадалась, что пошла ложным путем. Не следовало добиваться согласия на сотрудничество, пытаясь смутить его подобными заявлениями. Тогда она выложила козырную карту.

Мадемуазель Хо: Вы полагаете, что знаете о Маклейне все, однако заблуждаетесь.

Мартен (безучастным тоном): Я вас слушаю.

Мадемуазель Хо: Вы считаете, что Арчибальд похититель, отмеченный печатью гения, а для нас он просто грабитель.

Мартен нахмурился.

Мадемуазель Хо: Официально мы не признаем кражу объектов культурного наследия как самостоятельный вид похищения с целью выкупа. Признать это – означало бы вызвать повышенный интерес и спровоцировать волну преступлений. В нашей среде об этом предпочитают не говорить, и никто не нарушит запрета. Никакая страховая компания и ни один музей не заплатит выкуп, чтобы вернуть культурный объект на место.

Мартен (пожав плечами): Что вы мне рассказываете? Я это знаю, но тут – другой случай…

Мадемуазель Хо: Вы так думаете? Маклейн преуспел в этом деле. За исключением некоторых полотен, с какими не хочет расставаться, он крадет картины с целью перепродажи и через посредников договаривается со страховыми компаниями за очень приличные деньги вернуть награбленное. Но самое интересное в том, как Маклейн использует полученные гонорары…

Она замолчала, специально выдерживая паузу, оставив собеседника в мучительном ожидании окончания предложения. Мартен пытался притвориться равнодушным, делая вид, будто с удовольствием вкушает нежнейшее мясо лангуста, запеченного с трюфелями. Потом он стал рассматривать кореянку, словно перед ним находилось произведение искусства в музее. Ее кожа была удивительно светлой, почти розовой. Длинная и гибкая, с точеной фигурой, как у манекенщицы, мадемуазель Хо носила короткую черную юбочку куполом и белую блузку. Хрупкая и беззащитная, она больше напоминала Одри Хэпберн, нежели Гонг Ли.

Мадемуазель Хо: Секретным службам известно, что Арчибальд создал и довел до совершенства сложную систему подставных фирм для отмывания денег. Следы перечислений определенных сумм, происхождение которых не вызывает сомнений у спецслужб, замечены на счетах гуманитарных организаций.

Она повернула к Мартену экран своего «Blackberry» и пролистала на сайте американской налоговой службы страницы, где были отмечены соответствующие позиции. Мартен прочел названия типа «Авиация без границ», «Служба санитарной авиации», «Крылья надежды»…

За окном кружили снежинки, потом ветер бросал их на стекло, и они разбивались, стекая капелькой вниз. Кореянка все продолжала что-то говорить, но Мартен не слушал ее. Арчибальд предстал перед ним в новом свете, своего рода Робин Гуд наших дней, использующий страсть к искусству ради благородной цели помощи обездоленным. Его мозг лихорадочно перебирал гипотезы, чтобы ответить на единственный вопрос: какой грех, какую роковую ошибку похититель пытается замолить?

Мадемуазель Хо: Вы что-нибудь слышали о нашей компании «Ллойд бразерс»?

Мартен кивнул. Это одна из известнейших страховых компаний в мире искусств, своего рода конгломерат из страховых компаний и маленьких фирмочек. За несколько лет ей удалось поглотить конкурентов и обеспечить себе практически монополию, забирая все крупные контракты на рынке.

Мадемуазель Хо: В последние пять лет основная статья расходов «Ллойд бразерс» – покрытие ущерба, связанного с деятельностью Арчибальда.

Мартен (пожав плечами): Допустим, но это – не моя проблема.

Мадемуазель Хо: В этом году его налеты умножились, компания оказалась в сложной финансовой ситуации, нам приходится истощать резервный фонд и нести убытки на десятки миллионов евро.

Мартен: Да, но финансовый кризис коснулся всех.

Мадемуазель Хо (стараясь подавить в себе раздражение): Мы больше не намерены это терпеть, и ФБР тоже. Мы работаем рука об руку с федералами, чтобы покончить с проблемой под названием Арчибальд Маклейн.

Мартен: А как, мне бы хотелось знать, вы собираетесь взяться за это?

Мадемуазель Хо: Наша компания согласилась обеспечивать охрану знаменитого бриллианта «Ключ от рая» на аукционе во время торгов в Сан-Франциско. Как и вы, я считаю, что он непременно будет пытаться выкрасть его, но ему это не удастся, если вы окажетесь рядом и помешаете этому.

Не дав ему опомниться или задать вопрос, кореянка положила на стол авиабилет.

Мадемуазель Хо: Я работаю в тесном взаимодействии с ФБР, и мне бы хотелось, чтобы вы стали моим напарником в данном деле. Вы принимаете мое предложение или отказываетесь от него, но у вас только четверть часа для принятия решения. Дольше я ждать не намерена.

Мартен посмотрел на билет: авиарейс в Сан-Франциско, в один конец, дата вылета – послезавтра. Да, кореянка действует решительно: своего рода пари, а она не привыкла проигрывать. Но у Мартена был спрятан в рукаве козырь.

Мартен: Мне нужна аккредитация от местных властей на ношение оружия на территории США, в виде исключения. Я хочу быть уверен, что в случае надобности смогу сам задержать Арчибальда Маклейна.

Мадемуазель Хо: Нет, это невозможно.

Мартен: Послушайте, в этой стране обо всем можно договориться, в этом ее сила и ее слабость.

Мадмуазель Хо: Это невозможно.

Мартен: Вы в силах подключить ФБР и даже мобилизовать американскую армию, но вы не сможете арестовать Арчибальда, по крайней мере не будете уверены, он ли это на самом деле. Вы ничего не знаете ни о прошлом Маклейна, ни о том, что толкает его на преступления. Не понимаете, за что зацепиться, у вас нет на него ничего серьезного. А вот у меня…

Он достал из кармана маленький прозрачный полиэтиленовый пакетик, похожий на те, в которые собирают вещественные доказательства. Внутри лежала этикетка от бутылки шампанского.

Мартен: У меня есть то, чего у вас нет и быть не может на Арчибальда: отпечаток его пальца.

Мадемуазель Хо посмотрела на него с любопытством и с недоверием.

Мартен: Полгода назад Маклейн прислал мне в подарок бутылку шампанского. То ли провокация, то ли игра с его стороны, не известно. В любом случае он постарался оставить там один очень четкий отпечаток. Такого отпечатка нет ни в одной базе данных, я единственный, кто им владеет. Я проверил в электронной картотеке дактилоскопических отпечатков, куда у меня есть доступ. Но надо еще проверить по Еврокард и особенно в базе ФБР.

Кореянка протянула руку в надежде, что Мартен передаст ей пакетик, но так и застыла, поскольку он не торопился. Их взгляды встретились, и Мартен предложил ей окончательное условие сделки.

Мартен: Отпечаток в обмен на аккредитацию федералов и разрешение арестовать Арчибальда на территории Соединенных Штатов.

Он поднялся из-за стола, так и не притронувшись к шоколадному суфле, и предупредил:

– Учтите, я не могу дать вам четверть часа на размышление. Только пять минут.

10–

В вихре жизни

Ну вот и пришла нам пора расставаться.

Жизнь ураганом пронеслась,

И мы продолжаем в вихре вращаться,

Крепко за руки держась,

Крепко за руки держась…

Музыка Жоржа Делерю, Слова Сируса Бассиака (Серж Резвани)

Эйфелева башня

Ресторан «Жюль Верн»

22 часа 03 минуты

Мартен шел к выходу в сопровождении метрдотеля. Шагая мимо стеклянных дверей, ограждающих святая святых – кухню, он, вопреки правилам, заглянул в запретный храм чистоты, открыл холодильник и прихватил с собой бутылочку колы, прежде чем покинуть ресторан.

В лифте он застегнул «молнию» своей парки до самого верха и вставил в уши наушники с обычной музыкой – душераздирающий, агрессивный рэп, полюбившийся ему с 90-х годов, когда он был лицеистом, потом студентом. Все те же самые песни, ставшие культовыми: «Я нажимаю на гашетку», «На Париж падают бомбы», «Брось свой пистолет»… Это была его музыка, музыка подростка из захолустья. Своего рода фристайл, позволявший накопившейся злобе вылиться наружу или угаснуть, рассеяться. По крайней мере, уж точно эта музыка была не для тех, кто торчит в ресторанах во время свадебного путешествия.

Вдоль и поперек Марсова поля гулял ледяной ветер. Мартен потер руки, чтобы согреться, и сделал несколько шагов в сторону набережной Бранли. Его неудержимо влекло к воде, он ступил на мост д’Иена, соединяющий Эйфелеву башню с площадью Трокадеро. Отсюда, в кромке воды по берегу Сены, Мартен увидел качающиеся на волне лодки и отражение множества пляшущих огоньков. Снежинки продолжали порхать в воздухе, хотя они уже не походили на пушистые звездочки, а больше напоминали кокаиновую пудру.

Он вынул из кармана билет на самолет, который предусмотрительно захватил с собой со стола в ресторане.

Сан-Франциско…

Всего лишь намек, легкое упоминание об этом городе приводило Мартена в трепет, вызывая противоречивые чувства: сначала обманчивое томление ностальгических чувств, потом разрушительную, как цунами, волну воспоминаний, из-за которой он терял контроль над собой.

И вот опять. Ощущение пустоты вокруг, перед глазами пропасть, на дне ее – несколько дней давно ушедшего лета. Непонятно, было ли это в действительности, или он выдумал сказку, но только тогда, единственный раз в своей жизни и только в объятиях Габриель, он понял, что такое любовь. Почему же любовь сильнее самого крепкого наркотика? Почему приносит столько страданий?

Мелодия Варварской оргии вернула его в реальность. Он узнал эту песню из старого фильма Трюффо, даже вспомнил ее название: «В вихре жизни». Да, это правда. Жизнь, она такая и есть… Подчас это вихрь, водоворот, головокружение, которые приводят в восторг, как в детстве, когда катаешься на карусели. Иногда это вихрь, упоение от любви, когда засыпаешь, держа друг друга в объятиях, потому что кровать слишком узка для двоих, а потом завтракаешь в полдень, поскольку вся ночь была посвящена любви.

Бывает, что этот вихрь, как мощный тайфун, старается увлечь в водовороте и утащить на самое дно, а ты, как в утлом суденышке, захваченном бурей, понимаешь, что придется в одиночку противостоять штормам.

И тогда тебя одолевает страх.

– Мартин!

Он услышал, как кто-то сзади зовет его по имени, произнося на английский манер: Мартин. Мартен оглянулся. То была мадемуазель Хо в сопровождении своего охранника. Она делала ему знак рукой, подзывая к себе. А он, собственно, и не сомневался, что она согласится. Мартен выиграл право охотиться за Арчибальдом на американской земле, право продолжить дуэль против самого опытного грабителя в мире – единственную цель для себя, какую считал важной и которая не позволяла ему пойти ко дну и окончательно зачахнуть. Только она и придавала смысл его жизни – единственная вещь на свете, благодаря которой он продолжал верить, что у каждого в жизни есть свое предназначение.

Его предназначение – арестовать Маклейна. Странная уверенность, совершенно необъяснимая, но крепко укоренившаяся в его сознании в последние годы. Мартен точно знал, что рано или поздно это случится, отпечаток пальца на этикетке бутылки шампанского служил тому доказательством. Еще он знал, что этот отпечаток – слишком четкий, обманчиво очевидный, чересчур ясный, чтобы быть случайным.

Конечно, это – приманка. Арчибальд никогда бы так не ошибся. Ведь этот отпечаток не Мартен обнаружил, а сам Арчибальд послал ему.

Отныне правила игры поменялись: теперь не он охотится за Арчибальдом, а Арчибальд ищет возможность заманить Мартена к себе.

Но зачем?

11–

День, когда ты уедешь

Но вот что самое страшное: искусство жизни заключается в том, чтобы скрыть от тех, кто тебе дорог, радость, которую ты испытываешь, находясь с ними рядом. Иначе ты их потеряешь.

Цезарь Павез

На следующий день, вторник, 21 декабря

Парижское отделение полиции

10 часов 40 минут

Когда Мартен уже был готов вручить письмо с прошением об отставке, он почувствовал, как по спине забегали мурашки. Вспомнил, как много лет назад, совсем еще молодым человеком, он впервые переступил порог этого легендарного здания в двух шагах от собора Парижской Богоматери: набережная Орфевр, дом 36.

Тогда он шел по длинному узкому коридору, спускался по исторической лестнице позапрошлого века, надеясь встретить призраков прославленных полицейских, служивших здесь когда-то, в этом особняке, устаревшем и малопригодном для нужд современной полиции, зато сохранившем дух и сильный эмоциональный заряд от тех, кто ходил по этим коридорам и работал когда-то в стенах этих кабинетов.

Десять лет Мартен проработал здесь: сначала в отделе по борьбе с наркотиками, потом в отделе по борьбе с нелегальным вывозом культурных ценностей. За годы дом не стал ему родным, он не нашел тут семью, но все равно ему было тяжело покидать его навсегда.

Через полчаса Мартен вышел из здания. Слепящее солнце заливало светом тротуары на набережной Сены. Он оставил там свой полицейский жетон, оружие и пару наручников. Ему казалось, будто он стоит нагишом у всех на виду. В душе – коктейль из тоски, разбавленной облегчением. Ну вот, он больше не полицейский.

Теперь ему предстоит научиться с этим жить…

Интернат для подростков

Бульвар Порт-Руаяль

15 часов 30 минут

Если смотреть с улицы, дом Соленн похож на огромный теплоход из стекла, простирающий к городу две полукруглые галереи, как руки, словно приглашая войти внутрь. Мартен пересек зеленый дворик, прошел через аллеи небольшого сада, направляясь к гостеприимному зданию. Он приходил сюда раз в неделю вот уже три года подряд.

Холл больницы был просторным и светлым: шестьсот квадратных метров, залитых солнечным светом. Пол покрыт паркетом, лакированным белым лаком, высокие потолки, сверху свешиваются постеры с изображением всевозможных подростковых проблем, которые мешают им приспособиться к жизни в обществе.

Странно, но Мартен чувствовал себя хорошо в этом здании, похожем на что угодно, только не на интернат: просторные помещения, фасад из стекла, прозрачные стены, радующий взгляд окружающий пейзаж – все продумано с одной лишь целью, чтобы у воспитанников не создавалось ощущения замкнутого пространства.

Мартен поднялся на четвертый этаж, который был предназначен для лечения и социализации трудных подростков путем приобщения к искусству. Здесь находились медиатека, кухня, танцевальный зал, музыкальная студия, радиостудия, мастерские.

Не очень-то много на свете вещей, в которые Мартен верил свято, но он точно знал, что искусство лечит, помогает сформировать в себе личность, найти точку опоры в мире, подтолкнуть к творчеству.

Он приоткрыл дверь в художественное ателье и заглянул внутрь:

– Здравствуй, Соня!

– Привет, Мартен! Ты сегодня рано, – ответила ему девушка в белой кофточке.

Она по-приятельски чмокнула его в щеку и пригласила войти в комнату, до предела заполненную работами пациентов. Каждый раз Мартен поражался экспрессивному накалу этих произведений: картины, где в сумрачном вихре витала тень смерти, гипсовые ангелы с надгробных изваяний, падшие ангелы и демоны-разрушители, муляжи иссохших тел больных анорексией, только что поступивших на лечение, а потом те же тела, но через полгода, уже набравшие вес и восстановившие положенные формы. В глубине комнаты друг против друга располагались фигуры ангела и демона. Казалось, они ведут между собой борьбу не на жизнь, а на смерть, и непонятно, кто из них одерживает верх.

– Мартен, поможешь мне переставить эту подставку?

Конечно, он с удовольствием согласился и спросил между делом:

– Она уже освободилась после консультации?

– Да, я ей сказала, что ты будешь ждать ее наверху.

– Пойдешь со мной?

– Мартен, но ты уже большой мальчик!

– Пожалуйста, Соня… Мне нужно сказать тебе кое-что.

Она вышла за ним в коридор, и пока они шагали к лифту, со смехом произнесла:

– Побежали по лестнице, увалень! Кто прибежит последним, тот приглашает в ресторан!

Соня устремилась к лестнице и побежала вверх, на крышу, перепрыгивая через три ступеньки. Мартен бросился вдогонку, еле-еле догнал и остановил, схватив за руки и прижав к стене:

– Послушай, я должен сказать тебе нечто важное.

– Что ты меня любишь? Но ты же знаешь, что это невозможно, у меня есть парень…

– Умоляю, побудь серьезной, – промолвил он, отпуская ее.

– Ну, что ты хочешь мне сказать? Что ты уезжаешь? Но ты должен это сказать не мне, а ей. Скажи это Камилле…

Мартин познакомился с директором детской психиатрической больницы, доктором Соней Хаджеб, три года назад, когда она пришла к нему в офис. Худенькая стройная молодая женщина, похожая на подростка, с черными как смоль густыми волосами, стянутыми на затылке резинкой. Она была немного старше его, носила джинсы и кожаную курточку, жила в Сен-Дени и могла бы сойти за его старшую сестру.

В работе Соня ежедневно сталкивалась с анорексией, булимией, депрессиями и душевными расстройствами, которые часто приводят подростков к суициду. С первой их встречи Мартен почувствовал, что от Сони исходит добро.

– То, что я собираюсь вам сейчас сказать, запрещено законом и противоречит принципам моей профессии.

Таковы были ее слова при их первой встрече. Мартену понравилась, как она сразу приступила к делу, это свидетельствовало о сильном характере и твердой воле.

– И если быть совсем откровенной, я рискую своим местом…

– Тогда зачем вы это делаете?

– Я думаю, что таким образом помогаю одной маленькой девочке почувствовать себя лучше.

Мартен нахмурил брови, он понятия не имел, каким боком это его касалось.

– Вы помните Камиллу?

Он пожал плечами:

– Камилла, Камилла… Я многих знаю с таким именем.

– Женщин, наверное, но не девочек пяти лет…

Мартен на мгновение прикрыл глаза, и сердце учащенно забилось.

Зима 2000 года.

Квартал Де Лют на севере Женевилье.

В ряд друг за другом выстроились длинные, до 200 метров, и высокие, в 20 этажей, дома.

Моросящий дождь, серый, грязный, холодный. Пять часов вечера, но уже темно, как ночью.

Темно-синий «Пежо» останавливается у подъезда корпуса С. Вот трое полицейских, приехавших на задержание подружки арестованного наркодилера, выходят из машины и поднимаются наверх.

Один стучит в дверь квартиры и произносит положенные в подобных случаях слова. Ответа нет. Пистолеты зажаты в руке наготове. Другой выбивает плечом дверь, и они врываются внутрь. Первым в квартиру заходит Мартен.

В спальне на матрасе лежит женщина. Ее трясет озноб, запястья порезаны, зрачки расширены. Домашний халатик весь мокрый от крови и мочи. Рядом с ней на грязной простыне валяются кустарные приспособления для изготовления дозы. Мартен производит осмотр, другие полицейские вызывают «Скорую помощь». Он понимает, что уже поздно. Они не успеют… Она уходит, уходит… Когда приезжают врачи, женщина уже мертва.

Обыск ничего не дает: несколько пакетиков с гашишем, кристаллический кокаин, шприцы…

Паршивый день.

Возвращение в комиссариат Нантера. Бумаги, бумаги… Процедура оформления протоколов, желание сбежать отсюда подальше, хочется выть от тоски, тошниловка. Возвращение домой, бессонная ночь, внезапное озарение – пропустили что-то важное! Опять перед глазами предсмертный взгляд той женщины… Почему она так на него смотрит?

Паршивая ночь.

Мартен встает, одевается, садится в машину и едет в трущобы, на окраину города: окружная дорога, Сен-Кен, квартал Де Лют на севере Женевилье. Сначала бродит пешком по кварталу, расспрашивает типов, подпирающих стены в подземном переходе, «ночных бабочек». Потом поднимается в квартиру. Он что-то ищет, но не знает, что именно. Перетряхивает шкафы, роется в кухне, осматривает уборную. Спускается вниз. Стоит в задумчивости на лестничной площадке. Заглядывает в почтовый ящик, в лифте простукивает стены кабины и потолок.

На улице темно. Холодно. Дождь никак не закончится. Мартен бредет на автостоянку. Старые тачки, ржавые драндулеты, скутеры. Полный доверху мусорный контейнер, грязные пакеты вокруг. Мартен все пытается что-то найти. Или кого-то? Крик! Интуиция подсказывает ему, где искать. Он открывает первый попавшийся мешок с мусором и выгребает наружу содержимое. Дрожь по всему телу. Он здесь! Еще до того, как увидел, Мартен точно знал, что он здесь. В пластиковом пакете из супермаркета он нашел его: ребенок – всего-то нескольких часов от роду, голый, замерзший, завернутый в старый свитер и туалетную бумагу. У него на голове остатки плаценты! Не дышит. Нет, дышит! Мартен даже не пытается вызвать «Скорую». Он заворачивает младенца в свое пальто, укладывает на пассажирское сиденье рядом с собой, ставит на крышу полицейскую мигалку и мчит на восток в сторону Амбруаз-Паре. Кровь на халатике бедной женщины – это не только кровь из порезанных вен на запястье, а кровотечение после родов! Эти скоты из «Скорой» неужели не могли разобраться?! По дороге Мартен звонит в больницу, чтобы предупредить врачей. Он бросает взгляд на ребенка. Это девочка. Он одновременно в ужасе и в восторге от ее маленького тельца. Очевидно, беременность закончилась раньше срока, но сколько времени она провела в утробе матери? Семь месяцев? Восемь?

Вот и больница. Девочку забирают врачи, а ему предстоит заполнить бумаги. Имя, фамилия новорожденной? Мартен пытается вспомнить фамилию матери. Что касается имени – первое, что приходит на ум, – Камилла. Потом он долго ждет в приемном покое, но – ничего, пока никаких прогнозов. Приходит на следующий день. Ему говорят, что ребенок доношенный, но как настоящий наркоман испытывает ломку. Ребенка лечат. Надо ждать. Почему он такой маленький? Наркотики, которые принимала мать во время беременности, снижают функции плаценты, что вызывает задержку развития плода. На следующий день Мартену сообщают, что младенец борется за жизнь. Как бы он хотел бороться вместе с ним! На третий день говорят, что самое страшное позади, проведена дезинтоксикация, ребенок выживет, но у него обнаружен ВИЧ, ему грозят осложнения и пороки развития, неизбежные у детей наркоманов. На четвертый день Мартен не приходит. Он проводит всю ночь после работы в дешевом баре, пьет водку. Камилла – это имя нравилось Габриель, она хотела так назвать свою дочку. На пятый день он не выходит на работу. На шестой день замуровывает воспоминание о Камилле на самом дне подсознания и запрещает себе даже думать о ней.

Проходят годы…

И вот однажды утром Соня Хаджеб появляется в его офисе…

На крыше интерната, под стеклом для защиты от непогоды, обустроили террасу, откуда открывался панорамный вид на город. Множество растений в кадках, несколько столов и кресел из ротанга превратили помещение в прекрасный зимний сад.

Коротко подстрижены волосы, курносый носик, милая мордашка. Девочка лет десяти, казалось, выросла в далекой деревне, как и те, с которых Танигучи рисовал свой культовый Манга.

– Привет, Камилла!

– Мартен!

Она подняла голову от книги, которую читала, и бросилась к нему навстречу. Он подхватил ее на руки и закружил вокруг себя. Мартен всегда так делал при встрече, и ей нравилось.

Три года назад, когда Камилла переживала трудные времена в новой семье у своих приемных родителей, Соня Хаджеб, детский психиатр, наблюдавшая ее с раннего возраста, приняла решение рассказать ей правду о ее появлении на свет и чудесном спасении. Камилла настояла на том, чтобы встретиться со странным молодым человеком, благодаря которому она осталась в живых. Их тайные встречи с тех пор самым благоприятным образом отразились на психическом здоровье девочки, что полностью оправдало решение Сони пойти на этот трудный шаг.

В общем, с тех пор они встречались каждую среду, в одно и то же время, на верхней террасе.

Девочка росла веселой и жизнерадостной, у нее оказалось превосходное здоровье и никаких задержек в развитии. Мартен видел, как она взрослеет, умнеет, расцветает, радуется жизни, и думал, что судьба способна не только на гадости, иногда она преподносит неожиданные, но приятные сюрпризы. Куда-то исчез риск задержки в развитии, не подтвердился диагноз ВИЧ-инфекции, траектория судьбы выровнялась, и жизнь пошла по иному пути!

– О-ля-ля! Какая холодина! – ворчал Мартен, потирая замерзшие руки. – Ты не хочешь спуститься вниз?

– Нет! Хочу побыть здесь, на солнце. А холодный воздух бодрит!

Мартен устроился в кресле рядом с Камиллой и посмотрел вдаль, на бесконечное море парижских крыш.

– Ну, как тебе этот комикс?

– Потрясно! – воскликнула Камилла. – Спасибо, что дал мне его почитать.

Мартен открыл свой рюкзак и вынул айпад цвета зеленого яблока, подаренный ей несколько месяцев назад.

– Держи, я переписал тебе отличную музыку: Марвин Гэй, «Cure», «U2», Жак Брель.

– Но я же просила Байонсе и Бритни Спирс!

– Тогда почему не «Спайс гёрлз»?

Потом он пододвинул кресло к ней поближе и произнес:

– Знаешь, нам нужно серьезно поговорить.

Камилла взглянула на него, предчувствуя, что пришла беда и шаткому равновесию, которое установилось с недавних пор в ее жизни, угрожает опасность.

– Ты слышала поговорку «с глаз долой – из сердца вон»?

Она низко склонила голову и уставилась в пол.

И пока Мартен долго объяснял Камилле, почему эта поговорка ни в коей мере их не касается, светлый ангел пролетел мимо и задел своим крылом последние лучи зимнего солнца.

12–

Дай мне поплакать

Мы должны беречь нашу слабость, потому что она нас сближает, а наша сила отталкивает нас друг от друга.

Жан-Клод Карьер

Проспект Клебер

Мотоцикл стремительно летит сквозь ночной сумрак.

Площадь Звезды

Мартен утирает капли дождя, струящиеся по прозрачному забралу его каски. Еще одно дело, последнее, его нужно сделать перед тем, как уехать из Франции.

Проспект Ваграм

Последний человек, с кем надо попрощаться. Еще одна женщина…

В первый раз он встретил Нико вечером, когда в городишке Улис стоял за ней в очереди в кассу в «Перекрестке». Он оказался там случайно: его бабушка с дедушкой теперь обитали в доме для престарелых в Бюр-сюр-Иветт. Мартен никогда не был с ними в особо близких отношениях, однако он взял на себя труд навещать их раз в месяц, в основном для того, чтобы выслушивать упреки в свой адрес и бесконечные жалобы на здоровье. Возвращаясь от них, он и заехал в соседний «Перекресток», чтобы купить что-нибудь домой пожевать: спагетти, пакет молока, диетическую колу и новый роман М. Коннелли из серии «Шесть футов под…». Мартен не мог не заметить молодую женщину, стоящую перед ним в очереди: блондинка, довольно высокая, с удивительно милым лицом и пугливым взглядом. Он обратил внимание на ее славянский акцент, когда она обменялась парой слов с кассиршей. И еще заметил в глубине ее глаз слабое, но чарующее сияние далеких мерцающих звезд, которое напомнило ему другие глаза с золотистыми искорками.

Женщина расплатилась за покупки и отошла от кассы. Но она так быстро шагала, что он, боясь потерять ее из виду, оставил свои макароны и все остальное перед кассой, чтобы не терять времени, не стал платить и побежал вслед за ней по галерее, повинуясь внезапному и неожиданному желанию.

– Мадемуазель!

Женщина повернулась к нему с необыкновенной грацией, ему почему-то вспомнился сюжет с розовым фламинго перед охотником. Захотелось успокоить ее и сказать «Не бойся меня», но вместо этого Мартен достал свой жетон и заявил:

– Полиция, проверка документов! Предъявите ваш паспорт, пожалуйста.

Через полчаса они сидели в его машине. Мартен подвез ее до дома. Она жила в многоэтажке, в квартире вместе с подружкой. Ее звали Светлана, но все называли ее Нико, поскольку она напоминала вокалистку из «Велвет андеграунд». На родине Нико даже защитила диссертацию по истории искусств, но на жизнь не хватало, поэтому переехала из Киева в Москву, где опять еле сводила концы с концами, работая манекенщицей в каком-то мелком агентстве. Кто-то посулил ей золотые горы на Западе, и Нико отправилась в Париж.

Эдем оказался адом, когда она столкнулась с реальностью. Нашелся сутенер, который предложил ей хорошее место – на улице, на панели. Так Нико и жила, постепенно все глубже опускаясь на дно.

Он тоже спросил, сколько она берет. Она, не стесняясь, ответила, что ее тариф от пятидесяти до двухсот евро в зависимости от услуги. Он протянул ей двести евро и сказал:

– Закрой глаза и расслабься.

– Как? Прямо здесь, в машине?

– Да.

Нико закрыла глаза. Мартен повернул ключ зажигания и включил свою любимую запись: дуэт Эллы Фицджеральд и Луи Армстронга. Они двинулись в сторону Парижа.

Для нее это путешествие было неожиданным, но она послушно сидела с закрытыми глазами, пока музыка ее не укачала. Через полчаса они раскачивались в кабинке колеса обозрения на площади Согласия. Нико не сразу поверила в то, что происходит, и какое-то время была слишком напряжена, чтобы получить удовольствие. Но жизнь научила ее: надо радоваться тому, что происходит в настоящий момент и не ждать лучшего.

Нико, как ребенок, обмирала от восторга, глядя сверху на искрящийся поток иллюминации на Елисейских Полях. Когда они достигли высшей точки на колесе, она запрокинула голову и долго вглядывалась в бесконечную бездну. А Мартен смотрел на нее и видел, как звездный дождь в ее глазах смешивается с плавным мерцанием неоновых огней.

Затем он повел ее в маленький ресторанчик на улице Бассано и угостил равиоли с белыми грибами и хлебцами из кукурузной муки. Вскоре они направились в Улис, к ней домой. По дороге Мартен почувствовал, как ее рука начала гладить его по колену, потом поднялась выше, стала ласкать его…

– Не надо, – сказал он, прикрыв ее руку своей.

Нико вышла из машины и долго смотрела ему вслед. Она была счастлива и в то же время несчастна.

Через неделю они встретились вновь. Потом регулярно встречались около года. Тариф всегда тот же – двести евро: для Мартена это стало гарантией, что он не позволит себе влюбиться, а для Нико – страховкой от ненужных иллюзий.

Он вбил себе в голову, что должен иногда давать ей возможность сделать глоток чистой воды и вырваться из повседневной гадкой действительности: гнусные рожи в машине, сеансы по-быстренькому в придорожном отеле, кока или героин как спасительно-смертельные подпорки, и чувство, что ты в тюрьме, а судьбу уже не изменить.

Мартен помнил каждое их свидание: открытый каток на площади перед ратушей, зимний цирк «Буглион», концерт полицейского оркестра на Центральном стадионе, выставка Пикассо и Курбэ в Гран-Пале, спектакль «Жизнь перед ее глазами» в театре Мариньи.

В его компьютере хранились все письма, которые Нико отправляла ему на следующий день после очередной встречи.

А он, скотина, так ни разу и не ответил…

От: svetlana.shaparova@hotmail.fr

Тема: жизнь не стоит того, чтобы жить…

Дата: 12 февраля 2008 08:03

Кому: martin.beaumont1974@gmail.com

Холодно. Я спустилась в метро, чтобы вернуться «на работу». Тащу в руках свой чемоданчик на колесиках. Все против меня. Держу в руках книгу, которую ты мне подарил, а в ушах звучит песня Сержа Генсбура. Эта яванка утверждает, будто жизнь не стоит того, чтобы жить без любви.

Спасибо, что подарил мне волшебный вечер вчера после театра на улице Монтень. Воспарить над Парижем, полетать над миром, пожить хоть недолго рядом с тобой. Даже усталость не чувствовалась. Мне было хорошо. Мне было хорошо.

Спасибо, спасибо, спасибо. Я даже не обижаюсь на «Макдоналдс».

Твоя Золушка.

Бульвар Малешерб

Мотоцикл стремительно мчится по мокрому асфальту бульвара Бертье, потом по Окружной.

Проспект Порт д’Асньер

Мартен замедляет ход, чтобы стереть с каски капли дождя.

Улица Виктора Гюго

Он разворачивается через разделительную полосу.

Три женщины славянской внешности с вызывающим видом стоят под дождем рядом с рекламным плакатом в ожидании клиента. Мартен подъезжает ближе и останавливается. Они принимают Мартена за очередного клиента, но Светлана узнает его и делает шаг навстречу. Он протягивает ей каску и указывает на заднее сиденье. Она похудела, дрожит от холода, в ее потухших глазах – пустота. Мартен знает, что в последнее время Нико почти не спит, а заработанные деньги у нее уходят на наркотики.

– Поехали!

Она качает головой и отступает. Догадывается, что́ он задумал, и боится преследования за проступок. Мафиози, которые выкинули Нико на панель, могут отомстить ее семье, оставшейся на родине.

Но ведь нельзя же всю жизнь бояться!

Мартен догоняет ее на тротуаре, берет за плечи, пытается заглянуть в лицо. Она так слаба, что нет сил сопротивляться. Он усаживает ее на мотоцикл, садится за руль и повторяет:

– Все будет нормально, все будет нормально.

Через час они уже на Монпарнасе, в скромной гостинице на улице Аббата Грегуара. Нико приняла душ, Мартен закутал ее в банный халат, чтобы согреть, и уложил на постель. Наступает ломка, ее зрачки сузились, а тело дергается от судорог и боли. Он видит, как Нико сжала кулачки, и ногти до крови впились в кожу, слышит, как желудок издает странные булькающие звуки.

Перед тем как она пошла в душ, Мартен заставил ее выпить три ложки метадона, чтобы ломка наступила позже и не была такой жестокой. Соня говорила ему, что после лекарства ломка наступает минут на тридцать позже. Он ждет, пока приступ закончится, помогает ей закутаться в теплое одеяло, сидит рядом и сжимает руку, пока не наступает облегчение.

– Ну почему, Мартен? – спрашивает Нико со смешным славянским акцентом.

Она лежит на постели, уже успокоившись, почти безмятежно. Разумеется, это видимое, ненастоящее спокойствие, просто результат действия лекарства, но все-таки первый шаг.

– Ты не должна выходить отсюда одна.

– Они все равно найдут меня.

– Нет.

Мартен поднимается, берет свой кожаный рюкзак и вынимает оттуда потертый паспорт.

– Он почти настоящий, – объясняет он, открывая его на первой странице. – Теперь ты не Светлана, тебя зовут Татьяна. Родилась не в Киеве, а в Санкт-Петербурге.

Так вот на что он потратил последний день в полицейском управлении – приготовил для нее новые документы.

– Смотри! – Мартен положил на кровать рядом с Нико билет на самолет. – Завтра утром вылетаешь в Женеву, в клинику Жанны д’Арк. Там врачи поставят тебя на ноги.

– Но как…

– Все уже оплачено, – объясняет он. Боится даже себе признаться в том, что ради этого пришлось закрыть счет в банке. Потом Мартен дает ей визитку Сони Хаджеб.

– Если возникнет хоть малейшая проблема, звони по этому номеру. Это – женщина, психиатр, она друг, она обязательно поможет.

Глаза Нико наполнились слезами. Но это другие слезы, они приносят облегчение, от них потухший, казалось, навсегда взгляд становится теплее.

– Мартен, почему ты это делаешь?

Он приложил палец к ее губам, намекая, что есть вопросы, на которые не нужно искать ответа. Сказал, что уже поздно, ей пора спать, а сам прилег рядом и долго держал Нико за руку, пока не почувствовал, что она уснула.

Середина ночи, многоквартирный дом для малоимущих в Эссоне, на окраине.

Маленькая квартирка, свет выключен, везде темно. Над звонком – славянская фамилия. Внутри серо и уныло. В комнате на этажерке несколько книг, которые он ей советовал прочитать, на плеере – мелодии, какие он для нее списал. На стене – афиши фильмов, которые в этом году они посмотрели вместе. Под кроватью – красивая музыкальная шкатулка. Когда открываешь ее, спокойная музыка наполняет комнату. В шкатулке – несколько выцветших фотографий о далеком детстве на Украине. В ней столько всего… На самом дне – конверт. В нем – купюры: деньги, которые Мартен давал ей при каждом свидании. Нико не израсходовала из них ни единого евро, даже в худшие моменты, когда была готова на все, лишь бы добыть дозу.

Столько доказательств, что в этом году что-то произошло между ними. Несколько месяцев, небольшой отрезок жизни, но он запал ей в душу, а она – ему.

13–

Вторая половинка

День за днем

Любовь умирает,

И все никак не умрет

Серж Генсбур

Она

Сан-Франциско

7 часов утра

Слабый проблеск начинающегося утра. Во рту – привкус соли. Туман в голове, ломота в теле, тяжесть на сердце.

Габриель тихонько встает с постели, чтобы не разбудить человека, заснувшего рядом с ней: мистер Коннард, о котором, кроме фамилии, она почти ничего не знает и которого больше не встретит никогда. Он и его экологические взгляды, ответственная работа в сфере высоких технологий и миленькая квартирка на берегу, окнами на океан.

Габриель собирает свои вещички и быстренько одевается, закрывшись в ванной: светлые джинсы, вязаный свитер, кожаная курточка в обтяжку, ботинки на высоком каблуке. В кухне достает из холодильника бутылку минералки. Хочется сигаретку, а еще больше хочется положить под язык лексомил, чтобы успокоить пустой желудок и унять щемящее чувство одиночества, что с самого детства не дает ей покоя.

Лучи восходящего солнца скользят по чистой глади залива и бегут дальше, в Тихий океан, огибая остров Алькатрас. Солнце зовет ее, и она выходит из дома, пересекает длинную лужайку и направляется к морю. Ветер усиливается и приносит с собой звуки морского прилива. Габриель бредет по пляжу, снимает обувь, ступает голыми ногами по песку. Волна только что отступила, и песок еще влажный. В волосах играет солнечный лучик. Издали может показаться, будто она танцует на берегу океана, что она счастлива. Но это не так. В ее истерзанном сердце – пустыня из льда и камня.

Сегодня ее тридцать третий день рождения. Этим утром, как и каждый раз в этот день, она совсем одна в мире. Совсем одна. Ей так одиноко! Габриель закрывает глаза и простирает руки навстречу порывам ветра и морскому воздуху. На душе – тоска. «Зачем я отпустила тебя?»

Габриель чувствует, что ее засасывает в пустоту, и она трепещет на ветру, как пламя свечи. Но сопротивляется, борется, ей нельзя угаснуть! Она не должна упасть, потому что если упадет, никто ее не подхватит, никто ей не поможет подняться! Тогда она просто погибнет.

Он

Париж

Час ночи

В номере гостиницы почти темно.

Мартен лежит на постели, скрестив руки на груди, с открытыми глазами. Рядом с ним спит Светлана. Он знает, что ему не сомкнуть глаз: со сном у него всегда проблемы. Склоняется над спящей, укутывает одеялом ее хрупкое тело по самые плечи. Натягивает свитер, выключает ночник и выходит из комнаты.

В лифте на него вдруг накатывает. Мартен чувствует смятение в душе, сердце сжалось в комок, тяжело дышать. Он понять не может, что с ним, но кажется, будто перед глазами открылась бездонная пропасть, полная отчаяния. Приступ проходит, оставляя тупую боль в груди. Мартен минует уютный холл, кивает на прощание ночному дежурному, выходит на улицу.

Дождь все еще моросит. Он садится на мотоцикл, заводит мотор и исчезает в ночи. Пока служил полицейским, иногда играл с огнем и порой обжигался. Этой ночью душа Мартена разрывалась от противоречий, он чувствовал себя непобедимым и уязвимым одновременно, им овладело щемящее чувство тревоги, как при игре в русскую рулетку. Казалось, будто он – канатоходец и идет по проволоке, натянутой между двумя горными вершинами, а под ним – скалистое ущелье.

Боль в груди не отступала, Мартен подумал, что это – от холода. Не догадался, что это – от любви.

Она

Сан-Франциско

7 часов 30 минут утра

Габриель пришла в себя, когда кто-то залаял у нее под ухом. Она открыла глаза и постаралась собраться с мыслями. Она лежит на пляже, рядом добродушный золотистый лабрадор прыгает вокруг и тычется мордой ей в лицо. Она треплет его за ухом, играет с ним, потом собирается, встает и идет вдоль берега в сторону шоссе.

Дорожка разделяет полосу прибоя от живописных домиков, пристроившихся у самой кромки океана. Машина Габриель легко узнаваема издалека: кабриолет 1968 года, «Мустанг», ярко-красного цвета. Когда-то он принадлежал ее матери. По современным меркам – совершенно не экологичная модель, созданная до бензинового кризиса и разговоров о потеплении климата. Своего рода дерзкий вызов современной политкорректности. А ей наплевать. Она считает, что очарование «Мустанга» никогда не устареет, бережет его и старается ездить осторожно.

Включив зажигание, медленно трогается с места, проезжает по Морской набережной, сворачивает на Редвуд и мчится по мосту Золотые Ворота.

Габриель обожает этот подвесной мост и ездит по нему почти ежедневно. Ей нравится его красновато-оранжевый цвет, высокие опоры, взметнувшиеся к небу, и, как все жители города, она им гордится.

На душе немного полегче. Габриель ставит кассету с музыкой Лу Рида. Волосы развеваются на ветру, ей кажется, будто она летит над морем на крыльях, парит в небесах и вот-вот коснется солнца.

Но внезапно сильная боль пронзает тело, и опять внутри возникает ощущение пустоты. Вместо того чтобы притормозить, Габриель жмет на газ.

«Если мне суждено разбиться вдребезги на этом мосту, то никто об этом не пожалеет».

Он

Париж

1 час 30 минут ночи

Наушники в ушах, в лицо колючий ветер, Мартен несется на полной скорости, рассекая завесу дождя, по скользкой, как каток, трассе по окружному шоссе. Ворота Винсен, ворота Баньоле, ворота Пантен. Сотни, тысячи огоньков проносятся перед глазами, кружатся вокруг, путают, мешают, ослепляют. В наушниках звучит голос Бреля. Он воспевает любовь, бесконечное стремление к далекой звезде, сумасшедшую страсть двух старых любовников из Амстердама, или из Гамбурга, или еще откуда-то…

Мартен прибавляет газу, петляет между машинами, объезжает препятствия. Словно в лихорадке, мокрый от дождя, он упивается скоростью, как водкой. Несется все быстрее, рискуя жизнью, провоцируя судьбу, будто он больше не хозяин ситуации, не он принимает решение, словно отдал себя в руки неведомой силе, которая ведет его куда-то или к кому-то…

Они

Два гонщика несутся навстречу друг другу, но между ними пока – океан.

Две падающие звезды, устремленные в одну точку пространства.

Долгожданная встреча влюбленных, отложенная на годы.

Долгожданная встреча, но все еще может плохо кончиться.

Любовь и смерть – так тесно переплетаются[4].

Часть вторая

На улицах Сан-Франциско

14–

Валентина

Если двое очень любят друг друга, то у этой истории не может быть счастливого конца.

Эрнест Хемингуэй

На следующий день

22 декабря

Над Атлантикой

– Вам принести шампанского, мсье?

Рейс № 714 держал курс на Сан-Франциско на высоте десять тысяч метров над уровнем океана. Самолет, как большая серебряная птица, парил над густыми ватными облаками. Мартен отказался от предложения стюардессы. Вокруг него пассажиры первого класса с аппетитом вкушали фуа-гра с финиками и жареные хлебцы с пряными травами. В кресле слева от него мадемуазель Хо, как обычно в сопровождении мускулистого сумиста, маленькими глотками попивала из бокала мартини «Бланко».

– Вы были правы, – признала она, вынимая картонный пакетик из папки для бумаг.

Мартен обратил внимание на папку, где аббревиатура «ФБР» сопровождалась еще более грозным «Конфиденциально».

– Вы получили результаты анализа отпечатка пальца Арчибальда?

Она кивнула и передала ему досье, предлагая ознакомиться.

– Позвольте представить вам Джозефа А. Блэкуэла, сидел в тюрьме Сан-Квентин под номером IB-070779, сбежал в 1981 году.

Мартен взглянул на толстую папку бумаг и почувствовал, как мурашки забегали по спине и напряглись нервы. Он решился открыть досье, и в глазах загорелись искорки.

Фотография, сделанная в комиссариате Сан-Франциско во время ареста некоего Джозефа Арчибальда Блэкуэла в ночь с 23 на 24 декабря 1975 года по обвинению в «причинении опасного ранения, связанного с риском для жизни». На черно-белом снимке – мужчина лет тридцати, под глубоко запавшими глазами – черные круги, измученный страданием взгляд. К протоколу прилагалась краткая биографическая справка на арестованного.

Родился в Фонтенбридже, рабочем квартале Эдинбурга, мать – портниха, отец – художник, не продавший за всю жизнь ни одной своей картины. Учился в школе, педагоги отмечали способности, но он был рассеян и недисциплинирован. В четырнадцать лет оставил учебу и работал на стройке, механиком в автомастерской, покрывал лаком гробы, разнорабочим в Школе изящных искусств в Университете Эдинбурга.

В двадцать лет записался в Королевский воздушный флот, сначала механиком, потом успешно прошел курс обучения и получил диплом летчика. Пять лет спустя подрядился работать пилотом в гуманитарных миссиях. Сначала – «Летающие врачи», там занимался тем, что эвакуировал тяжелораненых и больных в Центральной Австралии. На нескольких фотографиях того времени он, с обветренным загорелым лицом, стоит рядом со старенькой «Сессной» на фоне пустынного пейзажа австралийской равнины. Потом «Крылья надежды» – сопровождал детей, нуждавшихся в срочной медицинской помощи, в Биафре. Санитарная помощь беженцам. Доставка фармацевтических препаратов и медицинского оборудования в Никарагуа. Транспортировка медицинских бригад и спасателей к месту землетрясения на Сицилии… Много вылетов ради того, чтобы принести людям надежду. Несколько капель воды, чтобы потушить пылающий костер. Но эти несколько капель ничего не меняют. Эти капли меняют все…

Мартен, словно загипнотизированный, перебирал фотографии. Вот, значит, каким он был в молодости, этот знаменитый грабитель – пионер гуманитарного движения, одинокий воин с изможденным лицом и впалыми глазами, в которых меланхолия сочеталась с готовностью бросить вызов, а в глубине отражалась тоска по настоящей любви.

Две последние фотографии выбивались из общего контекста. На одной из них Арчибальд и какая-то девушка обнимались на песчаном пляже, позади их плескалось синее-синее море, на дальнем фоне возвышались горы, покрытые снегом, виднелись развалины крепостной стены. Этот город был знаком Мартену до боли.

Заинтригованный, он перевернул фотографию и прочитал надпись, сделанную перьевой ручкой:

Антиб, январь 1974 г.

Никогда не отпускай меня от себя

Я люблю тебя.

Валентина.

Значит, Арчибальд проводил каникулы на Лазурном Берегу в тот самый год, когда Мартен там родился. Это открытие еще больше заставило его поверить в то, что их судьбы связаны.

Мартену стало неприятно от мысли, что он без спроса копается в чужой личной жизни, поэтому не без замешательства он остановил взгляд на подруге Арчибальда: молодая женщина, безусловно, красивая, ветер растрепал густые каштановые волосы и закрыл пол-лица непослушной челкой. Хороший вкус похитителя распространялся не только на произведения искусства…

Другая фотография представляла Арчибальда крупным планом на террасе какого-то провинциального ресторанчика. Мягкие лучи солнца, освещавшие его лицо, придавали ему мечтательное выражение. Черты лица не напряжены, глаза улыбаются. Лицо мужчины, который чувствует себя в полной безопасности. Он спокоен, счастлив, влюблен. Смотрит прямо перед собой, но не в объектив, а на того, кто снимает. Мартен был готов поклясться, что фотоаппарат в руках держит та самая Валентина. Ей и предназначалась его ласковая улыбка. Кто же эта женщина? И как получилось, что Арчибальд попал в тюрьму? За что?

Чувствуя, что его все больше захватывает эта история, Мартен продолжил читать досье: отчет о полицейском расследовании, лист обвинительного заключения, вердикт и протокол судебного процесса.

История началась холодной декабрьской ночью 1975 года. Эта ночь должна была стать одной из многих счастливых ночей. Но почему-то не стала, положив начало последующим драматическим событиям.

Сан-Франциско

Понедельник, 23 декабря 1975 года

5 часов утра

– Дорогой, проснись, мне больно!

Арчибальд вздрогнул и открыл глаза. Валентина рядом с ним на постели корчилась от боли. Она была на шестом месяце беременности. Не так давно у нее начались проблемы с желудком. Она потеряла аппетит, ее часто рвало. Врач, к которому она обратилась, сказал, что это обычный гастроэнтерит, но ей становилось все хуже.

– Мы едем в больницу, – решительно сказал Арчибальд.

Он наклонился к ней, погладил по лбу, по щекам, помог подняться. Накануне ночью Арчибальд вернулся из Африки. Его командировка затянулась на целых три дня, поскольку самолет не мог приземлиться в Штатах из-за погодных условий: беспрецедентная волна холода захлестнула страну от одного океана до другого, снежные бури свирепствовали повсюду, снег засыпал дороги и взлетно-посадочные полосы на аэродромах быстрее, чем его успевали убирать. Сообщение во многих местах на автотрассах было прервано, кое-где из-за обрыва проводов не было электричества. И так значительную часть рождественских каникул. Даже в Калифорнии холод разрушил привычный уклад жизни. Шесть дней подряд было очень холодно, некоторые аэропорты закрылись, дороги перекрывали из-за гололеда и аварий. Такого раньше никогда не было.

К счастью, вокруг их кровати три электрических обогревателя работали круглые сутки, что делало более или менее сносной жизнь в маленьком домике на воде, размером чуть больше вигвама.

Валентина еле-еле держалась на ногах, если бы не Арчибальд, не смогла бы устоять, ноги отекли, головная боль и предчувствие спазма в желудке привели к тошноте и головокружению.

Ковыляя кое-как, они вышли на улицу. Городишко Соселито был погружен в темноту. Перед их домом красно-оранжевый «Мустанг», который они приобрели недавно, стоял, весь покрытый толстым слоем замерзшей воды.

Арчибальд помог Валентине устроиться на сиденье, а сам стал ногтями отскребать иней с ветрового стекла.

– В багажнике есть скребок, милый… – заметила она, глядя, как он мучается.

Он быстро справился, вставил ключ в зажигание, двигатель заурчал, и машина понеслась по направлению к больнице.

– На сей раз, чтобы не рисковать, я отвезу тебя в Ленокс!

– Нет, Арчи! Мы должны ехать в Мишн, в этой больнице я буду рожать.

Арчибальд не хотел с ней спорить, но не испытывал доверия к доктору Алистеру, гинекологу, который наблюдал Валентину. Это был высокомерный тип, слишком уверенный в своих способностях, он никогда ничего не объяснял, и с ним бесполезно было разговаривать.

– Но в Леноксе есть Элиот Купер.

– Элиот Купер хороший доктор, но он хирург и кардиолог, а не…

Он взглянул на нее. Несмотря на боль, мучившую ее, она постаралась ласково улыбнуться, чтобы замять несвоевременную размолвку.

Как всегда, Валентина была права, поэтому промчавшись по мосту Золотые Ворота, Арчибальд свернул на Ричардсон-авеню.

– Почему ты не включишь музыку, милый?

– Валентина, ты же…

– Не спорь, включи радио, пожалуйста! Пусть лучше музыка, я не хочу думать о боли!

В то утро из динамика раздавался низкий голос Леонара Коэна, он всю дорогу сопровождал их, пока они мчались от Дивисадеро-стрит до Пасифик-Хайтс и добрались наконец до Хайтс-Эшбери.

Валентина была такая красивая. Несмотря на недомогание, мигрень и тошноту, она была красива. Она смотрела на него и улыбалась. Они ехали молча, слушая музыку, и в тот момент еще не знали, что это – последняя песня, которую они слушают вместе…

Район Кастро стали называть «сектор геев» с тех пор, как сам город подтвердил свою гомосексуальную репутацию, подписав «билль о правах» против сексуального неравенства.

Потом они свернули направо, миновали Долорес-парк и остановились напротив Мишн в испанском секторе. В этот район туристы никогда не заходили, его не обозначали в туристических справочниках, однако это был самый старый район города. Именно здесь в 1776 году испанцы заложили первую часовню, отсюда монахи-францисканцы начали распространять католицизм.

Арчибальд не любил этот квартал, считая его жалким, некрасивым и грязным, а Валентина обожала, ей он казался окрашенным местным колоритом, веселым и полным энергии. Из-за развернувшейся невдалеке гигантской стройки земля на площадке была выворочена, котлован и всю прилегающую территорию обнесли железным забором, поэтому войти в больницу с центрального входа оказалось невозможно. Им пришлось обогнуть здание, прежде чем они открыли дверь в отделение «Скорой помощи». На соседних домах мигали неоновым светом примитивные вывески, заманивающие в бары и ресторанчики. Даже сквозь закрытые окна просачивались резкие запахи местной еды: острого перца, приправы чили, бурритос, кукурузных лепешек с жареным мясом и прогоркшего масла.

В приемном покое они поразились царящему там беспорядку и грязи. Очевидно, что недостаточное финансирование не могло не сказаться на работе больницы. В холле шатались наркоманы и нищие в ожидании бесплатной консультации врача.

Этот район города с недавних пор приобрел дурную славу: количество бездомных каждый день увеличивалось при полном безразличии со стороны властей, армию безработных и неприкаянных пополняли парни, вернувшиеся искалеченными из Вьетнама, слоняющиеся по госпиталям и психиатрическим клиникам, прежде чем заснуть где-нибудь в картонной коробке, или на уличной лавочке, или в вагоне метро. Но самое страшное наступило после легализации употребления наркотиков: Сан-Франциско дорого поплатился, снисходительно допустив нашествие хиппи. Нет, вопреки ожиданиям, ЛСД и героин не возвысили дух и не освободили сознание. Они превратили тех, кто не сумел приспособиться к новой жизни, в истощенных зомби, околевающих в подворотнях с иглой в вене и остатками рвоты на губах.

– Уходим отсюда! – бросил на ходу Арчибальд, повернувшись к Валентине.

Она открыла рот, чтобы возразить, но боль перехватила дыхание. Валентина закрыла глаза и упала на пол.

– Ну, что вы скажете?

Арчибальд и доктор Алистер в больнице, в солидно обставленном кабинете доктора, у него в руках – только что полученные результаты анализов Валентины. Оба мужчины примерно одного возраста. Они вполне могли бы быть братьями или просто друзьями, но с самой первой встречи оба почувствовали друг к другу острую неприязнь.

Один родился на улице, другой – в престижном аристократическом районе Бостона Бикон-Хилл.

Один носит рубашку навыпуск, другой – всегда при галстуке.

Один учился выживать, другой учился в престижном университете.

Один живет сердцем, другой – только рассудком.

Один любит, другой предпочитает быть любимым.

Один среднего роста и не очень красив – зато настоящий мужчина, а другой – смазливый красавчик с репутацией бабника.

Одного жизнь не слишком баловала, но он рад и тому, что есть, а другой получил от нее все, но не привык говорить за это «спасибо».

Один добивался несколько лет, чтобы однажды проснуться рядом со своей единственной и неповторимой, а другой женился на однокурснице, но при случае трахается со стажерками в полумраке рентгеновского кабинета.

Один ненавидел то, что воплощал другой, и это единственное, что было общего между ними.

– Ну так что? – нетерпеливо произнес Арчибальд.

– Анализ крови показывает пониженное содержание тромбоцитов: всего сорок тысяч, а в норме должно быть не менее ста пятидесяти тысяч в кубическом миллилитре, с печенью тоже не все в порядке, но…

– Как вы намерены поступить?

– Мы ввели лекарство для снижения давления и собираемся сделать переливание крови, чтобы повысить содержание тромбоцитов.

– А потом?

– Подождем.

– Чего ждать? Гипертонического криза? Альбумина в моче? Вы же видите, у нее токсикоз.

– Не такой уж сильный.

– Надо прервать беременность.

Алистер покачал головой:

– Зачем? Если нам удастся стабилизировать общее состояние вашей жены, то и беременность можно сохранить. В настоящий момент результаты биологических анализов не так уж плохи и ничто не указывает на то, что события будут развиваться по плохому сценарию.

– Результаты не так уж плохи? Вы шутите?

– Послушайте, мсье, вы же не доктор.

– Это правда, – признал Арчибальд. – Но женщины иногда умирают от токсикоза на поздних сроках беременности. Я это видел своими глазами в Африке.

– Мы не в Африке. У вашей жены двадцать пятая неделя беременности. Делать сейчас кесарево сечение – значит, лишиться ребенка…

Арчибальд изменился в лице, взгляд стал жестким и мрачным.

– Наплевать, – мрачно сказал он. – Я хочу спасти жену.

– Проблема сейчас не в этом, – мягко промолвил доктор Алистер. – Мы делаем все, чтобы дождаться срока, когда можно будет сделать кесарево и спасти вашу жену, сохранив жизнь ребенку.

– Вы же знаете, чем это может закончиться – вы угробите ее мозг, ее печень и почки…

– Я уже обсудил с вашей женой этот вопрос, она согласна, что есть риск, но не хочет в данный момент делать кесарево.

– Это не ей решать.

– Именно так! Решение принимаю я, а я в данный момент не вижу каких-либо медицинских показаний для прерывания беременности.

Арчибальд возвращается к Валентине в палату. Присев к ней на кровать, гладит ее лицо, руки и вновь вспоминает о том, как долго они шли навстречу друг другу, много пережили, чтобы жить в любви и согласии, сколько препятствий преодолели, сколько выстрадали.

– Я не хочу делать кесарево, – умоляет Валентина. Ее кожа приобрела желтоватый оттенок, глаза ввалились от физических мучений, веки распухли от слез. – Ты же знаешь, милый, всего двадцать пятая неделя! Позволь мне сохранить его еще ненадолго!

Ей нужно, чтобы Арчибальд находился рядом, но что он может сделать? Он бессилен! Конечно, Арчибальд обещал быть вместе с ней в радости и в горе, в беде и в болезни. Давал слово защищать ее, оберегать от невзгод, но мы всегда обещаем больше, чем можем выполнить. Валентина смотрит на него умоляюще:

– Разреши мне дать ему еще хоть капельку сил…

– Но, любовь моя, ты же можешь умереть.

Вся опутанная трубочками от капельницы, она все-таки умудряется нащупать его руку, пытается сжать и шепчет, несмотря на боль, прерывисто дыша:

– Этот ребенок, я так хочу, чтобы он у нас был, я же чувствую, как он живет в моем животике! Это девочка, я уверена. Ты полюбишь ее, Арчи, ты будешь ее любить!

Он хочет ответить, что любит только ее. Но вдруг видит, как Валентина закатывает глаза, по лицу пробегает гримаса, руки судорожно сжимаются и…

– Ты будешь делать это чертово кесарево или нет? – Арчибальд орет на Алистера в коридоре больницы, готовый броситься на него с кулаками.

Доктор не понимает, в чем дело, он только видит, как муж его пациентки кипит от гнева и настроен избить его.

Валентина так сильно сжала зубы, что прикусила кончик языка. Она лежит на кровати, ее мышцы напряжены, руки и ноги вытянулись, она не может сделать ни вдох, ни выдох, тело сотрясают судороги.

В сторону Арчибальда по коридору движется охранник с пистолетом в руке. Он привык успокаивать наркоманов, которые впадают в бешенство, когда им отказывают в больнице дать дозу наркотика. Он подходит к нему сзади, но Арчибальд не наркоман, он чувствует его приближение. Внезапно обернувшись, он сгибает ногу в колене и изо всех сил, как в футболе, ударяет охранника в пах. Тот падает, корчась от боли, его пистолет скользит по полу, прямо под ноги к Арчибальду, он наклоняется и подбирает его.

У Валентины не прекращаются судороги. Пенистая слюна, окрашенная кровью, выделяется изо рта, заполняет нос и начинает душить ее.

– Она при смерти, кретин!

Позже, во время процесса Арчибальд объяснит, что не собирался стрелять, он только хотел пригрозить доктору пистолетом, выстрел случился сам собой, он и не думал нажимать на курок. Охранник признается, что предохранитель его пистолета всегда плохо держал, непроизвольный выстрел и раньше случался два раза, но его свидетельство в пользу несчастного случая ничего не изменит: доктор Алистер получил пулю в правое легкое.

Арчибальд бросил пистолет в тот момент, когда его жена потеряла сознание и впала в кому. В коридоре поднялся невообразимый шум, все вокруг забегали, его схватили, повалили на землю лицом вниз и надели на него наручники. Когда полиция вела Арчибальда по коридору к выходу, он обернулся в сторону палаты Валентины, и ему показалось, будто он слышал голос дежурного интерна. Тот кричал:

– Мы ее теряем!

Потом ему послышался голос медсестры:

– Это девочка, такая маленькая!

В тот день в отделение интенсивной терапии окружной муниципальной больницы поступила девочка, родившаяся на три месяца раньше срока. Ее вес составлял пятьсот десять граммов, а длина – менее тридцати сантиметров. Как многие недоношенные, она была худенькой, но пропорционально сложенной, с желтоватой кожей, настолько тоненькой, что сквозь нее просвечивали сосудики, и видна была пульсация крови. Врач, которого срочно вызвали принимать роды, немного колебался, прежде чем приступить к реанимации, но, даже сделав все необходимое в подобных случаях, он и доллар бы не поставил на то, что она выживет. Тем не менее девочку поместили в инкубатор и подключили к аппарату искусственной вентиляции легких.

Дежурную акушерку, которая ухаживала за ней, звали Розалита Вигалоза. Она жила в этом районе более двадцати лет, и за глаза все называли ее Мама. Именно она каждые три часа прочищала еще не сформировавшиеся легкие ребенка, чтобы они наконец стали дышать самостоятельно. Перед работой стала заходить в больничную церковь святой Долорес, чтобы поставить свечку и помолиться о том, чтобы Бог помог девочке выжить. Через несколько дней она называла ее чудесным ребенком.

Когда пришло время написать на браслете, который вешают новорожденным на ножку, имя, Розалита решила так: ребенок очень нуждается в помощи ангелов, чтобы утвердиться на этом свете, поэтому в качестве талисмана выбрала имя первого из них и назвала девочку:

Габриель.

15–

Alter ego

Есть у нас в душе чувства, которые мы стараемся держать под замком. И если мы какое-то время живем без них, откладывая со дня на день решение дать им волю, значит, боимся потерпеть неудачу или избегаем ненужных страданий.

Марсель Пруст

«Дамы и господа, наш самолет начинает снижение и вскоре приземлится в аэропорту Сан-Франциско. Просим вас пристегнуть ремни и не покидать свои кресла. Самолет идет на посадку».

Мартен испытал настоящий шок от прочитанного, и потому остался глух к командам, прозвучавшим из динамика. Это имя… Дата рождения… Сердце колотилось, кровь стучала в висках, даже ладони вспотели.

Погрузившись с головой в досье, он старался скорее дочитать до конца протокол судебного заседания. Вердикт судьи был таков: Арчибальд получил десять лет тюремного заключения за то, что опасно ранил доктора Алистера.

Вот ксерокопия документов, собранных на него в период содержания в тюрьме Сан-Квентин. В общем ничего особенного, только несколько потасовок, из-за которых Арчибальд лишился возможности освободиться досрочно, а также регулярное посещение им тюремной библиотеки и копия сертификата об окончании курса по истории искусств, который на общественных началах читал заключенным профессор из Стенфорда.

Странно, но за все время в тюрьме его не навестил ни один человек! Ни друг, чтобы сказать ему что-то типа «держись, приятель», ни родственник, чтобы передать привет от семьи, никто, кто бы мог рассказать ему о рождении дочери…

Потом его следы теряются после удачного побега в ноябре 1981 года. Джозеф А. Блэкуэл исчез, не оставив обратного адреса, чтобы возродиться под именем Арчибальда Маклейна, короля похитителей шедевров…

Мартен держал в руках последний документ объемистой папки, недавно, судя по дате, сделанную фотографию. Федералы в срочном порядке провели дополнительное расследование и добавили к собранным документам фотографию. Мартен смотрел на нее со страхом и любопытством: за рулем красно-оранжевого «Мустанга» сидела молодая женщина с тонкими чертами лица, с развевающимися на ветру длинными прямыми волосами, в темных очках. Молодая женщина, чьи зеленые с искорками и мокрые от дождя глаза он никогда не забудет, как не забудет и то, что однажды летом она тихо попросила его: «Не уезжай! Побудь еще!»

Чтобы скрыть волнение, Мартен отвернулся к иллюминатору. Под крылом самолета показалась кромка воды у подножия гор, волны Тихого океана, набегающие на пустынный берег, и он понял, что они в Калифорнии.

Теперь ясно, что общего у него с Арчибальдом. Несостоявшаяся любовь. Мартен догадался также, что охота на Арчибальда, которую он вел несколько лет, не случайное стечение обстоятельств и имеет целью не просто задержать грабителя. Это следствие, предпринятое ради себя самого, чтобы исследовать собственную душу, нечто вроде терапии. Не тот курс психотерапии, какой проходишь, лежа на диване у психоаналитика, а чистый самоанализ, очная ставка с собственным прошлым, выявление скрытых страхов, рентген души, исследование глубоко спрятанных граней личности.

Арчибальд за мгновение вскрыл отмычкой замок в двери домика на сваях, где жила Габриель. При входе он испытал ощущение, будто вторгается в священный храм. Это чувство охватило его внезапно, как дикий зверь, который набросился из-за угла и схватил за горло. Именно в этом плавучем домике тридцать три года назад он проснулся рядом с Валентиной в то страшное декабрьское утро, превратившее их жизнь в кошмар.

Арчибальд осторожно прошел вперед. В воздухе пахло лавандой. Дом был пуст, но полон воспоминаний. С первого же взгляда он узнал деревянную мебель, которую они когда-то вдвоем очищали и покрывали лаком, небольшой шкафчик для одежды, купленный на распродаже, зеркало на столике с отломанной ножкой из комиссионного магазина…

Через открытую дверь ветер проник в комнату и всколыхнул газовую занавеску на окнах. Арчибальд двинулся в кухню. Там воспоминания одолели с новой силой: завтраки после ночи любви, вот тут он готовил свое фирменное блюдо – паста с соусом песто, Валентине оно очень нравилось, вечерами пили вино, чокались, смеялись, их губы встречались, расставались, чтобы встретиться вновь.

Чтобы отогнать от себя волну мучительных видений, Арчибальд открыл кран и плеснул на лицо холодной воды. Два дня назад рак, разъедавший его поджелудочную, не давал возможности пошевелить ни ногой, ни рукой, так сильна была боль. А сегодня он на удивление хорошо себя чувствовал. Предписанная врачом большая доза анальгетиков произвела нужный эффект и позволила на небольшой срок отодвинуть болезнь. Времени у него в запасе совсем мало, но, может, хватит, чтобы поговорить с Габриель в последний раз.

Последний раз. Он также будет их первой встречей.

В тюрьме он отказывался даже думать о своем отцовстве, настолько боль была сильна, и от тоски боялся сойти с ума. Девочку передали на воспитание его бабушке, француженке, взбалмошной особе, жившей в Лунной долине, на севере Калифорнии, со своим мужем, виноградарем. В начале 80-х годов, сбежав из тюрьмы, Арчибальд сразу отправился в эти места, чтобы тайно разузнать, что стало с дочерью. Ему сообщили, что девочка думает, будто ее отец погиб в горах при восхождении – несчастный случай, еще до ее рождения, родители раньше жили в Шотландии, а Шотландия – очень далеко. Ну и пусть, так даже к лучшему. Хотя не смог устоять против желания увидеть ее. Арчибальд подошел к школе, где она училась, и наблюдал за ней после уроков, когда дети выбежали во двор. То, что он испытал при этом, наполнило его душу ужасом. Арчибальд не мог простить этому ребенку то, что он отнял у него женщину, которую он любил. Он возненавидел его за это! Это было неправильно, неразумно, несправедливо по отношению к девочке, но Арчибальд ничего не мог с собой поделать. Поэтому и решил исчезнуть.

И он точно знал, как это сделает…

Тюрьма Сан-Квентин

Октябрь 1977 года

– И тебе удалось так лихо от них ускользнуть?

– Ну да, парень. Я же тебе и говорю. Но в те времена у меня еще с легкими было все в порядке.

Сидя на койках друг против друга, Арчибальд и его сокамерник Эван Кемпбел беседовали, вспоминая прошлое. Точнее, говорил в основном Кемпбел, а Арчибальд внимательно слушал.

Они уже несколько месяцев делили камеру. Сначала не обошлось без стычек, но вскоре им удалось найти общий язык, отчасти благодаря тому, что оба были шотландцами.

Кемпбела посадили на несколько лет за кражу картин. Его чувство юмора и легкий нрав помог Арчибальду оттаять душой и в конце концов выйти из тяжелой депрессии, в которой он пребывал с тех пор, как его арестовали.

– Сегодня там уже такие системы безопасности, что тебе бы не удалось от них улизнуть, – подначивал соседа Арчибальд, прищелкнув языком для убедительности.

– Ошибаешься. Люди думают, что стоит мухе присесть на картину, как со всех сторон к ней кидаются полицейские, чтобы нацепить на нее наручники. Ха! В кино, может, оно и так, а в жизни все по-другому. Поверь мне! В любой музей мира можно пролезть и обокрасть его: нужно только знать слабые места.

– И ты их знаешь?

– Да. – Старик самодовольно ухмыльнулся, а затем наклонился к Арчибальду и добавил шепотом: – Хочешь, расскажу тебе некоторые приемчики?

Арчибальд покачал головой и произнес:

– Не очень-то мне охота кончить жизнь, как ты, на тюремной койке.

Потом, намекая, что разговор завершен, растянулся на матрасе и взял в руки роман Александра Дюма «Граф Монте-Кристо». Но его приятель не хотел сдаваться:

– Ну ладно, мы еще поговорим об этом, парень. Поговорим.

Так уж получилось, что прежде чем через несколько месяцев скончаться в тюрьме от рака легких, Эван Кемпбел успел научить Арчибальда всему, что сам знал о кражах, ограблениях и похищениях картин.

Когда пришло время поменять стиль жизни, Арчибальд решил употребить для пользы дела все те навыки и полезные знания, которые передал ему «учитель», а также в какой-то степени надеть на себя его личину. Так канул в небытие Джозеф Арчибальд Блэкуэл и появился Арчибальд Маклейн.

В дальнейшем образ короля ограблений, которым он обзавелся, заставил Арчибальда скрываться, вести жизнь отшельника, менять маски и перевоплощаться в разных людей, видоизменять почерк набегов, перепрятывать состояние. Он совершенствовал свою физическую форму, развивался интеллектуально, что, кстати, попутно избавило его от лишних угрызений совести и сожалений по поводу прошлого.

На первых порах все было ничего, но вскоре он понял, что отказываться признавать существование дочери – не совсем то, что хотела бы от него Валентина. Ночью Арчибальд часто просыпался в холодном поту от преследовавшего его кошмара, который всегда заканчивался одним и тем же криком, призывом, требованием: «Это девочка, ты знаешь? Я уверена. Ты полюбишь ее, Арчи, ты будешь ее любить!» Словно откуда-то сверху ему пришло указание, как следует жить дальше.

И вот в пятнадцатый день рождения Габриель Арчибальд принял решение встретиться с ней, все объяснить, сказать правду. Но, имея желание, не нашел в себе мужества на этот шаг. Арчибальд испытывал стыд за свое поведение – не знал, какие найти слова, чтобы втолковать ей, почему он так поступал. И опасался за ее реакцию – если дочь была похожа на свою мать, то у нее, наверное, непростой характер. Интуиция подсказывала ему, что она не встретит отца с распростертыми объятиями.

Чтобы не отказываться от идеи перекинуться с ней хотя бы парой слов, Арчибальд нашел единственно приемлемый для себя способ – перевоплощение.

23 декабря 1990 года – шофер такси, который подвозит ее в аэропорт, – это он.

23 декабря 1991 года – эксцентричный старикашка, с которым она поднимается в лифте в торговом центре, – это он.

23 декабря 1992 года – бездомный весельчак, играющий на саксофоне на Маркет-стрит, которому она дала доллар, – это он.

23 декабря 1993 года – посыльный из цветочного магазина, который принес ей тысячу и одну розу от имени тайного воздыхателя, – опять он.

Он, всегда он… Он всегда рядом, но неузнанный, на каждом ее дне рождения.

Он помнит каждую встречу, но как мучительны эти воспоминания! Каждый раз твердит себе, что время обмана закончилось, пора наконец сказать правду и открыться ей, но каждый раз отступает.

Впрочем, эти тайные встречи с Габриель разбудили в Арчибальде отеческие чувства. Он стал волноваться за нее и пришел к мысли, что надо нанять частного детектива, чтобы быть в курсе ежедневных забот своей дочери. Ни с моральной, ни с этической точки зрения подобное поведение нельзя считать порядочным, но он решил, что только так, скрываясь в тени, сможет играть роль ангела-хранителя.

Задолженность на счете в банке, слишком назойливый приятель, дыра в бюджете, медицинские расходы: он предвидел и решал все проблемы. Лучше, конечно, чем ничего, но все-таки недостаточно…

Теперь его диагноз не оставил ему выбора, но в каком-то смысле это даже облегчало задачу.

Арчибальд подошел к холодильнику и достал пиво. С банкой «Короны» в руке вернулся в гостиную, стал рассматривать безделушки на этажерке, книги, которые дочь читала, фильмы из ее коллекции, какие она любила смотреть.

Она оставила свой ноутбук на видном месте, и он загрузил его, пересмотрел почту и эсэмэски: простенькие сообщения от разных типов, с которыми случайно знакомилась на вечеринках, приглашения пропустить по стаканчику, всякие глупости. Зачем Габриель дает свой номер кому попало?

На этажерке в рамочке стояли только две фотографии. Одну из них он легко узнал, потому что сам когда-то сделал этот снимок: Валентина, веселая, смеющаяся, вся в брызгах волны, разбившейся о скалы, на берегу моря в Антибе, где они проводили вдвоем каникулы во Франции. На другой фотографии – молодой человек лет двадцати – Мартен Бомон. Снимок сделан летом 1995 года.

Тот самый Бомон, который выслеживал его несколько лет. Мартен Бомон, с кем он забавлялся, как кошка с мышкой, кого специально пустил по своему следу несколько месяцев назад.

Арчибальд нацепил на нос очки, чтобы внимательнее рассмотреть фотографию. Он уже видел дюжину фотографий Бомона, но эту он впервые держал в руках, и она отличалась от прочих. Она напоминала ему другую. На ней был запечатлен молодой человек, счастливый, влюбленный, безоружный в своей открытости и не стесняющийся чувств. Лицо юноши, который любуется той, что, улыбаясь, смотрит на него, делая снимок. Лицо мужчины, который впервые в жизни по-настоящему влюблен.

Арчибальд машинально перевернул рамку и обнаружил за фотографией сложенный вчетверо лист бумаги. Он развернул его и прочитал. Это было письмо, датированное 26 августа 1995 года. Оно начиналось словами:

«Дорогая Габриель!

Хочу сказать тебе, что завтра возвращаюсь во Францию. Ничто из моего пребывания в Калифорнии не стоит тех нескольких мгновений, что мы провели вместе…»

В замешательстве он долго стоял на одном месте, читая и перечитывая письмо. Потом сложил его вчетверо, засунул в рамку вместе с фотографией и поставил ее на место. Посмотрел в лицо этому юноше на фото и сказал вслух, словно бросил вызов:

– Ну, теперь поглядим, на что ты способен, парень!

16–

Калифорния, here I come

Карта нашей жизни сложена таким образом, что мы не видим ни одной большой дороги, но, по мере того как она раскрывается перед нами, всегда обнаруживается еще одна маленькая тропинка.

Жан Кокто

Сан-Франциско

Яркое солнце.

Теплый воздух.

Легкий ветерок.

Безоблачное небо, почти как весной.

Песня «Beach Boys» по радио в машине.

Серые краски парижских пейзажей остались в воспоминаниях.

Взяв напрокат машину, Мартен спускается по крутому спуску, петляющему, как русские горки. Мимо проносятся дома в викторианском стиле. Приятно, что за два дня до Рождества пригревает солнышко и чувствуется запах моря, как на Средиземноморском побережье.

Этот странный, непохожий на другие город, казалось, был написан специально в пастельных тонах и сохранил волшебное очарование, присущее ему в былые времена. Он сберег в памяти все: шум портовых работ, свежий ветер океана, фуникулер, сошедший прямо из пятидесятых годов прошлого века, с подвесными деревянными кабинками и медной обшивкой.

Он обогнал троллейбус с развевающимся на крыше флагом в поддержку Обамы, потом, уже спускаясь к приморскому кварталу, заметил с горки бирюзовую бухточку, окруженную невысокими холмами.

Впервые в жизни он ехал на машине по мосту Золотые Ворота. В зеркальце заднего вида любовался городом, окруженным заливом. Потом свернул на узкую извилистую дорогу, ведущую в Соселито. Шикарные виллы, возведенные на склонах холмов, давно уже сменили построенные кое-как жилища первых хиппи. Но Мартен не обращал внимания на очаровательные пейзажи вдоль дороги, он думал лишь об одном: он скоро встретится с Габриель.

Их история началась именно здесь, в жаркий день летом 1995 года.

Она чуть не закончилась в холодную рождественскую ночь в тоскливом баре на Манхеттене.

И вот через тринадцать лет судьба опять перемешала карты и предложила им новую игру, которой они оба не ожидали.

– Черт побери! – Габриель, вне себя от злости, закрыла ящик с инструментами, – карбюратор опять сломался!

По-кошачьи грациозно она спрыгнула на землю из кабины гидросамолета.

– Ничего страшного! – успокоил Санни. – Его еще можно починить.

– У тебя всегда ничего страшного! А счета? Как я их оплачу, если не смогу перевозить клиентов?

– Но у тебя есть «Сессна».

– Там всего три места, а здесь – шесть. Считай, половина выручки вылетает в трубу.

Подбоченившись, она хмуро уставилась на предмет своих мучений: «Южный Крест», – элегантный одномоторный гидросамолет, старинный, почти антикварный. Покрытый лаком, выкрашенный в изысканный цвет бордо, с ярко-желтой каемкой по фюзеляжу, переливающейся золотыми огнями, самолет был великолепен и привлекал всеобщее внимание.

Ему, конечно, место было в музее, но Габриель вложила в него столько сил, все выходные проводила за ремонтом, угрохала на него кучу денег, но привела в рабочее состояние, и он стал летать по водной глади, как новенький. Гидросамолет, домик на сваях на берегу моря и красно-оранжевый «Мустанг» – все, что осталось ей от матери. Она очень дорожила этим наследством и берегла его как зеницу ока.

Габриель проверила прочность креплений, соединяющих летательный аппарат с понтоном, и направилась к маленькой круглой хижине на берегу, где ждал ее Санни. Здесь он бронировал места отдыхающим и продавал им мороженое и напитки.

В этот приятный для морских путешествий день залив похож на озеро, окруженное со всех сторон высоким сосновым лесом. Воздух удивительно прозрачен и чист. Мягкий свет разливается по морской глади, голубое небо отражается на поверхности воды, чуть подрагивая от легкого бриза.

Габриель работает в этом парке уже десять лет. Она долго добивалась, но в конце концов получила разрешение катать туристов над заливом на своем гидросамолете, предлагая им незабываемые впечатления от приятной прогулки. Санни, бывший хиппи, охотно помогал ей. Ему давно пора на пенсию, но его броский внешний вид, манера одеваться в яркие цвета, длинные волосы, собранные в «хвост» на затылке, татуировка полувековой давности привлекают туристов, придавая прогулке дополнительный колорит. К тому же он любит делиться своими воспоминаниями о легендарном «Лете любви» в Сан-Франциско далеких 60-х годов.

Летом водная гладь обычно переполнялась купающимися, гребцами на байдарках, серфингистами, любителями водных лыж. Но в зимнее время царило спокойствие. Даже цапли, бакланы и розовые фламинго жили бок о бок, без ссор и драк.

Санни протянул Габриель бутылочку минералки, она отхлебнула прямо из горлышка.

– Проблемы с самолетом?

Она обернулась на голос и увидела какого-то типа, который, опершись на стойку, лениво потягивал «Корону» из банки. Рядом лежала мотоциклетная каска. На вид ему было не больше шестидесяти. Черные с проседью растрепанные волосы, трехдневная щетина, одет с изысканной небрежностью: джинсы, черный джемпер с круглым вырезом, твидовый пиджак. Уже не ловелас, но пока не старый хрыч. Наверное, обходится без виагры.

– Мотор опять барахлит?

– Да, – ответила Габриель, взгромоздившись на табурет рядом с ним.

Он, глядя ей в лицо, поднял вверх банку пива, словно желая выпить за ее здоровье. Она решила принять участие в игре.

– Налей мне пива, Санни. Мсье угощает. – У Габриель было правило номер один: с самого начала брать инициативу в свои руки. Она шла в атаку и смотрела на реакцию: либо они тут же прятались в кусты, либо кидались на приманку, и тогда Габриель милостиво предоставляла им право продолжить.

А этот едва улыбнулся уголком рта и произнес:

– Меня зовут Арчибальд.

– Габриель.

В свою очередь она подняла бутылку «Короны» за его здоровье, но, прежде чем сделать глоток, лизнула дольку зеленого лимона.

Габриель почувствовала на себе его взгляд и, резко подняв голову, заметила, что он не смотрит ни на ее грудь, ни на шею, ни на губы, а только в глаза.

Его лицо светилось искренней нежностью. Так не может смотреть пожилой человек или муж на женщину, на жену, которую все еще любит, но не смеет коснуться. Нет, это был иной взгляд: простой, ласковый человеческий взгляд.

Иногда Габриель вспоминала курс философии, который посещала на лингвистическом факультете в университете. Гегель, кажется, утверждал, что мы думаем словами; только облаченная в словесную форму, мысль обретает настоящий смысл и истинное значение. Но слова часто оставались пустым звуком в устах мужчин, которые встречались ей на жизненном пути. Они все говорили примерно одно и то же, тот же треп ни о чем, пустые разглагольствования, ничего не значащая болтовня. Тогда Габриель стала больше доверять не словам, а языку тела, выражению лица, взглядам, жестам…

А этот Арчибальд почему-то внушал ей доверие. Он не играл и не притворялся, но от него исходила уверенность, нечто странное, но знакомое и успокаивающее.

Навигатор показал, что Мартен прибыл на место. Перед ним расстилалась водная гладь природного парка, где работала Габриель. Он поставил машину под соснами, но не торопился выходить. Сомнения не давали ему покоя. Он перерыл все досье ФБР на Арчибальда, но не нашел ни единого подтверждения, что тот поддерживал отношения с дочерью. Но можно ли верить этим документам? Мартен и сам когда-то задавал девушке этот вопрос, но она ответила, что никогда не знала своих родителей. Почему же сейчас он колеблется?

Потому что Габриель – девушка непростая, загадочная, таинственная. Живет в Сан-Франциско. Арчибальд не стал бы медлить, чтобы приехать в город и овладеть бриллиантом. Если только он уже не приехал…

Мартен нажал кнопку на панельной доске, и два алюминиевых экрана поднялись с двух сторон от салона и сомкнулись, так за пару секунд кабриолет превратился в купе с элегантными ломаными формами. Он вышел и стал закрывать машину. Кинув взгляд на свое отражение в стекле, не сразу узнал себя. Надо сказать, что «Ллойд бразерс» хорошо знали свое дело: в своем номере в гостинице, куда он заехал из аэропорта, Мартен нашел три костюма от Смальго, идеально пошитых, элегантных, точно по его размеру. Он был еще более удивлен, когда на пороге нарисовался парикмахер и мигом превратил заросшего бородой, лохматого полицейского в героя телесериалов Джерри Бракгеймера[5]. Мартен не очень уютно чувствовал себя в новом образе, ему казалось, будто он влез в чужую кожу. Этот презентабельный и лощеный молодой человек, отраженный в стекле автомобиля, был, кстати, ему не менее чужд, чем тот неврастеник в поношенных кроссовках, бредущий по мокрым парижским мостовым. Так с каких пор, интересно, он перестал быть самим собой?

С тех самых пор, как она…

Мартен тяжело вздохнул и направился к «замку». Как же здесь было спокойно и светло! Место напомнило ему деревушку Прованс из его детства. Не хватало лишь трескотни кузнечиков для довершения картины. Он сделал пару шагов в сторону маленькой круглой хижины на берегу, что-то вроде небольшого кафе.

И в этот момент он увидел их…

– Хотите, посмотрю, что у вас случилось в моторе? – предложил Арчибальд.

– Вы механик?

– Не совсем. Я работаю в сфере искусства.

– Не надо, – ответила Габриель. – Это старый самолет, механизм у него капризный, требует к себе особого отношения.

– Да, я знаю. «Латекоэр-28,3».

Габриель подняла бровь. Она была заинтригована и удивлена. Арчибальд продолжил изумлять ее своей осведомленностью:

– Двигатель у него не родной, не оригинальный, ведь так? На что вы его заменили?

– На «Шевроле».

– На 640 лошадиных сил?

– Да.

Этот странный тип разбирался в механике.

– Я могу посмотреть?

В последней попытке отказаться от его услуг Габриель показала ему руки, запачканные отработанным маслом:

– Вы же весь перемажетесь!

Он воспринял это как разрешение, скинул пиджак, закатал рукава своего вязаного джемпера.

– В любом случае вы сами напросились, – улыбаясь, произнесла она и протянула ему ящик с инструментами.

Ей стало любопытно, и она пошла вместе с Арчибальдом к понтону. Он ловко вскарабкался на фюзеляж гидросамолета, словно всю жизнь этим занимался.

– А что мне будет, если я его починю? – спросил он, открывая капот. – Ужин в ресторане? А?

Габриель заморгала. Сердце забилось чаще. Его слова – как холодный душ. Этот трюк ей хорошо знаком. Почему-то он нравится мужикам, они всегда надеются, что с ней это пройдет. Все к нему прибегают более или менее искусно. И этот туда же, он оказался такой же, как все. Только не показывать ему свою растерянность и разочарование! Сделать вид, будто игра забавляет.

– Ну вот, и вы туда же… Сначала мы изображаем джентльмена, но все всегда заканчивается одинаково: сначала ужин, потом по рюмочке, поцелуйчики… Не так ли?

Арчибальд сделал вид, что ничего не слышал.

– В конце концов, вы такой же, как все остальные, – добавила Габриель.

– Вероятно. – Он оторвался от двигателя и посмотрел ей в лицо: – А может, и нет.

– Ладно, пусть будет ужин, – кивнула Габриель. – Но только при условии, что почините мотор!

У Мартена бешено колотилось сердце, он бегом вернулся к машине и сел за руль. Дрожащей рукой открыл бардачок и увидел там парабеллум марки «Глок». Мадемуазель Хо сдержала слово и снабдила его оружием и разрешением на него с визой ФБР. А еще он нашел в бардачке охотничий нож, фонарик, ракетницу и бинокль. Последний был кстати. Мартен направил его в сторону береговой линии и навел резкость.

Габриель разговаривает со своим отцом!

На ней длинный вязаный свитер из толстой шерсти, потертые джинсы поверх ботинок. Мартен почувствовал, что у него чуть дрожат руки. Он не видел Габриель тринадцать лет, но ощущение такое, будто они расстались вчера. Ее светло-каштановые, почти русые волосы спадают на глаза, закрывая пол-лица, но это ей не мешает. Солнце освещает лицо и фигуру, подчеркивая правильность и соразмерность всех линий. Он видит даже, как светятся ее глаза, а потом вдруг почему-то становятся грустными.

Мартен понимает, что ни время, ни расстояние не ослабили его любовь.

Но разве может любовь причинять человеку столько страданий? Разве такая любовь – настоящая?

Мотор гидросамолета закашлял, будто поперхнулся болтом, потом выстрелил пару раз черным дымом, заработал ровнее и наконец заурчал, как полагается. Арчибальд спокойно закрыл капот, осторожно слез с фюзеляжа, взял тряпку и вытер руки.

– Проблема не в карбюраторе, а в цилиндрах, – пояснил он. – Если такое повторится, надо будет заменить их.

Он опустил рукава, надел свой твидовый пиджак и с улыбкой повернулся к Габриель:

– Что касается ужина в ресторане, то я пошутил. Впрочем, если вы будете настаивать…

На мгновение Габриель растерялась. Ей очень хотелось продлить знакомство, узнать больше об этом человеке, но она предпочла не показывать своей заинтересованности.

– Нет, я не настаиваю.

Арчибальд взял свою мотоциклетную каску и произнес:

– До свидания, Габриель.

– Пока.

Он повернулся спиной к круглой хижине и направился, не оборачиваясь, к площадке, где оставил свой мотоцикл.

А вот теперь Габриель захотелось, чтобы он остался. Ей хотелось слушать его голос, потому что то, что́ он говорил и как говорил, было приятно. Возникло желание выяснить, что же в этом мужчине так заводит ее. Уже оседлав свой четырехцилиндровый блестящий мотоцикл, он вдруг спросил:

– Вы ведь ходите в ресторан только с теми мужчинами, которые вам не нравятся?

– Да, – грустно вздохнув, кивнула Габриель.

– Почему?

– Потому что те, кто мне нравится… Мне страшно терять их.

Она отказалась от борьбы. Поняла, что он читает в ее душе, как в открытой книге. Он уже обнаружил там надлом, глубокую пропасть, стыд, кровавые раны. И челюсти, которые гложут ее изнутри. Арчибальд надел каску, но поднял забрало, чтобы посмотреть на Габриель в последний раз. Она стояла посреди понтона, хрупкая и беззащитная, казалось, легкий ветерок может подхватить ее и унести, как перышко.

Что-то возникло между ними. Это нельзя было назвать обольщением, и уж конечно, не вожделением, но явно взаимное и очень сильное притяжение.

Арчибальд нажал на стартер, добавил газу, и мотоцикл пришел в движение. Он не успел набрать скорость, как Габриель сорвалась с места, догнала его и вскочила сзади в седло. Арчибальд почувствовал, как она обвила руками его поясницу и положила голову ему на плечо.

Тогда он нажал на газ, и мотоцикл ринулся навстречу солнцу, склоняющемуся к закату.

17–

Взаимное притяжение

У каждого из нас в сердце есть потайная комната, свою я замуровал, но она не исчезла.

Гюстав Флобер

– Мерзавец!

Мартен чуть не взорвался от возмущения. Ему следовало догнать мотоцикл Арчибальда, но что он мог сделать один? Другое дело – в Париже, там у него есть мигалка, радиосвязь, коллеги, которых позвал бы на помощь, а здесь он чувствовал себя беспомощным.

Супермощный байк, конгломерат алюминия, хрома и стали, лихо петляя между автомобилей, двигался в сторону города. В обратном направлении, к заливу, машины, сгрудившись в кучу, толкались и ползли с черепашьей скоростью, но в город дорога была свободна, но Арчибальд ехал аккуратно, соблюдая ограничение скорости. Он не собирался мчаться с байкерами наперегонки, не желал, чтобы его останавливали патрульные, но главное – не хотел подвергать риску жизнь своей дочери, ведь она была без каски.

Мартен никак не мог понять, что же все-таки случилось, как объяснить происшедшее. Неужели Габриель и Арчибальд встретились впервые? Знала ли она, что он – ее отец? Догадывалась ли, чем он занимается на самом деле? За мостом начиналась курортная зона, поросшая лесом, под названием Персидио. Мотоцикл на приличной скорости проскочил мимо. К радости туристов, на небе во всей красе полыхал закат. Некоторые просто любовались, другие фотографировали, но Мартена надвигающиеся сумерки скорее огорчали, поскольку в темноте трудно было продолжать преследование.

В районе Рашн-Хилл он потерял мотоцикл из виду, но при въезде в итальянский квартал вновь увидел его среди машин. Потом четырехцилиндровый монстр показался в районе Эмбаркадеро, на дороге, которая тянулась вдоль моря. Раньше здесь располагалась промышленная зона, но после землетрясения 1989 года ее переделали. Теперь вместо доков и складских помещений на протяжении десяти километров растянулся бульвар, вдоль него по берегу росли пальмы. Прямая дорога – настоящее удовольствие для мотоциклистов и автомобилистов.

Арчибальд миновал терминал паромной переправы. Высокая башня, метров под семьдесят, украшенная курантами с четырех сторон, устояла, несмотря на подземные толчки большой силы. Архитектурный стиль ее кирпичных сводов и мраморного основания придавал ей очаровательный облик с элементами пиренейской культуры, словно вы находились где-нибудь в Севилье или Лиссабоне.

Вскоре мотоцикл покинул берег и въехал на широкий пирс, проложенный по морскому дну, омываемый с обеих сторон волнами Тихого океана. Расположенные прямо на воде шикарные рестораны предлагали избранной публике изысканную еду в сочетании с прекрасными видами.

Застигнутый врасплох, Мартен резко затормозил и бросил машину, на свой страх и риск, прямо на автобусной остановке. Он приблизился к пирсу и стал наблюдать, как служащий ресторана паркует мотоцикл Арчибальда, а метрдотель устраивает на открытой террасе его и его спутницу.

Наступала ночь. В окнах высотных домов делового квартала вдалеке горел свет. Светились красной подсветкой Телеграф-Хилл и Коит-Тауэр. Сидя в машине, Мартен чиркнул зажигалкой и закурил сигарету. Глубоко затянувшись, он подумал: «Ну вот, опять засада». Наблюдая за парой в бинокль, Мартен ждал удобного момента, чтобы вмешаться. Но все переменилось. Теперь он выслеживал не похитителя художественных ценностей, которым восхищался. Он следил за отцом Габриель и возлюбленным Валентины.

И этот влюбленный мужчина так напоминал его самого…

«Что я здесь забыла?»

Габриель смотрела на свое отражение в зеркале. Когда они вошли в ресторан, она направилась в дамскую комнату. Необходимо было побыть одной и собраться с мыслями. Что за неведомая сила толкнула ее к этому мужчине? С какой стати она, повинуясь внезапному порыву, последовала за ним? Что за безрассудство? Мысли путались. Габриель вымыла руки с мылом и причесалась. Кинув взгляд в зеркало, немного огорчилась, что оказалась в шикарном месте в столь небрежном прикиде.

Она неважно себя чувствовала и не собиралась притворяться, будто у нее все хорошо. Габриель много работала, иногда ходила на вечеринки, а отдыхала мало. Сохранила за собой место и трудилась на общественных началах в гуманитарной организации «Крылья надежды», основанной ее матерью, а также по-прежнему сотрудничала с пожарными. Всякий раз, когда случался пожар, Габриель поднималась в воздух на самолете, приспособленном для тушения, забирала воду из залива или из близлежащих озер и помогала в ликвидации пожара.

Она жила ради других, стараясь придать своей жизни хоть какой-то смысл, чтобы иметь повод гордиться ею. Однако вся эта суета являлась лишь средством убежать от самой себя, заняться любой деятельностью, чтобы не оставалось ни сил, ни времени на поиски ответов на ненужные вопросы. Как мотылек ночью упрямо порхает вокруг лампочки, чтобы в конце концов сгореть, столкнувшись с ней, Габриель не хотела признаться себе, что устала быть одна, ей нужен наставник, чтобы вести по жизни, необходимо родное плечо для опоры и надежная рука для защиты.

Она достала тушь для ресниц и подкрасила глаза, чтобы удлинить ресницы, придав им дополнительный изгиб. Габриель всегда носила с собой косметичку и делала макияж. Не из желания выглядеть красивой, а для того, чтобы спрятаться под маской.

По щеке катилась слеза. Габриель небрежно смахнула ее и вернулась на террасу, за столик, где ждал Арчибальд.

Мартен повертел колесико бинокля, чтобы отрегулировать видимость.

Открытая терраса, обустроенная на водной глади, предлагала клиентам ресторана панорамный вид, создавая иллюзию, будто столик накрыт прямо в океане. Сдержанный, но роскошный антураж был рассчитан на изысканный вкус: композиция из орхидей белого и кремового цветов на каждом столике, мягкие кресла, приглушенный свет создавали спокойную интимную атмосферу.

Мартен сломал пополам сигарету, увидев, как Габриель усаживается рядом с Арчибальдом. Сердце бешено заколотилось. Его раздирали противоречивые чувства: с одной стороны – доказать всем, и себе в первую очередь, что он способен арестовать Арчибальда, а с другой стороны – хотелось узнать о нем как можно больше. Мартен ощущал в сердце любовь к Габриель, а вместе с тем желал рассчитаться с ней за то зло, которое она ему причинила.

Как поступить, если та, кому ты отдал свое сердце, мучает и сводит тебя с ума?

Заметив, что Габриель дрожит от холода, Арчибальд попросил официанта придвинуть обогреватель. Она поблагодарила его за заботу сдержанной улыбкой. Габриель находилась в замешательстве, несмотря на умиротворяющую обстановку плавучего ресторана, и, чтобы скрыть смущение, произнесла:

– Похоже, вы разбираетесь в самолетах.

– Да, я летал на некоторых.

– Даже на гидропланах?

Арчибальд кивнул, наливая ей белое вино.

– Я не поняла, чем вы занимаетесь, – продолжала Габриель. – Вы говорили что-то насчет искусства… Это так?

– Да, я похищаю картины.

Она недоуменно улыбнулась, решив, что он шутит.

– Так это ваша профессия? Красть картины?

– Да.

– А у кого вы их крадете?

– О! У кого угодно. Похищаю из музеев, из частных коллекций миллиардеров, у королей, у королев…

Рядом с ними на сервировочном столике официант раскладывал закуску на серебряном подносе, убирая с тарелок колпаки: замороженные устрицы с черной икрой, салат из улиток в вишневом соусе, креветки, жаренные на гриле в арахисовом масле, суфле из омаров и лягушачьи лапки с фисташками…

С любопытством, но и с некоторым опасением они решили попробовать оригинальные блюда изысканной кухни. Постепенно лед растаял, и атмосфера стала налаживаться. Арчибальд шутил, Габриель смягчилась, он подливал вина, она улыбалась. При ласковом свете свечей Арчибальд заметил морщинки и темные круги под ее глазами, но постепенно, словно по волшебству, они разглаживались, и взгляд обретал прежний блеск. Как она похожа на Валентину! Та же манера, улыбаясь, склонять голову набок, та же привычка накручивать прядь волос вокруг пальца, тот же взгляд, похожий, как говорил поэт, на «небосклон, умытый ласковым дождем».

«Скажи ей! Скажи ей сейчас, что ты – ее отец! Единственный раз в своей жизни будь смелым, честным по отношению к ней. Если ты не откроешься ей в этот вечер, то не откроешься никогда…»

– А кроме картин, вы еще что-нибудь похищаете? – спрашивает она, смеясь.

– Да, еще драгоценности.

– Драгоценности?

– Бриллианты и… телефоны.

– Телефоны?

– Вот такие, например, – и он кладет на скатерть телефон, который утащил у нее из дома несколько часов назад.

Габриель смотрит на свой телефон, ставит бокал с вином на стол и мрачнеет. Как это понимать?

Она вспомнила, что сегодня утром забыла свой телефон дома. Значит, Арчибальд был у нее дома, копался в вещах, вторгся в ее личное пространство. На какую еще низость он решится по отношению к ней? И зачем он это делает?

Арчибальд положил руку на плечо дочери, но она резким движением сбросила ее, вскочила, отодвинув кресло.

– Подожди, Габриель, позволь я тебе все объясню, – обратился он к ней по-французски.

Секунду она колебалась, не понимая, почему он перешел на французский, почему называет ее на «ты», почему вдруг в его голосе звучит такое отчаяние?

Но то, что ее доверчивостью так вероломно воспользовались, привело ее в бешенство и, не желая слушать никаких объяснений, Габриель выскочила из ресторана и помчалась по пирсу, как будто за ней гнались.

Мартен отложил свой бинокль, увидев, что Габриель вернулась в Эмбаркадеро и пытается поймать такси. Он вышел из машины и спрятался за капотом. Арчибальд стоял на противоположной стороне улицы и, казалось, смирился с тем, что дочь собирается покинуть его. Мартен не решался перейти на ту сторону, в данный момент у него не было желания столкнуться с Габриель нос к носу.

Движение по дороге было достаточно интенсивным и наконец какой-то автомобиль остановился около Габриель. Она уже собиралась сесть в такси, как ее телефон, который она захватила с собой, убегая из ресторана, завибрировал в руке. Секунду она колебалась, потом…

– Не вешай трубку, Габриель, прошу тебя. Позволь, я все тебе расскажу. Вот уже двадцать семь лет, как я пытаюсь…

Она обернулась. На пирсе было много людей. Одни пытались успеть на последний паром, другие спешили провести вечер в ресторанах, в кафе или в клубе. В трубке охрипшим голосом Арчибальд умолял:

– Я должен тебе это сказать… Послушай…

Габриель смотрела по сторонам, пытаясь отыскать его в толпе. Она не понимала, не верила. Отказывалась верить.

– Я не умер, Габриель.

Наконец она различила его силуэт. Арчибальд стоял внизу, на пирсе, в пятидесяти метрах от нее, на пересечении пирса и заградительной насыпи вдоль берега. Он помахал ей рукой и продолжил свою исповедь:

– Да, это правда, я бросил тебя…

Габриель отпустила такси и стояла на тротуаре в полной растерянности.

– …но я ведь имею право объяснить тебе, почему я так поступил.

Арчибальд чувствовал, что сердце у него колотится слишком сильно, грозя разорвать в клочья поистрепавшееся больное тело. Столько лет он не мог произнести эти слова, а вот теперь они как лава извергались из горла и слетали с губ. Он все говорил и говорил. А она слушала…

«Мой отец…»

Габриель решилась сделать шаг навстречу, тоже махнула ему рукой, и в это мгновенье…

– Берегись!

Это она крикнула, чтобы предостеречь своего отца. По тротуару с другой стороны улицы к нему направлялся человек с пистолетом в руке. И это был…

– Стоять! Руки вверх! – крикнул Мартен грабителю.

Застигнутый врасплох, Арчибальд медленно поднял руки. Над головой, зажатый в его правой руке, мобильный телефон разрывался от встревоженного голоса Габриель:

– Папа? Папа?

Мартен, вытянув руки вперед и крепко сжимая рукоять полуавтоматического пистолета, держал Арчибальда на мушке. Их разделял лишь поток машин, мчавшихся по шоссе с запада на восток. На этот раз он решил покончить со всей этой чепухой: с необъяснимым преклонением перед преступником, с не поддающимся объяснению чувством по отношению к Габриель, которое трудно назвать любовью. Единственное, чего он желал, – поскорее засадить за решетку Маклейна, вернуться во Францию и стать нормальным человеком. Мужчиной, в конце концов…

– Стоять! Руки вверх! – орал он, стараясь перекричать шум машин.

Мартен вытащил заламинированное удостоверение с тремя магическими буквами – ФБР – не для того, чтобы соблюсти букву закона, а чтобы успокоить перепуганных прохожих. Но также, чтобы провести задержание по всем правилам, не допустить оплошности, соблюсти формальности.

Чтобы оказаться с Арчибальдом на одном тротуаре, Мартен должен был пересечь обе полосы движения. Тогда он ринулся на шоссе, но внезапно резкий звук клаксона заставил его застыть на месте. Большой автобус с «гармошкой» между салонами преградил ему путь, едва не зацепив на повороте. Арчибальд не замедлил воспользоваться заминкой и спрыгнул назад, на пирс.

Когда полицейский, точнее бывший полицейский, наконец пересек проезжую часть и оказался на тротуаре, преступник уже бежал по пирсу. Мартен бросился вслед и даже выстрелил в воздух, но разве этим можно испугать Арчибальда?

Мартен решил изменить тактику, быстро вернулся к своей машине, собираясь перекрыть движение и помешать преступнику уехать с площадки, примыкающей к ресторану, где стоял его мотоцикл.

К черту правила! Его автомобиль снес легкое заграждение и въехал задом на маленькую парковочную площадку, но Арчибальд к тому времени уже оседлал свой мотоцикл и застегивал шлем. Мартен находился от него на расстоянии выстрела, и уже не стал стрелять в воздух. Он целился в мотоцикл. Два хлопка раздались в ночной тишине. Первая пуля продырявила алюминиевую дугу развилки у переднего колеса, а другая отскочила и угодила в выхлопную трубу. Несмотря на выстрелы, Арчибальд и не думал останавливаться, но он не поехал вперед по пирсу, как ожидал Мартен, а ринулся наперерез. Ему удалось выехать на шоссе, Мартен выкатился за ним, но, вопреки его ожиданиям, преступник не влился в поток, а направил свой мотоцикл против движения.

Нет, он не посмеет. Так же нельзя!

Это была сумасшедшая гонка, почти на грани самоубийства. Арчибальд, с ожесточением вцепившись в руль, разом выпустил на свободу все двести лошадиных сил своей бешеной двухколесной машины. Громко взревев, она стремительно набрала скорость. От столь резкого ускорения переднее колесо оторвалось от дорожного покрытия, из простреленной выхлопной трубы летели искры. Мартен бросился вслед за ним навстречу потоку. Машины у него перед носом, уходя от столкновения, расступались, как поток астероидов, сопровождаемый оглушительным концертом клаксонов и миганием фар. Ему удалось промчаться вдоль береговой линии не более сотни метров. Чтобы избежать столкновения, он был вынужден свернуть на Фаунтейн-плейс. И только тогда Мартен осознал, что едва избежал лобового столкновения. Сердце бешено колотилось. Вцепившись дрожащими руками в руль, он сделал два круга вокруг фонтана, чтобы немного успокоиться.

В очередной раз он поставил на карту все, и опять проиграл.

Мартен вернулся к пирсу и повсюду искал ее: в ресторане, в толпе людей на тротуаре, на площади… Он очень долго искал ее.

Но Габриель его не дождалась.

18–

Мучительные воспоминания…

Если есть на свете что-то такое, чем ты дорожишь больше всего, не пытайся это удержать. Либо оно само к тебе вернется, чтобы остаться с тобой навсегда. Либо, если не вернется, значит, с самого начала это было не твое.

Из фильма «Непристойное предложение»

Час ночи

Мартен вернулся на пляж, растянулся на песке, подставив лицо ветру, устремив взгляд в звездное небо.

Он звонил Габриель на мобильный, но она не брала трубку. Искал ее повсюду: в круглой хижине рядом с гидросамолетом на понтоне, в тех местах, куда они любили ходить когда-то вместе. Но ее не нашел.

В его жизни всегда так…

Когда Мартену было двадцать лет и его одолевала хандра, он приходил сюда, на этот маленький пляж около наблюдательной вышки между заливом, где стояли на якоре яхты и прогулочные катера, и мостом Золотые Ворота, и заваливался прямо на песок.

В эту ночь ярко светила луна, со стороны океана доносился завораживающий шепот волн, набегающих на песчаный берег. Несмотря на поздний час, пляж не был пустынным. Не обращая внимания на запретительные таблички, развеселые девицы устроили на берегу иллюминацию и потешалась над старичком, похожим на космонавта, который делал попытки поймать ветер и покататься ночью на доске под парусом. Азиат неопределенного пола – огромные круглые очки, короткое кимоно фиолетового цвета, мускулистое тело – стоя ногами в воде, запускал бумажного змея в виде дракона. В каске с наушниками, он никого не мог ни видеть, ни слышать вокруг, он находился в своем мире. Каждый жил своей жизнью и развлекался, как умел: такова была философия этого города, именно этим он всех очаровывал, манил и отталкивал…

В укромном уголке, защищенном скалистыми выступами от нескромных взглядов, молодая парочка предавалась нежностям любви, целуясь и обнимаясь.

– Ты не находишь, что они чем-то похожи на нас? – раздался за его спиной знакомый голос.

Мартен вздрогнул, но не обернулся. Габриель присела на песок в метре от него, обхватив себя за ноги и положив подбородок на колени. Он постарался не выдать волнения, лишь повернул голову в сторону влюбленных и произнес:

– Да, пожалуй, как и мы когда-то.

– Нет, эти благоразумнее! Не знаю, помнишь ли ты, чем мы тут занимались на пляже…

– Это было давно.

– Не так давно, – мягко возразила она. – Помнишь фразу из Фолкнера, я прочитала ее в одном из твоих писем: «The past is never dead. It’s not even past»[6].

– Вынужден признать, что хоть ты и не отвечала на мои письма, но по крайней мере читала их.

– Я помню их наизусть, а ведь прошло уже тринадцать лет.

Мартен обернулся и пристально посмотрел на нее. Сердце защемило, будто его держали взаперти, а сейчас выпустили на мгновение для встречи с Габриель, и он должен был запомнить ее лицо, запечатлеть в своей памяти.

Когда они расстались, Габриель была совсем юной, почти подростком, теперь стала более женственной, но сохранила в облике черты «девчонки-сорванца», что делало ее еще более особенной, непохожей на других.

– Ты приехал в Сан-Франциско, чтобы повидаться со мной?

– Нет, чтобы арестовать твоего отца.

– Значит, этот Арчибальд действительно…

– Да, Габриель, он – твой отец.

– Когда ты узнал?

– Сегодня утром.

– Он – мой отец, а ты хочешь убить его?

– Это моя работа.

– Твоя работа – убивать людей?

– Я полицейский. Габриель, мне пришлось…

– Я знаю, что ты – полицейский.

– Откуда?

– Ты слышал об Интернете?

– Я не хотел его убивать, целился только в мотоцикл.

– О, да! Разумеется! Ты целился только в мотоцикл! Каким человеком ты стал, Мартен Бомон?

Он разозлился:

– Твой отец – преступник, он должен ответить за свои действия!

– Он просто воровал картины…

– Просто воровал картины? Вот уже несколько лет за ним охотятся полицейские во многих странах.

Поднялся ветер, океан штормило, шум волн стал жестче и грубее. Они оба замолчали, замкнувшись в себе, глядя в сторону горизонта и вспоминая прошлое.

– Ты сегодня увидела отца впервые?

– Да.

– Что он тебе сказал?

– Хотел объяснить мне, почему он меня бросил. – Луна освещала бледное лицо Габриель. Ее глаза блестели, выдавая боль и волнение. – Ты лишил меня его объяснений.

Мартен достал из рюкзака досье ФБР и протянул ей.

– Из-за этого тоже я хотел тебя видеть: чтобы рассказать правду.

– Не уверена, что мне хочется знать правду, Мартен.

– У тебя нет выбора. Тебе нужно знать все, Габриель, потому что, несмотря на свои злодеяния, твой отец, в общем-то, неплохой человек.

– Неплохой?

– Да. Это трудно объяснить. Во всяком случае, он очень сильно любил твою мать, такая любовь редко встречается: глубокая, страстная…

– Если он так хорош, почему ты непременно хочешь арестовать его?

– Вероятно, чтобы сделать тебе больно.

Габриель вскинула голову, ошеломленная его признанием. Она поняла, что рана Мартена все еще болит, и ничто не может облегчить страдание.

– Нет, тот Мартен, которого я знала, не может причинить мне зла. Именно за это я и полюбила его, за доброту и…

– Хватит! Перестань расточать ненужные комплименты. Это нелепо и неискренне. В любом случае, Мартена, которого ты знала когда-то, уже нет, и в этом – твоя вина.

– Потому что я не пришла тогда на свидание в Нью-Йорке? А ты думаешь, мне было легко?

– Несколько месяцев я работал и днем и ночью, чтобы устроить нам встречу. Тогда с самого утра до позднего вечера я прождал тебя в кафе. Но ты не пришла. И не только не пришла, но даже ничего не объяснила. У тебя был мой адрес, номер моего телефона, ты могла…

– А ты? Ты даже не попытался найти меня после этого! Слишком легко ты вышел из игры, Мартен! А ведь когда-то ты называл меня женщиной своей мечты! И ты никогда не хотел узнать, почему я не пришла?

– Потому что нашла себе другого. Ведь так?

– Неважно! Стоило тебе столкнуться с препятствием, как ты…

Ему стало обидно из-за несправедливых упреков, он не дал ей закончить фразу:

– Ненавижу тебя за то, что ты так говоришь!

– Однако это правда! – воскликнула Габриель. – Мсье нанесли обиду. Мсье посчитал оскорбленным свое мужское самолюбие и не смог этого простить. Тогда мсье надулся на целых тринадцать лет и затаил в душе обиду на весь мир. Я-то думала, что ты не такой, как все, что ты выше этого!

– Выше чего? Ты разбила мне сердце, Габриель!

– Нет, Мартен. Ты сам захотел, чтобы оно разбилось, а мимоходом разбил и мое.

– Не пытайся красивыми словами переложить всю вину с больной головы на здоровую!

Внезапно налетел порыв ветра, и им пришлось прикрыть глаза от песчаной пыли. Габриель поплотнее закуталась в свою курточку, и Мартен узнал жакет из молескина, который оставил ей тринадцать лет назад. Он закатал рукава рубашки, достал зажигалку и закурил сигарету.

Они замолчали. В тишине раздавались гудки автомобилей, полицейские сирены, потом послышались более типичные для пляжа звуки: шуршание прибоя, крики чаек, шум ветра.

– Так почему ты не пришла тогда на свидание? – спросил он.

– Нам было по двадцать лет, Мартен. Всего двадцать! Мы ничего не знали ни о жизни, ни о любви! Тебе нужны были доказательства, клятвы верности!

– Нет, мне нужен был всего лишь знак.

Габриель улыбнулась и добавила:

– Ну же, Мартен, давай покончим с прошлым! Мы оказались с тобой в том же месте, что и тринадцать лет назад, разве это не волшебство?

В порыве нежности она протянула руку, чтобы погладить его по щеке, но он отвернулся. В ее глазах стояли слезы. В ее глазах он не увидел того прежнего блеска, тех мерцающих звездочек на самом дне. Он ничего больше не желал видеть в ее глазах. Может, после всего, что случилось, у него больше не осталось к ней никаких чувств. Наверное, это самое лучшее, что могло с ним произойти.

Мартен встал, застегнул куртку и, не оборачиваясь, зашагал к своей машине.

В эту ночь Габриель так и не заснула. Было два часа ночи, когда она вернулась к себе домой, заварила в термосе чай, включила компьютер, чтобы найти в Интернете сведения об этом загадочном Арчибальде Маклейне. Она что-то слышала о его подвигах, о нем писали в прессе, но раньше ее это не интересовало.

Потом стала изучать толстое досье, которое ей передал Мартен. Прочитав последний документ, Габриель многое узнала о своем отце, о котором раньше никто ей ничего не рассказывал, но также многое и о своей матери, о чем раньше и подумать не могла. Под иным углом зрения увидела влюбленную, красивую, молодую женщину, решившую любой ценой подарить жизнь своему ребенку, даже если этой ценой оказалась ее собственная жизнь.

Габриель долго плакала. Она выплакала все слезы, которые накопились в душе, убежденная в том, что ее рождение разрушило по меньшей мере четыре жизни. Сначала жизнь ее матери, потом Арчибальда, несправедливо отправленного в тюрьму. Ее собственную жизнь, замкнутой и угрюмой сиротки, так и не нашедшей своего предназначения. И жизнь Мартена, наконец, которого она, не желая того, заставила страдать.

В четыре часа утра Габриель выпила малиновую настойку и стала искать в погребе альбомы со старыми фотографиями. Она рассматривала фотографии своей матери и обнаружила странную закономерность – от тех карточек, где Валентина выглядела счастливой, была ножницами отрезана вторая половина. Наверняка это бабушка удалила изображение человека, который, как теперь поняла Габриель, являлся ее отцом. Фотографий было не так уж много. Но как получилось, что она ни разу не задалась вопросом, зачем сделана эта цензура?

Впрочем, на уровне подсознания Габриель боялась искать ответ. В памяти уже теснились воспоминания о бабушке и дедушке – двусмысленные фразы, странные взгляды, оборванные на полуслове фразы, – когда-то все это ее интриговало. Как и любая фамильная тайна, драма вокруг появления Габриель на свет накрыла всех невидимым свинцовым колпаком и омрачила детство, юность и так сильно повредила душу, что ей до сих пор не удалось избавиться от последствий.

В пять утра Габриель допила настойку и заварила себе крепкого кофе, перечитав последние, самые пылкие письма от Мартена. Образ молодого влюбленного юноши смешивался и покрывался дымкой, зато проступали черты того, более жесткого и сурового человека, которого она увидела сегодня. От одного письма к другому, от одного воспоминания к следующему, но постепенно беззаботность сменилась грустью. На ее губах блуждала улыбка, потом Габриель погрузилась в хандру, а вскоре впала в отчаяние, сжав голову руками.

Она так его любила, она всегда его любила и теперь еще не перестала любить! С самого первого поцелуя! Нет, еще раньше, с самого первого письма, которое начиналось словами: «Я просто хотел сказать тебе…»

В шесть часов она приняла душ. Долго стояла под струей воды и после этого почувствовала себя лучше, будто камень упал с души. Переживания, терзавшие ее несколько часов назад, сменились осознанием того, что трагические обстоятельства, связанные с ее рождением, на самом деле придают реальный смысл жизни. Разве она не должна доказать, что достойна этих жертв?

Если раньше Габриель думала, что принадлежит к людям, чей удел – молча страдать и переносить несчастья, то теперь открыла в себе новое предназначение: впервые в жизни рискнуть и попробовать стать счастливой.

В семь часов утра Габриель открыла окно и увидела розовый свет, заливающий небо, предвосхищавший скорый рассвет, придававший заливу волшебное очарование. В Сан-Франциско начинался новый день, полный надежд и событий. Накануне странный жребий привел к стечению непредсказуемых обстоятельств: два человека, самые важные в ее жизни, предстали перед ней в одно и то же время. Сегодня Габриель решила ни в коем случае не дать им исчезнуть.

Единственное, чего она не хотела, – делать выбор между ними…

19–

Вот видишь, я ничего не забыла…

Любовь – это право заставлять нас страдать, которое мы даем другому.

Ф. Достоевский

23 декабря

8 часов утра

Золотые и серебряные иголочки поблескивали на свету.

Тоненькие, тоньше волоса, но длинные, в десять сантиметров, они летали по воздуху, управляемые точными и быстрыми движениями умелых рук мисс Эфании Воллес.

Эффи приехала вслед за Арчибальдом в красивый дом, расположенный на склоне холма. Наполовину телохранитель, наполовину экономка, англичанка с дипломом медицинского факультета университета в Манчестере, теперь еще и личный врач, проводила своему патрону сеанс иглоукалывания, чтобы облегчить его страдания. Молниеносными движениями она вонзала в его тело одну за другой все тридцать иголочек, изменяя глубину погружения в кожу и угол наклона, чтобы правильно сориентировать энергетические потоки в его организме. Арчибальд лежал на животе, лицом вниз, с закрытыми глазами. Его мучили страшные боли. Накануне усилием воли и под влиянием лекарств ему удалось на время их приглушить, но сегодня они вернулись с удвоенной силой.

Светлые волосы, уложенные в высокий пучок, стройное гибкое тело в красном тренировочном костюме, уверенные движения сильных рук. Эффи продолжала свои хитрые манипуляции. Как только все иголочки заняли свое место, она стала поворачивать некоторые из них вращательным движением пальцев, другие поправляла и углубляла или наоборот. Это искусство, сродни любви, требовало нежности и сноровки.

Арчибальд испытывал странные, неоднородные ощущения: оцепенение, озноб, теплоту, расслабление, легкий тик в поверхностных мышцах, электрические покалывания… Насколько эффективна подобная терапия? Он ничего об этом не знал. Долгие месяцы пачками глотал обезболивающие. Вчера они справились со своей задачей, но сегодня ему требовалось что-то другое. А у Эффи был настоящий талант совмещать благоприятный эффект традиционной западной медицины и древних китайских практик, насчитывающих тысячелетний опыт применения.

Убедившись, что все иголочки стоят как надо, англичанка вышла из комнаты, позволив пациенту расслабиться и забыться. Арчибальд сделал глубокий вздох. Как приятен ему показался запах ароматических палочек, смешивающийся с резким запахом полыни, наполнявшем комнату. Раздались приглушенные звуки фортепьянной музыки в исполнении Эрика Сати, но умиротворяющая атмосфера не помешала Арчибальду окунуться в воспоминания предыдущего дня, заставив вновь пережить признание, сделанное им Габриель, и противостояние с Мартеном.

Он усмехнулся. Что и говорить, этот парень не промах. Преследовал его до самой Калифорнии и чуть не арестовал. Но «чуть» не считается. В последний момент он сдался. У парня кишка тонка гоняться за ним против движения. Но по мере того как Арчибальд размышлял о молодом французе, его мысли по отношению к нему все больше запутывались: к симпатии примешивалась ревность, то ему хотелось в очередной раз спровоцировать его, то вдруг хотелось защитить, то помочь ему, то бежать от него подальше.

Гримаса боли исказила лицо Арчибальда. У него оставалось не так много времени проверить на прочность Мартена Бомона. Он не собирался растягивать удовольствие: ему хотелось уйти достойно, под аплодисменты, а не валяться остаток дней прикованным к больничной койке.

Пока этот парень не разочаровал его, но испытание еще не закончилось.

Сидя на высоком табурете, как на насесте, Мартен лениво жевал экологический завтрак: хлеб с отрубями, мюсли, тертое яблоко и вонючий кофе. Через большое окно он наблюдал, позевывая, как Пауэлл-стрит постепенно наполняется людским потоком.

– Нет, вы только посмотрите на это! Когда-то ты был более разборчив в еде!

Он вздрогнул, услышав знакомый голос, словно его разбудили от спячки. На него, улыбаясь, смотрела Габриель, отдохнувшая, нарядная и веселая. На ней были светлые джинсы, белая блузка и кожаная курточка в талию, как тринадцать лет назад.

– Передай мне, пожалуйста, меню, – попросила она, усаживаясь напротив. – Хочу заказать что-нибудь более существенное.

– Ты следила за мной?

– Не так уж трудно тебя найти. Похоже, ты совершаешь паломничество по местам, где мы бывали с тобой в молодости. Помнишь, сколько порций мороженого мы тут с тобой съели на двоих? Я всегда оставляла тебе вишенку на взбитых сливках, тебе это нравилось. Когда-то ты находил меня очаровательной.

Мартен тяжело вздохнул и опустил голову.

– Зачем ты пришла?

– Хочу поблагодарить тебя за это. – Габриель протянула ему объемистую папку, которую он дал ей почитать накануне.

– Хорошо. Что еще?

– Просто вместе с тобой позавтракать!

Она подозвала официантку и заказала себе эспрессо, ванильную булочку с вареньем из красных ягод, яичницу «Бенедикт» с лососевой пастой. Мартен отвернулся к стене, сделав вид, будто его интересует оформление кафетерия: тут старались сохранить атмосферу шестидесятых – автоматический проигрыватель с пластинками, электрический бильярд, детали «Харли-Девидсона» в картинных рамах на стене вперемежку с фотографиями из фильмов с Джеймсом Дином и Мэрилин Монро.

– Этой ночью я многое узнала о своем отце, – произнесла Габриель. – Ты давно за ним охотишься?

– Несколько лет.

– Тебе не показалось странным?

– Что именно?

– Что тот, кого ты разыскиваешь, не кто иной, как мой отец…

Мартен нахмурился. Вопрос заставил его вспомнить события этой ночи. Да, действительно, трудно поверить в случайное совпадение, но какое еще может быть объяснение?

Габриель получила свой заказ и, как в старые добрые времена, разделила булочку на две равные части. И хотя Мартен отодвинул блюдечко с предназначенной для него половинкой, она сделала вид, будто не заметила, и продолжила разговор:

– Почему ты им заинтересовался?

– Я – полицейский, моя специализация – розыск похищенных произведений искусства, он – самый известный похититель картин и музейных ценностей. По-моему, это подходящее объяснение. – Он глотнул из чашки свой отвратительный кофе и поморщился.

– А что заставило тебя почувствовать к нему симпатию? – спросила Габриель, пододвинув к нему поближе свою чашку с эспрессо.

– Ничего. Кроме злости, я ничего к нему не испытывал.

– Может, было что-то особенное? Вспомни!

На секунду он задумался, потом рассказал:

– В феврале 2005 он похитил «Поцелуй» Гюстава Климта из музея в Вене. Это моя любимая картина и…

– Это наша любимая картина.

– Не пойму, к чему ты клонишь?

– А тебе не кажется странным, что почти сразу, как ты перешел на службу в отдел по борьбе с нелегальным вывозом культурных ценностей, он крадет именно эту картину?

– Я смотрю, ты неплохо осведомлена о моей карьере, – усмехнулся Мартен.

– Арчибальд сделал все, чтобы ты заинтересовался его персоной, – вздохнула Габриель. – Сам дергал за ниточки, и так продолжалось годы. Пора бы тебе обратить на это внимание.

Мартен поднялся. Он был зол. Габриель, вероятно, и права, но чтобы окончательно в этом убедиться, ему надо арестовать Арчибальда. Любой ценой. Он положил на стол три бумажки по десять долларов и вышел из кафетерия, не удостоив взглядом дочь своего врага.

– Пообедаем вместе? – крикнула она ему вслед.

Мартен даже не обернулся.

Час спустя

Отель «Палас» располагался на Монтгомери-стрит, между деловым кварталом и Юнион-сквер. Мартен и мадемуазель Хо ходили по залу, где был выставлен на продажу знаменитый «Ключ от рая». Голубой бриллиант за бронированным стеклом загадочно переливался всеми своими гранями, завораживая и гипнотизируя. Несмотря на ранний час, перед ним уже собрались любители роскоши и драгоценностей. В центре зала струнный квартет исполнял музыку из фильма «Канапе с бриллиантами».

Изысканное и роскошное оформление зала придавало событию особый шик. Отель служил местом встреч членов самых почтенных семейств города, которые любили здесь обсуждать за завтраком важные дела, собираться по поводу именин и устраивать пышные вечеринки по случаю свадьбы или помолвки. В общем-то, это место можно считать историческим: когда-то здесь останавливались на какое-то время Оскар Уайльд, знаменитый тенор Карузо и даже президент Рузвельт. Вспоминают также переполох, который однажды вызвала Сара Бернар, приехав сюда в сопровождении своего ручного тигра.

В бывшем дворе, где раньше стояли экипажи, теперь устроили зимний сад под стеклянной крышей, с великолепными сводами, сделанными в виде гигантских витражей с подсветкой. Мартен пришел в восторг при виде разноцветного прозрачного купола, хрустальных австрийских люстр, колонн из итальянского мрамора и янтарных подсвечников в виде золотых лепестков. Достаточно закрыть глаза, как перед мысленным взором рисовалась картина бального зала викторианской эпохи, но дюжина пышных пальм в керамических кадках при естественном освещении превращали помещение в современный атриум в стиле модерн.

– Ну как? – Кореянка вопросительно смотрела на Мартена.

– Потрясающе! – воскликнул он. – Но с точки зрения безопасности…

– И как тут с безопасностью?

– Да никак!

Главный офис службы охраны располагался на верхнем этаже отеля, в конце коридора. На длинном лакированном столе стояли в ряд мониторы, передающие изображение с многочисленных камер наблюдения, установленных повсюду. С мрачным видом Мартен склонился над столом, тревожно вглядываясь в экраны:

– Везде сплошные проколы!

Мадемуазель Хо оперлась на его плечо. От нее исходил скромный аромат срезанных цветов.

– Вы преувеличиваете: все выходы охраняются, агенты из службы безопасности патрулируют на каждом этаже, камень помещен в прозрачный контейнер из противоударного стекла, который приклеен к полу. Что еще нужно?

Мартен выпрямился, чтобы освободиться от назойливого внимания кореянки.

– В помещении полно народу. Арчибальд может не моргнув глазом посеять панику: задымление, угроза пожара, внезапно включившаяся сирена, выстрел из пистолета. Сразу начнется давка.

– Охрана обучена проводить срочную эвакуацию, – возразила мадемуазель Хо.

Мартен достал свой ноутбук и защелкал клавишами, чтобы выяснить график работы ночной охраны.

– Да, действительно, днем охраны предостаточно, но ночью – маловато. И потом, оставлять бриллиант под стеклом… Можно подумать, что вы это делаете специально! Сколько раз Арчибальд попадал в охраняемые помещения по воздуху? Ему это раз плюнуть!

Мадемуазель Хо замерла, будто только что осознала недостатки выбранной стратегии охраны. Мартен уселся за стол, вывел на экран план отеля, который ему предоставила администрация. Он распечатывал его на принтере, когда его мобильник пискнул, что могло означать только одно – пришла эсэмэска.

Я тебе мешаю?

Мартен посмотрел номер отправителя – то была Габриель. Он решил не отвечать, но не прошло и двух минут, как мобильник пискнул снова.

Я тебе мешаю?

Да.

Используя моментальную почту, она засыпала его вопросами:

Ты хочешь вместе пообедать?

Нет!

Чем ты сейчас занимаешься?

У меня много работы.

Стреляешь в людей?

Прекрати, Габриель!

Помнишь, как мы занимались любовью?

Словно застигнутый на месте преступления, Мартен поднял голову и посмотрел на мадемуазель Хо, сидящую на другом конце стола. Ее лицо наполовину скрывал экран ее «Макбука», но кореянка глядела на него с нескрываемым любопытством.

«Надеюсь, они не установили за мной электронную слежку», – подумал он, возвращаясь к миниатюрной клавиатуре своего мобильника.

Прекрати, я тебе сказал!

Любовь, как это было прекрасно! Так нежно, так ласково! Только с тобой.

Следовало опять попросить ее прекратить эти глупости, но у него не было сил. Он ждал, уставившись в маленький экранчик, ждал целую минуту! Наконец новое послание:

Мне никогда не было так хорошо, так сильно, так чувственно.

Мартен не мог еще раз не напомнить:

Если тебе было так хорошо, почему же ты не пришла ко мне на свидание?

Проигнорировав его вопрос, она продолжала отправлять ему пылкие послания, будоража память:

Помнишь наши ласки, наши поцелуи?

Помнишь, как ты ласкал мою грудь?

Помнишь свои губы на моей груди?

Помнишь, как наши тела прижимались друг к другу?

Помнишь, как я держала твою голову в своих руках, а ты…

У Мартена лопнуло терпение, он швырнул свой мобильник об стену, и тот разлетелся вдребезги.

Он поднялся по Маркет-стрит, пересек Гэри-стрит и оказался на Гранд-авеню перед кафе «Ангелы». Он был уверен, что найдет ее там.

В сердце Сан-Франциско, в нескольких шагах от Китайского квартала, не доходя до французского консульства, располагается ресторан, стилизованный под уголок старой Франции. И хотя там не продают сигареты, над входом красуется вывеска «Бар. Табак», копия фасадов парижских бистро пятидесятых годов.

Мартен решительно толкнул дверь и вошел внутрь. Место их первого любовного свидания. Его каждый раз очаровывала атмосфера этого уютного уголка: клетчатые скатерти, барная стойка, деревянные стулья. Как в старых французских фильмах. Никто бы не удивился, если бы среди клиентов вдруг оказался Лино Вентура или Бернар Блиер, легко можно было представить, что разговариваешь с Одияром. На деревянной панели у входа висело меню, в котором блюда также напоминали старинную французскую кухню: яйца под майонезом, селедка в масле с отварным картофелем, винегрет с луком-пореем, рагу из телятины под белым соусом, говядина по-бургундски, курица в винном соусе, требуха по каэнскому рецепту…

Над кассой – старый календарь и старые открытки с «Тур де Франс», прославляющие победы Анкетиля и Пулидора. В сторонке стоит ящик с настольным футболом фирмы «Гарландо» с довольно потрепанными игроками. Даже музыку подбирали в соответствии с атмосферой: полный репертуар Эдит Пиаф, Рено и его «Домашний бал в субботний вечер», Заза Фурнье и ее «Мой мужчина»…

Поговорив с официантом, Мартен прошел в самый романтический уголок ресторана, отделенный от общего зала узеньким низким проходом, где за столиком ждала его Габриель, склонившись над меню.

– Ты мне предлагаешь сыграть в эту игру? Ну что ж, давай, – сухо произнес он, усаживаясь за столиком перед ней.

– Закажешь себе паштет на закуску?

– Сначала скажи, как тебе удалось заказать этот столик?

– Так же, как и тебе в тот вечер: я дала официанту на лапу.

– И чего ты хочешь добиться?

– Я хочу вернуть его.

– Кого?

– Того Мартена, которого я когда-то знала. Того, которого любила.

– Ты не сможешь вернуть прошлое.

– А ты не имеешь права его разрушать!

– Я не хочу его разрушать, я пытаюсь его понять: почему ты тогда не пришла на свидание?

Они говорили на повышенных тонах, вскоре Габриель успокоилась и мягко предложила:

– А не хочешь ли ты посмотреть в будущее?

Мартен помрачнел. Она продолжила:

– Говорят, что у каждого есть только один шанс на счастье, но нам дано право на вторую попытку! Будет глупо, если мы им не воспользуемся! Мы достаточно молоды, хотя, конечно, не так, как раньше. Но у нас больше времени впереди, чем позади. У нас еще могут быть дети, Мартен, но мы должны поторопиться…

Габриель покраснела, сообразив, что слишком откровенна, но Мартен остался холодным как лед.

– Тогда я не была готова. Тринадцать лет назад! Тогда я не была настолько уверена в себе, сомневалась во всем и оказалась не на высоте. Да и ты, как бы ты ни старался казаться взрослым, тоже, наверное, был не готов. А вот теперь я готова. Любовь, она – как кислород. Если его нет, то можно умереть. Ты подарил мне столько любви за несколько месяцев, что мне ее хватило на годы! Благодаря ей я многое вынесла и пережила, но теперь ее запасы подходят к концу, Мартен.

Габриель обхватила рукой свою голову на затылке и поправила волосы, словно желая приободрить себя. Ей всегда приходилась это делать самой, ведь никогда никого не было рядом, чтобы помочь.

– Я причинила тебе боль, прости меня, – произнесла она.

После долгого молчания Мартен проговорил:

– Проблема не в страданиях. Да, конечно, ты страдаешь и мучаешься, но это не разрушает твою душу. Но страдание приводит к одиночеству, и в этом – проблема. Одиночество ограждает тебя от людей, от мира. Оно пробуждает самое безобразное в тебе самом.

– Любить – это непросто, Мартен! Любить – значит надеяться выиграть все, рискуя все потерять. Иногда рискуешь тем, что получаешь взамен меньше любви, чем отдаешь.

– Вот видишь, – сказал он, поднимаясь из-за стола, – опять риск. Мне кажется, я уже не готов брать его на себя.

Мартен вернулся в главный офис службы охраны отеля и половину дня посвятил разработке системы обеспечения безопасности Garden Court. Вечером предстояло совещание с участием начальника бригады ночных охранников, нанятых на время аукциона компанией «Ллойд бразерс», и агентов ФБР, занимающихся организацией безопасности, куда и он был приглашен.

Солнце клонилось к закату. Мартен закончил писать план о дополнительных мерах по охране бриллианта и собирался обсудить его с мадемуазель Хо. Он попытался ей дозвониться, но ни один из ее номеров не отвечал. Тогда Мартен послал ей сообщение с текстом плана, а сам спустился в зал, где был выставлен на обозрение знаменитый алмаз.

К вечеру в зале собралось очень много народу. Вот уже несколько дней, как об аукционе трубили во всех таблоидах и на экране, что создавало излишний ажиотаж. Туристы, проводившие зимние каникулы в Калифорнии, считали своим долгом посетить это место и полюбоваться «Ключом от рая».

Подобная суматоха беспокоила Мартена, поскольку его задача становилась гораздо сложнее. Смешавшись с толпой, он прикрыл глаза, чтобы собраться с мыслями. Постарался поставить себя на место Арчибальда и понять, что сейчас творится у него в голове. «Как бы я спланировал кражу, если бы был Арчибальдом?»

Весь день его мозг лихорадочно трудился, перерабатывая кучу информации, как вычислительная машина. К вечеру все перемешалось в кучу, как фрагменты пазла, прежде чем рассыпаться и встать на места в нужном порядке. «Как бы я спланировал кражу, если бы был Арчибальдом?»

Перед глазами мелькали разные картинки: большие прозрачные двери, многочисленные входы-выходы, толпа посетителей, смена охранников по часам… «Как бы я спланировал кражу, если бы был Арчибальдом?»

И вдруг, как озарение, ответ пришел сам собой: если бы он был Арчибальдом, он никогда не стал бы красть «Ключ от рая». Потому что все слишком просто. Спектакль! Приманка!

Мартен сообразил, что он всего лишь пешка на шахматной доске и играет предназначенную ему роль. Ни «Ллойд бразерс», ни мадемуазель Хо вовсе не собирались охранять бриллиант. Все, что им нужно, – заманить Арчибальда в ловушку. Этот аукцион с сюрпризом, ажиотаж, усиленно подогреваемый прессой, все было организовано лишь для того, чтобы расставить Арчибальду силки и заставить его прыгнуть в капкан.

И бриллиант, выставленный на всеобщее обозрение, конечно же, был ненастоящий…

20–

Two lovers

Сердце досталось мне от отца, но именно вы заставили его биться.

Оноре де Бальзак

Когда Мартен приехал в Соселито, последние лучи заходящего солнца окрасили Тихий океан и небо до самого горизонта мерцающим пурпурным цветом. Он припарковался недалеко от городка плавучих домов, где жила Габриель. Странная смесь домиков на сваях, возведенных прямо на воде, среди лодок и яхт – это место в Калифорнии до сих пор является едва ли не самым диковинным и колоритным. Городок с шестидесятых годов стал одним из олицетворений культуры андеграунда, с тех пор как хиппи и прочие маргиналы вскладчину приобрели здесь в собственность кусок земли и решили возвести жилье для себя по своему вкусу. Они отремонтировали старые лодки, приспособили негодные баржи и построили жилища на воде. В настоящее время городок обуржуазился: модные архитекторы привели его в порядок, дизайнеры продумали все до мелочей, и теперь цены на жилье в этом месте взлетели до небес. На площадке для парковки шикарные «Порше», двухместные кабриолеты и модные купе давно вытеснили видавшие виды джипы и старенькие, но надежные «Фольксвагены».

Мартен шел по улочке, проложенной вдоль кромки воды: с одной стороны – разросшиеся кустарники, клумбы с пышными цветами, деревянные, покрытые лаком скамеечки, с другой – симпатичные домики на сваях, стоящие прямо на поверхности воды. У многих из них широкие застекленные окна позволяли подсмотреть личную жизнь местных жителей: вот пожилая чета, сидя в плетеных креслах и попивая аперитив, мирно беседует о мирских проблемах; вот школьник доделывает домашние уроки, склонившись над тетрадками; вот подросток, растянувшись перед телевизором на диване, лениво следит за хореографией Бритни Спирс; вот гламурная чета выясняет отношения: «Ты все никак не можешь расстаться со своей телкой? Правда?» – «Между прочим, Рита не телка». – «Ах так! Значит, ты еще с ней?»

Люди, времена, жизнь…

Мартен узнал ее дом благодаря гидросамолету «Сессна». Он качался рядом, прикрепленный к деревянному понтону, общему для двух соседних строений. Мартен ступил на так называемое крыльцо – небольшую площадку перед входной дверью и…

– Входи! Открыто! – через окно крикнула ему Габриель.

Толкнув дверь, он оказался в гостиной и сразу был очарован: здесь было очень уютно и спокойно. Огромный букет разноцветных орхидей украшал интерьер, вечерний свет вливался в комнату через большое окно в полукруглой раме.

– Ты пришел, чтобы помириться? – спросила она.

– Ну да, в каком-то смысле.

– Ну, тогда заходи, рада тебя видеть.

Мартен протянул ей бутылку вина:

– Я хотел подарить тебе нечто оригинальное…

Габриель посмотрела на бутылку и вскрикнула:

– «Шато-Марго» шестьдесят первого года! Потрясающе! Ты с ума сошел!

– Я нашел ее в «тайных» подвалах отеля «Палас».

– Что значит «нашел»?

– Ну, украл, – уточнил он.

– Ты не лучше, чем он, как я вижу.

Мартен предпочел пропустить замечание мимо ушей и добавил:

– Кажется, это был исключительный год.

Но Габриель не позволила вовлечь себя в обсуждение этой рискованной темы.

– Я поставлю ее в погреб, а при случае верну в отель.

Мартен сделал вид, будто обиделся:

– Раз так, то я больше никогда не стану делать тебе подарки.

– А как же тебе удалось проникнуть к ним в подвалы?

– У меня есть план.

– Надеюсь, ты не оставил улик?

– Нет, конечно. Не забывай, я прошел хорошую школу…

Габриель пригласила его присесть, но он отказался и остался стоять посреди комнаты.

– Поможешь мне выбрать музыку? – Она подвела его к этажерке с дисками и аудиокассетами.

Габриель даже не взглянула на розовый айпод, лежащий сверху, а попросила Мартена поискать среди старых виниловых дисков, собранных еще ее мамой. Тот увлекся игрой, и вскоре они вместе с удовольствием перебирали коллекцию пластинок, которые когда-то покупала Валентина, комментируя альбомы легендарных исполнителей старых времен: Дженис Джоплин, «Битлс», «Пинк флойд», Дэвид Боуи, Джонни Митчелл…

Они остановились на старой записи песни Боба Дилана. Пока Мартен ставил пластинку и включал проигрыватель, Габриель заметила:

– Тебе просто повезло, что застал меня дома. Обычно в это время я еще на работе.

– Почему же ты сегодня так рано вернулась?

– Мне нужно было кое-что сделать…

– Что? – спросил он, повернувшись к ней лицом.

– А вот что, – сказала она, крепко обняв его руками.

Их дыхание перемешивается, губы ищут друг друга, руки переплетаются.

Габриель покрывает поцелуями лицо Мартена, он ласкает ей плечи.

Она снимает с него пиджак, он расстегивает ей джинсы.

Она снимает его рубашку, и та падает на пол.

Он снимает с нее свитер, целует плечи, прижимается к ее коже.

Она замечает татуировку, которой раньше не было.

Он чувствует ее запах и сравнивает его со своими воспоминаниями.

Все перепуталось в их мыслях, прошлое бесцеремонно вмешивается в настоящее. И опять возникает страх.

Страх.

Заключенный в каждой клеточке тела, спрятанный в глубине сознания. Страх все разрастается. Он безграничен. Только настоящая любовь может его победить. Поначалу страх все портит. Поначалу страх пугает и порождает желание убежать.

Несмотря на это, их руки ласкают друг друга, тела все крепче прижимаются друг к другу. Габриель цепляется за Мартена, как за спасательный круг. Он находит в себе силы не отступить. Ей удается связать себя с ним. Он пытается поймать ее взгляд. Она улыбается ему, ей хочется быть для него желанной. Она пропускает его кудри сквозь пальцы. Он языком ласкает ей грудь. Их поцелуи становятся все дольше, все крепче, все яростнее.

И вот…

И вот наступает время, когда ресницы дрожат, тела вибрируют, дыхание перехватывает.

И страх отступает.

Мартен первым вышел на веранду, завернувшись в простыню. Ночь уже наступила, но в этом странном, непохожем на другие городе даже ночью зимой не так холодно. Ветер с океана приносит теплый воздух, создавая удивительный микроклимат, и накануне Рождества здесь всего лишь слегка прохладно, как весной.

С веранды открывается чудесный вид на океан. Мартен смотрит по сторонам, спокойный и умиротворенный. Невдалеке, на причале пристроился порыбачить старый вояка, с удочкой и стареньким радиоприемником. Он слушает увертюру к опере «Травиата» и бросает чайкам куски хлеба. Они кричат и хлопают крыльями вокруг него. В конце концов их возня и резкие крики вплетаются в музыку и становятся ее частью. Позвякивание хрусталя выводит Мартена из оцепенения. Закутавшись в клетчатый плед, на веранде вслед за ним появляется Габриель с пустыми бокалами в руке. Она подходит к нему сзади, обнимает и кладет голову ему на плечо. Потом спрашивает с улыбкой:

– А не открыть ли нам бутылочку вина?

– Пойду принесу.

Габриель осталась на веранде одна, на улице не так и холодно, и плед теплый, но она чувствует, что под ним ее тело покрывается гусиной кожей, и слезинка прокладывает себе путь по щеке. Чувство безграничной благодарности сгустилось в этой слезе. Благодарность за судьбу, за жизнь, за счастливое стечение обстоятельств, за карму, за удачу, за провидение. Признательность великому вершителю судеб, ведущему нас по дороге жизни. Богу, если он существует… Да неважно кому. Главное, что Мартен вернулся к ней, и теперь она знает, что в этот раз – навсегда. Что за странная алхимия, что за колдовство, но соединение их тел привело к возрождению согласия в их душах. Теперь они оба готовы не просто начать отношения с нуля, а возобновить любовь, которая в течение тринадцати лет продолжала жить в их сердцах, но как бы в состоянии анабиоза, как в зимней спячке. Однако все-таки сохранилась и ожила. Мартен, безусловно, прав, утверждая, что нельзя спокойно смотреть в будущее, не разобравшись с прошлым.

Они ведь больше не путешественники без багажа, как прежде, и им уже не по двадцать лет. У каждого есть опыт, они многое пережили, выстрадали друг без друга. Один без другого они потеряли себя.

Они даже пытались полюбить кого-то другого, но…

Теперь с этим покончено.

Она все ему объяснит. Прямо сейчас. И начнет с того, что назовет настоящую причину, почему тогда в Нью-Йорке не пришла к нему на свидание. Еще Габриель собиралась рассказать Мартену о своих любовниках и о странном ощущении, которое всегда в ней присутствовало, начиная с юных лет. Ей почему-то казалось, будто она всего лишь приманка, жертва, ее заставляют принимать участие в игре, в какой она не хочет участвовать и всегда проигрывает. Сначала был период, когда мужчинам Габриель говорила «нет». Это длилось долго. Потом она чаще говорила «да». Мартен поймет ее…

Сейчас они лежали в объятиях друг друга, ее защита рухнула в тот же момент, что и его. Отныне она стала им не нужна, потому что теперь у них появилась любовь. Отныне ничто не могло помешать их счастью.

За исключением, может…

– Добрый вечер, Габриель.

Она подпрыгнула от неожиданности. В темноте, при свете лампочки в форме факела, из темноты проступило лицо Арчибальда.

– Что ты здесь делаешь?

– Нам нужно закончить вчерашний разговор.

– Только не сейчас.

– Я думаю, либо сейчас, либо никогда.

– Почему?

– Я объясню.

– Нет! Уходи! – воскликнула Габриель, отталкивая его. – У меня Мартен.

– Да, – сказал он, присаживаясь на диванчик.

Она растерялась, не зная, что предпринять, и произнесла:

– Прошу тебя, не порть мне этот вечер!

– У тебя на руках все козыри, Габриель. Если он хочет арестовать меня здесь, я не стану сопротивляться. Выбирай сама, что тебе больше нравится: в последний раз поговорить со своим отцом или отправить его за решетку доживать свой век.

– Но где мы можем поговорить?

– У меня есть хорошая идея. – Арчибальд указал на гидросамолет.

– Почему ты заставляешь меня выбирать между тобой и Мартеном?

– Потому что жить – значит, каждый раз делать выбор, Габриель. Уверен, ты это знаешь…

Она стояла в нерешительности, в ужасе от мысли, на что ей придется пойти ради отца, затем поспешила в дом и спустилась в погреб. Услышав ее шаги по лестнице, Мартен крикнул:

– Я еле нашел эту бутылку!

Он как раз закрывал холодильную камеру для вина, когда в проеме двери показалась голова Габриель.

– Прости меня, любимый…

– Что?

Мартен даже не успел сообразить, что происходит, как она повернула ключ и закрыла его в погребе.

– Прости, прости… – повторяла Габриель срывающимся голосом, возвращаясь к Арчибальду.

21–

Мы так любили друг друга

Любить кого-то – это значит распотрошить его целиком, до глубины души, и таким образом дать ему понять – вынимая из него душу – насколько она у него большая, бездонная и чистая. Мы все страдаем от этого: от того, что нас недостаточно выпотрошили. Мучаемся, что нашим скрытым потенциалом никто не хочет воспользоваться, хотя бы ради того, чтоб заставить нас самих обнаружить его в себе.

Кристиан Бобэн

Большой круглый фюзеляж и толстые поплавки вместо колес делали гидросамолет похожим на пеликана. Арчибальд надел очки с тонкими стеклами для защиты от ветра и сел в кресло пилота, в то время как Габриель молча проводила обычный перед вылетом контроль работы систем. Он завел мотор, дал ему некоторое время поработать на низких оборотах, чтобы самому привыкнуть к самолету и чтобы винт при запуске не слишком поднимал волну на поверхности и не раскачивал самолет.

Прозрачное ночное небо не вызывало опасений, но резкий бриз и волнение на воде требовали соблюдать осторожность при маневрировании, чтобы аккуратно развернуть машину носом навстречу ветру. Арчибальд не спеша отвел самолет от понтона, надеясь найти просторное место для взлета, где водная гладь была бы более спокойной. Он прищурился, внимательно всматриваясь в темноту, чтобы случайно не задеть кусок дерева или другой плавучий мусор на поверхности воды и не повредить поплавки. Пока двигатель постепенно набирал обороты, Арчибальд опустил закрылки и штурвал, постепенно выправляя поплавки, о которые ритмично бились волны. Тогда он стал сильнее отжимать газ, и самолет грациозно заскользил по поверхности океана, как на воздушной подушке, рассекая волны и веером распуская фонтаны брызг по бокам.

Вскоре он оторвался от воды, набрал высоту, перелетел downtown и скопление небоскребов внизу, потом Бэй-Брижд и Angel Island, после чего взял курс на юг.

Мартен, оставшись в погребе босиком и в одних трусах, был вне себя от ярости. Здесь не было окон, а единственный выход – железную дверь наверх, Габриель закрыла на ключ с противоположной стороны. Он трижды пробовал вышибить ее плечом, но ничего не добился.

Габриель унизила и оскорбила его в очередной раз. Сначала заставила его раздеться донага, обезоружив и вынудив его снять защиту, расслабиться, и только ради того, чтобы предать его. И всего-то пять минут спустя после того, как отдалась ему.

Мартен ничего не понимал. Он бы и не понял никогда. К страданиям и страху теперь примешалась ненависть.

В бешенстве он схватил бутылку бордо и швырнул ее в железную дверь.

«Сессна» вышла на крейсерскую скорость. Остался позади Кармель, впереди на берегу залива маячили огни города Монтерей. Под ними, между лесным массивом Лос-Патрес и отвесными скалами, извивалась живописной лентой дорога, то спускаясь к самому океану, то углубляясь в дикие каменистые джунгли.

Во время полета Габриель не проронила ни слова, сосредоточившись на показаниях приборов, молча помогая отцу в управлении самолетом. Похититель картин уверенно чувствовал себя за штурвалом, получая наслаждение от управления машиной, чувствуя свое единство с серпантином, петляющим в нескольких десятках метров под ними, вдоль крутого скалистого берега. Иногда Арчибальд посматривал вниз, представляя себе серых китов в толще воды, мигрирующих в полной тишине от Аляски в сторону Мексики, чтобы в более мягком климате и теплых водах заняться продолжением рода. Мысли Габриель были заняты только Мартеном…

На подлете к Сан-Симеону Арчибальд сбавил скорость, и самолет стал снижаться. Габриель знала, что ветер постоянно меняет направление, и в таких условиях надо быть очень осторожным при посадке. Арчибальд слегка приподнял нос машины, чтобы приводниться точно в маленькой бухточке. Ночь была черна, небо усыпано звездами, а луна светила серебряным светом, из-за этого самолет отражался в воде, как в зеркале, и было трудно определить его высоту над поверхностью океана. Обман зрения, однако, не помешал Арчибальду мягко посадить машину на воду.

Как грабителю ему, конечно, не было равных, но и пилотом он был первоклассным…

В спокойной воде маленькой лагуны волшебным светом отражались луна и звезды. Добраться до пляжа по берегу из-за скалистых обрывов было невозможно, доступ был только с моря, благодаря этому местечко сохранило свой диковатый пустынный облик.

– Эта бухта – одно из любимых мест твоей матери, – сказал Арчибальд, пока они дрейфовали к берегу.

– А как вы познакомились с мамой?

– В то время я был летчиком и летом подрядился на нее работать, точнее в гуманитарной организации «Крылья надежды», которую она создала. Там я ее и встретил. Во время командировки в Африку.

Поверхность океана подернулась легким волнением, теплый ветер ласково дул им в лицо.

– Это была любовь с первого взгляда?

– Для меня – да, я сразу влюбился в нее. – А вот она… ей понадобилось пять лет.

– Пять лет?

– До меня у нее был роман с известным певцом из популярной рок-группы, этот подонок мучил ее несколько лет подряд…

Взгляд Арчибальда ожесточился, мыслями он вернулся в прошлое, в семидесятые годы, и, видимо, эти воспоминания причиняли ему боль.

– Тот тип много брал от нее, но ничего не давал взамен, – продолжил он. – И еще…

– Что еще?

– Он заставил ее два раза делать аборт.

Они замолчали, и в воздухе повисла давящая тишина. Потом, не сговариваясь, оба спрыгнули в воду и вышли на берег. После того как они привязали гидросамолет, чтобы его не отнесло течением, Габриель вернулась к разговору:

– Много времени она провела с рок-певцом?

– Лет шесть. Они то сходились, то расходились.

– Шесть лет?

– Понимаешь, чем больше он мучил ее, тем сильнее она его любила. Жизнь – это странная штука. Все происходит так, будто кто-то постоянно карает тебя за ошибки, которых ты не совершал.

Они прошлись по пляжу. Дух перехватывало от такой красоты: пляж, изогнутый в форме полумесяца, скрытый от ветра отвесной гранитной скалой, открывался океану и звездному небу.

– А ты? Что ты делал все это время?

– Ждал, но получал отказ.

– Но ты все равно надеялся?

– Поначалу – да. А в конце я уже ни на что не рассчитывал. Ей нравилось быть прямодушной, она всегда искренне говорила «нет».

– Так ты страдал?

– Да. – Арчибальд кивнул. – Это чувство… даже больше чем страдание: тоска, щемящая боль в душе, просто пытка какая-то…

– А как ты мог с первого взгляда так сильно полюбить женщину, которую не знал?

– Мне казалось, что я вижу в ней то, что другие не замечают, такие ее достоинства, о которых она сама не догадывается. Наверное, я тогда уже увидел в ней женщину, какой она стала много позже.

– Папа, но так бывает только в кино или в романах…

– В жизни тоже иногда случается.

– А как ты объяснишь, что ей потребовалось пять лет, прежде чем она поняла, что ты – главный мужчина ее жизни?

Он посмотрел ей в лицо:

– Потому что она боялась быть любимой. Потому что жизнь – это очень непростая вещь, иногда она просто издевается над нами, подсовывая хорошего человека в неудачный момент.

– А ты? Ты любил кого-нибудь до нее?

– До того, как я встретил твою мать, я был несколько лет женат на одной медсестре из «Красного Креста».

– Ты оставил ее ради мамы?

– Нет. Я оставил ее, потому что слишком много думал о твоей маме, хотя в то время она и слышать обо мне не хотела. Я оставил ее, потому что изменять другому сначала начинаешь в мыслях.

– Но через пять лет мама сказала тебе «да»?

– Она не сказала «да», просто призналась, что я ее излечил.

– Излечил?

– Да, и поверь мне, эти слова стоят дороже всего на свете.

Они дошли до края бухты, и Арчибальд показал Габриель невысокий водопад, низвергающий поток воды в океан. По краю пляжа у подножия скал росли деревья: секвойи, ивы, эвкалипты и смоковница.

– Вот здесь, в этой бухте мы впервые обнялись, здесь мы любили друг друга. Нет сомнений в том, что ты была зачата именно тут.

– Избавь меня от подробностей, пожалуйста!

Он вытащил из кармана сигару.

– Тогда не трать время и любуйся пейзажем, потому что ты видишь его таким девственным, видимо, в последний раз. К нему собираются проложить пешеходную тропу, чтобы связать с автостоянкой у Орлиного Гнезда.

– Жаль, – вздохнула Габриель.

– Что делать? Такова жизнь, – промолвил Арчибальд, поглаживая мягкий и маслянистый лист туго скрученной гаванской сигары.

– Ничто не вечно, ты хочешь сказать?

– Да, все проходит. Ничто не вечно под луной. Лишь мгновение чего-то стоит.

Арчибальд отломил кончик сигары, прежде чем поднести к ней огонь. Габриель повернулась к нему и воскликнула:

– Нет! Есть вещи, которые длятся бесконечно долго, есть что-то вечное.

– Например?

– Любовь.

– Любовь? Нет ничего более хрупкого и эфемерного. Любовь – как костер в дождливый день: ты должен беречь и защищать его, подкладывать поленья, иначе он потухнет.

– Есть такая любовь, которая продолжается долго.

– Нет, длится не любовь, а му́ка, которую она после себя оставляет.

– Мне не нравится то, что ты говоришь.

– Если боишься услышать ответы, не задавай вопросы.

Арчибальд чиркнул спичкой, потом другой, чтобы как следует разжечь сигару.

– Но ты же все еще любишь маму!

– Да, – подтвердил он без колебаний.

– Ну вот, пока ты вспоминаешь о ком-то, кто тебя любил, и все еще любишь, значит, любовь продолжается.

– Многие хотят, чтобы так было, но я в это не очень верю.

Габриель решила не продолжать больше разговор на эту тему. Она посмотрела сбоку на отца. Кончик его сигары в темноте вспыхивал красным огоньком. Ветер по-прежнему был теплым и ласковым, волны с тихим плеском накатываясь на песок.

– Я хотел бы отдать тебе кое-что: одно письмо, – сказал он, пытаясь отыскать его в кармашке кожаной сумки, которую носил с собой, перекинув через плечо.

– Письмо?

– Да, это такая штука, которой люди пользовались раньше, чтобы общаться друг с другом на расстоянии, еще до того, как изобрели электронную почту.

– Да знаю я, что это такое! Я тоже получала письма!

– Ах, да! От твоего Мартена…

– Прекрати, прошу тебя!

– Короче говоря, я хотел отдать тебе это письмо, чтобы у тебя осталось хоть что-нибудь о том времени. – Арчибальд протянул ей конверт бледно-голубого цвета, потертый от времени. – Твоя мама написала мне его в самом начале наших отношений. Она собиралась дать мне понять, что хочет от меня ребенка. Я никогда с ним не расставался. Но я бы предпочел, чтобы ты прочитала его, когда будешь одна.

Габриель сделала вид, будто не слышала его просьбы. Она села, подогнув под себя ноги, и открыла конверт. Арчибальд устроился рядом, опершись локтями на песок, и стал смотреть на линию горизонта.

Габриель прочитала письмо, слезы текли у нее по щекам. Слезы облегчения и благодарности. Благодарности за то, что ей предоставили шанс наконец узнать своих родителей и суметь полюбить их.

Арчибальд раза три глубоко затянулся сигарой, чтобы в полной мере ощутить пленительный вкус гаванского табака. Еще один приятный момент… Так хотелось растянуть время, которое ему осталось…

– У меня опухоль в поджелудочной железе, Габриель. – Арчибальд так долго не решался произнести эти слова, а теперь они словно сами слетели с языка.

– Что?

– У меня рак в последней стадии. Я скоро умру.

Она с недоверием посмотрела на него:

– Ты скоро умрешь?

– Через несколько недель. Через три месяца или чуть позже.

– Ты уверен в этом? Ты делал анализы? Что говорят врачи?

– Да, уже ничего не поделаешь, дорогая.

В полном смятении она обхватила голову руками и прошептала:

– И давно ты знаешь?

– С уверенностью? Два дня назад…

Габриель вытерла слезы и с негодованием вскрикнула:

– Тогда… зачем ты пришел? Всего лишь несколько часов назад я обрела отца, а теперь снова должна потерять его? За что ты меня так мучаешь?

– Мне нужно, чтобы ты знала: я не бросил тебя. Все эти годы я находился рядом, только в тени.

– То есть?

Арчибальд положил руки ей на плечи, чтобы успокоить, и стал рассказывать о том, как вот уже двадцать с лишним лет постоянно пытался установить с ней контакт и сообщить ей всю правду. Он ничего не утаил: ни свой стыд, ни раскаяние, ни чувство вины, преследовавшее его все это время, ни отчаяние перед своим бессилием пойти на этот шаг. Он рассказал ей также о хитростях, которые придумал, чтобы каждый раз 23 декабря провести рядом с ней хоть несколько минут.

Габриель была взволнована, вспоминая встречи, глубоко засевшие в ее памяти. Тогда она не могла понять в полной мере, почему так, но теперь события обрели иной смысл.

Она вспомнила продавца товаров с доставкой, обходившего дома и квартиры, как бы случайно заглянувшего к ней и уступившего ей новенький ноутбук, загруженный по полной программе и буквально за бесценок, как раз в тот момент, когда накануне она случайно сломала свой.

Это был он!

Габриель вспомнила уличного клоуна, устроившего для нее представление, от которого она пришла в смятение и была тронута до глубины души, так как ей показалось, что его слова направлены именно к ней.

Опять он…

Вспомнила садовника в японском чайном саду, который рассмешил ее до слез, словно догадался, что ей очень грустно в тот день, когда все валилось из рук.

Он…

Оказывается, они столько раз тайно встречались, что теперь ей осталось лишь сожалеть об этом. Ах! Если бы она знала!

Но сожаление сменилось на гнев, когда Арчибальд упомянул частного детектива, следившего за ней на протяжении нескольких лет.

– Как ты посмел влезать в мою частную жизнь без разрешения? – возмутилась она.

– Просто я хотел помочь тебе.

– Помочь?

– Ведь ты несчастна, Габриель.

– Да что ты можешь об этом знать?

Арчибальд открыл свою кожаную сумку, лежащую рядом с ним на песке, и достал оттуда несколько «вещественных доказательств»: фотокопии страничек из личного дневника дочери, фотографии, сделанные на вечеринках, и всегда с разными мужчинами. По поводу некоторых из них, вызвавших особое подозрение, он специально наводил справки: неприятные молодые люди, равнодушные ко всему и эгоистичные; другие – бессердечные, злые, иногда даже жестокие настолько, что ему пришлось одним из них «заняться» лично.

– Зачем ты так поступала, дорогая моя?

В глазах Габриель стояли слезы. Она растерялась от того, что ей пришлось изобличить себя перед отцом в том, в чем она сама никогда не отважилась бы признаться даже самой себе.

– Ну, видишь ли, это тот случай, о котором ты рассказывал: иногда наказываешь себя и даже не знаешь, за что именно…

Габриель замолчала, и Арчибальд погрузился в воспоминания.

Он представил самую первую ночь, ранней весной, которую они провели здесь вместе с Валентиной в окружении маков и ирисов. Сейчас, на закате жизни, Арчибальд мог с уверенностью утверждать, что никогда ни до, ни после не испытывал более сильного чувства, чем тогда, рядом с любимой. Очень редкое чувство, что отныне он не одинок в этом мире.

Он посмотрел на дочь и спросил:

– Ты любишь этого Мартена?

– Да, и уже давно. И это ни с чем не сравнимо.

– А он любит тебя?

– Думаю, да. Но после всего, что ему пришлось вытерпеть из-за тебя, мне трудно будет восстановить отношения…

– Я ничего такого не делал, – грустно улыбаясь, промолвил Арчибальд. – Это ты заперла его голым в погребе. Ему вряд ли это пришлось по вкусу, и тебе трудно будет восстановить отношения.

– Кажется, тебе это доставляет удовольствие?

Он пожал плечами и опять глубоко затянулся сигарой.

– Если Мартен действительно тебя любит, то вернется. Это пойдет ему на пользу, пусть знает, что не все еще у него в руках. Я долгих пять лет боролся за твою маму, она не сразу согласилась стать моей.

– Но и он долго меня ждал. Целых тринадцать лет…

– Ждать и бороться – разные вещи! – резко сказал Арчибальд и вдруг спросил: – А почему ты заставила Мартена так долго ждать, если любишь его?

– Потому что я боялась.

– Чего?

– Всего.

– Что это значит?

– Боялась оказаться не на высоте, боялась, что не умею любить, боялась, что однажды проснусь и пойму, что разлюбила его, боялась, что не смогу родить ему детей, которых он так хотел…

Слова дочери напомнили Арчибальду то, о чем говорила ему Валентина. Ему никогда это не нравилось, так как ровным счетом ничего для него не значило.

– А что ты о нем думаешь? – поинтересовалась Габриель.

– Ну, если забыть о том, что он пытался всадить мне пулю в живот…

– Ну да, – усмехнулась она.

Арчибальд нахмурился:

– Я, честно сказать, даже не знаю, способен ли он.

– На что?

– Способен ли он защитить тебя.

– Но ведь я не ребенок! – возразила Габриель. – Мне не нужен мужчина, чтобы меня охранять.

– Женщину всегда надо беречь и…

– Да перестань ты, в самом деле! Эти слова из прошлого века! К тому же Мартен гораздо сильнее, чем ты думаешь!

– Неужели? Он даже не смог защитить тебя от меня! Даже ты сумела запереть его голым в подвале!

– Ты думаешь, я этим горжусь?

Но Арчибальда уже понесло, и он продолжил свои упреки:

– Мне он кажется слишком чувствительным, мягким, сентиментальным…

– Ты, кстати, тоже слишком сентиментален для своих лет, – заметила Габриель.

– Да, это так! Из-за этого я порой выхожу из равновесия, теряю рассудок! Излишняя чувствительность помешала мне когда-то защитить твою мать…

– Что ты хочешь сказать?

– Я не должен был везти ее в ту больницу, не должен был стрелять в того врача, не должен был портить жизнь ни себе, ни тебе…

Неожиданно поднялся холодный ветер, и листья деревьев в перелеске около скал тревожно зашелестели.

В первый раз за тридцать три года отец и дочь смогли броситься друг к другу в объятия.

22–

Письмо Валентины

Жизнь каждого из нас не заключается в постоянном стремлении к любви. Эта попытка одна-единственная.

Паскаль Киньяр

Сан-Франциско, 13 апреля 1973 года

Арчи, любовь моя.

Сначала о грустном.

Сначала о самом плохом.

О том, что доставляет нам боль.

О том, что убивает нас.

Наши страхи, призраки нашего прошлого.

Они никуда не исчезли, они все здесь, перед нами: твоя первая любовь, моя первая любовь, головокружение над пропастью, солист «луженая глотка», разбивший мне сердце, разрушивший мое тело, но за которым, несмотря ни на что, я была готова идти хоть в ад, хоть на край света. Твоя первая жена: белокурый ангел, тронувшая твое сердце своим бескрайним человеколюбием.

Нужно научиться смотреть им в глаза, важно понять, что именно нас пленяло в них, очень важно знать, что просто так они нас не оставят. Наступит день, когда солист позвонит мне и скажет, что я не выхожу у него из головы, сейчас он как раз не занят, он написал для меня песню, чтобы сказать «я люблю тебя», и если в последний раз, когда мы виделись, он обращался со мной как со скотиной и дал пощечину, то только потому, что был вне себя, а на самом деле он меня очень любит…

И тогда, может, на какое-то время я поверю ему…

Или наступит другой день, ты вновь встретишься со своей белокурой медсестрой и вспомнишь, что в прошлом у вас были и светлые дни, и прекрасные ночи, тогда ты почувствуешь, что тебе опять хочется защитить ее, ведь она так любила тебя, верила, что ты «не такой, как другие»…

Важно знать, что соблазны принимают иные формы: могут встретиться другие мужчины, которые будут ловить мой взгляд, или другие женщины, чья беззащитность тронет твое сердце.

Вот так-то, они все тут, перед нами: минувшие угрозы и будущие опасности, призраки прошлого, обманчивые светила и доступные соблазны, но все они рано или поздно рассеются.

Они остаются, однако сливаются друг с другом и превращаются в большое серое облако. Дрожит земля, в небе гремит гром и сверкают молнии, двери и окна хлопают, распахиваются, и в комнату врывается сильный ветер. Но он только ласкает нам лица, а серое облако с порывами ветра улетучивается, как дым.

Ветер вскоре успокаивается, и мы с тобой вдвоем оказываемся в нашем домике на воде. Солнечные лучи отражаются на полу. Мы держим друг друга за руки, ты улыбаешься мне, а я улыбаюсь тебе. Мы немного испугались, но страх нас не сломил.

В зеркале мы видим свое отражение: двое влюбленных, они еще достаточно молоды, перед ними – вся жизнь. Самое хорошее ждет их впереди. Самое прекрасное – десятки лет, которые они проведут вместе. Мы молоды, но уже достаточно натерпелись в жизни, чтобы знать настоящую цену счастью.

Пусть мы молоды, но знаем, что в великой игре, которая зовется жизнью, самыми несчастными оказываются те, кто боится рискнуть стать счастливым.

Я не желаю быть среди них.

Когда-то давно женщины рожали детей, чтобы спасти союз и сохранить своих мужчин при себе. Сейчас – другие времена, такое больше не проходит.

Какое же средство есть у нас, чтобы сохранить того, кого любишь?

Я даже не знаю.

Все, что я могу обещать тебе, – быть всегда рядом с тобой, отныне и навсегда, чтобы ни случилось.

В радости и в печали.

В богатстве и в бедности.

До тех пор, пока буду нужна тебе, я буду рядом.

Я улыбаюсь тебе, ты улыбаешься мне. Вокруг нас так светло и радостно…

У нас дома, в нашем уютном гнездышке, есть удивительное окно. Оно волшебное. Позволяет иногда увидеть картинки из будущего.

Сначала мы вроде спокойны, беспечны. Нам так хорошо вместе! Только вдвоем нам тепло и благостно, наши сердца и наши тела соединились, наши губы встретились.

Зачем рисковать и пытаться узнать, что произойдет позднее?

– Пойдем, Арчи! Пойдем, посмотрим!

Держась за руки, мы подходим к окну и смотрим.

Вот мы в больничной палате.

Мы в больнице вовсе не потому, что заболели. Палата залита солнечным светом и благоухает ароматом цветов. Рядом с моей кроватью – колыбель, а там – только что родившийся ребенок.

Ты смотришь на меня, а я – на тебя, и наши глаза светятся счастьем.

Это ведь наш ребенок. Маленькая хорошенькая девочка. Она смотрит на нас. Теперь нас трое. А потом будет еще больше.

Вот так мы стали семьей.

Арчи, любовь моя, рядом с тобой я ничего не боюсь.

Арчи, любовь моя.

Я люблю тебя.

Валентина.

23–

На половине пути в ад

Судьба всегда вас ждет за углом. Как грабитель, или путана, или продавец лотерейных билетов: в этих троих она перевоплощается чаще всего. Не надейтесь, что она завалится к вам домой. Нужно пойти ей навстречу.

Карлос Руис Сафон

24 декабря

5 часов утра

Солнце еще не встало, когда Габриель вернулась в свой домик на сваях, в самом сердце плавающего городка Соселито. Она так надеялась, что Мартен дождется ее и они смогут спокойно поговорить. У нее не осталось сил бороться. Габриель рассчитывала на доверие и понимание. Хотела объяснить ему свой поступок, все рассказать, даже то, о чем ей поведал Арчибальд.

Дверь в погреб оказалась взломана, пол в помещении усыпан осколками стекла, залит вином, стены забрызганы до самого потолка. Холодильная камера перевернута и разбита. Габриель поняла, что Мартен ею воспользовался, чтобы выбить замок. Ему удалось освободиться из плена, и он ушел до ее возвращения.

Габриель позвонила ему в отель, оставила сообщение на мобильнике. Потом на машине объехала места, где они часто бывали в молодости. Напрасно. Мартена нигде не было.

Мы надеемся, что наши отношения могут быть настолько прочными, что выдержат абсолютно все. Но это не так! Доверие угасает. Усталость, скука, неудачный выбор, предательские соблазны, вкрадчивый голос коварных соблазнителей, длинные ноги лукавых обольстительниц, несправедливости судьбы стараются погубить любовь. В этой неравной борьбе ее шансы на победу незначительны, и если она иногда побеждает, то это скорее исключение, чем правило.

Габриель сидела на песке, глядя на горизонт. Она очень устала. Глаза сухие, пощипывают, и больно моргать, веки воспалились. Та же боль, та же мука на сердце, всегда – то же самое одиночество, как и та же курточка на плечах.

Утверждают, что если единственное на всем белом свете существо, которое могло бы вас утешить, доставляет вам больше всего страданий, – значит, это и есть настоящая любовь. Мартен – ее настоящая большая любовь.

И она его потеряла.

6 часов утра

В небольшом парке Альмато-сквер в жилом квартале Уэстерн-Эддишн начиналось утро. Этот респектабельный райончик располагался выше уровня города, на склонах горы, и оттуда открывался прекрасный вид на Бэй-Брижд и на купол городской ратуши. Вокруг него располагались элегантные виллы в изысканном викторианском стиле, выкрашенные в пастельные тона – голубой, лавандовый, салатовый, желтый.

Арчибальду был знаком этот типичный для Сан-Франциско фешенебельный район, но он никогда и не помышлял однажды проникнуть сюда, но вот пришлось.

Дом принадлежал Стивену Броунингу, самому крупному акционеру финансовой компании «Кертлайн», собственно, он и выставил «Ключ от рая» на продажу. Попав внутрь, похититель сразу и без труда отключил сигнализацию и камеры наблюдения, а потом направился к потайной лестнице. Он уже несколько лет хотел украсть знаменитый бриллиант, но всякий раз воздерживался от попыток. Совершить кражу именно сейчас, с присущим ему мастерством и изяществом, пока десятки кретинов поджидают его, стоя начеку рядом с грубо состряпанной приманкой, доставило бы огромное удовольствие. Арчибальд проник в широкий изогнутый коридор и по нему прошел к двери, ведущей в защищенный бункер. Последняя модная забава толстосумов: многие из них заказывали себе огромный несгораемый шкаф, где в случае внешней агрессии могли бы укрыться.

Бронированная стальная дверь и усиленные петли на шарнирах выдержали бы даже атомный взрыв. На волне промашек, допущенных в системе национальной безопасности в эпоху правления Буша-младшего, многие архитектурные бюро, воспользовавшись паникой, предлагали богачам соорудить подобные цитадели в их жилищах, напоминающие огромных размеров сейфы. Но Арчибальд знал, что комбинация не устоит и пары минут против его электронного прибора. Но сегодня он решил не торопиться. Хотелось продлить удовольствие от совершения кражи, которая, он точно знал, станет его последним, заключительным преступлением, поэтому у него возникло желание обставить дело на старинный манер. Он поставил ящик с инструментами на пол, вынул оттуда и аккуратненько разложил все свои приспособления, достал среди прочего и радиоприемник, давно вышедший из моды, и под чарующие звуки музыки Баха приступил к процедуре, как в старые добрые времена.

Тяжелая дверь открылась с легким металлическим скрежетом.

И в этот самый момент включились яркие неоновые лампы, залив помещение ослепительным светом. Арчибальд прищурился. В центре комнаты, спиной друг к другу, сидели мужчина и женщина, крепко связанные и с кляпами во рту. Старый Стивен Броунинг в распахнутом на толстом пузе домашнем халате восседал на табурете, привязанный спиной к своей любовнице, хорошенькой мадемуазель Хо, сексуальной, как героиня японских комиксов, в короткой бирюзовой ночной рубашке с кружевами.

– Это то, что вы ищите?

Арчибальд вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. В коридоре, прислонившись спиной к стене, стоял Мартен и небрежно вертел в руке бриллиант. «Ключ от рая» сиял и переливался опаловым светом, как лунный камень. Арчибальд не поверил своим глазам и страшно разозлился, но, постепенно разобравшись в сложившейся ситуации, сообразил, что к чему. Впервые за его тридцатилетнюю деятельность в области грабежа кое-кто посмел опередить его. Хотя, надо признать, Арчибальд не очень удивился. Разве не он сам подтолкнул его к дуэли? Разве не он сам подобрал равного себе соперника, заранее согласившись на связанный с этим риск?

– Он восхитителен, не правда ли? – произнес Мартен, разглядывая Арчибальда сквозь призму граней алмаза.

Тот усмехнулся:

– Говорят, он приносит несчастье тому, кто завладел им нечестным путем. Тебя это не пугает?

– Ничуть, – ответил Мартен. – В любом случае мне теперь нечего терять.

Арчибальд не оценил это пессимистическое замечание и отвернулся, нахмурившись. Мартен распахнул полы пиджака, чтобы показать противнику, что у него нет при себе оружия и он не намерен арестовывать его. У него были красные от недосыпа глаза. Он был в бешенстве от нанесенного ему оскорбления, от пережитого унижения, во взгляде светилась жажда мести.

Мадемуазель Хо и ее престарелый любовник издавали странные звуки, приглушенные наклеенной изолентой, стремясь обратить на себя внимание, но «дуэлянты» даже не смотрели в их сторону, словно забыв об их существовании.

– Что теперь будем делать? – спросил Арчибальд.

Будто задумав желание на «орел или решка», Мартен подкинул бриллиант одной рукой, поймал другой, не отрывая насмешливого взгляда от похитителя, и предложил:

– Если он вам действительно нужен, попробуйте отыскать…

Повернулся и пошел, не оборачиваясь, быстро взобрался по крутой узкой лестнице на первый этаж и исчез.

Арчибальд вздохнул. Он не понимал, что задумал Мартен. Показалось, парень был одурманен наркотиком или пьян. В какой-то момент он ощутил запах алкоголя, исходивший от его одежды. Кто знает, чем он там занимался, запертый в подвале? Ясно одно: Мартен перехитрил его. Маклейн чувствовал себя подавленным и разбитым – бок болит, тошнота подступает к горлу, суставы скрипят и еле поворачиваются, – но ему не оставалось ничего другого, как принять вызов и броситься за ним вдогонку. Он должен был это сделать ради Габриель, чтобы постараться оградить ее от вреда, который этот чокнутый тип в таком состоянии мог ей причинить. В любом случае из этого дома нужно было поскорее убраться.

С самого раннего утра облака заволокли небо над Сан-Франциско: плотные и тяжелые тучи сгустились над городом и погрузили его в мрачную атмосферу, как в черно-белом кино.

Мартен «позаимствовал» «Лексус» мадемуазель Хо, цвета спелой вишни, и мчался по Дивисадеро-стрит в направлении к океану. За ним по пятам, прорываясь сквозь плотную сырую промозглость, летел мотоцикл Арчибальда, оставляя за собой шлейф серого выхлопа, который постепенно рассеивался и смешивался с туманом.

Впервые в жизни Арчибальд упрекнул себя в том, что зашел, видимо, слишком далеко. Их противостояние с Мартеном достигло высшей точки, и теперь он не понимал, кто из них – охотник, а кто – жертва. Он всего лишь хотел дергать за веревочки, находясь в тени, желая защитить Габриель и сделать ее счастливой. Вбил себе в голову, будто должен проверить Мартена на прочность. Но можно ли играть на чувствах до такой степени и сделать людей счастливыми вопреки их желанию? Ведь это из-за него Мартену пришлось уйти из полиции, из-за него он несколько раз переступил черту. Теперь Арчибальд должен открыть ему правду и спасти то, что еще можно спасти, ради дочери, ради Габриель.

На Ломбард-стрит он попытался перехватить инициативу и, нажав на акселератор, поравнялся с Мартеном на дороге. Несколько десятков метров автомобиль и мотоцикл мчались бок о бок, едва не касаясь друг друга. В их стремлении идти до конца было нечто от животных инстинктов: тестостерон превращает мужчин в хищных зверей, заставляя стремиться к превосходству над соперником. Но Мартен и Арчибальд, каждый по-своему, преследовали свой личный интерес в этой борьбе. Каждый стремился одержать верх над самим собой, сражаясь с собственными страхами, комплексами, одиночеством, внутренними барьерами, неосознанным стремлением к смерти.

Один был способен на все, лишь бы смыть нанесенное ему оскорбление. Другой, за спиной которого уже стояла смерть, пытался всеми силами хоть в последний момент смягчить вину, терзавшую душу на протяжении тридцати лет. Но оба зашли в тупик. Спортивная машина на полной скорости мчалась по трассе, тянувшейся через лесной массив Пресидио.

Пожалуй, именно в это утро город на сто процентов соответствовал данному ему прозвищу – Город туманов. В свете фар Арчибальд видел перед собой лишь сероватый густой туман и размытые очертания потонувших в нем машин, а тротуары и дорожные знаки на обочине растворились во мгле.

Он притормозил, чтобы опять пристроиться вслед за машиной Мартена. Арчибальд не знал, какую игру тот затеял, не мог даже представить, куда именно тот пытается заманить его.

Видимость на дороге не превышала трех метров, когда «Лексус» выехал из леса на открытое пространство и устремился к Золотым Воротам. Туман стал таким плотным, что почти поглотил мост. Символ и гордость Сан-Франциско утратил свой знаменитый ярко-красный цвет. Туман сгущался, упорно обволакивая бледными тусклыми волнами опоры, свешиваясь извилистыми лианами с металлических конструкций. На середине моста Мартен начал притормаживать и вскоре остановил машину в крайнем правом ряду.

Арчибальд тоже остановился, пристроившись сзади, прекрасно понимая, чем рискует. Другие автомобили не замедлили отозваться громогласным хором клаксонов. Останавливаться на мосту категорически запрещено, вот-вот должны были появиться полицейские, чтобы проверить документы и составить протокол о нарушении правил.

Несмотря на ранний час, движение на мосту было оживленным: все-таки канун Рождества. Все шесть полос движения заняты: автомобили переходили из ряда в ряд, почти касаясь друг друга, обгоняли, уступали, визжали тормозами, издавали звуковые сигналы, кое-кто из водителей не стеснялся в выражениях.

Мартен вышел из машины, хлопнув дверцей, и вскочил на невысокий бордюр, ограждающий выделенную полосу для велосипедистов. Так же, как полгода назад сделал Арчибальд в Париже, держа под мышкой автопортрет Ван Гога.

– Готовы ли вы отправиться за ним в ад? – крикнул Мартен, размахивая бриллиантом над океаном, угрожая кинуть его в воду. Он был настроен решительно.

Но Золотые Ворота все-таки не Новый мост в Париже… Силуэт человека выглядит малюсенькой букашкой на фоне его чудовищных размеров. Опорные колонны возвышаются над уровнем моря на двести метров, а под ним бушуют неистовые темные волны. Арчибальд тоже спрыгнул на велосипедную дорожку.

– Парень, не дури! Возвращайся! – Он старался перекричать шум ветра.

Барьер безопасности вдоль моста был высоким, но, похоже, недостаточно, поскольку каждый год самоубийцы прыгали с моста вниз, в пустоту.

– Вы что, передумали? – Мартен начинал терять терпение.

В его руке «Ключ от рая» переливался и завораживал, он как бы излучал изнутри волшебный свет, образуя вокруг ореол, видимый, несмотря на туман.

Мартен спрятал бриллиант в карман и вкарабкался на заградительный барьер.

– Мне он на фиг не нужен, этот чертов камень! – крикнул Арчибальд.

Он машинально перегнулся через решетку, чтобы посмотреть вниз. Из-за тумана уровень воды казался ближе, можно было представить, как волны с грохотом разбиваются об опоры моста, закрепленные у берегов, на дне океана. От потрясающего вида захватывало дух и кружилась голова.

Арчибальд понимал, что время торопит. Ситуация на мосту отслеживалась камерами наблюдения: через пару минут завоют сирены полицейских машин и сюда прибудет патруль.

– Парень! Не надо все портить. Спускайся. Нам нужно поговорить!

Он приблизился и хотел ухватить Мартена за полы пиджака, но тому удалось выскользнуть. Арчибальд попытался еще раз схватить его, но Мартен размахнулся, чтобы ударить его изо всех сил. Арчибальд набросился на противника, они сцепились и стали бороться. В какой-то момент Мартен покачнулся назад, а Арчибальд хотел ухватить его, чтобы не дать упасть вниз, но тот, отбиваясь, невольно увлек его за собой, и оба полетели вниз, в ледяные воды Тихого океана.

Прыжок в пропасть глубиной в семьдесят метров.

Падение продолжительностью четыре секунды.

Это долго, особенно если понимаешь, что это последние мгновения твоей жизни. Через четыре секунды тело со скоростью сто километров в час разобьется о воду. Удар будет такой силы, словно оно приземлилось на асфальт.

За четыре секунды ты не просмотришь свою жизнь кадр за кадром.

Четыре секунды ты будешь испытывать жуткий страх.

Четыре секунды станешь лишь сожалеть о содеянном.

Даже если ты решил прыгнуть по собственной воле, наступит момент, примерно в середине полета, когда будешь готов все отдать, только бы вернуться назад.

Вот так-то.

И так всегда.

Пока они летели вниз, Арчибальд сказал себе, что хотел как лучше, а на самом деле все испортил. Всю жизнь он разрушал судьбы людей, которые его окружали, а в последнее время, пытаясь исправить ошибки, наделал еще кучу других, и пострашнее. Тогда последним усилием, чтобы не умереть с чувством отчаяния и озлобленности, он прижал Мартена к себе.

Мартен думал о Габриель. Она всегда была для него тайной, его страстью и мукой. Потому что в жизни случаются такие страдания, от которых нельзя излечиться. В момент падения он вспомнил о письме, написанном в молодости, когда ему было двадцать лет, и он был наивным идеалистом:

«…стоит мне закрыть глаза, как я представляю нас с тобой через десять лет, тогда в голове моей возникают картинки счастья: светит солнце, слышится детский смех, супруги смотрят друг на друга влюбленными глазами, столько лет прошло, а они продолжают любить…»

Как же, как же!

Не было никакого солнца! Так, всего несколько вспышек, пусть ярких, но мимолетных.

Были только мучения, боль, чернота, страх и…

Часть третья

В компании ангелов

24–

Побег в никуда

Если хочешь полетать, солнцу, ветру улыбнись,

Глаза зажмурь и прыгни ввысь.

Если хочешь убежать от невзгод, обид, забот,

Оттолкнись от земли, отделись от колеи!

Ну, а что потом?..

…потом – суп с котом, вот и все.

Кларика, Escape Lane

Район Ноб-Хилл

24 декабря

8 часов утра

Воют сирены, «Скорая помощь» на полном ходу врывается на площадку перед приемным отделением больницы Ленокс. Бригада врачей делится на две группы и каждая занимается своим, только что доставленным пациентом.

На носилках их перенесли из машины, установили на тележки и покатили по длинным коридорам больницы. Как могло показаться со стороны, они и тут продолжили гонку, соревнуясь, кто первый попадет в операционную, кому первому сделают компьютерную томографию, кто первый ляжет на операционный стол и кому достанется лучший хирург. Словно дуэль между Мартеном и Арчибальдом никак не заканчивалась, даже на пороге смерти.

Дыхательные трубки им вставили до приезда «Скорой», ввели седативные препараты, в машине подключили к аппарату вентиляции легких, наложили вокруг шеи специальный жесткий бандаж для стабилизации позвоночника и поставили капельницу с пятью трубочками для лекарств.

Столько ниточек связывали их с жизнью, но надолго ли?

Случаю было угодно, чтобы утром Элиот Купер, один из старейших хирургов больницы, проходил пешком мимо подъезда приемного покоя «Скорой помощи», возвращаясь после ночного дежурства, как раз в тот момент, когда из машины выгружали двух мужчин, упавших с моста и выловленных из океана спасателями из морского патруля.

Тридцать два года назад его жена Элен, которую он очень любил, бросилась с того же проклятого моста, чтобы свести счеты с жизнью. С тех пор символ Сан-Франциско вызывал у него болезненные ассоциации, и он стал активно выступать за сооружение заградительного барьера вдоль моста, чтобы предотвратить возможные случаи суицида. Эта мера, впрочем, никогда не давала эффекта.

Элиот прислушался к тому, о чем говорили врачи из бригады «Скорой помощи», выгружая раненых из машины, и посмотрел в их сторону: один из них – молодой француз, Мартен Бомон, другой – пожилой мужчина, личность не установлена.

Интуиция подсказала, что нужно вернуться в больницу и помочь коллегам, ведь накануне Рождества врачей на дежурстве оставалось немного. И еще он хотел кое-что проверить. Купер обратил внимание на пожилого мужчину, лежащего на носилках: орлиный нос, волосы с проседью… А вдруг это…

Хирург подошел ближе и наклонился над раненым. Да, это был его старый друг Арчибальд Блэкуэл. Элиот немедленно решил вписать свое имя в список дежурных врачей. Вернулся в кабинет, стал переодеваться и готовиться к операции, но перед тем, как отключить мобильник, набрал номер телефона Габриель.

Клэр Джулиани, врач-практикант, оставшаяся по графику в тот день на дежурство, с ужасом перечисляла многочисленные и серьезные травмы своего пациента, молодого француза, по возрасту чуть старше ее самой: повреждены позвонки, сломаны ребра, сломаны обе руки, перелом одной ноги, трещина на ключичной кости, повреждена грудная клетка, вывих бедренного и плечевого суставов с правой стороны. Не говоря об ушибах внутренних органов, которыми следовало заняться незамедлительно: разрыв селезенки, повреждение стенок кишечника…

Элиот пришел в ужас: сила удара была такова, что Арчибальд должен был умереть мгновенно. Он упал на воду плашмя, повернувшись немного на бок, видимо, в последний момент, словно хотел защитить Мартена и взять на себя самый сильный удар от столкновения с водой.

У него были сломаны несколько позвонков и кости таза, разрыв обеих почек, повреждены мочевой пузырь и селезенка, многочисленные кровоизлияния во внутренних органах и, в придачу, отек головного мозга. Не надо быть врачом, чтобы понять, что с такими тяжелыми повреждениями шансов выжить у него практически не было. Но даже если произойдет чудо и он не умрет, то ходить его друг уже не сможет, поскольку повреждение позвоночника привело к серьезной травме спинного мозга.

Полдень

Габриель разрешили ждать в коридоре. Через матовое стекло дверей, ведущих в операционный блок, она видела расплывчатые силуэты врачей, спасающих жизнь двум самым главным мужчинам ее жизни, и лихорадочно пыталась понять, что же произошло.

Конечно, она не знала, как получилось, что Мартен и Арчибальд сделали «шаг к смерти», и что произошло между ними на мосту. Но Габриель была уверена, что подобная трагическая развязка была предопределена логикой их бескомпромиссного противостояния. Она не могла одного предпочесть другому, ей хотелось спасти обоих, сблизить их, защитить друг от друга, любить каждого и обоих вместе. Однако возникают такие противостояния, неотвратимый исход которых может разрешить лишь смерть одного из соперников.

20 часов

Давно уже наступила ночь, когда Клэр Джулиани вышла из операционной, с хмурым усталым лицом и черными кругами под глазами. Она бросила перчатки и халат в пакет для мусора, потом сняла хирургическую шапочку, освободив мокрые от пота волосы. Выкрашенная фиолетовым красителем челка упала ей на глаза, но у ее не хватило сил убрать ее. В ординаторской Клэр выпила чашечку кофе, переоделась и побрела на стоянку машин. Похолодало, но ей это даже понравилось. Несколько недель назад она приехала в Сан-Франциско, но уже соскучилась по Манхэттену. Ей надоел этот город с его претензией на сладкую жизнь, невозмутимые жители, красивые, довольные собой и окружающим благообразием, где все отравлено духом позитива. Она-то была иной: ни благодушной, ни красивой, ни позитивной. У Клэр была очень тяжелая жизнь, поэтому она предпочитала суровые нью-йоркские зимы нейтральному калифорнийскому теплу.

Она украдкой зевнула. Глаза покраснели и слезились: весь день Клэр провела, стоя у операционного стола, но помощь врачей в данном случае могла оказаться напрасной. Красавец-француз сильно покалечился, и худшее ожидало его впереди: психологический шок, легочная контузия, пневмоторакс… Перед уходом она посмотрела результаты сканирования, судя по всему, ночью может случиться кровоизлияние в мозг, тогда понадобится срочная операция, но, учитывая его состояние, он вряд ли ее перенесет. Даже если француз выйдет из комы, то можно ли быть уверенными, что удар не привел к повреждению спинного мозга, а в таком случае он на всю жизнь останется парализованным.

С ожесточением оторвав приклеенный к предплечью антиникотиновый пластырь, Клэр пошарила в «бардачке» в поисках завалявшееся сигаретки. Опершись на капот своей развалюхи, перекрашенной в идиотский сиреневый цвет, она закурила первую за два месяца сигарету, всем назло, хотя и с сожалением из-за того, что сорвалась.

«Давай, чертова табачная отрава, рано или поздно ты сделаешь из меня проститутку…»

В правой руке – окурок, в левой – мобильный: вот к чему приводят дурные привычки. В процессе долгой операции Клэр бросала взгляд на свой ноутбук, уже не надеясь заметить мигание красного глазка индикатора, что означало бы, что пришла эсэмэска или письмо. Она ждала звонка или письма от одного человека. От мужчины, из-за которого и сбежала из Нью-Йорка. Этот мужчина любил Клэр, но она не могла ему просто ответить «я тебя тоже». Клэр нехорошо поступала по отношению к нему. Она его обманула, разочаровала, ранила. И все это ради того, чтобы убедиться, что он все еще ее любит. Проверить, как долго он станет терпеть ее выходки. Потому что Клэр не умела любить иначе. Когда-нибудь, если у него хватит терпения дождаться этой минуты, она могла бы открыть ему свое сердце, решилась бы произнести заветные слова, способные все изменить.

Клэр достала свой компьютер. Вот уже неделю, как он не звонил, не писал, не объявлялся. Вероятно, он отступился, как и другие. Она машинально открыла официальный сайт больницы и вышла на портал справочной службы. Переходя по ссылкам, попала на страничку, которую вел Элиот Купер, посвященную несчастным случаям на мосту Золотые Ворота. Она узнала, что с момента открытия моста в 1937 году тысяча двести девятнадцать человек прыгали вниз, кончая жизнь самоубийством: примерно двадцать человек каждый год. И из этих тысячи двухсот девятнадцати несчастных выжили только двадцать семь!

«Всего лишь два процента», – грустно подумала Клэр.

Она по опыту знала, что подобную статистику трудно заподозрить во лжи.

20 часов 15 минут

В просторной комнате царит холодный, синеватый полумрак, на электронных приборах зеленая змейка жизни подрагивает и ритмично извивается на круглых мониторах, пищит сонар, как эхолокатор. Это реанимационное отделение больницы Ленокс.

В нескольких метрах друга от друга – две металлические койки, между ними – стул, на нем сидит женщина, сгорбившись, спрятав лицо в ладонях. Она сидит молча, устав плакать. Дежурная сестра или сиделка.

На койках – мужчины. Оба без сознания, в коме. Они так долго соперничали между собой, вместо того чтобы попытаться понять друг друга. Оба любят одну женщину, правда, каждый по-своему. Любить-то любят, но…

20 часов 30 минут

Клэр Джулиани потушила сигарету, застегнула доверху свое армейского кроя пальто с высоким воротником, где вместо пуговиц по борту располагались в ряд толстые английские булавки из серебристого металла. Ее дежурство закончилось. Наступил вечер 24 декабря, завтра ей исполнится тридцать лет. Если бы она была нормальной женщиной, то поспешила бы на праздничный ужин в кругу семьи или готовилась бы провести вечер со своим мужчиной, или хотя бы осталась в ординаторской, которую стажеры украсили по случаю Рождества. Но Клэр не была «как все» и не собиралась меняться. Предпочитала мучительную неопределенность отношений с глазу на глаз, а за неимением такой научилась довольствоваться гордым одиночеством, к тому же ее профессия способствовала подобному времяпрепровождению. Как и любому хирургу-травматологу, ей не раз приходилось сталкиваться с летальными исходами, и ежедневная близость к смерти разрушала ее изнутри. Правда, с некоторыми пациентами у нее устанавливалась невидимая духовная связь. Тонкие ниточки взаимоотношений придавали ей стойкость, а иногда, в такие вечера, как этот, например, казались ей едва ли не единственным каналом связи с человечеством.

На первый взгляд Клэр была вполне успешным человеком. Ей нравилась хирургия, она посвящала профессии много времени и при желании могла бы быть и хорошенькой, изображать эдакую героиню повседневной жизни, что-то типа Дориана Грея в белом медицинском халате, эротический ум при пылком сердце. Но она была не такая…

Клэр опять взглянула на экран компьютера – красненький глазок не мигал, не подавал признаков жизни. А если ей самой позвонить ему? Может, рискнуть и взять на себя смелость показаться слабой в глазах мужчины? Однажды она так сделала, правда, очень давно, и это плохо закончилось. После этого душа Клэр была разорвана на мелкие части, обескровлена, опустошена, как выжженная земля. Тогда она дала слово, что больше никогда подобного себе не позволит. Но со временем, становясь старше и мудрее, поняла, что с угрызениями совести, если нарушишь данное себе слово, можно легко договориться, однако с душевными муками справиться гораздо сложнее.

Клэр загрузила на экран телефонную книжку, выбрала из списка номер с загадочным именем Хим. Дрожащим пальчиком почти нажала кнопку вызова абонента, но решила дать себе немного времени на размышление. Сердце забилось чаще, но Клэр отбросила сомнения и…

Еще одна карета «Скорой помощи» ворвалась на территорию больницы и, завывая сиреной, остановилась с включенными проблесковыми маячками напротив автоматических ворот. Из машины доставали носилки с девочкой-подростком в бессознательном состоянии, на лице – расплывшаяся тушь для ресниц.

Клэр подошла ближе. Почему никто не занимается пациенткой? Она наклонилась к носилкам. На девочке были джинсы с низкой посадкой (слишком низкой) и облегающая маечка (слишком облегающая) с прикольной надписью: «Непорочная грешница».

– Что тут? – обратилась Клэр к врачу бригады «Скорой помощи».

– Школьница четырнадцати лет, попытка суицида, наглоталась какой-то химии: хлората натрия и пентахлорофенола.

«Клэр, как дела?» – откуда-то очень издалека послышался негромкий голос. Она кинула взгляд на мобильник. Это был его голос. Его голос! Понадобилось не более пяти секунд, чтобы она приняла решение. Клэр отключила телефон и занялась пациенткой. Серьезная попытка самоубийства, и это в четырнадцать-то лет…

Сегодня вечером прошлое странным образом преследует ее на каждом шагу.

25–

Зона вылета

Не думай о вещах, которые тебе не принадлежат, будто они у тебя уже есть; лучше проведи подсчет самого ценного своего имущества и подумай, стал бы ты стремиться к его обладанию и на что готов был бы пойти, чтобы иметь эти вещи, если бы у тебя их еще не было.

Марк Аврелий

Темнота. Темнота. Темнота. Тихий голос: «Любовь моя…»

Темнота. Шум в ушах. Попискивание биометрических датчиков. Ритмичный и шумный вдох-выдох, вдох-выдох, как у прибора искусственной вентиляции легких. Брезжит свет, или это только кажется…

Мартен с трудом открыл глаза. Он весь мокрый от пота, голова тяжелая, дыхание неглубокое и сбивчивое. Глаза наполнены вязкой и липкой слизью. Щеки горят. Он протер глаза рукавом рубашки и осмотрелся вокруг. Он в аэропорту, зажатый между металлическими стульями в зале ожидания. Выпрямил спину и резко встал. Мельком посмотрел на наручные часы: 8 часов утра, 25 декабря.

Рядом в кресле спит девочка-подросток: светлые всклокоченные волосы, размазанная по лицу тушь. Вдруг она неожиданно проснулась и с трудом открыла глаза. Ему показалось, будто девочка напугана. У нее на розовой майке поперек груди странная двусмысленная надпись: «Непорочная грешница».

Где он? Мартен подошел к стеклу, чтобы посмотреть, что там снаружи. Аэровокзал представлял собой настоящий шедевр архитектуры, состоящий из залитого светом пространства: футуристический собор из стекла и стальных конструкций, прозрачный эллипс, устремленный к морю, как гигантский корабль. На взлетной полосе серебристые лайнеры выстроились в ряд друг за другом, ожидая, когда настанет их черед выруливать на дорожку и взлетать. Здание, залитое теплым золотистым светом, напоминает хрустальную сферу на берегу безбрежного океана, куда не проникает никакой шум извне.

Рай? Ад? Чистилище? Нет! Даже когда маленьким мальчиком он ходил на уроки катехизиса, то никогда не верил ни в церковные догмы, ни в схематические изображения библейских историй. Что же тогда? Сон? Нет! Все слишком реалистично, осязаемо и больше всего похоже на действительность.

Мартен стал массировать пальцами виски и затылок. Вспоминать все, что с ним случилось за несколько часов до этого: предательство Габриель, похищение бриллианта, противостояние на мосту с Арчибальдом, падение с высоты семьдесят метров. Все это точно был не сон, значит, то, что происходит сейчас – смерть…

Он попробовал проглотить слюну, но не смог, в горле пересохло. Вытер испарину со лба. В зале аэровокзала Мартен заметил небольшой кафетерий со столиками у окна с видом на взлетную полосу. Название кафе Золотые Ворота показалось ему символическим. Он поспешил к прилавку, за которым милая мулатка с лучистыми глазами, в коротеньких шортах и в майке с глубоким вырезом, ласково спросила:

– Что вы желаете, мсье?

– Воды, если можно.

– Газированной или простой?

– Есть у вас «Эвиан»?

Она небрежным жестом поправила прическу и посмотрела на него как на чокнутого.

– Разумеется, есть.

– А кока-кола?

– Слушайте, откуда вы свалились?

Он заплатил – десять долларов! – за бутылку воды и банку содовой и вернулся к металлическим стульям в зале ожидания. Девочка с провокационной надписью на майке находилась еще там. Она дрожала от холода и стучала зубами. Мартен почему-то решил, что она умирает от жажды, и протянул ей бутылку с водой.

– Как тебя зовут?

– Лиззи, – ответила она после того, как осушила почти пол-бутылки.

– Ты как себя чувствуешь? Нормально?

– Где мы находимся? – жалобно спросила она и заплакала.

Мартен уклонился от ответа. Она, бедняжка, была вся мокрая от пота и дрожала как осиновый лист. Своей беззащитностью девочка напомнила ему малышку Камиллу, над которой он шефствовал много лет. Мартен протянул ей банку с содовой, а сам отошел к киоскам, где продавали сувениры. Вернувшись, он протянул ей куртку с капюшоном, расцвеченную в цвета Университета Беркли и с соответствующей надписью.

– Надень, а то простудишься.

Девочка робко кивнула, что, вероятно, у потерянных в жизни подростков могло означать нечто вроде благодарности, и натянула на себя куртку.

– Тебе сколько лет? – спросил Мартен, усаживаясь рядом.

– Четырнадцать.

– Где ты живешь?

– Здесь, в Сан-Франциско, рядом с Пасифик-Хайтс.

– Помнишь, что с тобой происходило до того момента, как ты здесь очутилась?

Лиззи вытерла слезы, катившиеся по щекам.

– Сначала я была дома, плакала, а потом проглотила эти… Ну, эту гадость, чтобы умереть.

– Какую гадость? Таблетки?

– Нет. Мама запирает шкафчик с лекарствами.

– Так что же?

– Я пошла в сад и в сарае нашла какие-то порошки: крысиный яд, удобрения…

Мартен ужаснулся.

– Зачем ты это сделала?

– Из-за Кэмерона.

– Кто он? Твой приятель?

Она утвердительно кивнула.

– Он меня больше не любит. Мне так больно…

Мартен с сочувствием взглянул на нее. Когда тебе пятнадцать лет, или двадцать, пусть даже сорок, или даже семьдесят пять, всегда – одна и та же история: чертова болезнь под названием любовь все разрушает на своем пути, блаженные мгновения счастья столь мимолетны, а платить за них приходится непомерную цену…

Мартен попробовал отшутиться:

– Представь, чем все это может закончиться, малышка, если в четырнадцать лет ты уже гробишь свое здоровье из-за мужчин!

Но Лиззи даже не улыбнулась, она интуитивно чувствовала, что что-то тут не сходится.

– Где мы? – испуганно спросила она, оглядываясь по сторонам.

– Понятия не имею, – признался он, вставая. – Но, уверяю тебя, пора нам отсюда сматываться!

И он рванул.

Девочка устремилась вслед за ним. Мартен шел очень быстро. Не важно, реальность это или нет, но он был твердо уверен, что пора делать ноги, и чем скорее, тем лучше. Это не сон. Ни ад, ни рай – на небесах не продают кока-колу по пять долларов за бутылку – это было нечто иное. И от этого нужно держаться подальше.

Мартен решил следовать указателям и выбирал те, на которых стрелочки указывали в сторону «Выход – такси – автобус».

По указателям они миновали зону дьюти-фри, где вдоль длинного коридора выстроились фирменные бутики типа «Гермес», «Гуччи» и многие другие с товарами класса люкс. Потом проскочили зону кафетерия. Тут в центре шатром располагалась будочка типа атриума, в каждом секторе которого посетителям предлагали кулинарные изыски в стиле быстрого питания: гамбургеры, салаты, суши, пицца, кускус, кебаб, дары моря…

Мартен оборачивался, чтобы проверить, на месте ли Лиззи, и торопил ее. Они почти бегом спустились по эскалатору, затем прошлись быстрым шагом по бесконечной бегущей дорожке, такая есть и в Париже на вокзале Монпарнас, только там она почему-то часто ломается.

Здание было огромных размеров, но везде, где бы они ни проходили, царили порядок, чистота и организованность. Несколько бригад мойщиков драили стекла оконных проемов, по ним струилась вода, как в водопаде, пропуская внутрь помещения размытый золотистый свет.

Вокруг было полно народу, все куда-то спешили, так обычно бывает накануне каникул. Вязаные шапочки, шарфы, шмыгающие носы, пакеты с подарками: несколько компаний, видимо, собирались прямо здесь отмечать Рождество, другие, напротив, предпочли краски лета, нарядившись в яркие бермуды, футболки, демонстрируя загар, типичный для любителей серфинга.

Мартен взял Лиззи за руку и припустился бегом, расталкивая каких-то сморщенных типов, изображающих деловых людей, подростков, спящих на ходу в наушниках… Повсюду на стенах висели часы, напоминая о времени. Глядя вперед, отыскивая нужные указатели, Мартен торопился, ведомый подсознательным чувством, что нужно выбираться отсюда как можно скорее. Он знал, что выход где-то рядом. Мартен тянул Лиззи за руку, чтобы та не отстала, и все прибавлял шагу.

Наконец они оказались в просторном зале, и Мартен впервые услышал приглушенные звуки улицы: шум машин, сигналы, шуршащие по асфальту шины, хлопающие дверцы. В воздухе появились запахи, он стал не таким стерилизованным, возник сквозняк, почувствовалась жизнь…

Проходя через вертящуюся дверь, когда они готовы были выйти на улицу и ступить на асфальт, он почувствовал, что их безудержно затягивает обратно, да с такой силой, что чуть не полопались барабанные перепонки, и резко потемнело в глазах.

Мартен опять открыл глаза и увидел, что опять очутился в том же зале ожидания, на одном из металлических стульев, стоящих в несколько рядов, что и в тот раз. За его спиной – тот же киоск с сувенирами, впереди – кафе с той симпатичной официанткой-мулаткой в коротеньких шортах и с пышной прической…

Он обернулся к Лиззи и грустно посмотрел на нее: они вернулись в исходную точку!

– Бесполезно искать выход, парень. Нас здесь заперли.

Мартен повернул голову. Невозмутимый вид, пронзительный взгляд, Арчибальд выпустил облако дыма, затянувшись своей любимой гаванской сигарой. Видимо, в этом аэропорту курить разрешалось. Скорее всего, и сам господь бог был заядлым курильщиком… А почему нет? Ведь заболеть раком легких, когда ты уже мертв, уже не так опасно, как при жизни…

– И все это из-за вас, – укоризненно произнес Мартен, указывая на Арчибальда пальцем.

– Ты виноват не меньше моего, – возразил тот. – Если бы не стремился идти до конца, мы бы находились еще там.

Арчибальд был в отличной форме. Усталость, приступы боли и тошнота, связанные с болезнью, исчезли как по волшебству.

– Нет, это из-за вас мы оба погибли! – выкрикнул Мартен. – И все из-за вашей беспредельной гордыни!

– Что касается гордыни, парень, то ты тут тоже специалист.

– И перестаньте называть меня парнем!

– Извини. Но ты зря говоришь, что мы погибли! Ты заблуждаешься!

– Задумайтесь хоть на минуту: мы рухнули с высоты семьдесят метров в ледяную воду! Вы хоть представляете, чем это могло закончиться?

– Да уж, – кивнул Арчибальд. – Однако мы не погибли. По крайней мере, пока.

– Хорошо! Но в таком случае, где же мы сейчас?

– Да-а-а-а, где мы? – Лиззи опять закапризничала.

Арчибальд посмотрел на девочку и ласково улыбнулся. Потом жестом пригласил собеседников следовать за ним.

– Вам нужно кое с кем здесь встретиться.

– Нет, – возразил Мартен, – я никуда не пойду, пока мы не поймем, где находимся.

Арчибальд пожал плечами и спокойно произнес:

– Как где? В коме.

Мартен, Арчибальд и Лиззи приблизились к огороженному стеклянной стеной пространству в аэропорту, на двери которого висела табличка «Молельное помещение». Толкнули дверь и вошли. В центре помещения находилась конторка для приема посетителей и несколько отдельных комнат: католическая часовня, православная церковь, синагога, мечеть, буддийский храм и синтоистский алтарь.

Главным распорядителем в этом заведении был отец Шейк Пауэл, главный капеллан аэропорта: большой толстый негр, похожий на регбиста, в кроссовках «Найк», широких панталонах, ветровке с капюшоном, из-под которой выглядывала майка с изображением Обамы и надписью «Мы все можем».

Шейк Пауэл принимал посетителей в своем бюро, довольно рационально обставленном, но без каких-либо украшений, выходящем окнами на взлетную полосу. И хотя был перегружен делами, тем не менее демонстрировал готовность ответить на все вопросы вновь прибывших посетителей. Пауэл предложил всем по чашечке кофе и стал рассказывать свою историю, хотя они и не просили об этом.

Родился и жил он в Нью-Йорке, а в Сан-Франциско приехал погостить к брату. Десять месяцев назад во время прогулки ему под ребра воткнули нож, когда он вмешался в ссору двух бродяг, пытаясь разнять их. По прибытии в зону вылета Пауэл заменил предыдущего капеллана, поскольку тому пора было отправляться к другим небесам.

Ему тут понравилось, его вдохновляла поставленная перед ним задача. Здесь, как он уверял, Бог был везде: в архитектуре, в световом решении, в стеклянных панелях на стенах и потолке, открывающих вид на небо. Иногда он тут совершал обряд венчания и даже крещения.

Зона вылета расположена на границе, это место, предназначенное для молитв и размышлений. Здесь у людей выходят наружу глубоко запрятанные страхи и опасения. Когда для них наступает время вылета, они испытывают необходимость довериться кому-нибудь. Отец Пауэл никого и ни за что не осуждал, просто пытался понять их. Для некоторых разговор со священником был необходим, чтобы разобраться со своими страхами, примириться с ними, ощутить угрызения совести или раскаяние, сожаление. Другим такого рода откровения предоставляли неожиданную возможность стать напоследок лучше или примириться с собой.

– Здесь, в зоне вылета, я имел прекрасную возможность убедиться, насколько безгранична душа человеческая как в своем величии, так и в низости, – закончил священник свой рассказ, допивая кофе.

Мартен ни разу не перебил Шейка Пауэла и выслушал его рассуждения. Он убедился, что все присутствующие в зоне вылета загадочного аэропорта пассажиры находятся в состоянии комы после несчастного случая или застряли между жизнью и смертью после попытки суицида. Один вопрос вертелся у него на языке, и Мартен решился озвучить его.

– Вы постоянно говорите о зоне вылета…

– Да, именно так.

– Но вылета куда именно?

Пауэл внимательно посмотрел на Мартена, потом на Лиззи и покачал головой.

– Посмотрите на самолеты, – предложил он, оборачиваясь к окну и предоставляя им панораму взлетной полосы.

Мартен впился глазами в бетонное покрытие. Он ясно видел две параллельные дорожки и две очереди, в которых в цепочку тянулись друг за другом тяжелые транспортные самолеты, ожидая, когда из диспетчерской башни поступит сигнал и они смогут занять на взлетной полосе место для разбега, прежде чем улететь в противоположных направлениях.

– Отсюда есть только два направления вылета, – объяснил Шейк Пауэл, запахнувшись в ветровку, под которой чувствовалась внушительная мускулатура.

– Возвращение к жизни или вылет к смерти… – грустно закончил фразу Мартен.

– Ты все правильно понял, парень, – подтвердил Арчибальд.

Лиззи задумчиво рассматривала крупные руки священника и синюю татуировку на толстых пальцах: Ж.И.З.Н.Ь и С.М.Е.Р.ТЬ. Она первая решилась спросить дрожащим голосом:

– А как мы можем узнать, куда нам лететь?

– Это обозначено на ваших билетах.

– Каких билетах? – удивился Мартен.

– На билетах, какие получает каждый пассажир, прибывая в зону вылета.

– Билет типа этого, – подтвердил Арчибальд, положив на стол свой посадочный талон.

Мартен нахмурился. На нем была та же одежда, что утром, когда произошел несчастный случай на мосту: превосходный костюм, выбранный мадемуазель Хо, и та же рубашка, только теперь мятая, торчащая из брюк. Он пошарил в кармане пиджака, нашел свой бумажник, мобильник и картонный билет. Мартен положил его на стол:

– Не повезло тебе, парень, – сочувственно хмыкнул Арчибальд.

Потом мужчины обернулись к Лиззи, на обоих лицах застыл немой вопрос.

Девочка смотрела на них полными ужаса глазами. Она неловко вывернула наизнанку карманы и нашла сложенный вчетверо картонный билетик. Лиззи развернула его дрожащими руками и положила на стол рядом с остальными. В нем содержалось печальное известие:

26–

Мирские удовольствия на небесах

Итак, я в последний раз увидел землю: огромная сфера, окруженная голубым сиянием, плывущая в бесконечной вселенной. А я, невесомая песчинка, наделенная душой, безмолвно кружился в пустоте, отдаляясь все дальше от прекрасного голубого шара, чтобы отправиться в неизвестность.

Уильям Хоуп Хаджсон

Зона вылета

23 часа 46 минут

«Небесный свод» без сомнений являлся самым роскошным рестораном в зоне вылета. В красивом зале, элегантно оформленном в стиле модерн, в идеальном порядке аккуратно стояли круглые столики, покрытые кремовыми скатертями. Удивительная люминесцентная штора, сотканная из оптоволокна, располагалась вдоль одной из стен, и ее мягкое обволакивающее свечение создавало в зале бархатную, изысканную атмосферу. В центре располагался современный камин, добавляя к утонченному интерьеру теплоту и уют. Даже здесь, на пороге небесного царства, публика состояла из обычных клиентов, посещающих подобные заведения класса люкс: нувориши из Китая и из России, нефтяные магнаты с Ближнего Востока, финансовая элита эпохи глобализации.

Среди этого сборища VIP-персон Мартен и Арчибальд выбрали себе место за столиком около окна, откуда можно было наблюдать огни взлетной полосы, где самолеты, несмотря на поздний час, продолжали взлетать в противоположных направлениях.

– Ты словно не в своей тарелке, парень, – заметил Арчибальд, с аппетитом поглощая поджаренную до розовой корочки телятину с рисом и паштет из лесных грибов по-домашнему.

Мартен заказал себе порцию баранины по-аверонски.

– Легко набивать себе брюхо, когда знаешь, что выйдешь отсюда живым. Позволю себе напомнить, что мне лично вскоре суждено умереть.

– Нам всем суждено когда-нибудь умереть, – заметил Арчибальд.

– Да, но мой срок истекает завтра утром!

– Ты прав, это несправедливо, – согласился грабитель. – Я в два раза старше тебя, и, признаюсь, это я втравил тебя в эту историю…

Он добавил вина в свой бокал и поставил бутылку на сервировочный столик рядом с собой. Непростое вино, одно из самых изысканных сухих французских вин, только для особых случаев – «Мутон-Ротшильд» 1945 года и красное бургундское 1985 года.

– Ты уверен, что не хочешь попробовать бургундского? – произнес Арчибальд. – Было бы непростительно умереть, не попробовав этого превосходного вина.

– Да подавитесь вы вашим вином! – тихо ответил Мартен. Он боялся потревожить Лиззи, которая спала, уткнувшись ему в бок, пристроившись рядом с ним на банкетке. Перед ней в тарелке лежали остатки королевского чизбургера с телятиной и беконом.

Арчибальд достал из кармана коробок спичек и заострил ножом кончик одной из них, сделав себе зубочистку. В таком изысканном ресторане его старая привычка выглядела неуместно.

– А не попробовать ли нам перед десертом голубятинки, нашпигованной утиной печенью? – размышлял он вслух, листая меню. – Что скажешь?

Мартен молча отвернулся, предпочитая не отвечать на провокацию.

Сквозь прозрачное стекло он видел небо и звезды. Особенно его впечатлил сияющий голубым светом небесный объект. Сначала он принял его за Луну, но, скорее всего, это была Земля: голубая планета, загадочная и далекая, плывущая в бесконечной вселенной со всеми своими обитателями, которые любят друг друга, убивают друг друга и методически уничтожают ее саму.

Планета, где он всегда чувствовал себя одиноким, но которую раньше ему не приходилось покидать.

– Нам нужно с тобой серьезно поговорить, парень.

Мартен посмотрел Арчибальду в лицо. Его глаза блестели, как искры, черты заострились, и по выражению изможденного лица можно было понять, что ему сейчас не до шуток.

– О чем же вы собираетесь со мной говорить?

– О Габриель.

Мартен глубоко вздохнул:

– Что вы хотите знать? О моих намерениях по отношению к ней?

– Именно.

– Мои намерения были самыми честными и благородными, но теперь-то какое это имеет значение? Для меня все кончено…

Он все-таки налил себе вина, прежде чем продолжить:

– И потом, вы же сами знаете: ваша дочь – опасное существо. Не менее опасна, чем вы сами! Габриель просто чокнутая: каждый раз, стоит ей приблизиться к счастью, она стремится от него избавиться как можно скорее и все сломать!

Подошел официант и забрал со стола грязные тарелки. Арчибальд отменил десерт и заказал кофе для двоих.

– У меня для тебя две новости, сынок. Хорошая и плохая.

– С учетом моего нынешнего положения, предпочитаю сначала узнать хорошую.

– Хорошая в том, что ты – единственный мужчина, которого она по-настоящему любит.

– Что вы в этом понимаете? Вы же тридцать лет не общались с дочерью! Вы ее совсем не знаете.

– Ты так думаешь. Но я тебе кое-что скажу.

– Ну, валяйте…

– Со стороны может показаться, что так и есть, но, поверь, я знаю Габриель лучше, чем кто-либо.

– Лучше меня?

– Гораздо лучше, но это, впрочем, не так уж и сложно.

Увидев, как в глазах Мартена вспыхнул гнев, Арчибальд поднял руку, чтобы жестом успокоить его, и произнес:

– Габриель – необыкновенная женщина, и, к твоей чести будет сказано, ты сумел заметить это, когда был еще совсем юным.

Мартен с удовлетворением принял комплимент и успокоился, зная, что от его собеседника не часто такое услышишь.

– Габриель – натура цельная и утонченная, она очень чувствительна, но и великодушна, – добавил Арчи. – Иногда слишком сложная, но, что поделать: женщины – они все такие…

Мартен кивнул. На этой территории мужчины всегда находили общий язык.

– Габриель, – продолжил Арчи, – это женщина на всю жизнь, она – как уникальный драгоценный камень, еще более редкий, чем тот бриллиант, который я собирался украсть.

Им принесли эспрессо и сласти. Арчи взялся за фруктовый шербет с инжиром.

– Габриель – девушка с норовом, у нее сильный характер. Если не полениться и глубже понять ее, то заметишь, сколько ран у нее на сердце! И ты, я знаю, сразу понял это, еще тогда.

– К чему вы клоните? – раздраженно проговорил Мартен, проглотив обжигающий кофе.

– К чему я клоню? Ты, парень, не слишком проницателен. Габриель не нужен зеленый пацан, зацикленный на прошлом. Ей не нужен растяпа, из-за которого она будет страдать. Ей необходим мужчина, который станет для нее всем: верным другом, любовником и даже иногда врагом… Понимаешь?

– Таким человеком для нее мог быть только я, кретин! И сегодня утром это было еще возможно, если бы вы не явились ставить мне палки в колеса.

Мартен встал из-за стола и…

Больница Ленокс

1 час 09 минут

– Просыпайтесь, доктор Джулиани!

Медсестра зашла в небольшую комнатку, где отдыхали дежурные врачи, и включила неяркую неоновую лампу. Клэр сразу открыла глаза, она и не спала вовсе. Уже несколько лет, как ей не удавалось по-настоящему крепко выспаться. Так, прихватывала по кусочкам то тут, то там. Не восстанавливающий силы сон, а какие-то обрывки, оставляющие нервное напряжение и темные круги под глазами.

– Вот рентген и результаты анализов Мартена Бомона. У него резко подскочило давление!

Клэр нацепила на нос очки и посмотрела на свет рентгенограмму мозга больного. Второй снимок внушал ей тревогу: излившаяся из поврежденных сосудов кровь скопилась между твердой мозговой оболочкой и мозгом, образовав большую гематому. Чтобы скопилось столько крови, несколько крупных сосудов, очевидно, полопались одновременно. Внутри черепа гематома давила на ткани мозга, и если немедленно не провести операцию, то кровеносные сосуды, питающие мозг, тоже окажутся сдавленными, тогда к клеткам прекратится доступ кислорода, что неминуемо приведет к необратимым нарушениям мозговой деятельности.

Необходима срочная операция, чтобы удалить гематому из-под костей черепа, но, учитывая ослабленное состояние Мартена, Клэр опасалась, что его организм не выдержит.

– Вызывайте анестезиологов, его надо поднять в операционную!

Зона вылета

1 час 12 минут

Арчибальд открыл дверь «Бара Гарри». Уютная атмосфера с диванчиками по углам и приглушенным светом, как в типичном лондонском баре. На стенах – деревянные панели из акажу, старые кожаные кресла, банкетки, обтянутые бордовым плюшем. Он прошел через курилку и присоединился к Мартену, который потягивал у стойки «Мохито». Арчибальд скептически хмурился:

– Я-то думал, такую бурду пьют только бабы.

Мартен сделал вид, будто не услышал колкого замечания. Арчибальд как настоящий знаток пристально изучал этикетки впечатляющей коллекции бутылок, занимающих несколько рядов на стене за стойкой. Особо его интересовало виски. Вдруг его взгляд выхватил из предложенного многообразия настоящий клад: самое старое виски в мире, 1937 года. Он заказал себе стаканчик и с удовольствием разглядывал золотисто-янтарный цвет ценного напитка.

– Не убирай, оставь бутылочку на столе, приятель, – попросил он бармена.

Мартен пытался разглядеть этикетку. Арчи тем временем с наслаждением вдыхал аромат, поднимающийся из стаканчика, различая нюансы запахов карамели, шоколада, персика и корицы. Потом сделал маленький глоточек и долго держал драгоценную жидкость во рту, смакуя и растягивая удовольствие. Он взял еще стаканчик, налил туда виски и предложил Мартену:

– Попробуй, парень, ради меня, прошу тебя! Не пожалеешь! Это получше, чем твое пойло.

Мартен вздохнул и равнодушно пожал плечами, однако Арчи задел его любопытство. Он решился и в свою очередь сделал маленький глоток. Хоть он и не был большим специалистом, но ему понравилось, и он позволил себе насладиться сложным ароматом дивного нектара.

– Ну как? Что скажешь?

– Правду говорят, нечто особенное, – ответил он и залпом допил все, что оставалось в стакане.

– А ты начинаешь мне нравиться! Давай сядем где-нибудь в спокойном уголке, – предложил Арчибальд, прихватив с собой бутылочку.

Мартен не сразу отправился за ним. Он очень злился на Арчибальда, и вместе с тем его пугала перспектива провести в одиночестве последние часы жизни.

Мужчины устроились на обтянутых кожей диванчиках, друг против друга, за невысоким столиком из акации и мангового дерева. С изысканным вкусом оформленный интерьер придавал заведению шарм «клуба джентльменов», в духе «старого доброго времени», где мужчины любят собираться, чтобы выкурить сигару и отведать хорошего коньячку перед тем, как расписать пульку или сыграть в бридж под волшебный голос Синатры.

– Могу я предложить тебе сигару?

Мартен отклонил предложение:

– Вы вообще-то в курсе, что, кроме как выпить, покурить и ограбить музей, в жизни есть и другие удовольствия?

– Ты будешь меня учить?! Кто бы говорил! Любитель диетической колы! Или ты думаешь, что она да чинарик гашиша полезнее для здоровья?

Мартен нахмурился. Арчи скривил губы в тонкой усмешке:

– Да, да, Мартен Бомон, я тоже кое-что о тебе знаю…

– Что же вы знаете? Насколько у вас достоверные данные?

– Я точно знаю, что ты хороший парень, мужественный, честный, порядочный. Немного идеалист, но на тебя можно положиться, и, главное, у тебя есть сердце, своеобразное, конечно, но оно есть.

– Но…

– Что «но»?

– Обычно, если сначала говорят комплименты, то потом неминуемо последуют упреки.

Арчибальд прищурился:

– Упреки? Пожалуйста, если настаиваешь.

Мартен с достоинством принял вызов:

– Давайте, выкладывайте. И не стесняйтесь, пожалуйста.

– Прежде всего ты не понимаешь женщин.

– Неужели?

– Не понимаешь! Нет, конечно, ты можешь увидеть в них то, чего другие не замечают, но ты их не понимаешь. Слышишь слова, но не умеешь понять то, что они имеют в виду.

– Как это?

– Когда женщина говорит «нет», это часто означает «да, но я боюсь».

– Любопытно! Продолжайте.

– Когда она говорит «может быть», чаще всего это означает «нет».

– А когда она говорит «да»?

– Это означает «может, да, а может, нет».

– А просто сказать «да» она не может?

Арчибальд пожал плечами:

– Такого в языке женщин не существует.

Мартен недоверчиво усмехнулся:

– На мой взгляд, из вас получился отличный грабитель, но не психолог…

– Наверное, мне не хватает свежего опыта.

– Давайте поговорим все-таки о Габриель!

– Так мы о ней и говорили, парень. Я-то думал, ты догадался…

– Почему вы не хотели, чтобы мы были вместе?

Арчибальд закатил глаза к небу:

– Все было наоборот, недоумок! Это я тебя разыскал, сделал так, чтобы ты отправился по моему следу, завлек тебя в Сан-Франциско, чтобы ты опять встретился с ней, потому что я знал, что она не может забыть тебя!

– Ну и что потом? – спросил Мартен.

– Потом я испугался и решил испытать тебя, – признался Арчибальд.

– Вот, вы же все испортили!

– Нет! Если бы не я, у тебя никогда не хватило бы смелости вернуться к ней! В этом твоя главная проблема, Мартен Бомон: ты боишься! Знаешь, что сказал Мандела по этому поводу? «Мы больше страшимся своего света, чем собственной тени». Знаешь, чего ты боишься, парень? Не своих слабостей! Ты боишься обнаружить свои достоинства. Как страшно признаться себе, что в рукаве у тебя куча козырей, не так ли? Надежнее упиваться собственной посредственностью, проклиная всех и вся…

– В чем вы пытаетесь убедить меня?

– Я пытаюсь дать тебе совет, парень: спрячь свои страхи куда подальше и не бойся быть счастливым.

Мартен посмотрел в лицо Арчибальду и не заметил на нем ни тени угрозы или ожесточения. Лишь сочувствие и понимание. Мартен ощутил, что между ними существует какая-то необъяснимая духовная близость.

– Вы тут недавно говорили, что у вас для меня две новости, хорошая и плохая.

– Да-да, я как раз к этому и веду…

– Так какая же плохая?

Арчибальд сделал паузу, чтобы усилить эффект, и сообщил:

– Плохая новость в том, что ты туда возвращаешься, парень. Именно ты! – Он бросил перед ним свой посадочный талон, будто выложил на карточный стол козырного туза.

– Что?

– Ты решил, что любовь и неприятности у тебя уже позади? Не так все просто: ты возвращаешься вместо меня.

– Обмен?

– Да. Ты же видишь, талон не выписывается на чье-то имя. Нам ничто не мешает ими обменяться.

– Почему вы это делаете?

– Только не надо воображать, будто я приношу себя в жертву. В любом случае у меня нет больше сил и возможностей осуществить свою мечту.

– Вы больны?

– Точнее сказать, приговорен: проклятый рак.

Мартен опустил голову, в глазах мелькнула тень сочувствия.

– Но… почему я?

К этому времени бар опустел. Один только бармен старательно протирал бокалы за стойкой.

– Потому что только ты, парень, сумел решить задачку. И у тебя хватило смелости дойти со мной вплоть до этой самой черты. Ты оказался хитрее, чем ФБР, чем русская мафия и чем все полицейские, вместе взятые. Ты умеешь думать головой, но также и сердцем. Держишь удар. Потому что ты – это я в каком-то смысле, с той лишь разницей, что у тебя получится то, что не удалось мне: ты научишься любить…

Маклейн разлил виски по стаканам, они подняли тост, чокнулись и торжественно обменялись талонами. Потом Арчибальд кинул взгляд на часы и встал из-за стола.

– Прости, но у меня остается не так много времени до утра, и есть еще одно дело, последнее. – Он накинул пальто, смущенно добавил: – Знаешь… по поводу Габриель… Со стороны может показаться, что она сложный человек, но по сути Габриель прозрачна, как божий день. Не заставляй ее мучиться, ни на минуту.

– Обещаю, – произнес Мартен.

– Ну, и ладно. Я не очень-то умею прощаться…

– Удачи!

– Тебе – удачи, парень!

27–

Anywhere out of the world[7]

Как мне поверить в то, что я тебя люблю?

Вернись, молю, но голос мой пронзает тишину,

Обнять тебя хочу, но пустота в ответ,

Прикосновенья губ и тел? Их больше нет…

Я не могу забыть,

Я обречен любить!

Мне страшно с этим жить!

Шарль Азнавур

Больница Ленокс

3 часа 58 минут

Впервые за долгое время на губах Клэр Джулиани появилась по-настоящему добрая улыбка. Операция прошла блестяще. Она вскрыла черепную коробку Мартена Бомона и удалила гематому из мягких оболочек мозга. Хирургическое вмешательство близилось к завершению. Она посмотрела на мониторы: все жизненные показатели в норме. Да, у этого француза поистине могучий организм!

У Клары было легко на душе. Из айпода, подсоединенного к динамикам в операционной, доносилась мелодия Боба Марли.

Зона вылета

3 часа 59 минут

По всему аэровокзалу разносилась популярная песня Боба Марли. Мартен прохаживался вдоль прозрачной стены, за которой протянулась взлетная полоса, обрамленная с двух сторон яркими огнями предупредительных маячков. Площадка для стоянки занимала огромное пространство и была заполнена одинаковыми самолетами: транспортники, рассчитанные на дальние перелеты, с четырьмя реактивными двигателями на тяжелых крыльях, по два с каждой стороны. Одни загружались и улетали, а место на взлетной полосе занимали следующие по очереди. Их сложным передвижением управляли из круглой диспетчерской башни с синеватыми стеклами по периметру, возвышавшейся поодаль.

Мартен, обретя некую уверенность в будущем, чувствовал, как в нем просыпается жажда жизни. Он прокручивал в голове события последних шести месяцев: начиная с первого столкновения с Арчибальдом на Новом мосту в Париже до последней странной беседы, случившейся ночью в баре где-то out of the world. За эти полгода он, не отдавая себе отчета в происходящем, пережил мучительный перелом, в результате которого стал другим человеком. Последний разговор окончательно избавил его от всех страхов. Зато Мартен осознал, что отныне посвящен в рыцари и имеет особое предназначение в жизни.

Он двигался по залитому светом длинному коридору и сжимал в кулаке свой новый посадочный талон, который дал ему Арчи: залог его возвращения к жизни и к любви.

Он шел по залитому светом длинному коридору, но ему хотелось бегом бежать и кричать изо всех сил о своем чудесном спасении.

Он шел по залитому светом длинному коридору и рождался заново.

Зона вылета

4 часа 21 минута

Ресторан опустел. Все лампы в зале потушены. Невидимые глазу светильники создают мягкий полумрак, придавая помещению атмосферу опустевшего кабаре, покинутого танцорами и посетителями. Растрепанная, с прилипшей ко лбу длинной челкой и измученным лицом, свернувшись клубочком на банкетке, Лиззи спала тревожным сном. Мартен снял пиджак и накрыл им девочку, а сам сел в кресло напротив, к ней лицом. Ей было четырнадцать, ему скоро исполнится тридцать пять. Она могла бы быть его дочерью. Он познакомился с ней несколько часов тому назад, но чувствовал, что несет за нее ответственность. Мартен закурил, закрыл глаза и стал размышлять.

Детские годы. Его собственное детство… Нахлынули воспоминания, отголоски прошлого, ему всегда хотелось приглушить их, отодвинуть подальше, но они каждый раз упорно возвращались. Пригород. Эври… Разборки на школьном дворе во время перемены, почти как в тюрьме. Только ради того, чтобы быть в согласии с самим собой, Мартен всегда брал сторону слабых, рискуя дорого заплатить за заступничество: его бойкотировали, не брали в команду, сторонились, а те, кому он помогал, и поблагодарить-то не умели. Но он продолжал так поступать вовсе не ради благодарности и не считал это большой заслугой. Сильный обязан защищать слабого, а не обижать и не насмехаться над ним. Мартен был уверен, что только так и надо, он носил это в себе как высший принцип.

С этим Мартен шел по жизни, и именно это позволяло ему, несмотря на мрачные события той поры, когда он работал в полиции, прямо смотреть на себя в зеркало, не отводя взгляда.

Зона вылета

4 часа 35 минут

Арчибальд ускорил шаг. Серебристый пол был скользким, как зеркало.

Он уже прошагал не один километр, но в той стороне, куда он направлялся, аэровокзал, казалось, растянулся до бесконечности. Арчибальд уже пересек несколько залов, оставил свой след на десятке бегущих дорожек, пробежал мимо сотни лавочек с сувенирной продукцией, но напрасно: нет никакой возможности хоть на сколько-нибудь отдалиться от огромных прозрачных окон во всю стену и стеклянного потолка, которые размывают границу между помещениями, стирают грань между небом и морем.

Аэропорт, кажется, сам вырос на искусственном острове. Все там начищено до блеска, суперсовременно, оборудовано по последнему слову техники и в соответствии с последним писком моды, как в новом здании накануне торжественного открытия.

Арчи посмотрел на часы на электронном табло и сжал в руке посадочный талон. Оставалось несколько часов до вылета. Однако, проснувшись в зале ожидания здесь, за пределами земной жизни, он понял, что должен сделать еще одно очень важное дело. Может, он слишком наивен, идет неверной дорогой, но он должен непременно довести это дело до конца. Каждый раз, когда по пути Арчибальд встречал кого-нибудь из сотрудников аэровокзала – охранника, уборщицу, продавца или электрика, он останавливался, чтобы задать им один и тот же вопрос. Сначала его преследовали неудачи, но продавщица макаронных изделий указала ему направление, и это вселило в него надежду.

Арчибальд чувствовал, что приближается момент истины, вот-вот случится то, что загладит все остальное.

В конце концов, подобное не раз происходило в его жизни. На него наваливались несчастья, наступала черная полоса, а жизнь вдруг делала снисхождение, и ему везло. Так почему смерть должна поступить иначе?

Зона вылета

6 часов 06 минут

Лиззи проснулась от запаха горячего какао.

Когда она открыла глаза, за окном, над взлетной полосой, начинался рассвет. Первые солнечные лучи готовились перекрасить темно-фиолетовое небо в нежный розовый свет. Девочка не выглядела посвежевшей, хотя и проспала всю ночь: мятая футболка, спутанные волосы, до крови обкусанные ногти. Она протерла глаза, какое-то время осматривалась, чтобы сообразить, где находится, а когда вспомнила, с ужасом взглянула на настенные часы и на табло, где вывешивали дату и время вылета. Лиззи засунула руку в карман и вытащила свой посадочный талон:

Осталось чуть более трех часов до того, как…

– Греческий йогурт, свежая малина, протертая с сахаром, личи, тосты и отличный горячий шоколад! – жизнерадостным тоном предложил Мартен, ставя на стол перед ней поднос с завтраком.

Он ласково улыбнулся девочке, присел на банкетку рядом и намазал масло на тостик.

Лиззи отхлебнула горячий напиток, прежде чем вонзить острые зубки в поджаренный бутерброд. Даже в зоне вылета долго не протянешь, рассчитывая только на воду и на любовь…

– Смотри-ка, к тебе заходил почтальон, пока ты спала, – шутливо сказал Мартен, протягивая ей конверт.

Она нерешительно взяла письмо, но не знала, что с ним делать, и вопросительно смотрела на Мартена.

– Давай-давай, открывай смелее!

Лиззи вынула оттуда новый картонный билетик.

– Ты улетаешь раньше, посмотри внимательно. Изменения коснулись и направления.

– Это значит, что я не умру? – с надеждой спросила она.

– Нет, Лиззи, ты не умрешь.

У нее задрожали губы, в горле застрял комок.

– Но как…

– Это Арчибальд, – объяснил Мартен, – помнишь того человека, который провел с нами вечер? Он оставил свой билет тебе.

– Почему?

– Видишь ли, он очень болен, и ему не так много осталось жить.

– Я даже не поблагодарила его!

– Не волнуйся, я это сделал вместо тебя.

Неожиданно слезы хлынули потоком из ее глаз.

– А вы?

– Не беспокойся обо мне, – улыбнулся Мартен. – Но раз уж так вышло, не могла бы ты оказать мне услугу?

– Конечно.

– Помнится, ты говорила, что живешь недалеко от Пасифик-Хайтс.

– Да, – подтвердила она, – за Лафайет-парком.

– Так вот, если мы действительно в коме, ты должна очнуться в больнице Ленокс.

– Да, меня как раз сюда и привозили, когда однажды я раскроила себе подбородок на игре в баскетбол! – Она показала на едва заметный шрам в уголке губ.

– Надо же! – посочувствовал Мартен. – Тебе, наверное, было очень больно?

– Нет, я не плакса! – сказала она с гордостью.

Он подмигнул ей и объяснил, в чем, собственно, состоит его просьба:

– Когда придешь в себя и сможешь говорить, попроси кого-нибудь, чтобы к тебе привели женщину по имени Габриель.

– Это врач?

– Нет, это женщина… которую я люблю.

– А она? Она вас тоже любит?

– Да… – не слишком уверено произнес он. – Знаешь, все сложно… Ты ведь и сама уже в курсе, так ведь?

– Да, что и говорить. Вся эта любовь, это всегда сложно, даже когда становишься взрослым?

Он кивнул в ответ.

– Да, мучительная пытка. Правда, бывает при определенном стечении обстоятельств, когда хороший человек встречается на пути в подходящий момент. Тогда все сразу становится ясно и понятно.

Лиззи наклонила голову, тяжело вздохнув.

– А эта Габриель, она – хороший человек?

– Да, – улыбнулся Мартен. – И момент вполне подходящий.

– Что я должна ей передать?

Больница Ленокс

6 часов 15 минут

– Доктор, у нас проблемы с пациентом!

Элиот взял у сестры анализы, снимок печени и стал внимательно изучать. У Арчибальда наблюдалось сильное кровоизлияние в районе печени. Доктор надел очки: большая область поражения позади правой доли указывала на обильное внутреннее кровотечение. Как это случилось? Ведь несколько часов назад во время операции ничто не вызывало подобных опасений.

Необходимо срочное оперативное вмешательство, даже если новая операция может привести к летальному исходу. Черт побери!

Зона вылета

6 часов 56 минут

– Эй, Лиззи!

Очередь перед выходом № 6 постепенно сокращалась по мере того, как пассажиры, которым посчастливилось «вернуться», занимали места в самолетах. Девочка обернулась. Мартен окликнул ее, чтобы сказать еще кое-что на прощание:

– И больше никаких глупостей? Договорились?

Она опустила голову, надув губки.

– Выкинь это из головы: крысиный яд, химикалии, таблетки, вскрытые вены. Хорошо?

– Хорошо, – кивнула Лиззи, слабо улыбнувшись. Впервые за все это время.

– И потом, любовь – это, конечно, здорово, но в жизни есть много интересного.

– Разве? – удивилась она.

«Нет, все остальное – не так важно. Только она и имеет значение», – подумал Мартен, а вслух произнес:

– Семья, друзья, путешествия, книги, музыка, кино, да много чего еще. Так ведь?

– Ага, – нехотя согласилась она.

Очередь растаяла. Девочка осталась одна перед выходом № 6.

– Ну давай! Пока! Приятного путешествия! – воскликнул Мартен, легонько хлопнув Лиззи по плечу, направляя к выходу.

– До скорого? – Она в последний раз посмотрела на него, а затем протянула свой посадочный талон стюардессе.

Он улыбнулся ей и помахал рукой.

Вскоре Лиззи исчезла.

7 часов 06 минут

Клэр Джулиани высунулась из окна своего автомобиля, застрявшего в пробке. Перед ней, загородив всю полосу, еле тащился громоздкий седан.

– Давай, папаша, не спи за рулем! – крикнула она водителю. – Кто бы мог подумать! Семь часов утра, канун Рождества, и уже – ни пройти ни проехать! – злилась Клэр.

К тому же зарядил моросящий дождь, а ее старая колымага не переносила влаги.

В салоне автомобиля, пропитанном запахом табака, звучали благородные аккорды гитары группы «Дорс» и голос с хрипотцой Джима Моррисона. В середине куплета музыканту взбрела в голову нелепая мысль разбавить жесткий рок сонатой для клавесина Моцарта. Клэр потушила сигарету и насторожилась. Нет, это была не запись, просто звонил ее мобильник. Ей позвонила медсестра. Та самая, которой она больше всех доверяла и которую просила связаться с ней в случае, если состояние ее двух пациентов ухудшится.

Так и случилось – биометрические датчики зафиксировали резкое ухудшение у Мартена Бомона. Сканирование показало, что в поджелудочной железе произошло спонтанное кровоизлияние. Странно… Очень странно. Ночью при сканировании поджелудочная не вызывала никаких опасений.

Опять придется прибегнуть к оперативному вмешательству. Сколько еще организм этого человека сможет выдержать подобное лечение?

Больница Ленокс

Реанимация

7 часов 11 минут

Красные кровяные тельца, лейкоциты, тромбоциты, плазма… Кровь. Отравленная, плохая кровь девочки четырнадцати лет.

Несколько часов подряд кровь Лиззи прогоняли через диализатор, чтобы очистить от токсичных веществ, и потом, восстановленную и отфильтрованную вернуть обратно в организм. Шоковая терапия, за минимально короткое время пришлось сделать работу, которую ее собственные почки выполняли бы два дня.

Девочке сделали также промывание желудка. Дали большое количество активированного угля и огромную дозу витамина К_1, чтобы не допустить всасывание в кровь крысиного яда, блокирующего процесс свертывания. Теперь она спокойно лежала с закрытыми глазами в реанимационной на высоком столе. Показатели состояния на мониторах были вполне удовлетворительными. Ничто не мешало ей выйти из комы и открыть глаза. Что она и сделала.

Больница Ленокс

Зал для родственников в приемном покое

7 часов 32 минуты

Габриель бросила монетку в автомат, взяла свой стаканчик кофе. Она не спала уже двое суток. В ушах – шум, ноги ватные, мышцы сводит судорогой. Она не представляла, что сейчас – утро, день, вечер или ночь.

Габриель поговорила с доктором Элиотом, которого знала с давних пор, и с женщиной-хирургом, оперировавшей Мартена. Ни тот, ни другая не оставили ей никакой надежды.

– Скажите, вас зовут Габриель?

Она обернулась и, как сквозь туман, посмотрела на человека, окликнувшего ее. Мужчина, чуть старше ее, тоже в помятой одежде, с таким же осунувшимся лицом и усталыми глазами. Только в его взгляде чувствовалось облегчение.

– Моя дочь Лиззи только что вышла из комы после интоксикации, – пояснил он. – И первое, о чем она попросила, когда очнулась, чтобы вы к ней подошли.

– Что?

– Она говорит, что у нее есть для вас какое-то сообщение.

– Наверное, это ошибка. Я не знаю никакой Лиззи, – произнесла Габриель.

Он удержал ее и продолжил:

– Последние три года, с тех пор как мы с женой разошлись, мне кажется, я не заметил, как повзрослела дочь. В любом случае я недостаточно уделял ей внимания. Видимо, теперь время пришло, и мы готовы начать слушать друг друга и больше друг другу доверять. Она заставила меня поклясться, что я обязательно разыщу вас и приведу к ней. Вот почему я настаиваю: уделите ей несколько минут, пожалуйста, я вас очень прошу.

Габриель пришлось сделать над собой нечеловеческое усилие, чтобы вернуться к действительности.

– Вы сказали, что у нее для меня послание?

– Да, от какого-то Мартена.

Больница Ленокс

Операционный блок № 1 и № 2

7 часов 36 минут

Длинным надрезом Элиот вскрыл брюшную полость Арчибальда от лобка до грудины.

Клэр сделала надрез по стенке брюшной полости Мартена. Ну-ка, посмотрим, что там у тебя в животе, handsome[8]. Элиот обеими руками сжал печень, внимательно изучая каждый пораженный кусочек и стараясь выяснить, где очаг кровотечения. Да здесь отовсюду хлещет кровь!

Тампон, гемостаз, дренаж: Клэр делала все возможное, чтобы стабилизировать состояние пациента. Рана была обширная и сильно кровоточила.

Элиот раздвинул края, чтобы иссечь то, что там находилось, и использовал тройное пережатие в надежде сблизить края раны настолько, чтобы можно было зашить брешь рассасывающейся нитью.

Сквозь хирургические очки Клэр осматривала поврежденные ткани, и то, что она видела, вызывало у нее беспокойство. Она подозревала разрыв вирсунгова протока, сочетанный с повреждением двенадцатиперстной кишки. В такой ситуации особого выбора у нее не было. Надо подождать, пока стабилизируется его состояние, а потом резать в третий раз и проводить тяжелую операцию на кишечнике.

Только будет ли он к тому времени жив?

Руки Элиота работали четко и аккуратно, но хирург чувствовал, что Арчибальд, скорее всего, проиграет свой последний бой. Ему постоянно переливали кровь, вводили лекарства, и он уже вытерпел гораздо больше, чем обычно может выдержать человеческий организм. А тут еще возраст, болезнь, многочисленные травмы и органы, которые расползаются во все стороны…

Когда организм исчерпал свой лимит, и жизнь теплится в нем из последних сил, что можно сделать, кроме как отпустить с миром?

Больница Ленокс

Реанимация

7 часов 40 минут

– Твой отец сказал, что ты хочешь мне что-то сказать?

– Да.

Лиззи была необычайно бледна и говорила слабым, сдавленным голосом, но взгляд ее, обращенный к Габриель, выражал сострадание и восхищение.

– Я там была вместе с ними, – начала она свой рассказ.

– Где «там»? И с кем «с ними»? – холодно промолвила Габриель.

– Я была в коме с Мартеном и с Арчибальдом.

– Ты была в коме в то же время, что и они, – поправила Габриель.

– Нет, – настаивала Лиззи, хотя ей было трудно говорить. – Я была с ними. Я с ними разговаривала, и Мартен попросил меня передать вам послание.

Габриель протестующе подняла руку:

– Мне очень жаль. Наверное, ты очень устала, а после всего, что случилось, тебе лучше не волноваться и беречь силы. Я все равно не верю во все это.

– Мартен мне так и сказал, что вы не поверите.

– Ну и что?

– Он попросил меня запомнить несколько предложений: «Дорогая Габриель, хочу сказать тебе, что завтра я возвращаюсь во Францию. Ничто не стоит тех мгновений, что мы провели вместе».

Габриель зажмурилась, и по спине пробежал холодок. Первая фраза из самого первого письма. Та самая, с которой все началось…

– Он просил еще передать, что очень изменился, – продолжила Лиззи. – Мартен понял что-то очень важное, и еще, что ваш папа – хороший человек.

Габриель была пока не готова все принять, но сомнений у нее не осталось: то, что говорила бедная девочка, вовсе не бред и не галлюцинации.

– Что еще он тебе сказал? – спросила она, присев на краешек высокой кровати.

Под тоненькой больничной пижамкой тело Лиззи сотрясал озноб, она закрыла глаза, чтобы сосредоточиться.

– Он не хочет, чтобы вы переживали из-за него…

Габриель накрыла ее одеялом, поправила простыню и материнским жестом убрала со лба прядь слипшихся волос.

– Мартен надеется, что найдет способ вернуться…

Лиззи говорила с трудом, каждое новое слово отнимало у нее силы.

– Как только он закрывает глаза, то представляет вас вдвоем, через много лет, и всегда у него в голове та же картина: солнце и детский смех…

Габриель погладила девочку по волосам, намекая, что ей пора отдохнуть. Потом встала и вышла, как сомнамбула, из реанимационной палаты. Она миновала несколько коридоров, а когда очутилась в приемном покое, рухнула на стул и замерла, сжав голову руками. Из глубины ее затуманенного сознания чей-то голос прокладывал себе дорогу. Голос близкий, родной, но доносившийся как бы из далекого прошлого. Он повторял слова из письма, написанного давно-давно, лет пятнадцать тому назад.

Я здесь, Габриель, на другом берегу реки. И я тебя жду. Со стороны кажется, будто мост, который нас разделяет, не в очень хорошем состоянии, но это не так. Солидный мост, сделан из толстых бревен и выдержал за свою жизнь немало ураганов. Я понимаю, что тебе страшно, ты боишься ступить на него. Я знаю, что ты, может, никогда не решишься. Но все-таки позволь мне надеяться.

Габриель резко встала. Выражение страха на ее измученном лице сменилось на отчаянную решимость. Если то, о чем рассказала ей Лиззи, правда, значит, по крайней мере один человек на планете может им помочь, Мартену и Арчибальду. Габриель вызвала лифт, чтобы спуститься на подземную стоянку, где оставила свою машину, но у нее не хватило терпения дождаться его, и она отправилась пешком по лестнице. Сердце колотилось в груди как бешеное.

«Вот увидишь, Мартен Бомон, боюсь ли я перейти этот мост.

Вот увидишь, боюсь ли я отправиться за тобой…»

Зона вылета

7 часов 45 минут

Арчибальд продолжал плутать по бесконечному зданию аэровокзала. Забираясь все дальше, ускоряя шаг. Чем больше он продвигался вперед, тем яснее становилась обстановка: пол блестел ярче, окна делались прозрачнее и тоньше, длинные, как и прежде, коридоры наполнялись сияющим светом, от которого кружилась голова. Теперь аэровокзал не казался ему подозрительным и коварным местом, поскольку он понял его хитрые закономерности и разгадал, где скрываются опасные ловушки. Зона вылета, оказывается, являлась не пунктом, где завершаются земные дела, а местом, где все только начинается.

Зона не была местом случайных встреч, а местом, где назначают свидания.

Зона была тем местом, где прошлое, настоящее и будущее сходятся в одной точке.

Местом, где вера заменяет разум.

Местом, где кончаются страхи и начинается любовь.

8 часов 01 минута

Затяжной дождь, сопровождаемый вспышками молнии и раскатами грома, держал город в осаде вот уже несколько часов. Габриель подняла капот своего кабриолета, но «дворники» ее старенького «Мустанга» не справлялись с потоками низвергающейся с неба воды, заливающей ветровое стекло и затрудняющей видимость на дороге. Она прекрасно помнила дорогу, и ей не нужен был навигатор, чтобы попасть на шоссе. В конце концов Габриель очутилась в безликом квартале на южной окраине города, где располагались административные здания. Она оставила машину на открытой стоянке, неподалеку от серого скучного здания в дюжину этажей – реабилитационного центра.

В регистратуре дежурная записала ее фамилию и сразу выдала разовый пропуск. Габриель поблагодарила, вызвала лифт и поднялась на последний этаж: отделение для больных с пожизненным содержанием. За последние пятнадцать лет она приходила сюда регулярно, раз в неделю, и могла бы с закрытыми глазами добраться сюда без посторонней помощи. В конце коридора над последней палатой висел номерок: 966.

Габриель вошла в палату и сразу шагнула к окну, чтобы раздвинуть шторы и впустить в комнату серый сумрачный свет. Потом повернулась к постели, на которой лежал человек, и произнесла:

– Здравствуй, мама.

28–

Я все еще буду тебя любить…

Когда оркестранты лягут спать,

я буду один танцевать.

Когда самолеты устанут летать,

я буду, как птичка, порхать.

Когда часы перестанут ходить,

я все еще буду тебя любить.

Не знаю, где, и как – не знаю.

Но я тебя буду любить.

«Время стоит», песня Жана-Лу Дабади в исполнении Сержа Реджиани

Зона вылета

8 часов 15 минут

– Здравствуй, Валентина.

Держа в одной руке секатор, в другой – блестящую металлическую лейку, Валентина готовилась к открытию своего цветочного салона. На фоне прозрачных стен из стекла в рамках алюминиевых конструкций и стерильно-белого пластика коридоров, витрина ее магазина в аэропорту выглядела необычно живо и даже вызывающе. В ее оформлении смешался флер старого времени и стильное очарование цветочных базаров парижских пригородов.

Валентина обернулась. Конечно, она состарилась. Неумолимая печать времени оставила след на ее лице, но коротко подстриженные волосы, спортивная осанка, живой взгляд напоминали в ней ту молодую очаровательную женщину, которой она была когда-то. Она сохранила также загадочную изюминку и благодаря ей в глазах Арчибальда всегда была более гармоничной, чем скульптуры Микеланджело, более утонченной, чем мадонны на полотнах да Винчи, более чувственной, чем женщины Модильяни.

Их взгляды встретились, у обоих сжало горло, они бросились навстречу друг другу.

– Я всегда знала, что ты когда-нибудь придешь, – произнесла она, прежде чем утонуть в его объятиях.

Пригород Сан-Франциско

Реабилитационный центр Mount Sinery

9 часов 01 минута

Габриель подошла к кровати и взяла мамину ладонь в свою руку. Лицо Валентины было спокойным, дыхание ровным, но в широко открытых глазах застыло выражение грусти или даже отчаяния.

– Мне сейчас очень плохо, мама, я не знаю, как быть…

Валентина впала в кому в декабре 1975 года в результате гипертонического криза, развившегося на фоне беременности и преждевременных родов. Вот уже тридцать три года только инъекции лекарств, физраствора и введение питательных веществ через зонд искусственно поддерживали жизнь в ее теле. Разумеется, за ней ухаживала сиделка, ей проводили курс лечебной гимнастики и ежедневно делали массаж во избежание пролежней.

Габриель нежно погладила маму по щеке, убрала со лба прядь волос, поправила волосы.

– Мам, я знаю, что это не твоя вина, но все эти годы мне так тебя не хватало…

В первые месяцы после того, как она впала в кому, врачи сразу диагностировали устойчивое вегетативное состояние. У них не оставалось сомнений, что смерть мозга уже наступила, и нет надежды, что когда-нибудь Валентина придет в себя.

– Я чувствую себя брошенной, всеми покинутой, такой одинокой, и так продолжается многие годы, – призналась она.

В прессе иногда появляются истории о чудесном выходе из коматозного состояния больных после нескольких месяцев или даже лет, проведенных в вегетативном состоянии. Но среди врачей принято считать, что если пациент не подает признаков активной мозговой деятельности в течение первого года, то его шансы прийти в сознание и вернуться к жизни практически равны нулю.

Однако…

Однако всегда хочется верить.

У Валентины отмечали нормальное чередование циклов сна и бодрствования. Она дышала без помощи аппарата искусственной вентиляции легких. Иногда стонала, двигала руками, вздрагивала при резком шуме, хотя врачи уверяли, будто эти явления по природе своей являются непроизвольными и не свидетельствуют о деятельности коры головного мозга.

– Если хоть кто-нибудь находился бы рядом со мной… Без этого у меня больше нет сил жить дальше. Если бы хоть кто-то находился рядом… А иначе жизнь меня убивает.

Габриель прочитала десятки книг, изучила сотни специальных сайтов в Интернете, но единственное, что поняла: даже для специалистов состояние длительной комы является загадкой. Никто не знал и не мог объяснить, что в это время происходит в сознании больных.

– Мама, ты знаешь, мне кажется, что в этом должен быть какой-то смысл. Вот уже более тридцати лет ты замурована в своем безмолвии. Но если в твоем теле все эти годы теплится жизнь, значит это для чего-то нужно?

Мать Валентины через десять лет после начала комы решила, что надеяться больше не на что. Она хотела подписать отказ. Зачем упорствовать? Почему ей отказывают в положенной скорби, почему ей нельзя похоронить и оплакать свою дочь? Несколько раз она была готова согласиться с тем, чтобы врачи прекратили искусственно поддерживать процессы жизнедеятельности в теле дочери, и тогда она бы естественным образом постепенно угасла от обезвоживания и интоксикации, но так и не решилась. В этом деле доктор Элиот Купер сыграл, безусловно, решающую роль. Хирург много сил потратил на то, чтобы организовать уход и медицинское сопровождение физиологического состояния Валентины. Каждый год он проводил соответствующие анализы, делал снимки, брал пробы и внимательно следил за тем, как меняются биометрические показатели.

Исследуя снимки мозга Валентины, он пришел к заключению, что отростки нейронов в белом веществе головного мозга, разорванные в результате гипертонического криза, постепенно восстанавливаются, но недостаточно для того, чтобы со временем она смогла выйти из состояния комы.

Элиот полагал, что мозг Валентины не угас, он как бы законсервировался на определенном этапе, пройдя несколько стадий от комы до вегетативного состояния, а потом стабилизировался на уровне минимального порога сознания.

Габриель опять подошла к матери. За окном гремел гром, а потоки воды низвергались с небес в виде водопада так, что тряслись стекла и дрожали старенькие жалюзи на окне.

– Если есть хоть капля правды в том, что все говорят… если ты можешь меня слышать… если ты тоже там… с ними… тогда ты можешь… ты должна мне помочь, мама!

Габриель часто казалось, будто мама улыбается краешком губ, когда она навещает ее или рассказывает ей что-то смешное. Хотелось верить, что глаза матери увлажняются, когда дочь ей рассказывает о своих печалях и горестях. Иногда она замечала, что Валентина следит за ней взглядом, когда Габриель передвигается по палате и подходит к окну. Кто знает? Было ли это на самом деле, или она выдавала желаемое за действительное? Но ей так хотелось в это верить!

– Сотвори чудо, мама! Я тебя умоляю! – продолжила она. – Найди возможность вернуть мне Мартена. Он – единственный мужчина, которому я верю, он – единственный, кого я люблю, и только он сможет заставить меня быть такой, какой я хочу быть…

Зона вылета

8 часов 23 минуты

Арчибальд и Валентина стояли, обнявшись, в окружении свежих цветов: розы сиреневого цвета, малиновая стрелиция, орхидеи и перламутровые лилии.

– Вот видишь, – сказал Арчибальд, – я сдержал слово: я ведь обещал найти тебя где угодно, если вдруг так случится, что потеряю тебя.

Она с нежностью взглянула ему в лицо:

– Ты никогда не терял меня, Арчи.

– Да, но наше счастье было таким коротким! Всего-то несколько месяцев.

– Пусть так, но мы с тобой никогда не разлучались. Все эти годы я находилась здесь, старалась помочь тебе и Габриель.

Она излучала спокойствие и уверенность. Арчибальд, напротив, был мрачен, его мучили угрызения совести и чувство вины.

– Ты выглядишь счастливой, – заметил он.

– Это благодаря тебе, любовь моя. Помнишь, однажды я сказала, что ты меня излечил? Если бы не твоя память, не твое присутствие, у меня не хватило бы мужества так долго ждать.

– Я все испортил. Валентина, прости меня. Не сумел вырастить нашу дочь, так и не научился любить ее, не смог ей помочь. Так уж вышло, что жизнь без тебя… потеряла для меня всякий смысл.

Она ласково гладила его по щеке:

– Я знаю, что ты хотел как лучше, Арчи. Я на тебя не сержусь, не думай.

Арчибальд с тревогой посмотрел на маленькие часики на столике около кассы. Минуты истекали с невообразимой скоростью. Стоило ему только найти Валентину, как он вновь должен расстаться с ней.

– Мне пора идти, – произнес он и достал посадочный талон.

По его щеке покатилась слеза и исчезла, затерявшись в бороде. Первая слеза за последние тридцать три года.

– Мне очень, очень тяжело терять тебя во второй раз, – добавил Арчибальд и низко опустил голову.

Валентина хотела ответить, но не успела. Страшный грохот заставил их обернуться. Коридор, по которому Арчибальд попал сюда, вдруг закрылся прозрачной перегородкой. С той стороны к ним пытался прорваться человек, он колотил по стеклу изо всех сил, но они не слышали ни звука. Зато узнали его. Мартен!

Арчибальд подошел к стеклу. Парень, оказывается, не улетел! Разумеется, не улетел. Скорее всего, отдал талон Арчибальда той девочке, что, впрочем, не удивительно! Они пытались разбить стекло руками, потом плечами, затем стали колотить по нему ногами, но безрезультатно!

Арчибальд схватил один из железных стульев, стоявших около входа в цветочный салон, и изо всех сил швырнул его в прозрачную перегородку. Стул отлетел, как бумеранг. Он попробовал еще раз. Не получилось. Теперь они стояли друг против друга на расстоянии не более метра. Так близко, и так далеко! Оба чувствовали дыхание приближающейся смерти. За что, с какой целью зона посылает им последнее испытание? Арчибальд обернулся и посмотрел на Валентину в поисках ответа, пытаясь почерпнуть у нее мудрости, которой ему не хватило.

Тогда она тоже приблизилась к перегородке. Она знала, что в недрах зоны, как, кстати, в каждом из нас, постоянно идет напряженная борьба разных сил.

Борьба света и тьмы.

Борьба ангелов и демонов.

Борьба любви и страха.

– Все, что происходит, взаимосвязано и взаимозависимо одно от другого, – произнесла она, оборачиваясь к Арчибальду. – Все, что мы делаем, имеет смысл, только внутри себя мы можем найти решение.

Мартен все слышал с той стороны прозрачной перегородки. Этот стеклянный занавес был его страхом, и он это понимал. Раньше ему никак не удавалось с ним справиться. Если любовь является единственным действенным противоядием от страха, и если решение надо искать внутри себя, значит…

Бриллиант. «Ключ от рая». Он пошарил в кармане пиджака: граненый камень овальной формы, символ небесной чистоты и удачи, был все еще там, сияя голубоватым блеском всеми своими гранями, только бы не достаться какому-нибудь алчному или корыстному человеку.

Мартен поднес мистический камень к стеклянной перегородке. Конечно, он не был лишен недостатков, может, у него их было больше, чем у кого-либо, но вот алчным и корыстным он точно не был. Откровенно говоря, он стал обладателем бриллианта только из-за любви к Габриель. Любви неловкой, неуклюжей, незрелой, но сильной и искренней.

Мартен коснулся камнем прозрачной перегородки и, взмахнув рукой, описал широкий полукруг на поверхности стекла.

«Здорово ты придумал, парень!» – подумал Арчибальд, схватил стул и опять швырнул его в перегородку. На сей раз все получилось, как надо. Стекло разлетелось на тысячи мелких осколков, освободив Мартену проход.

– Ну и что теперь делать? – спросил Арчибальд.

– Теперь ты оставишь нас вдвоем, мне нужно с ним поговорить, – ответила Валентина.

Зона вылета

8 часов 40 минут

Луч солнца коснулся стеклянной витрины цветочной лавки и осветил наружные стены, искусно оформленные деревянными панелями. Валентина жестом пригласила Мартена устроиться за длинным и высоким рабочим столом на козлах, стоящим у входа в магазин. На нем в вазах стояли изысканные цветочные композиции, поражающие утонченным вкусом и изобретательностью. Дикие ирисы в компании огненных маков, крупные головки подсолнухов в окружении пестрых тюльпанов и красных, как кровь, гвоздик.

– Знаешь, а я ведь много о тебе слышала, – сказала Валентина.

Открыв термос в кожаном футляре, она налила себе и ему по чашечке чая, и только потом продолжила:

– Габриель в последние годы столько мне о тебе рассказывала: Мартен то, Мартен это…

Она двигалась удивительно плавно и степенно, словно и не замечая, что времени осталось мало.

– И он тоже много о тебе говорил. – Валентина кивнула в сторону мужа.

Арчибальд на отдалении от них нервно прохаживался вдоль очереди пассажиров, направляющихся на взлетную полосу. Посадку уже объявили, у пассажиров проверяли посадочные талоны, и потом они покорно и молчаливо направлялись по полю, чтобы занять места в самолете, где два места были зарезервированы для Мартена и Арчи.

– Каждую неделю он рассказывал мне что-нибудь новенькое об «этом парне», – с грустной улыбкой промолвила Валентина.

Мартен смотрел на нее как завороженный: та же интонация голоса, что и у дочери, тот же поворот головы и гордая прямая осанка, те же внимательные глаза.

– Ты знаешь, почему Габриель не приехала к тебе в Нью-Йорк на свидание?

Мартен застыл, сжав губы, и некоторое время вопрос, так долго мучивший его, висел в воздухе, пока наконец Валентина сама не ответила:

– Осенью 1995 года скончалась бабушка Габриель, оставив ей письмо, где сообщала о моем состоянии. Ты только представь: двадцать лет моя дочь считала меня мертвой, и тут вдруг она узнает, что я все это время лежала в коме!

Мартен оценил драму. Он опустил голову, и его взгляд наткнулся на цветочную композицию из круглых разноцветных соцветий, среди которых воображение поражал лунный цветок[9]. Его лепестки, казалось, были сотканы изо льда.

– Габриель узнала об этом в начале зимних каникул, когда собирала чемодан, чтобы отправиться к тебе на свидание. Это известие ее убило. Первое время она проводила в больнице, распростершись у моего изголовья, не имея даже сил плакать, умоляя меня проснуться. Три года она приходила ко мне в палату каждый день, надеясь, что ее присутствие поможет мне выйти из комы.

В зале вылета из громкоговорителя голос стюардессы приглашал последних пассажиров подойти к регистрационной стойке и предъявить посадочные талоны. Не обращая внимания на настойчивые просьбы, Валентина, не торопясь, пригубила чай из чашечки и добавила:

– У тебя нет оснований бояться, Мартен! Габриель такая и есть, как ты ее увидел в самый первый раз: она любит тебя, верна тебе и готова на все ради тебя. Пока будешь рядом, и она будет рядом с тобой. Если сумеешь жить для нее, и она сумеет.

– Да, но я не могу туда вернуться, – объяснил Мартен, показывая свой талон.

– Нет, можешь, – возразила Валентина, достав из кармана жилетки пожелтевшую бумажку, приколотую булавкой из нержавеющей стали.

Мартен стал рассматривать документ. Это был очень старый и не совсем обычный посадочный талон:

– Почему здесь не указана дата и время возвращения?

– Потому что это так называемый билет с открытой датой, – ответила она. – Ты улетишь, когда захочешь.

Он зажмурился и покачал головой.

– То есть все тридцать три года вы могли вернуться? Но почему же вы…

– Я же все слышала, находясь в коме. Я в курсе тех неутешительных прогнозов, которые делали медики относительно моего состояния. Я бы могла вернуться к жизни, Мартен, но в каком виде? После гипертонического криза в моем теле произошли необратимые изменения, меня разбил паралич. Мне не хотелось обременять ни Арчибальда, ни Габриель. Оставшись здесь, я выбрала себе роль Спящей красавицы. Это лучше, чем быть овощем. Ты меня понимаешь?

Мартен кивнул.

– Будь добр, окажи мне услугу.

– Вы хотите, чтобы я взял ваш билет?

Валентина опустила голову. Золотые лучики восходящего солнца нежно коснулись лепестков лилии, одиноко стоящей в китайской вазе напротив.

– Главное, отдай мне свой…

29–

Вечно твой–

Поцелуй создает меньше шума, чем пушечный выстрел, но его эхо длится значительно дольше.

Оливье Уэндел Холмс

Зона вылета

Полоса № 1

9 часов

Самолет вырулил на взлетную полосу и застыл.

– Взлет через минуту, – объявил женский голос из кабины пилота.

В салоне самолета было достаточно удобно – большие иллюминаторы, комфортабельные кресла, освещенный проход между сиденьями. Валентина вцепилась в руку Арчибальда.

– Знаешь, а ведь это в первый раз, когда мы вместе летим самолетом…

– Ты боишься? – спросил он.

– Нет, с тобой мне не страшно!

Арчибальд склонился к ней и обнял нежно и робко, будто в первый раз.

Зона вылета

Полоса № 2

9 часов

Тяжелый транспортный самолет развернулся и встал в начале взлетной полосы в ожидании разрешения из диспетчерской вышки. Все четыре двигателя негромко гудели.

Мартен, глядя в иллюминатор, почувствовал, что его глаза горят огнем и чешутся. От усталости? От отраженных от бетона взлетной полосы лучей ослепительно яркого солнца? От накопленного за последние дни напряжения? От полного опустошения, которое он ощутил к концу долгого путешествия в глубины собственной души? Путешествия тяжелого, но необходимого.

Два самолета стояли на параллельных дорожках, развернувшись носом друг к другу, в точке начала пути в двух противоположных направлениях. Они взяли разбег одновременно, один навстречу другому, и бетон задрожал под их мощными тугими колесами. В тот момент, когда они поравнялись, что-то вроде взаимного притяжения возникло между ними, отчего обе машины вздрогнули, напоминая пассажирам, что слова «l’amour» и «la mort» мало чем отличаются, всего-то на один звук. Потом, взревев двигателями, разбежались в разные стороны – теперь уже навсегда.

– Теперь мы всегда будем вместе, – умиротворенно прошептала Валентина.

Арчибальд кивнул и крепче сжал ее руку в своей. С тех самых пор, как увидел ее впервые, он только об этом и мечтал.

Только быть рядом с ней.

До бесконечности.

Одновременно домчав до конца своей взлетной полосы, оба серебристых лайнера синхронно оторвали от бетона шасси и грациозно взмыли вверх.

В тот момент, когда самолет оторвался от земли, Мартен почувствовал резкую боль во всем теле, словно в каждой клеточке его организма возник пожар.

А потом все заполнила белая пелена…

Сан-Франциско

Больница Ленокс

9 часов 01 минута

Стоя около кровати своего друга, доктор Элиот смотрел, не мигая, на экран, по которому ползла безнадежно прямая зеленая линия. Рядом с ним молодой ассистент не мог понять, что мешает наставнику объявить время смерти.

– Все кончено, доктор?

Но он его даже не слышал. Арчибальд был с ним одного возраста. Они принадлежали к одному поколению и знали друг друга тридцать пять лет. Элиоту было тяжело видеть, как он уходил.

– Все закончилось, доктор?

Элиот взглянул в лицо Арчибальду, оно казалось удивительно спокойным, почти просветленным. Доктор решил оставить в памяти именно это выражение.

– Время смерти 9 часов 02 минуты, – объявил он и осторожно опустил его веки.

Пригород Сан-Франциско

Реабилитационный центр

9 часов 01 минута

Габриель срочно вызвала доктора и медсестру.

Датчики, фиксирующие жизненно-важные параметры состояния, неожиданно и без видимой причины показали резкое ухудшение. Сначала началось учащенное сердцебиение, а вскоре удары практически прекратились.

– Срочно дефибриллятор! Позиция на двести джоулей! – скомандовал доктор, прикрепляя во второй раз пластины к грудной клетке Валентины.

Первый разряд тока не смог синхронизировать сокращения миокарда. Вторая попытка тоже оказалась безуспешной. Врач пытался вручную сделать закрытый массаж сердца, ритмично сдавливая и отпуская грудную клетку Валентины, но ему было уже ясно, что битва проиграна.

Врач зафиксировал время смерти и вышел, оставив Габриель наедине с матерью. Она долго сидела рядом, всматриваясь в спокойное и безмятежное лицо, и это ее немного утешило.

– Прощай, мама, – прошептала Габриель и поцеловала ее в последний раз.

Сан-Франциско

Больница Ленокс

Комната отдыха медицинского персонала

9 часов 02 минуты

Клэр Джулиани забросила две монетки по пятьдесят центов в кофе-автомат, нажала кнопку «капучино», но картонный стаканчик не выскочил на подставку, и горячий напиток потек прямо на металлическую решетку, а потом и на ее туфли.

Клэр расстроилась: «Ну почему такое происходит только со мной?» В сердцах она нажала кнопку возврата денег, не столько в надежде получить назад монетки, сколько ради того, чтобы выплеснуть злость. Разумеется, деньги пропали, но в этот момент ее пейджер пронзительно запищал. Она стремительно направилась в реанимационную палату.

– В это трудно поверить, – сказала медсестра. – Ваш пациент, представляете, проснулся!

«Что ты несешь, дуреха? Что значит «проснулся»? Как это возможно после такой дозы анестезии, которую он получил?»

Клэр наклонилась к Мартену. Лежит неподвижно, глаза закрыты, дыхание глубокое, ровное. Она решила заодно проверить показания датчиков физиологического состояния больного и нашла их вполне удовлетворительными. Клэр уже собралась уходить, как… Мартен открыл глаза.

Он медленно осмотрелся. А потом, желая освободиться от трубочек и проводов, опутывающих его грудь, запястья, горло, нос, руками оторвал их от себя.

Мартен вернулся.

Эпилог

Сан-Франциско

Полгода спустя

«Мустанг» устаревшей модели ярко-красного цвета прорывался сквозь предрассветную мглу. Он остановился перед входом в Музей современного искусства, в паре шагов от фонтанов среди цветущих садов. Необычная архитектура храма современных искусств поражала воображение. Здание представляло собой нагромождение кирпичных кубов оранжевого цвета, обтекающих огромный цилиндр из стекла со скошенной крышей, похожий на шахту, ведущую вниз, через него дневной свет проникал во внутренние помещения.

– Если будет девочка, назовем ее Эмма. Но можно и Леопольдина, так будет даже оригинальнее… – рассуждал Мартен.

Он еще носил мягкий шейный бандаж для стабилизации позвоночника – последствие травмы после падения с моста. Сегодня он впервые выехал на прогулку, расположившись на пассажирском сиденье, после того как шесть месяцев провел в больнице после комы, а затем в реабилитационном центре.

– Леопольдина! Скажешь тоже! Хочу напомнить тебе, что сначала нужно сделать детей, и только потом выбирать им имя. Кстати, у нас сегодня совсем другие заботы…

Габриель выпорхнула из машины с присущей ей грацией. В выходной день улицы были пустынны, а воздух – напоен прохладой и свежестью раннего утра. Мартен выбирался из машины с большим трудом, опираясь на трость из орехового дерева с изящным набалдашником. Габриель не могла удержаться, чтобы в шутку его не подразнить:

– Ты очень сексуален в таком виде, милый. Прямо как доктор Хаус!

Мартен пожал плечами и открыл багажник, чтобы достать три плоских деревянных футляра, плотно связанных между собой. Габриель, увидев, что ему тяжело, воскликнула:

– Дорогой, давай я!

Когда она отвязала первый футляр, из него показалось чье-то бесформенное лицо с портрета кисти Пикассо.

В таких футлярах Арчибальд хранил в тайном убежище полотна, которые в течение последних двадцати лет похищал по всему миру и за которые никогда не требовал выкупа: прославленные картины Энгра, Матисса, Климта и Гойи. В скором времени они должны были вернуться на свои прежние места в музеях и галереях.

В качестве наследства Арчибальд оставил дочери секретный адрес этого убежища во время их встречи, мучительной для обоих, но принесшей им облегчение, в маленькой бухточке в Сан-Симеоне.

В три приема Габриель отнесла запакованные картины и сложила их у центрального входа в знаменитый музей. На это у нее ушло не более двух минут. Вернувшись к машине, она заметила еще одну картину, задвинутую за сиденье и прикрытую какой-то ветошью: автопортрет Ван Гога. На лице, изображенном на бирюзовом фоне, выделялась рыжая бородка художника, рыжая шевелюра, а главное – завораживающий пристальный взгляд.

– Вот эту, кстати, можно было бы оставить, – отважился предложить Мартен.

– Ты шутишь, надеюсь?

– Да ладно! Только одну! – настаивал он. – На добрую память о твоем отце. Благодаря этой картине мы с ним впервые встретились на Новом мосту в Париже.

– Об этом не может быть и речи! Раз уж мы решили поступить по-честному, так надо идти до конца!

– Согласись, она бы украсила нашу гостиную. Представь, как она впишется в интерьер и придаст ему благородный классический стиль. Я не против мебели из «ИКЕИ», но…

– Очень хорошая мебель!

– Ну, знаешь ли! Это как посмотреть.

Мартен все же решил, правда, с сожалением, вернуть шедевр. Прихрамывая, сделал несколько шагов к музею и оставил «Портрет человека с отрезанным ухом» у парадного входа. Как только он вернулся в машину, автомобиль сорвался с места и умчался прочь.

«Мустанг» пронесся по проспекту Ван-Нуйс, потом свернул на Ломбард-стрит.

Солнце поднималось все выше, окрашивая город в нежный розовый цвет, и с каждой минутой его оттенок становился ярче. Теплый ветер широким потоком нес к югу запах соленого моря. Знакомый силуэт гигантского моста Золотые Ворота выступал из предрассветного тумана, сопровождаемый бесчисленным множеством малюсеньких на его фоне мачт и парусов, стоящих в заливе яхт.

Габриель, въезжая на мост, направила машину на дублер и остановилась в крайнем правом ряду, в том месте, где Мартен и Арчибальд встретились в роковом поединке.

– Давай! – воскликнула она. – Теперь твой выход!

Как и в тот раз, Мартен вышел, хлопнув дверцей, и перешагнул через барьер, отделяющий полосу для велосипедистов. Он наклонился над бездной и с опаской посмотрел вниз, где вокруг могучих опор моста, крепко-накрепко вколоченных в дно океана, бурлили пенящиеся волны. Снизу раздавался шум, дул ледяной ветер, насыщенный водяной пылью. Мартен ужаснулся, осознав, насколько ничтожным был его шанс выжить после такого падения. Он засунул руку в карман и нащупал тонкие грани бриллианта.

– Не забудь загадать желание! – крикнула Габриель.

Мартен вынул камень, вытянул руку вперед и на открытой ладони подставил его ветру. «Ключ от рая» сиял, как тысяча солнц, переливаясь на свету. Тот, кто в этот момент любовался его лучезарным сиянием, не мог даже представить, сколько несчастий принес этот камень большинству своих прежних хозяев. Габриель и Мартен не собирались оставлять его себе. Они также не желали возвращать его финансовым магнатам, которым раньше принадлежал бриллиант, впрочем, те и сами не осмелились заявить о своих претензиях на него.

Мартен в последний раз посмотрел на драгоценный камень и, размахнувшись, изо всех сил бросил его подальше в Тихий океан.

«Это тебе от того парня», – подумал он, обращаясь мыслями к Арчибальду.

Антиб, 6 июня 2008 года

Монтруж, 16 марта 2009 года

От автора

Между нами

Мы встречаемся каждое утро в парижском метро или в автобусе.

Мы встречаемся днем на террасе кафе или на скамейке в городском парке.

Мы встречаемся в выходные дни или во время отпуска в вагонах электрички или в салоне самолета.

Мы встречаемся… Иногда мне везет, и я вижу, как вы читаете мои книги, или слышу, как вы обсуждаете мои истории и их персонажей.

Мы встречаемся в тысячах электронных писем, которые я имею честь от вас получать и которые читаю все, без исключений.

Мы встречаемся в книжных магазинах, где я подписываю вам книги и раздаю на память автографы. Обмениваемся парой слов, или взглядом, или улыбкой. Нет нужды что-либо говорить, обсуждать, что-то изображать. Я все понимаю, и вы тоже все понимаете.

Мы встречаемся, и мне это приятно.

Потому что эти встречи придают мне силы сочинять для вас новые истории.

Чтобы сохранить наши взаимоотношения, немного странные, но прекрасные, возникшие благодаря этим историям.

Чтобы сберечь установившуюся между нами связь, которую ни газетные статьи, ни телепередачи никогда не смогут передать достоверно.

Но это – не главное.

Главное для меня – от души поблагодарить вас.

Спасибо, что ждете мои книги.

Спасибо, что вдыхаете в них жизнь.

Спасибо, что сопереживаете их героям.

До скорого свидания на страницах моих книг…

Гийом, 24 марта 2009 года

Примечания

1

Плотная хлопчатобумажная ткань особой выделки, под кожу. – Прим. пер.

2

Способ действия (лат.).

3

Французский астроном. Участвовал в постановке ряда космических экспериментов.

4

L’amour (лямур – «любовь»); la mort (лямор – «смерть»). Во французском языке разница между ними – один звук. – Прим. перев.

5

Знаменитый американский продюсер множества сериалов, поставленных по мотивам детективных романов: «Эксперты», «ФБР – исчезнувшие», «Золотая клетка». – Прим. авт.

6

Прошлое никогда не умирает. Это даже не прошлое (англ.).

7

Где-нибудь, но не в этом мире (стихотворение Шарля Бодлера). – Прим. авт.

8

Красавчик (англ.).

9

Epiphyllum oxypetalum – растение, которое часто называют «лунным цветком», оно расцветает с наступлением ночи один раз в год, а к утру увядает. – Прим. авт.

Content

Гийом Мюссо
Я не могу без тебя

Пролог

1– Тем летом…

Часть первая Под небом Парижа

2– Великий вор

3– Собрат по одиночеству

4 – Двое в городе

5 – Влюбленные на Новом мосту

6– Париж просыпается

7– Дуэлянты

8– Ключ от рая

9– Мадемуазель Хо

10– В вихре жизни

11– День, когда ты уедешь

12– Дай мне поплакать

13– Вторая половинка

Часть вторая На улицах Сан-Франциско

14– Валентина

15– Alter ego

16– Калифорния, here I come

17– Взаимное притяжение

18– Мучительные воспоминания…

19– Вот видишь, я ничего не забыла…

20– Two lovers

21– Мы так любили друг друга

22– Письмо Валентины

23– На половине пути в ад

Часть третья В компании ангелов

24– Побег в никуда

25– Зона вылета

26– Мирские удовольствия на небесах

27– Anywhere out of the world

28– Я все еще буду тебя любить…

29– Вечно твой–

Эпилог

От автора

Примечания