ПЬЕР РОНСАР

О вечном

Избранная лирика

АВТОБИОГРАФИЯ

(Послание к Реми Белло)

Хочу, о мой Белло, чтоб ведал ты о том,

Кто связан волей муз с тобой тугим узлом,

Откуда он и кто: чтоб правнукам грядущим,

Что будут счет вести векам быстро бегущим,

В Ронсаре и в Белло не различать двоих

И знать, что общее стучало сердце в них.

Так, родом предок наш из тех краев, — мы знаем, —

Где с хладным Фракия соседствует Дунаем,

Пониже Венгрии, где солнце — редкий дар, —

Именовался ж он маркизом де Ронсар.

Людьми и золотом, землей и городами

Богатый, сын его, прельщаемый боями,

Отряд из юношей составил удалых

И, бросив родину, стал капитаном их.

Прошел он Венгрией и Нижней Алеманьей,

Прошел Бургундией и пышною Шампаньей,

И, храбрый, стал служить Филиппу де Валуа,

Что против англичан войною шел тогда.

И было Франции таким его служенье,

Что дал ему король обширные именья,

Где протекает Луар; и, позабыв совсем

Своих и родину, во Франции затем

Женился он и стал того семейства предок,

От коего и я родился напоследок.

Отец мой у Анри когда-то правил дом,

Рожденного Франсуа, великим королем, —

Тому же стольником в испанской был неволе.

Не должно ль, чтоб слуга усердствовал тем боле

Пред повелителем, не изменив себе,

Его изменчивой сопутствуя судьбе?

И материнскою я стороной не низок:

Тут род де ла Тримуй и дю Бумаж мне близок,

Руо и Шадрие тут родственники мне,

Что славной доблестью блистали на войне

И Марсом доблесть ту в бессмертье утвердили,

Там был и предок мой, и улица одна

По имени его теперь наречена…

Но ежели желать имеешь представленье

Ты не о роде лишь моем, но и рожденье,

Вот, мой Белло, тебе об этом правда вся

Про год и день, когда на свет я родился.

Когда король Франсуа был в Павии захвачен,

Субботний в сентябре был Богом день назначен

Одиннадцатого родиться мне числа:

Тут Парка нить мою чуть-чуть не порвала.[1]

Я не был первенцем. В семье отцовской было

Уж несколько детей; мать пятерых вскормила.

Два рано умерли, а на других троих

Я вовсе не похож в обычаях своих…

Лет девяти меня в коллеж определили,

Но там лишь полгода, не более, томили

Преподаванием регента де Вайи.

Так отбыл, не развив познания свои,

Я в Авиньон, — а там сбиралась той порою

Рать короля Франсуа с австрийским Карлом к бою,

И Орлеанского тут герцога я стал

Пажом; впоследствии в Шотландию попал

И в свите короля шотландского народа

Я пробыл в Англии тогда три полных года.

По возвращении меня вновь герцог взял,

Но долго на корму подножном не держал,

Послал во Фландрию, в Зеландию и снова

В Шотландию, когда в конце пути морского

Наш с Лассиньи корабль — немного б — и валы

У брега Англии разбили б о скалы!

И не могла три дня затихнуть буря злая,

Нам градом и водой и громом угрожая,

И, в безопасности достигнув берегов,

Разбился в гавани корабль на сто кусков.

Мы в порте. Убыли и не было б меж нами,

Когда бы не судно, покрытое волнами,

Да кладь, которая, разбита по частям,

Носилась по ветру игрушкою волнам.

Когда шестнадцать мне минуло, тогда же,

В сороковом году, отправился с Баиф

Я в Алеманью, с ним в соседстве изучив

Мощь доблести; болезнь тогда-то, пав на ухо,

Бог весть какой судьбой меня лишила слуха,

И был так тягостен постигнувший недуг,

Что от него хожу поныне полуглух.

В апреле через год в Блуа Кассандры взоры

Свершили надо мной Амура приговоры;

То имя подлинно иль нет, — его следа

На мраморе души не в силах смыть года.

В то время, подойти желая к знанью ближе,

Учеником Дора я сделался в Париже.

В латинском, в греческом, и там-то началась

Та дружественная впервые наша связь,

Которая в душе моей хранима вечно,

Как дружба и с Баиф, в ней будет бесконечна…

ПЕРВАЯ КНИГА ЛЮБВИ

Кассандра

ОБЕТ

Там, где кастальские струятся воды,

И там, на склоне геликонских круч,

Где под копытом конским хлынул ключ,

Водил я, Сестры, с вами хороводы.

То были дни ученья и свободы,

И стих лился, раскован и певуч,

Поэзии тогда блеснул мне луч,

Святилищ ваших озаряя своды.

Так пусть не медь, не бронза, не гранит,

А этот купол вечный сохранит

Слова мои, на сотни лет, быть может:

«Одной богине верен был Ронсар,

Свои стихи принес он музам в дар,

А сердце на алтарь любви возложит!»

* * *

Кто хочет зреть, как Бог овладевает мною,

Как осаждает он и как теснит в бою,

Как, честь свою блюдя, он губит честь мою,

Как леденит и жжет отравленной стрелою,

Кто видел, как велит он юноше, герою

Бесплодно заклинать избранницу свою,

Пускай придет ко мне: стыда не утаю,

Обиды сладостной от глаз чужих не скрою.

И видевший поймет, как дух надменный слаб

Пред яростным стрелком, как сердце — жалкий раб

Трепещет, сражено его единым взглядом.

И он поймет, зачем пою тому хвалу,

Кто в грудь мою вонзил волшебную стрелу

И опалил меня любви смертельным ядом.

* * *

Гранитный пик над голой крутизной,

Глухих лесов дремучие громады,

В горах поток, прорвавший все преграды,

Провал, страшащий темной глубиной.

Своим безлюдьем, мертвой тишиной

Смиряют в сердце, алчущем прохлады,

Любовный жар, палящий без пощады

Мою весну, цветущий возраст мой.

И, освежен, упав на мох зеленый,

Беру портрет, на сердце утаенный,

Бесценный дар, где кисти волшебством,

О Денизо, сумел явить твой гений

Всех чувств родник, источник всех томлений.

Весь мир восторгов в образе живом.

* * *

Любя, кляну, дерзаю, но не смею,

Из пламени преображаюсь в лед,

Бегу назад, едва пройдя вперед,

И наслаждаюсь мукою своею.

Одно лишь горе бережно лелею,

Спешу во тьму, как только свет блеснет,

Насилья враг, терплю безмерный гнет,

Гоню любовь — и сам иду за нею.

Стремлюсь туда, где больше есть преград.

Любя свободу, больше плену рад,

Окончив путь, спешу начать сначала.

Как Прометей, в страданьях жизнь влачу,

И все же невозможного хочу, —

Такой мне Парка жребий начертала.

* * *

«В твоих кудрях нежданный снег блеснет,

В немного зим твой горький путь замкнется.

От мук твоих надежда отвернется,

На жизнь твою безмерный ляжет гнет,

Ты не уйдешь из гибельных тенет,

Моя любовь тебе не улыбнется,

В ответ на стон твой сердце не забьется,

Твои стихи потомок осмеет.

Простишься ты с воздушными дворцами,

Во гроб сойдешь, ославленный глупцами,

Не тронув суд небесный и земной».

Так предсказала нимфа мне мой жребий,

И молния, свидетельствуя в небе,

Пророчеством блеснула надо мной.

* * *

О, если бы, сверкая желтизной,

Моей Кассандрой принят благосклонно,

Я золотым дождем ей лился в лоно,

Красавицу лаская в час ночной.

О, если бы, одевшись белизной,

Ее, как Бык, сошедший с небосклона,

Умчал, когда присядет утомленно,

Нарвав букет, она в тени лесной,

О, если бы в томленье одиноком

Я стал Нарциссом, а она — потоком.

И я всю ночь купаться мог бы в нем.

О, если б ночь не покидала неба,

О, если бы не вспыхнул пламень Феба,

Ее сменяя бесполезным днем!

* * *

Два карих глаза, ясных два топаза,

Передо мной сверкают, как огни.

Мои поработители они,

Тюремщики мои, два карих глаза.

Ослушаться не в силах их приказа.

Их чары, наваждению сродни,

Меня лишили разума. Одни

Они — источник моего экстаза.

Заполнили собой мечты и сны,

Все мысли ими прочь оттеснены,

И вдохновенье зажжено лишь ими.

Свое перо я тонко застругал, —

В честь этих глаз слагаю мадригал,

Единственное прославляю имя.

* * *

Скорей погаснет в небе звездный хор

И станет море каменной пустыней,

Скорей не будет солнца в тверди синей,

Не озарит луна земной простор,

Скорей падут громады снежных гор,

Мир обратится в хаос форм и линий,

Чем назову я рыжую богиней

Иль к синеокой преклоню мой взор.

Я карих глаз живым огнем пылаю,

Я серых глаз и видеть не желаю,

Я враг смертельный золотых кудрей,

Я и в гробу, холодный и безгласный,

Не позабуду этот блеск прекрасный

Двух карих глаз, двух солнц души моей.

* * *

Когда, как хмель, что, ветку обнимая,

Скользит, влюбленный, вьется сквозь листы,

Я погружаюсь в листья и цветы,

Рукой обвив букет душистый мая,

Когда, тревог томительных не зная,

Ищу друзей, веселья, суеты, —

В тебе разгадка, мне сияешь ты,

Ты предо мной, мечта моя живая!

Меня уносит к небу твой полет,

Но дивный образ тенью промелькнет,

Обманутая радость улетает,

И, отсверкав, бежишь ты в пустоту, —

Так молния сгорает на лету,

Так облако в дыханье бури тает.

* * *

Всю боль, что я терплю в недуге потаенном,

Стрелой любви пронзен, о Феб, изведал ты,

Когда, в наш мир сойдя с лазурной высоты,

У Ксанфа тихого грустил пред Илионом.

Ты звуки льстивых струн вверял речным затонам,

Зачаровал и лес, и воды, и цветы,

Одной не победил надменной красоты,

Не преклонил ее сердечной муки стоном.

Но, видя скорбь твою, бледнел лесной цветок,

Вскипал от слез твоих взволнованный поток,

И в пенье птиц была твоей любви истома.

Так этот бор грустит, когда брожу без сна,

Так вторит имени желанному волна,

Когда я жалуюсь Луару у Вандома.

* * *

Когда ты, встав от сна богиней благосклонной,

Одета лишь волос туникой золотой,

То пышно их завьешь, то, взбив шиньон густой,

Распустишь до колен волною нестесненной —

О, как подобна ты другой, пенорожденной,

Когда, волну волос то заплетя косой,

То распуская вновь, любуясь их красой,

Она плывет меж нимф по влаге побежденной!

Какая смертная тебя б затмить могла

Осанкой, поступью, иль красотой чела,

Иль томным блеском глаз, иль даром нежной речи.

Какой из нимф речных или лесных дриад

Дана и сладость губ, и этот влажный взгляд,

И золото волос, окутавшее плечи!

* * *

Подчас боязнь и тотчас упованье

Разбили стан во мне со всех сторон;

Никто из них в бою не побежден,

И их во всем равно соревнованье…

Уверен или полный колебанья,

С надеждами, со страхом я знаком.

Чтоб обмануть себя в себе самом,

Сулю я сердцу плена окончанье…

Пред смертью я увижу ли тот срок,

Когда сорву весны твоей цветок,

Что на меня бросает тень благую?

Когда-нибудь, в твоих руках склонен,

То оживлен, то полуутомлен,

Я встречу ли минуту роковую?

* * *

До той поры, как в мир любовь пришла

И первый свет из хаоса явила,

Не созданы, кишели в нем светила

Без облика, без формы, без числа.

Так праздная, темна и тяжела,

Во мне душа безликая бродила,

Но вот любовь мне сердце охватила,

Его лучами глаз твоих зажгла.

Очищенный, приблизясь к совершенству,

Дремавший дух доступен стал блаженству,

И он в любви живую силу пьет,

Он сладостным томится притяженьем,

Душа моя, узнав любви полет,

Наполнилась и жизнью и движеньем.

* * *

Как молодая лань, едва весна

Разбила льда гнетущие оковы,

Спешит травы попробовать медовой,

Покинет мать и мчится вдаль одна,

И в тишине, никем не стеснена,

То в лес уйдет, то луг отыщет новый,

То свежий ключ найдет в тени дубровы,

И прыгает, счастлива и вольна.

Пока над ней последний час не грянет,

Пока стрела беспечную не ранит,

Свободной жизни положив предел, —

Так жил и я — и дни мои летели,

Но вдруг, блеснув в их праздничном апреле,

Твой взор мне в сердце кинул сотню стрел.

* * *

Нет, ни камея, золотом одета,

Ни лютни звон, ни лебедя полет,

Ни лилия, что над ручьем цветет,

Ни прелесть роз в живом луче рассвета,

Ни ласковый зефир весны и лета,

Ни шум весла, ни пенье светлых вод,

Ни резвых нимф веселый хоровод,

Ни роща в дни весеннего расцвета,

Ни блеск пиров, ни ярой битвы гром,

Ни темный лес, ни грот, поросший мхом,

Ни горы в час вечернего молчанья, —

Ни все, что дышит и цветет вокруг,

Не радует души, как этот Луг,

Где вянут без надежд мои желанья.

* * *

Дриаду в поле встретил я весной.

Она в простом наряде, меж цветами,

Держа букет небрежными перстами,

Большим цветком прошла передо мной.

И, словно мир покрылся пеленой,

Один лишь образ реет пред очами,

Я грустен, хмур, брожу без сна ночами,

Всему единый взгляд ее виной.

Я чувствовал, покорный дивной силе,

Что сладкий яд ее глаза струили,

И замирало сердце им в ответ.

Как лилия, цветок душистый мая,

Под ярким солнцем гибнет, увядая,

Я, обожженный, гасну в цвете лет.

* * *

Когда прекрасные глаза твои в изгнанье

Мне повелят уйти — погибнуть в цвете дней

И Парка уведет меня в страну теней,

Где Леты сладостной услышу я дыханье, —

Пещеры и луга, вам шлю мое посланье,

Вам, рощи темные родной страны моей,

Примите хладный прах под сень своих ветвей.

Меж вас найти приют — одно таю желанье.

И, может быть, сюда придет поэт иной,

И сам, влюбленный, здесь узнает жребий мой,

И врежет в клен слова — печали дар мгновенный:

«Певец вандомских рощ здесь жил и погребен,

Отвергнутый, любил, страдал и умер он

Из-за жестоких глаз красавицы надменной».

* * *

О воздух, ветры, небеса и горы,

Овраг и дол, леса в листве резной,

В брегах витых ручей с водой шальной,

О вырубки, густеющие боры,

Пещеры мшистые, пустые норы,

О лист лозы и колос наливной,

Луга, цветы, Гастин, Луар родной,

Мои стихи, в которых грусть укора!

Прощаясь, болью полон через край,

Очам не в силах я сказать «прощай» —

Тем, что избыть мне не дают печали.

Я б вас просил, дол, ветры и трава,

Брега, ручьи, овраг и дерева,

Цветы, чтоб вы привет мой передали!

* * *

Ни щедрые дары из нежных рук

Прелестных женщин, гибких, как тростинки,

Ни ласки, ни ночные поединки

Не стоят ни одной из сладких мук,

Тобою мне дарованных, мой друг.

Живу надеждой тоньше паутинки,

Иной я не ищу себе тропинки

И бережно лелею свой недуг.

Мучения мои благословенны.

Свое ярмо благословляю, пленный,

Самою жизнью за любовь плачу.

Благословляю молнийные вспышки

В твоих глазах, Амура-шалунишки

Огонь под стать холодному мечу.

* * *

В твоих объятьях даже смерть желанна!

Что честь и слава, что мне целый свет,

Когда моим томлениям в ответ

Твоя душа заговорит нежданно.

Пускай в разгроме вражеского стана

Герой, что Марсу бранный дал обет,

Своею грудью, алчущей побед,

Клинков испанских ищет неустанно, —

Но, робкому, пусть рок назначит мне

Сто лет бесславной жизни в тишине

И смерть в твоих объятиях, Кассандра.

И я клянусь: иль разум мой погас,

Иль этот жребий стоит даже вас,

Мощь Цезаря и слава Александра.

К КАССАНДРЕ

Ни годы долгие разлуки, ни забвенье

Не в силах притушить ни на одно мгновенье

Моей любви к тебе, Кассандра, вечный пыл.

Я все еще твой раб смиренный, как и был.

Ты мне дороже глаз моих, дороже крови.

Ты в каждом помысле, мечте и в каждом слове.

Навек избранница моей цевницы ты.

Пою тебя, твои прелестные черты

И взоры, что, хотя не раздирают кожи,

На стрелы остротой губительной похожи:

Они вонзаются в подставленную грудь,

Грозя и легкие, и сердце мне проткнуть,

И с юных лет от них нет никакой охраны.

Невидимые те неизлечимы раны.

Рассудок мой в плену, и жизнь моя в плену.

Плен этот сладостен, его я не кляну.

Безмерно радуюсь, что благостной судьбою

Мне снова свидеться назначено с тобою,

Чей образ в памяти, на лучшей из гравюр,

Рукой искусною запечатлел Амур,

Когда передо мной предстала ты впервые!

Пусть время, что крушит и стены крепостные,

Крупицы юности похитило у нас,

Мы молоды еще, не отошел наш час.

Забыть ли первое свидание влюбленным?

Меня приветствуя без слов, полупоклоном,

Ты в грудь мою стрелу вонзила, с этих пор

Она сидит во мне, конец ее остер,

Но пусть и раненый, я, кровью истекая,

Благодарю тебя, Кассандра дорогая!

И будь я королем, клянусь, высокий столп

Воздвиг бы в честь твою, для поклоненья толп,

Чтоб с поцелуями к подножью припадали.

Как долго нас с тобой разъединяли дали!

Я был как истукан, бесчувственный, чужой

Себе и всем, но вот воскреснувшей душой

Я снова чувствую и радуюсь и плачу.

Отныне все в судьбе своей переиначу…

Любимая! Тобой мечты мои полны.

Твоим сиянием глаза ослеплены,

Как в тот апрельский день, святой и незабвенный,

Когда мы встретились, мой друг благословенный!

То животворная была пора весны,

Весеннею порой мы снова сведены.

К тебе взволнованно я простираю руки:

Да буду счастлив я, как тосковал в разлуке!

* * *

Я плачу, плачь и ты, мой грустный дом,

По госпоже, чей лучезарный взор

Обоих нас, вступая с солнцем в спор,

Дарил и ярким светом и теплом.

Амур меня хранил своим крылом

Злокозненной судьбе наперекор.

Но все, чем был богат, с недавних пор

Утратил я, терзаемый стыдом…

Прекрасная, вы мной пренебрегли,

Отныне вы от глаз моих вдали,

Меж нами — рощи, скалы, гор стена.

Но сердце к вам переселилось в грудь,

Забыло навсегда обратный путь, —

И в нем любовь как никогда сильна.

СТАНСЫ

Если мы во храм пойдем —

Преклонясь пред алтарем,

Мы свершим обряд смиренный,

Ибо так велел закон

Пилигримам всех времен

Восхвалять творца вселенной.

Если мы в постель пойдем,

Ночь мы в играх проведем,

В ласках неги сокровенной,

Ибо так велит закон

Всем, кто молод и влюблен,

Проводить досуг блаженный.

Но как только захочу

К твоему припасть плечу,

Иль с груди совлечь покровы,

Иль прильнуть к твоим губам, —

Как монашка, всем мольбам

Ты даешь отпор суровый.

Для чего ж ты сберегла

Нежность юного чела,

Жар нетронутого тела?

Чтоб женой Плутона стать,

Чтоб Харону их отдать

У Стигийского предела?

Час пробьет, спасенья нет —

Губ твоих поблекнет цвет,

Ляжешь в землю ты сырую,

И тогда я, мертвый сам,

Не признаюсь мертвецам,

Что любил тебя живую.

Все, чем ныне ты горда,

Все истлеет без следа —

Щеки, лоб, глаза и губы,

Только желтый череп твой

Глянет страшной наготой

И в гробу оскалит зубы.

Так живи, пока жива,

Дай любви ее права, —

Но глаза твои так строги!

Ты с досады б умерла,

Если б только поняла,

Что теряют недотроги.

О постой, о подожди!

Я умру, не уходи!

Ты, как лань, бежишь тревожно…

О, позволь руке скользнуть

На твою нагую грудь

Иль пониже, если можно!

* * *

Амур и Марс не схожи ль меж собою?

Не ратным ли они живут трудом?

Один шагает смело напролом,

Другой крадется потайной тропою.

Один захватывает город с бою,

Другой, как тень, проскальзывает в дом.

Несут бесчестье оба, и притом

Добычей не гнушаются любою.

Один, в руках сжимая лук тугой,

Соперников разит, врагов — другой.

Тот слезы пьет, а этот любит воду.

Влюбленный ли, солдат ли, кто не рад,

Ища себе заслуженных наград,

Сражаться этим двум богам в угоду?

* * *

Сотри, мой паж, безжалостной рукою

Эмаль весны, украсившую сад,

Весь дом осыпь, разлей в нем аромат

Цветов и трав, расцветших над рекою.

Дай лиру мне! Я струны так настрою,

Чтоб обессилить тот незримый яд,

Которым сжег меня единый взгляд,

Неразделимо властвующий мною.

Чернил, бумаги — весь давай запас!

На ста листках, нетленных, как алмаз,

Запечатлеть хочу мои томленья,

И то, что в сердце молча я таю —

Мою тоску, немую скорбь мою, —

Грядущие разделят поколенья.

* * *

Своих мужей искусница Елена

С иглой в руке бои умела шить

По полотну; а ты изобразить

Все муки моего желаешь плена.

Но, госпожа, хоть черным цветом тлена

Мою погибель начертала нить, —

Иль на изнанке зеленью явить

Не хочешь ты, что будет перемена?

Но видит только, легшие на газ,

Оранжевый и черный цвет мой глаз, —

Печальные свидетели страданья!

О, горький Рок! Не только глаз ее

Меня ввергает в безнадежность, — все

Сулит одно лишь разочарованье.

* * *

Когда одна, от шума в стороне,

Бог весть о чем рассеянно мечтая,

Задумчиво сидишь ты, всем чужая,

Склонив лицо как будто в полусне,

Хочу тебя окликнуть в тишине,

Твою печаль развеять, дорогая,

Иду к тебе, от страха замирая,

Но голос, дрогнув, изменяет мне.

Лучистый взор твой встретить я не смею,

Я пред тобой безмолвен, я немею,

В моей душе смятение царит.

Лишь тихий вздох, прорвавшийся случайно,

Лишь грусть моя, лишь бледность говорит,

Как я люблю, как я терзаюсь тайно.

* * *

Бродил я, горьких слез лия поток,

То страх, то чаянья в душе питая,

А Генрих за чертой родного края

Честь возвратить далеким предкам смог,

Рукой победной доблесть он пресек

Испанскую, у Рейна в бой вступая,

И лучезарный путь к воротам рая

Он прочертил копьем средь всех дорог,

О сестры — жительницы Геликона,

К своим священным водам благосклонно

Ведете вы поэтов всех подряд —

Коль некогда вы мне напиться дали,

Пусть занесут мой скорбный вздох в скрижали,

Что вечно в храме Памяти хранят!

* * *

Хочу три дня мечтать, читая «Илиаду»,

Ступай же, Коридон, и плотно дверь прикрой,

И если что-нибудь нарушит мой покой.

Знай, на твоей спине я вымещу досаду.

Мы принимать гостей три дня не будем кряду,

Мне не нужны ни Барб, ни ты, ни мальчик твой,

Хочу три дня мечтать наедине с собой,

А там опять готов вкушать безумств отраду.

Но если вдруг гонца Кассандра мне пришлет,

Зови с поклоном в дом, пусть у дверей не ждет,

Беги ко мне, входи, не медля на пороге!

К ее посланнику я тотчас выйду сам.

Но если б даже бог явился в гости к нам,

Захлопни дверь пред ним, на что нужны мне боги!

ВТОРАЯ КНИГА ЛЮБВИ

Мария

* * *

Когда я начинал, Тиар, мне говорили,

Что человек простой меня и не поймет,

Что слишком темен я. Теперь наоборот:

Я стал уж слишком прост, явившись в новом стиле.

Вот ты учен, Тиар, в бессмертье утвердили

Тебя стихи твои. А что ж мои спасет?

Ты знаешь все, скажи: какой придумать ход,

Чтоб наконец они всем вкусам угодили?

Когда мой стиль высок, он, видишь, скучен, стар,

На низкий перейду — кричат, что груб Ронсар, —

Изменчивый Протей мне в руки не дается.

Как заманить в капкан, в силки завлечь его?

А ты в ответ, Тиар: не слушай никого

И смейся, друг, над тем, кто над тобой смеется.

* * *

Меж тем как ты живешь на древнем Палатине

И внемлешь говору латинских вод, мой друг,

И, видя лишь одно латинское вокруг,

Забыл родной язык для чопорной латыни,

Анжуйской девушке служу я в прежнем чине,

Блаженствую в кольце ее прекрасных рук,

То нежно с ней бранюсь, то зацелую вдруг,

И по пословице не мудр, но счастлив ныне,

Ты подмигнешь Маньи, читая мой сонет:

«Ронсар еще влюблен! Ведь это просто чудо!»

Да, мой Белле, влюблен, и счастья выше нет.

Любовь напастью звать я не могу покуда.

А если и напасть — попасть любви во власть,

Всю жизнь готов терпеть подобную напасть.

* * *

Ко мне, друзья мои, сегодня я пирую!

Налей нам, Коридон, кипящую струю,

Я буду чествовать красавицу мою,

Кассандру иль Мари — не все ль равно какую?

Но девять раз, друзья, поднимем круговую, —

По буквам имени я девять кубков пью,

А ты, Белло, прославь причудницу твою,

За юную Мадлен прольем струю живую.

Неси на стол цветы, что ты нарвал в саду,

Фиалки, лилии, пионы, резеду, —

Пусть каждый для себя венок душистый свяжет.

Друзья, обманем смерть и выпьем за любовь.

Быть может, завтра нам уж не собраться вновь,

Сегодня мы живем, а завтра — кто предскажет?

* * *

Мари-ленивица! Пора вставать с постели!

Вам жаворонок спел напев веселый свой,

И над шиповником, обрызганным росой,

Влюбленный соловей исходит в нежной трели.

Живей! Расцвел жасмин, и маки заблестели,

Не налюбуетесь душистой резедой!

Так вот зачем цветы кропили вы водой,

Скорее напоить их под вечер хотели!

Как заклинали вы вчера глаза свои

Проснуться ранее, чем я приду за вами,

И все ж покоитесь в беспечном забытьи, —

Сон любит девушек, он не в ладу с часами!

Сто раз глаза и грудь вам буду целовать,

Чтоб вовремя вперед учились вы вставать.

* * *

Любовь — волшебница. Я мог бы целый год

С моей возлюбленной болтать, не умолкая,

Про все свои любви — и с кем и кто такая,

Рассказывал бы ей хоть ночи напролет.

Но вот приходит гость, и я уже не тот,

И мысль уже не та, и речь совсем другая,

То слово путая, то фразу забывая,

Коснеет мой язык, а там совсем замрет.

Но гость ушел, и вновь, исполнясь жаром новым,

Острю, шучу, смеюсь, легко владею словом,

Для сердца нахожу любви живой язык.

Спешу ей рассказать одно, другое, третье,

И, просиди мы с ней хоть целое столетье,

Нам, право, было б жаль расстаться хоть на миг.

* * *

Когда лихой боец, предчувствующий старость,

Мечом изведавший мечей враждебных ярость,

Не раз проливший кровь, изрубленный в бою

За веру, короля и родину свою,

Увидит, что монарх, признательный когда-то,

В дни мирные забыл отважного солдата, —

Безмерно раздражен обидою такой,

Он в свой пустынный дом уходит на покой,

И, грустно думая, что обойден наградой,

Исполнен горечью и гневом и досадой,

И негодует он, и, руки ввысь воздев,

На оскорбителя зовет Господень гнев,

И, друга повстречав, на все лады клянется,

Что королю служить вовеки не вернется,

Но только возвестит гремящая труба,

Что снова близится кровавая борьба, —

Он, забывая гнев, копью врага навстречу,

Как встарь, кидается в губительную сечу.

* * *

Постылы мне дома и грохот городской,

В пустынные места я ухожу все чаще,

Мне дорог дикий лес, приветливо молчащий,

И я бегу, едва замечу след людской.

Во всех моих лесах пичуги нет такой,

Нет вепря хищного во всей угрюмой чаще,

Бездушной нет скалы, протоки нет журчащей,

Не тронутых моей убийственной тоской.

Приходит мысль одна, за ней тотчас другая,

Слезами горькими мне душу обжигая,

А стоит на людей случайно набрести,

Любой прохожий прочь бросается, не веря,

Что человека он увидел на пути,

А не свирепого затравленного зверя.

* * *

Да женщина ли вы? Ужель вы так жестоки,

Что гоните любовь? Все радуется ей.

Взгляните вы на птиц, хотя б на голубей,

А воробьи, скворцы, а галки, а сороки?

Заря спешит вставать пораньше на востоке,

Чтобы для игр и ласк был каждый день длинней,

И повилика льнет к орешнику нежней,

И о любви твердят леса, поля, потоки.

Пастушка песнь поет, крутя веретено,

И тоже о любви. Пастух влюблен давно,

И он запел в ответ. Все любит, все смеется.

Все тянется к любви и жаждет ласки вновь,

Так сердце есть у вас? Неужто не сдается

И так упорствует и гонит прочь любовь?

* * *

Коль на сто миль вокруг найдется хоть одна

Бабенка вздорная, коварная и злая, —

Меня в поклонники охотно принимая,

Не отвергает чувств и клятв моих она.

Но кто мила, честна, красива и нежна,

Хотя б я мучился, по ней одной вздыхая,

Хотя б не ел, не спал — судьба моя такая! —

Она каким-нибудь ослом увлечена.

И как же не судьба? Все быть могло б иначе,

Но такова любовь и так устроен свет,

Кто счастья заслужил, тому ни в чем удачи.

А дураку зато ни в чем отказа нет.

Любовь-изменница, как ты хитра и зла!

И как несчастен тот, в чье сердце ты вошла!

* * *

Будь я Юпитером, была бы ты Юноной,

Вздымайся над дворцом моим соленый вал,

Бессмертной Тефией тебя бы я назвал

И океанскою украсил бы короной.

Будь я царем, а ты царицею законной,

На быстрых скакунах, пьянея от похвал,

Ты проносилась бы, и ветер бы взвивал

Златые волосы перед толпой склоненной.

Но я не Бог, не царь, и жребий мой иной:

Я создан, чтоб служить, служить тебе одной,

Любой твой приговор сочту я справедливым.

Ты жизнь моя и смерть, печаль и боль моя,

Ты только полюби — Нептуном стану я,

Юпитером, царем, богатым и счастливым.

* * *

Мари! Вы знаете, мой пламень не потух.

Укрою ли от вас любви моей улики?

Когда, подобная нежнейшей повилике,

Вы ластитесь ко мне, я — невесомый пух —

Мечтаю умереть меж поцелуев двух.

Благоухание жасмина и гвоздики

Со сладким запахом малины и клубники

Мешается у вас в устах — в тончайший дух,

Достойный вознестись по голубой дороге

К Юпитеру, в его прекрасные чертоги.

Я счастлив, нет границ блаженству моему.

Но вдруг, причудница, не говоря ни слова,

Вы убегаете, чтоб целовать другого.

Он юноша, и я завидую ему.

* * *

Мари, перевернув рассудок бедный мой,

Меня, свободного, в раба вы превратили,

И отвернулся я от песен в важном стиле,

Который «низкое» обходит стороной.

Но если бы рукой скользил я в час ночной

По вашим прелестям — по ножкам, по груди ли,

Вы этим бы мою утрату возместили,

Меня не мучило б отвергнутое мной.

Да, я попал в беду, а вам и горя мало,

Что муза у меня бескрылой, низкой стала,

И в ужасе теперь французы от нее,

Что я в смятении, хоть вас люблю, как прежде,

Что, видя холод ваш, изверился в надежде,

И ваше торжество — падение мое.

* * *

Ты плачешь, песнь моя? Таков судьбы запрет:

Кто жив, напрасно ждет похвал толпы надменной.

Пока у черных волн не стал я тенью пленной,

За труд мой не почтит меня бездушный свет.

Но кто-нибудь в веках найдет мой тусклый след

И на Луар придет как пилигрим смиренный,

И не поверит он пред новой Ипокреной,

Что маленькой страной рожден такой поэт.

Мужайся, песнь моя! Достоинствам живого

Толпа бросает вслед язвительное слово,

Но Богом, лишь умрет, становится певец.

Живых, нас топчет в грязь завистливая злоба,

Но добродетели, сияющей из гроба,

Сплетают правнуки без зависти венец.

АМУРЕТТА

Вы слышите, все громче воет вьюга.

Прогоним холод, милая подруга:

Не стариковски, ежась над огнем, —

С любовной битвы вечер свой начнем.

На этом ложе будет место бою!

Скорей обвейте шею мне рукою

И дайте в губы вас поцеловать.

Забудем все, что вам внушала мать.

Стыдливый стан я обниму сначала.

Зачем вы причесались, как для бала?

В часы любви причесок не терплю,

Я ваши косы мигом растреплю.

Но что же вы? Приблизьте щечку смело!

У вас ушко, я вижу, покраснело.

О, не стыдитесь и не прячьте глаз, —

Иль нежным словом так смутил я вас?

Нет, вам смешно, не хмурьтесь так сурово!

Я вам сказал — не вижу в том дурного! —

Что руку вам я положу на грудь.

Вы разрешите ей туда скользнуть?

О, вам играть угодно в добродетель!

Затейщица! Амур мне в том свидетель,

Вам легче губы на замок замкнуть,

Чем о любви молить кого-нибудь.

Парис отлично разгадал Елену.

Из вас любая радуется плену.

Иная беззаветно влюблена,

Но похищеньем бредит и она.

Так испытаем силу, — что вы, что вы!

Упали навзничь, умереть готовы!

О, как я рад, — не поцелуй я вас,

Вы б надо мной смеялись в этот час,

Одна оставшись у себя в постели.

Свершилось то, чего вы так хотели!

Мы повторим, и дай нам Бог всегда

Так согреваться в лучшие года.

ВЕРЕТЕНО

Паллады верный друг, наперсник бессловесный,

Ступай, веретено, спеши к моей прелестной.

Когда соскучится, разлучена со мной,

Пусть сядет с прялкою на лесенке входной,

Запустит колесо, затянет песнь, другую,

Прядет — и гонит грусть, готовя нить тугую,

Прошу, веретено, ей другом верным будь,

Я не беру Мари с собою в дальний путь,

Ты в руки попадешь не девственнице праздной,

Что предана одной заботе неотвязной, —

Пред зеркалом менять прическу без конца,

Румянясь и белясь для первого глупца, —

Нет, скромной девушке, что лишнего не скажет,

Весь день прядет иль шьет, клубок мотает, вяжет,

С двумя сестренками вставая на заре, —

Зимой у очага, а летом во дворе.

Мое веретено, ты родом из Вандома,

Там люди хвастают, что лень им незнакома.

Но верь, тебя в Анжу полюбят как нигде, —

Не будешь тосковать, качаясь на гвозде.

Нет, алое сукно из этой шерсти нежной

Она в недолгий срок соткет рукой прилежной,

Так мягко, так легко расстелется оно,

Что в праздник сам король наденет то сукно,

Идем же, встречено ты будешь как родное,

Веретено, с концов тщедушное, худое,

Но станом круглое, с приятной полнотой,

Кругом обвитое тесемкой золотой.

Друг шерсти, ткани друг, отрада в час разлуки,

Певун и домосед, гонитель зимней скуки,

Спешим! в Бургейле ждут с зари и до зари,

О, как зардеется от радости Мари!

Ведь даже малый дар, залог любви нетленной,

Ценней, чем все венцы и скипетры вселенной.

ПЕСНЯ

Если вижу, что весна,

Что юна

Вновь волна и земли эти,

Мнится мне: Амур и день,

Бросив тень,

Вновь рождаются, как дети.

День прелестней каждый час,

С ним для нас

Вновь луга разнообразны,

И Амур в груди людской

Правит бой,

С ним и стрелы, и соблазны!

Мечет он во все края

Острия,

Он властитель всей природы,

Всех людей, зверей и птиц,

Пали ниц

Перед ним покорно воды.

Вот Венера. С ней и сын,

Властелин,

В колеснице, зримы снизу…

Мчит она на лебедях

в облаках

На свидание к Анхизу.

И куда бы ни простер

Стрелы взор

Сквозь простор лучей прекрасных,

Воздух станет сразу чист

И, лучист,

Блещет в искрах сладострастных.

Лишь опустит до земли, —

И взросли

Тысячи цветов медвяных,

И гвоздик среди полей,

И лилей,

И меж ними роз румяных…

В месяц сей душа моя, —

Чую я —

Вся в Амуровом пыланье;

Вижу я: со всех сторон

Принял он

Госпожи очарованье.

Если вижу все в цвету,

Пестроту

На речном цветущем бреге,

Мнится, предо мной горит

Жар ланит

Пурпуровых, полных неги!

Если вижу: вяз обвить

Хочет нить

Плющевая, обнимая,

Мнится, в путах я тугих

Рук твоих,

Шею жмет мне дорогая.

Слышу ли, войдя в лесок,

Голосок

Веселящий соловейный, —

Мнится: в уши льется мне

В тишине

Милый голос чародейный.

Вижу ль, что стройна сосна

И одна

Осенила всю полянку, —

Мысль мешается моя,

Вижу я

Стан ее, ее осанку!

Иль когда цветок найду

Я в саду,

Ранним утром оживленный, —

Говорю: похож цветок

На сосок

Груди, нежно округленной.

Солнца ль светлая коса

В небеса

Появляется с зарею, —

Вновь мне кажется: она

Ото сна

Поднялась передо мною.

Коль иду среди лугов

И цветов

Окружен благоуханьем, —

Чувствам кажется моим,

Что твоим

Сладким я пленен дыханьем.

Словом, я меж госпожой

И весной

Смело делаю сравненье:

Жизнь дает цветам весна,

А она

Мне дает свое биенье.

Близ журчащего слегка

Ручейка

Я расплел бы косы эти,

Их во столько бы кудрей

Свил бы ей,

Сколько их на водной сети.

Чтобы ею обладать,

Мне бы стать

Божеством сих рощ безвестных,

Целовать бы столько раз,

Сколь у нас

Много листиков древесных.

Дорогая, приходи!

Погляди,

Что за зелень в свежем доле!

Мне сочувствуют цветы.

Только ты

Равнодушна к бедной доле!

Посмотри-ка в высоту

На чету,

Последи за голубями,

Как естественно они

В эти дни

Клювом любятся, крылами.

Мы же чести ловим тень.

Что ни день,

Гоним счастье, хоть не рады.

Птицам лучше, — те вольны,

Влюблены,

И в любви им нет преграды.

Все же нам терять не след

Наших лет

Ради строгости не в меру,

Лучше следовать теперь, —

О поверь, —

Голубиному примеру.

Лучше мне скорей даруй

Поцелуй,

О богиня, утешая,

Чтобы наших дней заря

Эдак зря

Не исчезла золотая!

ПЕСНЯ

Коснись, молю богами,

Чтоб я не захворал,

Ты губ моих губами,

Пунцовей, чем коралл.

И шею мне обвей

Скорей рукой своей.

И, очи в очи, рядом

Мы сядем, склонены,

И ты проникнешь взглядом

До сердца глубины, —

Оно ж полно одной

Любовью и тобой.

Красавица! Смущенье

Моих влюбленных глаз!

Целуй без промедленья,

Целуй меня сто раз!

Зачем лежу я тих

И нем в руках твоих?

Чтоб сон твой стал короче, —

Я не хочу отнюдь, —

Блажен, коль могут очи

Прекрасные вздремнуть.

Блажен, коль встретят сны,

Ко мне устремлены.

Я, хочешь, их открою,

Лобзаньем сон гоня?

Ах! Вновь ты стала злою,

Чтоб уморить меня.

Сейчас покину свет…

Тебе не стыдно, нет?

Коль хочешь, враг мой милый,

Чтоб не был я томим,

В меня вдохни ты силы

Лобзанием своим.

Ах! В сердце мне течет

Его сладчайший мед.

Любови неустанной

Я буйство полюбил,

Коль тот же постоянный

Двоих сжигает пыл.

Мне будет смерть мила,

Коль чрез любовь пришла.

* * *

Что я люблю Мари — то истина святая,

Но и любовь к Аннет Амур в меня вдохнул,

Мне обе дороги. Так в оны дни Тибулл

О Немезиде пел, по Делии страдая.

Педант бы осудил — вот ветреность пустая:

Забыть любимую, едва лишь день мелькнул!

Любил лишь тот, кто ввек с дороги не свернул,

Кто счастлив был, одну любовь предпочитая.

Но, право, Шеруврье, в обеих я влюблен!

Не думай, будто лгу, безмерно распален

Воображением и жаждой обладанья.

И многого ль прошу: у той — к руке прильнуть,

Той — шею целовать, глаза иль губы, грудь,

Вот, милый Шеруврье, и все мои желанья.

* * *

Ты всем взяла: лицом и прямотою стана,

Глазами, голосом, повадкой озорной.

Как розы майские — махровую с лесной —

Тебя с твоей сестрой и сравнивать мне странно.

Я сам шиповником любуюсь постоянно,

Когда увижу вдруг цветущий куст весной.

Она пленительна — все в том сошлись со мной,

Но пред тобой, Мари, твоя бледнеет Анна.

Да, ей, красавице, до старшей далеко.

Я знаю, каждого сразит она легко, —

Девичьим обликом она подруг затмила.

В ней все прелестно, все, но только входишь ты,

Бледнеет блеск ее цветущей красоты,

Так меркнут при луне соседние светила.

* * *

Проведав, что с другим любимая близка,

Не буйствуй, удержись от гневного порыва,

Ты друга верного прощаешь терпеливо,

Когда вспылил он вдруг и нагрубил слегка.

Грех надо отличать от мелкого грешка,

А согрешить разок — уж не такое диво,

Когда любовница твоя еще красива

И даже кается — вина невелика!

Ты скажешь, ты считал ее достойной, честной,

Но Цинтия — пример тебе не безызвестный,

Проперций в ней нашел достойные черты.

И все ж она его однажды обманула.

Так усмири свой гнев. Ну чем их лучше ты —

Их всех — Проперция, Тибулла и Катулла.

* * *

Я грустно, медленно, вдоль мутного потока,

Не видя ничего, бреду лесной тропою.

Одна и та же мысль мне не дает покою:

О ней, — о той, в ком нет, казалось мне, порока.

О дай мне отдых, мысль, не мучай так жестоко,

Не приводи одну причину за другою

Для горьких слез о том, что и теперь, не скрою,

Мне больно сердце жжет и сводит в гроб до срока.

Ты не уходишь, мысль? Я развалю твой дом,

Я смертью собственной твою разрушу крепость.

Уйди, прошу, оставь мой разум наконец!

Как хорошо забыть, уснув могильным сном,

Измену, и любовь, и эту всю нелепость —

То, от чего навек освобожден мертвец.

* * *

Ах, чертов этот врач! Опять сюда идет!

Он хочет сотый раз увидеть без рубашки

Мою любимую, пощупать все: и ляжки,

И ту, и эту грудь, и спину, и живот.

Так лечит он ее? Совсем наоборот:

Он плут, он голову морочит ей, бедняжке,

У всей их братии такие же замашки.

Влюбился, может быть, так лучше пусть не врет.

Ее родители, прошу вас, дорогие, —

Совсем расстроил вас недуг моей Марии!

Гоните медика, влюбленную свинью.

Неужто не ясна вам вся его затея?

Да ниспошлет Господь, чтоб наказать злодея,

Ей исцеление, ему — болезнь мою.

СМЕРТЬ МАРИИ

Я безутешно слезы лью.

Припоминаю смерть твою,

Былое счастье, жизнь былую,

Воображаю каждый миг

Тот взор, что мной играть привык,

И в одиночестве тоскую.

Увы! Твой смех, твой нежный взор,

Улыбка, голос, разговор —

Все, от чего росла и крепла

Моя любовь — и нежных глаз

Лукавый, сладостный отказ, —

Ужель вы стали горстью пепла!

И все ж красавицу мою

Я в сердце бережно таю,

Всю, как живую, в нем лелею.

Ни смерть любви не охладит,

Ни гроб мечтам не запретит

Повсюду следовать за нею.

О, если б не был разум мой

Обманут близостью живой,

Когда, лаская пышный волос,

Впивая блеск волшебных глаз,

Внимал я каждый день и час

Твой ласковый, твой звонкий голос,

И вздох, и лепет в тишине, —

О, если б ты сказала мне:

Гляди, чтоб наглядеться вволю,

Запомни все мои черты,

Их больше не увидишь ты,

Мне выпал дальний путь на долю!

Тогда б я взял из глаз твоих

Все то, что мне сияло в них,

Впитал бы сердцем изумленным, —

Но смертным ведать не дано,

Что им утратить суждено

Веленьем Парки непреклонным!

С тех пор живу, забыт, угрюм,

В смятенье скорбном чувств и дум,

Не разделив ни с кем досуга,

Не утолив печаль свою…

Мой ангел, вспомнишь ли в раю

Тобой покинутого друга?

Один остался твой Ронсар!

Ты в полном блеске юных чар

На небеса взята судьбою,

Утратив прелесть красоты,

Как вянут нежные цветы,

Открыты солнечному зною.

Амур, когда захочешь вновь

Мне возвести в закон любовь,

До гроба стать моим владыкой,

Ступай в Аид, Плутону льсти,

Лишь сочетай в земном пути

Меня с моею Эвридикой!

Иль там, вверху, Природу-мать

Моли такую же создать,

Как та, о чьей красе тоскую, —

Но нет, сама восхищена,

Разбила форму ту она,

Чтоб в ней не воплотить другую.

Глаза Марии мне верни!

Два солнца огненных, они

Слепили пламенной игрою.

Ты дал такую нежность ей,

Такую прелесть, что пред ней

Терялся разум мой порою.

Верни мне ласку и привет,

Порой — уклончивый ответ,

Порой — лукавое сомненье.

Верни мне все ее черты!

Когда ж и сам бессилен ты,

Ступай — тебе мое презренье!

Я в смерти помощь обрету,

Я только смерть отныне чту —

Превыше чести, жизни, славы,

Любовь! Пред смертью ты ничто,

Коль отдала без боя то,

В чем цвет и честь твоей державы!

В Элизии ль ты в этот час,

Близ Бога ли — прости сто раз,

Прости, Мари, за дверью гроба!

Вовеки сердцу ты мила,

И смерть не разрешит узла,

Которым связаны мы оба.

* * *

Как роза ранняя, цветок душистый мая,

В расцвете юности и нежной красоты,

Когда встающий день омыл росой цветы,

Сверкает, небеса румянцем затмевая, —

Вся прелестью дыша, вся грация живая,

Благоуханием поит она сады,

Но солнце жжет ее, но дождь сечет листы,

И клонится она и гибнет, увядая.

Так ты, красавица, ты, юная, цвела,

Ты небом и землей прославлена была,

Но пресекла твой путь ревнивой Парки злоба.

И я в тоске, в слезах на смертный одр принес

В кувшине — молока, в корзинке — свежих роз,

Чтоб розою живой ты расцвела из гроба.

ЭПИТАФИЯ МАРИИ

Красавица Мари, ты здесь погребена.

Ты из Вандомуа в Анжу меня сманила,

В зеленый месяц май ты кровь мне горячила,

В душе, в крови, в мечтах царила ты одна.

Здесь вежество, и честь, и чувства глубина,

И прелесть — все навек отторгнула могила,

Ты б красотой своей и мертвых воскресила —

Такая красота была тебе дана.

Прекрасная Мари звездой прекрасной стала,

Пред ратью ангельской очами заблистала,

Но, красоты лишась, весь мир уныл и сир.

Да, ныне ты жива, я мертв душой с кручины,

Презренен этот век, презренен тот мужчина,

Кто в плен идет к любви и мнит, что честен мир.

СОНЕТЫ К ЕЛЕНЕ

Первая книга

* * *

Плыву в волнах любви. Не видно маяка.

Хочу лишь одного (не дерзко ль это слово!),

Но в горестной душе желанья нет иного

Достигнуть берега — ведь гавань так близка!

Предвестье гибели — клубятся облака.

Виденьем огненным из мрака грозового

Елена светит мне. Она глядит сурово,

И к смерти парус мой ведет ее рука.

Я одинок, тону. Вожатым в путь мой трудный

Слепого мальчика я выбрал, безрассудный,

И горько жалуюсь, краснею, слезы лью.

Душе неведом страх, хоть смерть меня торопит.

Но, Боже праведный! Ужели шквал потопит

У самой пристани неверную ладью!

* * *

Возненавидишь ты меня, моя Аглая,

Или полюбишь вдруг, — не все ли мне равно?

На карту жизнь моя поставлена давно,

И я решенья жду, пощады не желая.

Измучится душа, в огне любви пылая,

Или закоченеть во льдах ей суждено, —

В небесных знаменьях читаю я одно:

Мне гибель скорую судьба пророчит злая.

Под знаменем Любви я вечный паладин,

Так горько не страдал, должно быть, ни один

Великомученик, — привычно, как в доспехи,

Я в беды облачусь и вызову на бой

Свою обидчицу, уверенный в успехе:

Ты дважды не убьешь убитого тобой.

* * *

Вздыхатель вечный твой, я третий год в плену

У этих милых глаз, но в сердце нет печали,

Лишь беды старости порою докучали,

По волосам моим рассыпав седину.

И если я бледнеть и тосковать начну,

Ты вспомни, как легко, как ласково вначале

Любую боль мою глаза твои смягчали:

Тифон за кроткий нрав боготворил жену.

И если ты одна в моей повинна боли,

Найди в душе своей хоть чуточку тепла,

Что свойственно сердцам людским: я поневоле

Давно такой, каким меня ты создала,

Ты кровь моя и плоть, и жизнь, не оттого ли

Тебя душа моя в подруги избрала.

* * *

Когда с прелестною кузиною вдвоем,

Затмив светило дня, сидела ты в гостиной,

Я был заворожен волшебною картиной:

Так хороши цветы над луговым ручьем.

Анжуйских девушек легко мы узнаем:

Их милой живостью прославлен край старинный, —

Тепло, приветливо я встречен был кузиной,

А ты задумалась, мечтая о своем.

Ты безразличием мне душу истерзала,

Как ни молился я — ты глаз не подняла

И, полусонная, ни слова не сказала, —

Все брови хмурила, сама себе мила,

И испугался я, что дерзким ты сочла

Приветствие мое, и выбежал из зала.

* * *

Бездушная, меня ты презирать вольна,

Унизить, растоптать, смеяться надо мною, —

Тогда я мог бы жить надеждою одною,

Надеждой, что во все сияла времена.

Она спасенье тех, чья жизнь обречена,

Земля — для моряка, снесенного волною,

Для узника — звезда над каменной стеною,

Как высший дар богов Надежда нам дана.

Бездушья своего ни взглядом, ни упреком

Вовек не выдашь ты, но, словно ненароком,

Искусной колкостью покой смущаешь мой.

Бездушная, скажи, что может значить это? —

Превозносить любовь и не любить самой —

О солнце говорить, страшась дневного света!

* * *

В который раз уже обида друг на друга —

И примирение. Уже в который раз

Хулы и похвалы зачинщику проказ,

Амуру, чья вина не меньше, чем заслуга.

Как повторение затверженного круга,

Сближение — разрыв, согласие — отказ,

И уверения, лишь на короткий час —

Все это признаки любовного недуга.

Соединяются извечно, видит Бог,

Противоречия любви в один клубок.

В ней доброта и гнев — два равнозначных знака,

С отчаянием в ней надежда сплетена.

Любовь — упорная и долгая война,

Где перемирия случаются, однако.

* * *

Когда в ее груди — пустыня снеговая

И, как бронею, льдом холодный дух одет,

Когда я дорог ей лишь тем, что я поэт,

К чему безумствую, в мученьях изнывая?

Что имя, сан ее и гордость родовая —

Позор нарядный мой, блестящий плен? О нет!

Поверьте, милая, я не настолько сед,

Чтоб сердцу не могла вас заменить другая.

Амур вам подтвердит, Амур не может лгать:

Не так прекрасны вы, чтоб чувство отвергать!

Как не ценить любви — я, право, негодую!

Ведь я уж никогда не стану молодым,

Любите же меня таким, как есть, седым,

И буду вас любить, хотя б совсем седую.

* * *

Я нитку алую вокруг твоей руки

Сегодня обвязал с покорною мольбою,

Но, видно, колдовство не властно над тобою:

Сердцами были мы как прежде далеки.

Сударыня, я сам рассудку вопреки

Опутан темною всевластной ворожбою,

Я пленник, я слуга, насмешливой судьбою

Коварно пойманный в любовные силки.

Вконец отчаявшись, пойду я к чародею

И демоническим напитком овладею,

Чтоб жар в груди твоей вовеки не утих.

Увы, я слишком стар для пылкого веселья,

Богатство, красота, а не волшебный стих, —

Вот подлинной любви магические зелья.

* * *

Глава, училище искусств и всех наук,

Жилище разума, что дал нам веру в Бога,

Счастливой памяти и праведности строгой,

Откуда, вновь родясь, Паллада вышла вдруг!

Глава, достоинства и благонравья друг

И неизбывный враг греховности убогой,

Глава, ты — малый мир, часть горнего чертога,

И звений мировых тебе известен круг!

Высокородный дух, что небо нам дарит,

В сей голове теперь, как в небесах, парит,

Лишен страстей земных, которых не избудем,

Но хрупок и летуч и свят и прост вполне.

Коль ты божественна, подай прощенье мне:

Пристало божествам дарить прощенье людям.

* * *

Когда бы вы, мадам, мне подарили сами

Один свой поцелуй — в награду всех тревог! —

Я бы, как легким сном, разлукой пренебрег,

Не мучая себя ревнивыми мечтами.

Когда бы вашими прекрасными чертами

На маленьком холсте я любоваться мог

Иль трогать прядь волос — любви живой залог,

Я не сменялся бы своей судьбой с богами.

Увы, я ничего не получил от вас,

Что бы могло меня утешить в скорбный час,

Чем память и печаль могли бы усладиться.

По-вашему, любовь — лишь сочетанье двух

Духовных сущностей. Мне трудно согласиться;

Что может сочетать лишенный плоти дух?

* * *

Как в зеркале, в глазах твоих отражены

Небесные луга, приют любви счастливый,

В их пламени Амур, насмешник шаловливый,

Закаливал стрелу для ласковой войны.

О рыцари, меня отвлечь вы не вольны

От глаз, где чистые рождаются приливы,

Какую бранную добычу предпочли вы

Блаженству черпать жизнь из этой глубины?

Твоя улыбка мне награда дорогая,

По капле в грудь мою вольется, обжигая,

Бальзам твоих очей и горячей огня

Сияньем ангельским воспламенит мне душу,

Но мыслью о себе я счастья не нарушу,

Тщеславный этот мир исчезнет для меня.

* * *

Итак, храните все, все, что судьбой дано вам,

Храните от меня свой каждый день и час,

И вашу красоту, и нежность ваших глаз,

И ваш глубокий ум, и вашу власть над словом.

Склоняюсь горестно пред жребием суровым:

Уже не оскорблю объятьем дерзким вас,

Хотя б, смиряя страсть, отвергнут в сотый раз,

Я смелость вновь обрел в отчаянии новом.

И если невзначай коснусь я вас рукой,

Не надо гневаться и так сверкать очами, —

Мой разум ослеплен, я потерял покой,

Все думы лишь о вас, я полон только вами,

И небреженья нет в нескромности такой, —

Простите же мне то, в чем вы виновны сами.

* * *

Мадам, вчера в саду меня вы уверяли,

Что вас не трогает напыщенный куплет,

Что холодны стихи, в которых боли нет,

Отчаянной мольбы и горестной печали;

Что на досуге вы обычно выбирали

Мой самый жалостный, трагический сонет,

Поскольку стон любви и страсти жгучий бред

Ваш дух возвышенный всегда живей питали.

Не речь, а западня! Она меня манит

Искать сочувствия, забвения обид,

Надежду оплатив ценою непомерной, —

Чтоб над моей строкой лукавый глаз пустил

Фальшивую слезу. Так плачет крокодил

Пред тем, как жизнь отнять у жертвы легковерной.

* * *

Лимон и апельсин, твой драгоценный дар,

Целую сотни раз влюбленными губами,

Кладу себе на грудь, где полыхает пламя:

Пускай почувствуют мой сокровенный жар.

Когда же два плода в огне любовных чар

Воспламеняются — я их тушу слезами.

Ты смотришь на меня лукавыми глазами,

Как будто нанести готовишься удар.

Лимон и апельсин — два символа любовных.

Они подобие тех яблок баснословных,

Которыми прельстил бегунью Гиппомен.

Проказник и шутник Амур, что правит в мире,

Украдкой привязал к моим ногам две гири.

Как, легконогую, тебя возьму я в плен?

* * *

Ты помнишь, милая, как ты в окно глядела

На гаснущий Монмартр, на темный дол кругом

И молвила: «Поля, пустынный сельский дом, —

Для них покинуть Двор — нет сладостней удела!

Когда б я чувствами повелевать умела,

Я дни наполнила б живительным трудом,

Амура прогнала б, молитвой и постом

Смиряя жар любви, не знающий предела».

Я отвечал тогда: «Погасшим не зови

Незримый пламень тот, что под золой таится:

И старцам праведным знаком огонь в крови.

Как во дворцах, Амур в монастырях гнездится.

Могучий царь богов, великий бог любви,

Молитвы гонит он и над постом глумится».

* * *

Куда от глаз твоих укрыться, посоветуй!

От факелов иных я сердца не зажгу:

Красавицы во мне не видели слугу,

Полжизни прожил я, любовью не задетый.

Поволочусь за той, любезничаю с этой,

У самых ветреных прелестниц не в долгу,

Я думал, от сетей себя уберегу,

Но если уж попал, то на судьбу не сетуй.

Проигран бой, разбит последний мой отряд,

Но ради глаз твоих и десять лет подряд

Готов я осаждать несломленную Трою.

Пойми, Эрот ревнив к чужому торжеству,

Добычу кроткую и лев щадит порою:

Сжигает молния скалу, а не траву.

* * *

Ты знаешь, ангел мой, что я питаюсь лишь

Лучами глаз твоих, что всякая другая

Еда нейдет мне впрок: зачем же, дорогая,

Свой взор — мой скудный хлеб — ты от меня таишь?

Я узнаю, что ты приехала в Париж,

Но где тебя искать, планета кочевая?

Изголодался я, желанных глаз алкая,

Без них мою тоску ничем не утолишь.

Ты собралась в Эркей с прелестною кузиной,

Где лилий на лугу — хоть уноси корзиной,

Где Грот над родником — уединенья сень.

Возьми же и меня, молю, в поездку эту —

Без опасения утяжелить карету!

Ведь я — уже не я, а собственная тень.

* * *

С каким презрением вы мне сказали «нет»,

С каким изяществом вы обрекли на муку

Остаток дней моих — как пережить разлуку

С монархиней, когда ей служишь столько лет!

Порою сердце мне томит любовный бред,

В отчаянье хочу поцеловать вам руку,

Но вы, притворную выказывая скуку,

Твердите: «Ах, какой несносный сердцеед».

Увы, как часто мы, влюбленные, зависим

От ласковых угроз, от этих колких писем,

Что столько говорят о вас и обо мне.

Притворство вовсе бы меня не обижало,

Когда бы каждый слог в невинной болтовне

Мне не вонзался в грудь, как острие кинжала.

* * *

Я эти песни пел, уйдя в пещеру Муз

От шума ярых сеч, от скрежета и стона,

В те дни, когда Мятеж взвивал свои знамена

И на француза шел с оружием француз.

Когда под лязг мечей, под грохот аркебуз

Измена и разбой украли жезл закона,

И бойней правила кровавая Беллона,

И в общей груде жертв лежал герой и трус.

Пресытясь этим злом, как Океан, безбрежным,

Я воспевал любовь — и жар мой не хладел,

На приступ Госпожи я шел бойцом прилежным.

Венерина война — вот славный мой удел:

Она кончается единоборством нежным, —

А Марса не унять и тысячами тел.

* * *

Хорош ли, дурен слог в сонетах сих, мадам,

Лишь вы причиною хорошему ль, дурному:

Я искренне воспел сердечную истому,

Желая выход дать бушующим страстям.

Когда у горла нож, увы, трудненько нам

Не хныкать, не молить, не сетовать другому!

Но горе — не беда весельчаку шальному,

А нытик в трудный час себя изводит сам.

Я ждал любви от вас, я жаждал наслажденья,

Не долгих чаяний, не тягот, не забот.

Коль вы отнимите причину для мученья,

Игриво и легко мой голос запоет.

Я — словно зеркало, где видно отраженье

Того, что перед ним с любым произойдет.

СОНЕТЫ К ЕЛЕНЕ

Вторая книга

* * *

Быть может, что иной читатель удивится

Предмету этих строк, подумав свысока,

Что воспевать любовь — не дело старика.

Увы, и под золой живет огня крупица.

Зеленый сук в печи не сразу разгорится,

Зато надежен жар сухого чурбака.

Луне всегда к лицу седые облака,

И юная заря Тифона не стыдится.

Пусть к добродетели склоняет нас Платон —

Фальшивой мудростью меня не проведете.

О нет, я — не Икар, не дерзкий Фаэтон,

Я не стремлюсь в зенит, забыв о смертной плоти;

Но, и снегами лет ничуть не охлажден,

Пылаю и тону по собственной охоте.

* * *

Чтобы цвести в веках той дружбе совершенной —

Любви, что к юной вам питал Ронсар седой,

Чей разум потрясен был вашей красотой,

Чей был свободный дух покорен вам, надменной,

Чтобы из рода в род и до конца вселенной

Запомнил мир, что вы повелевали мной,

Что кровь и жизнь моя служили вам одной,

Я ныне приношу вам этот лавр нетленный,

Пребудет сотни лет листва его ярка, —

Все добродетели воспев в одной Елене,

Поэта верного всесильная рука

Вас сохранит живой для тысяч поколений,

Вам, как Лауре, жить и восхищать века,

Покуда чтут сердца живущий в слове гений.

* * *

Сажаю в честь твою я дерево Цибелы,

Сосну, чтоб о тебе все знали времена;

Любовно вырезал я наши имена,

И вырастет с корой их очерк огрубелый.

Вы, населившие родные мне пределы,

Луара резвый хор, вы, Фавнов племена!

Заботой вашею пусть вырастет сосна,

И летом и зимой пусть ветви будут целы.

Пастух, ты пригонять сюда свой будешь скот,

С тростинкой напевать эклогу в этой сени;

Дощечку на сосну ты вешай каждый год, —

Прохожий да прочтет мою любовь и пени,

И вместе с молоком ягненка кровь прольет,

Сказав, «Сосна свята. То память о Елене».

* * *

Кассандра и Мари, пора расстаться с вами!

Красавицы, мой срок я отслужил для вас.

Одна жива, другой был дан лишь краткий час —

Оплакана землей, любима небесами.

В апреле жизни, пьян любовными мечтами,

Я сердце отдал вам, но горд был ваш отказ,

Я горестной мольбой вам докучал не раз,

Но Парка ткет мой век небрежными перстами.

Под осень дней моих, еще не исцелен,

Рожденный влюбчивым, я, как весной, влюблен.

И жизнь моя течет в печали неизменной,

И хоть давно пора мне сбросить панцирь мой,

Амур меня бичом, как прежде, гонит в бой —

Брать гордый Илион, чтоб овладеть Еленой.

* * *

Как ты силен, Амур, коварный чародей!

И как ты слаб и слеп, мой разум омраченный!

Нет, ты не сможешь стать надежной обороной

Для сердца глупого и седины моей, —

Вся Философия не пригодится ей.

Лишь ты поможешь мне, веселый сын Тионы:

Приди, Нисейский бог, приди, дважды рожденный,

И в чашу мне свое противоядье влей.

С бессмертным смертному тягаться — жребий трудный,

Но против колдовства есть, к счастью, колдовство;

И если за меня смиритель Ганга чудный,

Тогда беги, Амур, от взора моего!

Рассудком воевать с любовью — безрассудно.

Чтоб сладить с божеством, потребно божество.

* * *

Комар, свирепый гном, крылатый кровосос

С писклявым голоском и с мордою слоновьей,

Прошу, не уязвляй ту, что язвит любовью, —

Пусть дремлет Госпожа во власти сладких грез.

Но если алчешь ты добычи, словно пес,

Стремясь насытиться ее бесценной кровью,

Вот кровь моя взамен, кусайся на здоровье,

Я эту боль снесу — я горше муки снес.

А впрочем, нет, Комар, лети к моей тиранке

И каплю мне достань из незаметной ранки —

Попробовать на вкус, что у нее в крови.

Ах, если бы я мог сам под покровом ночи

Влететь к ней комаром и впиться прямо в очи,

Чтобы не смела впредь не замечать любви!

* * *

К индийскому купцу, что вынет из тюка

Душистую смолу, запястья, ожерелья,

Сходить и не купить заморского изделья, —

Как без охапки роз уйти из цветника,

Иль, уст не увлажнив, стоять у родника,

Что солнечной струей бежит из подземелья,

Иль в круг прелестных дам проникнуть без веселья,

Не ощущая стрел крылатого божка.

К чему самообман? Глупец — и тот рассудит:

Жжет пламя нашу плоть, а лед нам тело студит.

Жаровни, может быть, Амуру не раздуть,

Но берегись его: свой факел взяв опасный,

Тебе, Любовь моя, столь юной и прекрасной,

Хоть искру заронить он изловчится в грудь!

* * *

Оставь меня, Амур, дай малость передышки;

Поверь, желанья нет опять идти в твой класс,

Где разум я сгубил и силы порастряс,

Где муки адовы узнал не понаслышке.

Напрасно доверял я лживому мальчишке,

Который жизни цвет тайком крадет у нас,

То ласкою маня, то нежным блеском глаз, —

С истерзанной душой играя в кошки-мышки.

Его питает кровь горячих юных жил,

Безделье пестует и сумасшедший пыл

Нескромных снов любви. Все это мне знакомо;

Я пленником бывал Кассандры и Мари,

Теперь другая страсть мне говорит: «Гори!»

И вспыхиваю я, как старая солома.

* * *

Превозносить любовь — занятье для глупца,

Но трудно совладать с певцом полубезумным,

Хотя в безверья век ни тяжбам хитроумным,

Ни разрушительным сраженьям нет конца.

Амур — исчадье зла! Я сед и спал с лица.

С повязкой на глазах, мальчишкой полоумным

Он делает меня, что мужем был разумным,

Но жалким слепком стал с коварного юнца.

Неужто, увидав с чужим гербом знамена

В родном краю — под власть Амурова закона

Я, к своему стыду, беспечно подпаду?

Нет! Поспешу в Париж — искать в нем правосудья!

У Муз, — у старых ведьм, — не соглашусь отнюдь я

На побегушках быть, ходить на поводу!

* * *

Я вами побежден! Коленопреклоненный,

Дарю вам этот плющ. Он, узел за узлом,

Кольцом в кольцо, зажал, обвил деревья, дом,

Прильнул, обняв карниз, опутав ствол плененный.

Вам должен этот плющ по праву быть короной, —

О, если б каждый миг вот так же — ночью, днем,

Колонну дивную, стократно всю кругом

Я мог вас обвивать, любовник исступленный!

Придет ли сладкий час, когда в укромный грот

Сквозь зелень брызнет к нам Аврора золотая,

И птицы запоют, и вспыхнет небосвод.

И разбужу я вас под звонкий щебет мая,

Целуя жадно ваш полураскрытый рот,

От лилий и от роз руки не отнимая.

* * *

He вечен красоты венок благоуханный!

Ты, время упустив, ей втуне дашь пропасть!

Но если у тебя очарованья часть

Осталась — раздели с друзьями дар желанный.

Киприда, я кляну твой нрав непостоянный.

Зачем тобой, как раб, я отдан был во власть

Мучительнице той, что надо мною всласть

Натешилась, пока не пал я, бездыханный.

Мятущихся валов тебе покорна дурь.

Дитя пучины, — мне пошлешь ты много бурь!

Какого ждать еще блаженства, Киферея?

Раскатов громовых и языков огня

Ты припасла, жена Вулкана, для меня.

Страстей, ножей и стрел — любовница Арея.

* * *

В купальне, развязав, тебе вручила пояс

Киприда и беречь его дала наказ.

А ты стрелу метнуть в меня из дивных глаз

Успела, стан обвив и с волшебством освоясь.

Но, доброхотства Муз, увы, не удостоясь,

От раны гибну я! Богини, разве вас

Я, как школяр, спросил о свойствах лунных фаз

Иль об эклиптике, лениво в книгах роясь?

За вами волочусь я не затем, чтоб мог

Узнать, кто создал мир — Фортуна или Бог?

Я помышлял смягчить Еленино коварство,

Ей посвятив сонет, но беден был мой слог!

Вам нужен ученик, чей стих не столь убог.

Прощайте, ухожу! Окончено школярство.

* * *

О, стыд мне и позор! Одуматься пора б,

С седою головой резон угомониться.

Отныне лучше бы рассудку покориться,

Бежать бы от любви, от этих цепких лап.

Сто раз давал зарок, но что мне делать? — слаб.

Зимой бутонам роз, увы, не распуститься.

Уже полсотни лет моя неволя длится,

Разбойнице служу, ее галерный раб.

Отныне я готов доверить сердце в руки

Лишь Аристотелю, хочу служить науке,

Прекрасной дочери его, остаток лет.

Пора бы мне понять все тонкости Амура.

Он — бог, и он парит, а я брожу понуро.

Он молод, он силен, а я согбен и сед.

* * *

Оставь страну рабов, державу фараонов,

Приди на Иордан, на берег чистых вод,

Покинь цирцей, сирен и фавнов хоровод,

На тихий дом смени тлетворный вихрь салонов,

Собою правь сама, не знай чужих законов,

Мгновеньем насладись, — ведь молодость не ждет!

За днем веселия печали день придет

И заблестит зима, твой лоб снегами тронув.

Ужель не видишь ты, как лицемерен Двор?

Он золотом одел Донос и Наговор,

Унизил Правду он и сделал Ложь великой.

На что нам лесть вельмож и милость короля?

В страну богов и нимф — беги в леса, в поля,

Орфеем буду я, ты будешь Эвридикой.

* * *

Когда уж старенькой, со свечкой, перед жаром

Вы будете сучить и прясть в вечерний час, —

Пропев мои стихи, Вы скажете, дивясь:

«Я в юности была прославлена Ронсаром!»

Тогда последняя служанка в доме старом,

Полузаснувшая, день долгий натрудясь,

При имени моем согнав дремоту с глаз,

Бессмертною хвалой Вас окружит недаром.

Я буду под землей и — призрак без костей —

Смогу под сенью мирт покой свой обрести, —

Близ углей будете старушкой Вы согбенной

Жалеть, что я любил, что горд был Ваш отказ…

Живите, верьте мне, ловите каждый час,

Роз жизни тотчас же срывайте цвет мгновенный.

* * *

Созвездья Близнецов любимая сестра

И Леды с Лебедем пленительное чадо!

Краса твоя была причиною разлада

Европы с Азией, но стала ты стара.

При виде зеркала тебя берет хандра:

«Иль тело дряблое и сеть морщин — отрада,

Из-за которой шла Троянских стен осада,

Глупцов, мужей моих, кровавая игра?

Но кожу каждый год меняя змеям, Боги

Весну у нас навек, завистливы и строги,

Спешат отнять: глядишь — и осень на дворе!»

Красавицы! Нельзя не внять словам Елены

О том, что свойственны природе перемены.

Кто упустил апрель, заплачет в октябре!

* * *

Ступай, мое письмо, послушливый ходатай,

Толмач моих страстей, гонец моих невзгод;

Вложи в слова тоску, что душу мне гнетет,

И сургучом любви надежно запечатай.

Явись пред госпожой и, зоркий соглядатай,

Заметь: небрежно ли прекрасный взор скользнет

По горестным строкам — или она вздохнет —

Иль жалость выкажет улыбкой виноватой.

Исполни долг посла и все поведай ей,

Чего я не могу поведать столько дней,

Когда, от робости бледнея несуразной,

Плутаю в дебрях слов, терзаясь мукой праздной.

Все, все ей расскажи! Ты в немоте своей

Красноречивее, чем лепет мой бессвязный.

* * *

В тот вечер плавные тебя манили звуки,

И в танцевальный зал ты весело сошла,

От блеска глаз твоих зажглась ночная мгла,

Все ожило, едва соединились руки.

Все вьется, кружится, летит, не зная скуки,

И танцу комната становится мала, —

То переменчивый, то ровный, как стрела,

Меандра древнего он повторял излуки.

Обворожительный и каждый раз другой:

То треугольником, то лентой, то дугой,

То клином журавлей в просторе поднебесном

Выстраивался он, — о нет, сомненья прочь!

Я видел: над землей парила ты в ту ночь, —

Танцуя, божеством ты стала бестелесным.

* * *

Уж этот мне Амур — такой злодей с пеленок!

Вчера лишь родился, а нынче — столько мук!

Отнять у матери и сбыть буяна с рук,

Пускай за полцены — на что мне злой ребенок.

И кто подумал бы — хватило же силенок:

Приладил тетиву, сам натянул свой лук!

Продать, скорей продать! О, как заплакал вдруг.

Да я ведь пошутил, утешься, постреленок.

Я не продам тебя, напротив, не тужи:

К Елене завтра же поступишь ты в пажи,

Ты на нее похож кудрями и глазами.

Вы оба ласковы, лукавы и хитры,

Ты будешь с ней играть, дружить с ней до поры,

А там заплатишь мне такими же слезами.

* * *

Душистый сноп цветов, печали не тая,

Сложила ты на холм Лукреции могильный.

Увидел я слезу, услышал вздох умильный

И понял, что в плену у смерти жизнь твоя.

Ты ценишь все, на чем печать небытия

Лежит, но есть закон души любвеобильной:

Я должен умирать сто раз в тоске бессильной,

Суровости твоей и жертва, и судья.

Когда, живых презрев, ты, почестями гробу,

Являешь нам свою тщеславную особу,

Когда тебе одни фантомы по нутру,

Не мнишь ли ты, что я, от мира отрешенный

И милостей твоих неласково лишенный,

Стремясь любовь снискать, возьму — и впрямь умру?

* * *

Увидев, что мой дом разграблен солдатней

И смерть сражает всех без счету, без разбору,

Я мысленно искал в тебе свою опору

И радость обретал в тебе, тебе одной.

Я думал: «Сжалилась Фортуна надо мной,

Оставив мне тебя в несчастнейшую пору!»

И в простодушии своем поверил вздору!

Но ты, пленив меня искусной западней,

Мне нанесла такой урон, что и матерым

Тут делать нечего осталось мародерам.

Но не ропщу на твой суровый произвол,

Оправдываю я твой суд неправосудный.

Над слабостью моей торжествовать нетрудно.

В ней — не в жестокости твоей — источник зол.

* * *

Судили старички, взойдя на Трои стены,

Царицы красоту и женственную стать:

«Все бедствия, все зло, что терпит наша рать,

Способен окупить единый взгляд Елены!

Затмить бы впору ей рожденную из пены!

Но лучше б Менелай увел супругу вспять.

Вал осажден, теперь недолго крепость взять.

К нам, гавань запрудив, шлют корабли Микены».

Затем с Троянских стен, отцы, взирая вниз,

Вы юношей сдержать решили с перепугу?

— Сражайся стар и млад! — им нужен был девиз,

Чтоб головой своей рискнуть, надев кольчугу.

Был вправе Менелай забрать свою супругу,

Но вправе был ее не отдавать Парис!

* * *

Расстался я с тобой, блаженная свобода.

На шею мне ярмо надел прекрасный пол.

Хоть я ломал его, но — подъяремный вол! —

Подставил шею вновь, как мне велит природа:

Я без любви — свинец, я — сущая колода!

Но полюбил — и вновь гармонию обрел,

Окрепла Муза, стал торжественным глагол,

Рассудок прояснен, и в мыслях нет разброда.

Созданья моего пера! Ронсаров род,

Как сыновьям, продлить приходит вам черед.

Кого мне воспевать — я знаю, Бог — свидетель!

В античности седой всегда найдешь пример.

Елена, красота ее и добродетель —

Сюжет, которым так утешен был Гомер!

* * *

Чтоб по земле прошли слова твоих хвалений,

Как в небо на коре возносит их сосна,

Я, всех богов призвав и возлияв вина,

Источник посвятил тебе в укромной сени.

Пастух, здесь не паси, сгоняя из селений,

Курчаво-белых стад: но да цветет одна

Здесь утренних цветов прелестных пелена,

Да знают, что родник сей посвящен Елене.

На бреге летом пусть прохожий отдохнет

И, сидя на траве, Елену воспоет

Несчетно и меня припомнит вдохновенно!

Кто выпьет от него, — пусть любит непременно

И пламя жаркое из влаги пусть вдохнет,

Какое сердце мне сжигает сокровенно.

* * *

Ты не влюблен, воды испив из родника,

Что посвятил поэт божественной Елене?

Тогда укромный грот среди зеленой сени

Найди в холме крутом и подремли слегка.

По шелковой траве росистого лужка

Задорно пропляши, без вялости и лени!

Но ждет святой Жермен почтительных молений.

Патрону вознеси их с ветхого мостка.

И, девять раз обход вокруг дуплистой ивы

Свершив, ты ощутишь внезапно жар счастливый

В груди, где у тебя лежал осколок льда:

Амур, измазанный гигантов кровью красной,

Усердно отмывал в ручье свой торс прекрасный,

И пыл его страстей еще хранит вода!

* * *

Итак, проигран бой, войска мои разбиты,

Я отступаю вспять, Амуром сокрушен;

Доносит мне отбой трубы охрипшей стон,

Полвека за спиной толпятся вместо свиты.

И если до сих пор мы славою не квиты,

И если твой триумф еще не довершен, —

То я же не Парис, увы! и не Ясон,

Грядет моя зима: нет от нее защиты.

В горниле жгучих мук, на наковальне бед

Пришлось мне этот стих выковывать и плавить.

Не жаль трудов и сил, не жаль убитых лет;

А жаль, что я хотел любить, а ты — лукавить.

О, ты раскаешься — ты не жестока, нет! —

Но и раскаяньем былого не исправить.

* * *

Ты помнишь, милая, как ты в окно глядела

На гаснущий Монмартр, на темный дол кругом

И молвила: «Поля, пустынный сельский дом, —

Для них покинуть Двор — нет сладостней удела!

Когда б я чувствами повелевать умела,

Я дни наполнила б живительным трудом,

Амура прогнала б, молитвой и постом

Смиряя жар любви, не знающий предела».

Я отвечал тогда: «Погасшим не зови

Незримый пламень тот, что под золой таится:

И старцам праведным знаком огонь в крови.

Как во дворцах, Амур в монастырях гнездится.

Могучий царь богов, великий бог любви,

Молитвы гонит он и над постом глумится».

ОДЫ

РУЧЬЮ БЕЛЛЕРИ

О Беллери, ручей мой славный,

Прекрасен ты, как Бог дубравный,

Когда, с сатирами в борьбе

Наполнив лес веселым эхом,

Не внемля страстной их мольбе,

Шалуньи нимфы с громким смехом,

Спасаясь, прячутся в тебе.

Ты божество родного края,

И твой поэт, благословляя,

Тебе приносит дар живой —

Смотри: козленок белоснежный!

Он видит первый полдень свой,

Но два рожка из шерсти нежной

Уже торчат над головой.

В тебя глядеть могу часами, —

Стихи теснятся в душу сами,

И шепчет в них твоя струя,

В них шелест ив твоих зеленых,

Чтоб слава скромного ручья

Жила в потомках отдаленных,

Как будет жить строфа моя.

Ты весь овеян тенью свежей,

Не сушит зной твоих прибрежий,

Твой темен лес, твой зелен луг,

И дышат негой и покоем

Стада, бродящие вокруг,

Пастух, сморенный летним зноем,

И вол, с утра влачивший плуг.

Не будешь ты забыт веками,

Ты царь над всеми родниками,

И буду славить я всегда

Утес, откуда, истекая,

Струей обильной бьет вода

И с мерным шумом, не смолкая,

Спешит неведомо куда.

* * *

Пойдем, возлюбленная, взглянем

На эту розу, утром ранним

Расцветшую в саду моем.

Она, в пурпурный шелк одета,

Как ты, сияла в час рассвета

И вот уже увяла днем.

В лохмотьях пышного наряда —

О, как ей мало места надо!

Она мертва, твоя сестра.

Пощады нет, мольба напрасна,

Когда и то, что так прекрасно,

Не доживает до утра.

Отдай же молодость веселью, —

Пока зима не гонит в келью,

Пока ты вся еще в цвету,

Лови летящее мгновенье, —

Холодной вьюги дуновенье,

Как розу, губит красоту.

* * *

Эй, паж, поставь нам три стакана.

Налей их ледяным вином.

Мне скучно! Пусть приходит Жанна,

Под лютню спляшем и споем,

Чтобы гремел весельем дом.

Пусть Барб идет, забот не зная,

Волос копну скрутив узлом,

Как итальянка озорная.

Был день — и вот уже прошел он,

А завтра, завтра, старина…

Так пусть бокал мой будет полон,

Хочу упиться допьяна,

Мне только скука и страшна.

А Гиппократ — да врет он, право,

Я лишь тогда и мыслю здраво,

Когда я много пью вина.

* * *

Когда грачей крикливых стая,

Кружась, готовится в отлет

И, небо наше покидая,

Пророчит осени приход,

Юпитер кравчего зовет,

И влаге тот велит пролиться,

И, значит, хмурый небосвод

Надолго тучами замглится.

И будет Феба колесница

Сквозь мрак лететь к весне другой.

А ты спеши в свой дом укрыться

И, чуждый суете людской,

Блаженствуй в горнице сухой,

Пока мертва земля нагая —

Трудолюбивою рукой

Тебя достойный стих слагая.

Как я, возжаждай — цель благая!

Ужасный превозмочь закон,

Которым Жница роковая

Весь мир тиранит испокон.

И, чтоб греметь сквозь даль времен,

Трудись упорно. В час досуга

С тобою здесь Тибулл, Назон

И лютня, дум твоих подруга.

Когда бушует дождь иль вьюга,

А в дверь стучится бог шальной,

И ни любовницы, ни друга, —

Одушевленных струн игрой

Гони мечтаний грустных рой.

Когда ж ты стих довел до точки,

Усталый мозг на лад настрой

Бургундским из трехлетней бочки.

МОЕМУ СЛУГЕ

Мне что-то скучно стало вдруг,

Устал от книг и от наук, —

Трудны Арата «Феномены»!

Так не пойти ль расправить члены?

Я по лугам затосковал,

Мой Бог! Достоин ли похвал,

Кто, радость жизни забывая,

Корпит над книгами, зевая!

Скучать — кой толк, я не пойму!

От книг один ущерб уму,

От книг забота сердце гложет.

А жизнь кончается, быть может,

Сегодня ль, завтра ль — все равно

Быть в Орке всем нам суждено.

А возвратиться в мир оттуда —

Такого не бывает чуда!

Эй, Коридон, живее в путь!

Вина покрепче раздобудь,

Затем, дружище, к фляге белой

Из листьев хмеля пробку сделай

И с коробком вперед ступай.

Говядины не покупай,

Она вкусна, но мясо летом

Осуждено ученым светом.

Купи мне артишоков, дынь,

К ним сочных персиков подкинь,

Прибавь холодные напитки

Да сливок захвати в избытке.

В тени, у звонкого ручья,

Их на траве расставлю я

Иль в диком гроте под скалою

Нехитрый завтрак мой устрою.

И буду яства уплетать,

И буду громко хохотать,

Чтоб сердцу не было так жутко,

Оно ведь знает, хворь — не шутка:

Наскочит смерть, и сразу хлоп, —

Мол, хватит пить, пора и в гроб!

* * *

Да, я люблю мою смуглянку,

Мою прелестную служанку,

Люблю, нимало не стыдясь,

Хоть неравна такая связь.

Ни полководцы с буйной кровью

Их рангу чуждою любовью,

Ни мудрецы, ни короли

Ни разу не пренебрегли.

Геракл, прославленный молвою,

Когда Иолу взял он с бою,

Плененный пленницей своей,

Тотчас же покорился ей.

Ахилл, гроза державной Трои,

Пред кем склонились и герои,

Так в Бризеиду был влюблен,

Что стал рабом рабыни он.

Сам Агамемнон, царь надменный,

Пред красотой Кассандры пленной

Сложив оружие свое,

Признал владычицей ее.

Так, мощью наделен великой,

Амур владыкам стал владыкой,

Ни одному царю не друг,

Он ищет не друзей, но слуг.

И, страсти нежной раб смиренный,

Юпитер, властелин вселенной,

В угоду мальчику тайком

Сатиром делался, быком,

Чтоб с женщиной возлечь на ложе,

Он мог богинь любить — но что же?

Презрев высокий свой удел,

И низших он любить хотел.

В любви богинь одни печали,

Один обман мы все встречали,

Кто жаждет подлинной любви —

В простых сердцах ее лови.

А недруг мой пускай хлопочет,

Пускай любовь мою порочит,

Пускай, стыдясь любви такой,

Поищет где-нибудь другой!

* * *

Ужель, Белло, переведен

И впрямь тобой Анакреон?

Ты слишком вяло пьешь, приятель!

А ведь комета, что весной

Прошла, сулит нам сушь и зной,

Или я скверный прорицатель.

Лучи кометы горячи,

И в глотке жарко, как в печи, —

Так пей, покуда жажда длится!

В краю теней не пьют вина,

Там ждет с тобою нас одна

Забвенья черная водица.

А впрочем, ладно, мой Белло!

Не пей — не будет тяжело

Тебе на Геликон подняться,

Где Музы славные царят:

Им послужить — мудрей стократ,

Чем с Вакхом и Венерой знаться.

Да, смесь из Вакха и любви

В рассудке нашем и в крови

Частицы не оставит здравой,

Одна лишь нимфа светлых вод

Вновь прояснит и подхлестнет

Ум, отуманенный отравой.

Недаром к Девам дождевым

Попало взятое живым

От матери сожженной чадо,

Малютка Вакх: и посейчас

Шалит он и дурачит нас,

Коль не вмешается Наяда.

* * *

Не правда ль, Дю Белле, в какой чести у Муз

Венерино дитя, крылатый карапуз:

Камены следуют шаг в шаг за мальчуганом!

Кто дружен с ним — того они наперебой

Спешат ласкать, учить премудрости любой,

Созвучьям сладостным, и плавным, и чеканным.

Но горе дерзкому, кем оскорблен Эрот, —

Камены вмиг его лишают всех щедрот;

Напрасно призывать он станет вдохновенье,

Ему заказано вступать на Геликон,

И непокорным ртом уже не сможет он

К священному ключу припасть хоть на мгновенье.

Я по себе сужу: лишь только петь начну

Героев и богов, войну и старину —

Язык отнимется, слова нейдут часами;

А песнь любовную лишь стоит мне начать,

Незримая рука снимает с уст печать,

И дышится легко, и строки льются сами.

* * *

Природа каждому оружие дала:

Орлу — горбатый клюв и мощные крыла,

Быку — его рога, коню — его копыта.

У зайца — быстрый бег, гадюка ядовита,

Отравлен зуб ее. У рыбы — плавники,

И, наконец, у льва есть когти и клыки.

В мужчину мудрый ум она вселить умела,

Для женщин мудрости Природа не имела

И, исчерпав на нас могущество свое,

Дала им красоту — не меч и не копье.

Пред женской красотой мы все бессильны стали.

Она сильней богов, людей, огня и стали.

* * *

Так мало жизни в нас, любезный мой Белло,

Мы служим зависти, а это ли не зло?

Мы служим милостям — с рожденья до кончины

Наш разум суетный терзая без причины.

Найдется ли еще на свете существо,

Что ищет гибели для рода своего?

И только человек при случае удобном

Охотно нанесет удар себе подобным.

Взгляни на грузного, усердного вола, —

Его на пользу нам Природа создала.

На нем из года в год мы бороним и пашем:

О пропитании заботится он нашем.

Лишенный разума, приученный к ярму,

Он не желает зла собрату своему

И поздно вечером, под теплой крышей хлева,

Лежит, не ведая ни ярости, ни гнева,

И мирно спит, забыв и плуг, и борозду,

Пока заря его не призовет к труду.

Один лишь человек счастливым быть не может:

Нас вечно что-нибудь снедает, мучит, гложет,

И если кто чихнул, мы в гневе, мы кипим,

Полночи иногда от страха мы не спим,

Услышав под окном крикливого буяна,

Какой-то злобный червь нас точит постоянно, —

Перед вельможами лакействуем, дрожим,

Нам мало бед своих — мы тянемся к чужим:

К злопамятству и лжи, порокам вездесущим,

Но человеческой природе неприсущим,

Тщеславье губит нас, любовь притворство, лесть,

Несчастья худшие их всех, какие есть, —

Скажи, до коих пор присваивать мы будем

Грехи и слабости, несвойственные людям!

МОЕМУ РУЧЬЮ

Полдневным зноем утомленный,

Как я люблю, о мой ручей,

Припасть к твоей волне студеной,

Дышать прохладою твоей,

Покуда Август бережливый

Спешит собрать дары земли,

И под серпами стонут нивы,

И чья-то песнь плывет вдали.

Неистощимо свеж и молод,

Ты будешь божеством всегда

Тому, кто пьет твой бодрый холод,

Кто близ тебя пасет стада.

И в полночь на твои поляны,

Смутив весельем их покой,

Все так же нимфы и сильваны

Сбегутся резвою толпой.

Но пусть, ручей, и в дреме краткой

Твою не вспомню я струю,

Когда, истерзан лихорадкой,

Дыханье смерти узнаю.

* * *

Прелат, скажите, почему,

Когда мне встретится придворный

И с вежливостью непритворной

Я шляпу перед ним сниму,

Раскланяюсь, не лебезя,

Учтивую бросаю фразу, —

Он дружбу предлагает сразу:

«Ронсар, вас не любить нельзя!»

Не повернется он спиной,

Столкнись в покое мы дворцовом,

Он с лицемерьем образцовым

Твердит: «Располагайте мной!»

Но если, бедами тесним,

К нему за помощью приду я,

Он дверь захлопнет, негодуя,

Как будто незнаком я с ним.

А если буду о себе

Напоминать неутомимо,

Не посмотрев, пройдет он мимо

И будет глух к моей мольбе.

И пусть поэтом я слыву,

К моим он равнодушен лаврам,

Как будто я родился мавром

И где-то в Африке живу!

Но не таков мой кардинал,

Он своего достоин сана,

В груди моей звучит осанна:

Людей щедрее я не знал.

Себя так сильно не люблю,

Как Вас любил все эти годы,

Не приведут меня невзгоды

К сановнику и королю.

Вы мне поможете один,

Подать мне руку снизошли Вы,

Но как наставник справедливый,

А не как строгий господин.

Меня от бедности храня,

Вы не сулите горы злата:

Не осквернит уста прелата

Напыщенная болтовня.

За неподдельность Вас ценю,

А лицемерные вельможи

Пусть вечно лезут вон из кожи

В служенье суетному дню!

НА ВЫБОР СВОЕЙ ГРОБНИЦЫ

Вам я шлю эти строки,

Вы, пещеры, потоки,

Ты, спадающий с круч

Горный ключ.

Вольным пажитям, нивам,

Рощам, речкам ленивым, —

Шлю бродяге ручью

Песнь мою.

Если, жизнь обрывая,

Скроет ночь гробовая

Солнце ясного дня

От меня,

Пусть не мрамор унылый

Вознесут над могилой,

Не в порфир облекут

Мой приют.

Пусть, мой холм овевая,

Ель шумит вековая,

Долго будет она

Зелена.

Моим прахом вскормленный,

Цепкий плющ, как влюбленный,

Пусть могильный мой свод

Обовьет.

Пьяным соком богатый,

Виноград узловатый

Ляжет сенью сквозной

Надо мной,

Чтобы в день поминальный,

Как на праздник прощальный,

Шел пастух и сюда

Вел стада.

Чтобы в скорбном молчанье

Совершил он закланье,

Поднял полный бокал

И сказал:

«Здесь, во славе нетленной,

Спит под сенью священной

Тот, чьи песни поет

Весь народ.

Не прельщался он вздорной

Суетою придворной

И вельможных похвал

Не искал.

Не заваривал в келье

Приворотное зелье,

Не был с древним знаком

Волшебством.

Но Камены недаром

Петь любили с Ронсаром

В хороводном кругу

На лугу.

Дал он лире певучей

Много новых созвучий,

Отчий край возвышал,

Украшал.

Боги, манной обильной

Холм осыпьте могильный,

Ты росой его, май,

Омывай.

Чтобы спал, огражденный

Рощей, речкой студеной,

Свежей влагой, листвой

Вековой.

Чтоб к нему мы сходились

И, как Пану, молились,

Помня лиры его

Торжество».

Так, меня воспевая,

Кровь тельца проливая,

Холм обрызжут кругом

Молоком.

Я же, призрак туманный,

Буду, миртом венчанный,

Длить в блаженном краю

Жизнь мою —

В дивном царстве покоя,

Где ни стужи, ни зноя,

Где не губит война

Племена.

Там, под сенью лесною,

Вечно веет весною,

Дышит грудь глубоко

И легко.

Там Зефиры спокойны,

Мирты горды и стройны,

Вечно свежи листы

И цветы.

Там не ведают страсти

Угнетать ради власти,

Убивать, веселя

Короля.

Братским преданный узам,

Мертвый служит лишь музам,

Тем, которым служил,

Когда жил.

Там услышу, бледнея,

Гневный голос Алкея,

Сафо сладостных од

Плавный ход.

О, как счастлив живущий

Под блаженною кущей,

Собеседник певцам,

Мудрецам!

Только нежная лира

Гонит горести мира

И забвенье обид

Нам дарит.

ЖОАШЕНУ ДЮ БЕЛЛЕ

В огромном этом мире, где от века

Мы жить обречены,

Природой рождены

Два племени — Богов и Человека.

У матери одной, с богами рядом,

Росли мы искони

И небеса одни

Пронизывали дерзновенным взглядом.

Нам разум гордый даровал величье,

Бессмертное подчас;

С богами есть у нас

Всего одно, но веское различье.

Не быть тебе, мой друг, счастливым вечно

И вечно молодым,

Мы таем, словно дым,

А жизнь богов светла и бесконечна.

* * *

Исчезла юность, изменила,

Угасла молодая сила,

И голова моя седа.

Докучный холод в зябких членах,

И зубы выпали, и в венах

Не кровь, но ржавая вода.

Прости, мой труд, мои досуги,

Простите, нежные подруги,

Увы, конец мой недалек,

Мелькнуло все, как сновиденье,

И лишь остались в утешенье

Постель, вино да камелек.

Мой мозг и сердце обветшали, —

Недуги, беды и печали,

И бремя лет тому виной.

Где б ни был: дома ли, в дороге,

Нет, нет — и обернусь в тревоге:

Не видно ль смерти за спиной?

И ведь недаром сердце бьется:

Придет, посмотрит, усмехнется

И поведет тебя во тьму,

Под неразгаданные своды,

Куда для всех открыты входы,

Но нет возврата никому.

* * *

Когда средь шума бытия

В Вандомуа скрываюсь я,

Бродя в смятении жестоком,

Тоской, раскаяньем томим,

Утесам жалуюсь глухим,

Лесам, пещерам и потокам.

Утес, ты в вечности возник,

Но твой недвижный, мертвый лик

Щадит тысячелетий ярость,

А молодость моя не ждет,

И каждый день, и каждый год

Меня преображает старость.

О лес, ты с каждою зимой

Теряешь волос пышный свой,

Но год пройдет, весна вернется,

Вернется блеск твоей листвы,

А на моем челе — увы! —

Задорный локон не завьется.

Пещеры, я любил ваш кров, —

Тогда я духом был здоров,

Кипела бодрость в юном теле,

Теперь, окостенев, я стал

Недвижней камня ваших скал,

И силы в мышцах оскудели.

Поток, бежишь вперед, вперед,

Волна придет, волна уйдет,

Спешит без отдыха куда-то,

И я без отдыха весь век

И день и ночь стремлю свой бег

В страну, откуда нет возврата.

Судьбой мне краткий дан предел,

Но я б ни лесом не хотел,

Ни камнем вечным стать в пустыне,

Остановив крылатый час,

Я б не любил, не помнил вас,

Из-за кого я старюсь ныне.

* * *

Пахарь, знай свои поля

И не бойся короля!

Пусть монарх сидит на троне,

Скоро в мир потусторонний

Он отправится, поверь, —

Всем открыта эта дверь.

Всех накроет крышка гроба:

Венценосная особа

Сядет в лодку Старика

Рядом с тенью мясника.

Тем, кто жаждет славы ратной,

Предзаказан путь обратный

С окровавленных полей.

Честный труженик, смелей!

Что для мертвых луки, копья?

Что тебе судьба холопья? —

Под плитою гробовой

Ты забудешь лемех свой.

Радамант, судья суровый,

Не смутится, седобровый,

Перед блеском пышных лат

Вместо нищенских заплат.

Для Плутона не обуза

Ни клинок, ни аркебуза,

Ни роскошный мавзолей

Опочивших королей!

* * *

Прекрасной Флоре в дар — цветы,

Помоне — сладкие плоды,

Леса — дриадам и сатирам,

Кибеле — стройная сосна,

Наядам — зыбкая волна,

И шорох трепетный — Зефирам.

Церере — тучный колос нив,

Минерве — легкий лист олив,

Трава в апреле — юной Хлоре,

Лавр благородный — Фебу в дар,

Лишь Цитерее — томный жар

И сердца сладостное горе.

* * *

Вчера сказал я: дай спою,

Как Франк могучий рать свою

На галльский берег вывел смело!

Но лира, мне наперекор,

Презрев воинственный задор,

Лишь о любви к Кассандре пела.

Я думал: в чем же тут секрет?

Любовь я славил столько лет,

Что лира попросту привыкла

К словам любви, и ей нужны

Другие две иль три струны,

Чтобы другая песнь возникла.

И я немедля все, что мог, —

Колки, и квинты, и смычок —

Переменил рукой суровой,

Взмахнул воинственно смычком, —

Но лира прежним языком

Мне о любви запела новой.

Прости, о Франк, но чтобы впредь

Величьем ратных дел греметь

И о себе напомнить миру,

Проси потомка-короля,

Пусть, мне аббатство уделя,

Мою умилостивит лиру.

* * *

Храни вас Бог, весны подружки,

Хохлатки, ласточки-резвушки,

Дрозды, клесты и соловьи,

Певуньи пташки голосисты,

Чьи трели, щебеты и свисты

Вернули жизнь в леса мои.

Храни вас Бог, цветы-малютки,

Фиалки, смолки, незабудки,

И те, что были рождены

В крови Аякса и Нарцисса,

Анис, горошек, тмин, мелисса,

Привет вам, спутники весны.

Храни вас Бог, цветные стайки

Влюбленных в пестрые лужайки,

Нарядных, шустрых мотыльков

И сотни пчелок хлопотливых,

Жужжащих на лугах, на нивах

Среди душистых лепестков.

Сто тысяч раз благословляю

Ваш хор, сопутствующий маю,

Весь этот блеск и кутерьму,

И плеск ручьев, и свист, и трели, —

Все, что сменило вой метели,

Державшей узника в дому.

* * *

Мой боярышник лесной,

Ты весной

У реки расцвел студеной,

Будто сотней цепких рук

Весь вокруг

Виноградом оплетенный.

Корни полюбив твои,

Муравьи

Здесь живут гнездом веселым,

Твой обглодан ствол, но все ж

Ты даешь

В нем приют шумливым пчелам.

И в тени твоих ветвей

Соловей,

Чуть пригреет солнце мая,

Вместе с милой каждый год

Домик вьет,

Громко песни распевая.

Устлан мягко шерстью, мхом

Теплый дом,

Свитый парою прилежной.

Новый в нем растет певец.

Их птенец,

Рук моих питомец нежный.

Так живи, не увядай, Расцветай, —

Да вовек ни гром небесный,

Ни гроза, ни дождь, ни град

Не сразят

Мой боярышник прелестный.

* * *

Как только входит бог вина,

Душа становится ясна.

Гляжу на мир, исполнясь мира,

И златом я и серебром —

Каким ни захочу добром —

Богаче Креза или Кира.

Чего желать мне? Пой, пляши —

Вот все, что нужно для души.

Я хмелем кудри убираю.

И что мне почестей дурман!

Я громкий титул, важный сан

Пятой надменной попираю.

Нальем, друзья, пусть каждый пьет!

Прогоним скучный рой забот,

Он губит радость, жизнь и силу.

Нальем! Пускай нас валит хмель!

Поверьте, пьяным лечь в постель

Верней, чем трезвым лечь в могилу!

ЖАВОРОНОК

Какой поэт в строфе шутливой

Не воспевал тебя, счастливый,

Веселый жаворонок мой?

Ты лучше всех певцов на ветках,

Ты лучше всех, что, сидя в клетках,

Поют и летом и зимой.

Как хороши твои рулады,

Когда, полны ночной прохлады,

В лучах зари блестят поля,

И пахарь им взрезает чрево,

И терпит эту боль без гнева,

Тебя заслушавшись, земля.

Едва разбужен ранним утром,

Росы обрызган перламутром,

Уже чирикнул ты: кви-ви!

И вот летишь, паря, взвиваясь,

В душистом воздухе купаясь,

Болтая с ветром о любви.

Иль сереньким падешь комочком

В ложбинку, в ямку под кусточком,

Чтобы яйцо снести туда,

Положишь травку иль пушинку

Иль сунешь червячка, личинку

Птенцам, глядящим из гнезда.

А я лежу в траве под ивой,

Внимая песенке счастливой,

И как сквозь сон, издалека

Мне слышен звонкий смех пастушки,

Ягнят пасущей у опушки,

Ответный голос пастушка.

И мыслю, сердцем уязвленный:

Как счастлив ты, мой друг влюбленный!

Заботам неотвязным чужд,

Не знаешь ты страстей боренья,

Красавиц гордого презренья,

Вседневных горестей и нужд.

Тебе все петь бы да резвиться,

Встречая солнце, к небу взвиться

(Чтоб весел был и человек,

Начав под песню труд прилежный),

Проститься с солнцем трелью нежной, —

Так мирный твой проходит век.

А я, в печали неизменной,

Гоним красавицей надменной,

Не знаю дня ни одного,

Когда б, доверившись обману,

Обманом не терзал я рану

Больного сердца моего.

* * *

Иные, сбросив плоть свою,

Являются в краю далеком:

Кто превращается в змею,

Кто камнем станет ненароком.

Кто — деревом, а кто — цветком,

Кто — горлицей, кто — волком в чаще,

Тот — говорливым ручейком,

А этот — ласточкой летящей.

А я зерцалом стать готов,

Чтоб ты всегда в меня глядела,

Иль превратиться в твой покров

И твоего касаться тела.

Мне б стать водою, чтоб ласкать

Волной дрожащей стан пригожий,

А может быть, духами стать,

Впитаться этой нежной кожей.

Мне б лентой стать, чтобы обвить

Вот эти перси молодые,

Я мог бы ожерельем быть

Вокруг твоей точеной выи.

Я был бы всем, я стать не прочь

Твоих прекрасных губ кораллом,

Чтоб в поцелуях день и ночь

К ним прикасаться цветом алым.

* * *

Ax, если б смерть могли купить

И дни продлить могли мы златом,

Так был бы смысл и жизнь убить

На то, чтоб сделаться богатым, —

Чтоб жизнь была с судьбой в ладу,

Тянула время, как хотела,

И чтобы смерть, пускай за мзду,

Не уносила дух из тела.

Но ведь не та у денег стать,

Чтоб нам хоть час да натянули,

Так что за толк нагромождать

Подобный хлам в своем бауле?

Нет, лучше книга, мой Жамен,

Чем пустозвонная монета.

Из книг, превозмогая тлен,

Встает вторая жизнь поэта.

* * *

Я умираю, нет мне мира —

Ты говоришь, что только лира

Меня влечет, что я пою

Всегда одну любовь свою.

Ты прав, я признаю отныне:

Угодно так моей Богине —

Я нег не мыслю без тревог,

И по-другому жить не смог.

Когда Любовь, огонь мятежный,

Душой овладевает нежной,

Не избежать ее сетей,

Не удержать ее страстей.

Но ты, Пакье, дарами первый

Был щедро наделен Минервой,

Ты пылким духом награжден

И не для праздности рожден.

Пусть наших Королей деянья

И слава обретут сиянье

В твоем витийственном труде.

Честь Франции храни везде!

А мне оставь удел бесславный:

В веселье, в болтовне забавной

У милой в ветреном плену

Жить, наживая седину.

* * *

Ты, меня целуя, Жанна,

Повторяешь непрестанно,

Что я стал и стар и сед,

Ты целуешь и хохочешь,

Бедный возраст мой порочишь,

Ты сцарапать ногтем хочешь

Белизну почтенных лет.

Но черно иль поседело —

Поцелуям что за дело?

Белый конь еще силен,

Целовать умеет он.

Так целуйся, а другого

И не требуй от седого.

* * *

Большое горе — не любить,

Но горе и влюбленным быть,

И все же худшее не это,

Гораздо хуже и больней,

Когда всю душу отдал ей

И не нашел душе ответа.

Ни ум, ни сердце, ни душа

В любви не стоят ни гроша.

Как сохнет без похвал Камена,

Так все красотки наших дней:

Люби, страдай, как хочешь млей,

Но денег дай им непременно.

Пускай бы сдох он, бос и гол,

Кто первый золото нашел,

Из-за него ничто не свято.

Из-за него и мать не мать,

И сын в отца готов стрелять,

И брат войной идет на брата.

Из-за него разлад, раздор,

Из-за него и глад и мор,

И столько слез неутолимых,

И, что печальнее всего,

Мы и умрем из-за него,

Рабы стяжательниц любимых.

РЕКЕ ЛУАР

Журчи и лейся предо мною,

Влеки жемчужную струю,

Неиссякающей волною

Питая родину мою.

Гордись: ты с нею изначала

На все сроднился времена.

Такой земли не орошала

Из рек французских ни одна.

Здесь жили встарь Камены сами,

Здесь Феб и грезил и творил,

Когда он миру их устами

Мое искусство подарил.

Здесь, погруженный в лень святую,

Бродя под сенью диких лоз,

Он встретил нимфу молодую

В плаще из золотых волос

И красотой ее пленился,

Помчался бурно ей вослед,

Догнал ее — и насладился,

Похитив силой юный цвет.

И, нежным именем богини

Прибрежный именуя грот,

О ней преданье и доныне

Лелеет в памяти народ.

И я в твои бросаю воды

Букет полурасцветших роз,

Чтоб ты поил живые всходы

Страны, где я, счастливый, рос.

Внемля, Луар, мольбе смиренной,

Моей земле не измени.

Твоей волной благословенной

Ей изобилье сохрани.

Кругом разлившись без предела,

Не затопляй ее стада,

Не похищай у земледела

Плоды заветного труда.

Но влагой, серебру подобной,

Сердца живые веселя,

Струись, прозрачный и беззлобный,

И воскрешай весной поля.

* * *

Не упускай счастливый случай!

Зовя Любовь в учителя,

Заботами себя не мучай, —

Обманем скуку, Николя!

Прогоним прочь соблазн бесовский, —

Тщеславье, алчность всех мастей,

На мир посмотрим философски,

Избавим душу от страстей.

Довольствуйся своим уделом,

Иных не требуя даров,

Поверь, здоров ты будешь телом,

Когда душою ты здоров.

Души возвышенные блага —

Вот пища сердцу твоему:

Когда в печи пропала тяга,

Мы задыхаемся в дыму.

Спасительные блага эти

Искать нам вечно суждено,

И больше ничего на свете

Тебя заботить не должно.

Скребницей дерзостных фантазий

Отчистил мир я от стыда,

Дабы, забыв о дольней грязи,

Служить Поэзии всегда.

Вот о каком мечтал я благе,

Вот чем отныне я живу:

Все, что доверено бумаге,

Своей империей зову.

Но, если не подводит память,

Твое занятье не глупей, —

Кто может нас переупрямить? —

Ты пьешь, так наслаждайся — пей!

От кубка первого, второго

Беды не будет никакой,

И без того к нам жизнь сурова,

И слишком краток век людской.

Твоя водянка тоже благо,

Что рядом с ней мои стихи! —

Вода — живительная влага,

Древнейшая из всех стихий.

Нет в мире ничего полезней:

Водой священной ты раздут! —

Увы, проклятые болезни

К бессильной старости ведут,

Расшатывает бедный разум,

Богами данный нам взаймы,

Все тело поражая разом,

А смерть придет, жалеем мы,

Что фарс прескверно разыграли,

И, оседая на диван,

Вдруг слышим: «В пекло не пора ли?»

Ну, что вы, сударь Бонвиван!

* * *

Не держим мы в руке своей

Ни прошлых, ни грядущих дней, —

Земное счастье так неверно!

И завтра станет прахом тот,

Кто королевских ждал щедрот

И пресмыкался лицемерно.

А за порогом вечной тьмы

Питий да яств не просим мы,

Не тянет вас и в погреб винный,

О закромах, где мы давно

Скопили тучное зерно,

Не вспомним ни на миг единый.

Но не помогут плач и стон,

Готовь мне ложе, Коридон,

Пусть розы будут мне постелью!

И да спешат сюда друзья!

Чтоб усмирилась желчь моя,

Я эту ночь дарю веселью.

Зови же всех, давно пора!

Пускай придут Жодель, Дора,

Питомцы муз, любимцы наши,

И до зари, под пенье лир,

Мы будем править вольный пир,

Подъемля пенистые чаши.

Итак, начнем: струей святой

Наполни кубок золотой, —

Мой первый тост Анри Этьену

За то, что в преисподней он

Нашел тебя, Анакреон,

И нам вернул твою Камену.

Анакреон, мы все, кто пьет —

Беспечный и беспутный сброд

Силен под виноградной сенью,

Венера, и Амур-стрелок,

И Бахус, благодатный бог,

Твой гений славим пьяной ленью.

* * *

Мне скоро праздному блуждать

В краю, где плещут реки ада, —

Что ж проку столь стихов создать,

Сколь сочинитель «Илиады»?

Стихом от тлена не спасусь,

Бесчувственная тень не скажет,

Тяжелый или легкий груз

На холм могильным камнем ляжет.

Хоть никаких сомнений нет,

Что плод усердия и рвенья

На десять или двадцать лет

Мне обеспечит восхваленья,

Но все хвалы поглотит вмиг,

О них сотрет воспоминанье

Любого пламени язык,

Разор любой военной брани.

Я лучше ль, чем Анакреон,

Я ль яростнее Симонида,

Велеречивей, чем Бион,

Иль сладкогласней Вакхилида?

Хоть их Эллада родила,

Хоть им служил язык высокий,

Великий труд сожгли дотла

Веков безжалостные сроки.

Но я-то, я — простой француз,

Слагатель виршей материнских,

Мне ль уповать, что вознесусь

В веках на крыльях исполинских?

Нет, Рюбампре, куда сытней

Прожить свой век купцом богатым

Иль, куш сорвавши покрупней,

Витийствовать перед Сенатом,

Чем славную стезю торить

В прислугах музы горемычной,

Которой голодом морить

Своих ревнителей привычно.

* * *

Когда хочу хоть раз любовь изведать снова,

Красотка мне кричит: «Да ведь тебе сто лет!

Опомнись, друг, ты стал уродлив, слаб и сед,

А корчишь из себя красавца молодого.

Ты можешь только ржать, на что тебе любовь?

Ты бледен, как мертвец, твой век уже измерен,

Хоть прелести мои тебе волнуют кровь,

Но ты не жеребец, ты шелудивый мерин.

Взглянул бы в зеркало: ну, право, что за вид!

К чему скрывать года, тебя твой возраст выдал:

Зубов и следу нет, а глаз полузакрыт,

И черен ты лицом, как закопченный идол».

Я отвечаю так: «Не все ли мне равно,

Слезится ли мой глаз, гожусь ли я на племя,

И черен волос мой иль поседел давно, —

А в зеркало глядеть мне вовсе уж не время.

Но так как скоро мне в земле придется гнить

И в Тартар горестный отправиться, пожалуй,

Пока я жить хочу, а значит, и любить,

Тем более что срок остался очень малый».

* * *

Венера как-то по весне

Амура привела ко мне

(Я жил тогда анахоретом), —

И вот что молвила она:

«Ронсар, возьмись-ка, старина,

Мальчишку вырастить поэтом».

Я взял ученика в свой дом,

Я рассказал ему о том,

Как бог Меркурий, первый в мире,

Придумал лиру, дал ей строй,

Как под Киленскою горой

Он первый стал играть на лире.

И про гобой я не забыл:

Как он Минервой создан был

И в море выброшен, постылый;

Как флейту сделал Пан-старик,

Когда пред ним речной тростник

Расцвел из тела нимфы милой.

Я оживлял, как мог, рассказ,

Убогой мудрости запас

Я истощал, уча ребенка.

Но тот и слушать не хотел,

Лишь дерзко мне в глаза глядел

И надо мной смеялся звонко.

И так вскричал он наконец:

«Да ты осел, а не мудрец!

Великой дождался я чести:

Меня, меня учить он стал!

Я больше знаю, пусть я мал,

Чем ты с твоею Школой вместе».

И, увидав, что я смущен,

Ласкаясь, улыбнулся он

И сам пустился тут в рассказы

Про мать свою и про отца,

Про их размолвки без конца

И про любовные проказы.

Он мне поведал свой устав,

Утехи, тысячи забав,

Приманки, шутки и обманы,

И муку смертных и богов,

И негу сладостных оков,

И сердца горестные раны.

Я слушал — и дивился им,

И песням изменил моим,

И позабыл мою Камену,

Но я запомнил тот урок

И песню ту, что юный бог

Вложил мне в сердце им в замену.

К МУЗЕ

Закончен труд, прочней и тверже стали,

Его ни год, чей быстр и легок шаг,

Ни алчность вод, ни яд, таимый в жале

Твоих друзей, стереть не властны в прах.

В тот день, когда всего живого враг

В последний раз сомкнет мои ресницы,

Ронсар не весь уйдет в могильный мрак,

Часть лучшая для жизни сохранится.

Всегда, всегда, отвергнув прах гробницы,

Летать живым над миром я готов,

И славить дол, где жизнь моя продлится,

Где лавр венчал мой жребий для веков

За то, что слил я песни двух певцов

В мелодиях элефантинной лиры

И их привел в Вандом как земляков.

Ну, Муза, в путь — ввысь вознеси, к эфиру,

Победный клич, всему поведай миру

Про мой триумф — награду жизни всей,

Дай мне надеть бессмертия порфиру

И лаврами чело мое увей.

ГИМНЫ

ГИМН ЗОЛОТУ

Жану Дора

Я гимну и себе нанес бы оскорбленье,

Когда б не ты, Дора, был назван в посвященье:

Ведь золото — в стихе и в имени твоем,

В Орансе, что течет в краю, тебе родном.

Припишут скупость мне, увидев эти строки, —

Не первый я поэт, в ком так нашли пороки,

Гомера пьяницей облыжно нарекли:

Он Вакха пел дары — плод солнца и земли.

Пусть, впрочем, сплетники стараются, судачат,

Пустые их слова ведь ничего не значат:

Был пьянству чужд Гомер, хоть славил Вакха мощь,

Нет скупости во мне, и кошелек мой тощ,

Хотя воспеть хочу я золота всесилье.

Когда бывало так, чтоб люди находили

Богатство в той суме, что оставлял Поэт?

Как жадность совместить — и Аполлона свет?

Нельзя у Муз найти подобного порока,

Ведь это значило б их оскорбить жестоко:

Приданого — и то не обрели себе,

И девственность хранят, покорствуя судьбе.

Сердито на скупца взирает Каллиопа:

Он плесенью пророс, его вседневно стопы

Влекут лишь к сундуку, что ржавеет в углу,

В отмершем сердце он таит одну золу,

И что б ни делал он, у Муз благоволенья

Ему не обрести, — влечет к обогащенью

Дух алчности его, как пса, что, даже сыт,

Все жадно ищет кость. Те ж, кто был знаменит

Поэзией своей, презрели обольщенье

Богатства, золота, но ведали терпенье

И доблесть нищеты; в том подавал пример

Любимый Музами учитель наш Гомер,

Мы все находим в нем источник Музы чистый.

И все же, друг, порой твержу себе: «Учись ты

Гомеру подражать лишь в том, как он творил,

Прекрасному стиху, который он сложил, —

Но не просить, как он, себе за песню хлеба,

Бездомным не бродить всю жизнь под сводом неба».

Да, золоту я стих сегодня посвятил:

Мы знаем, некогда Юпитер превратил

Свой облик в тот металл, в тот дождь блестящий, ясный,

Чтоб пылко пасть с небес к возлюбленной прекрасной.

Его же волею украсил сей металл

И храмы, статуи, что скульптор изваял:

Почтен металл лицом Юпитера-владыки,

Почтило золото Юпитеровы лики.

Пусть Бедность воспоет любой другой поэт,

Я зависти к нему не чувствую, о нет!

Его не осужу, злословьем не обижу,

И все же золота всю мощь так ясно вижу!

О счастия исток, прекраснейший металл,

Тот, кто тебя лишен, о жизни лишь мечтал,

Бродя среди живых всем чуждой, мертвой тенью,

Достойный жалости, подверженный презренью.

Ты — нервы, сила, кровь, ты — жизнь и смерть людей!

Менандр был множества философов смелей,

Когда перед толпой он, с Эпихармом споря,

Не звезды и огонь, не ветры и не море

Богами называл, а только лишь одну

Богиню признавал, чьей власти глубину

Измерить нам нельзя; ее зовут — Богатство,

Противников ее бессильно святотатство.

«К кому придет она, тот благ всех властелин —

Полей, лугов, лесов, садов и тонких вин,

Имеет слуг, друзей, к себе склоняет судей,

Свидетелей, — ему охотно служат люди».

Бесспорно: приведет Богатство к нам друзей,

Усадит нас за стол вблизи от королей,

Почетом окружив, — и замолчит мгновенно

Наш самый злобный враг, склонится ниц смиренно.

Когда мы почести вельможам воздаем,

В поклонах вежливых свиваемся кольцом, —

То не Богатство ли колени нам сгибает?

К наживе устремясь, солдаты погибают

За короля. Когда ж без золота король, —

Не больше стоит он, чем уличная голь.

Лишь сила золота царям дает короны,

Им подчиняет мир и укрепляет троны.

Людей они влекут приманкою наград,

И только потому служить им каждый рад.

Столпы учености, ораторы, поэты

Шлют книги королям, — трактаты и сонеты,

Ремесленник свои изделия несет,

И все они за то, конечно, ждут щедрот.

Любезный мой Дора, прошу тебя ответить:

Случалось полное нам бескорыстье встретить?

В Сицилию свой путь направил бы Платон,

К тирану, если б знал, что власти тот лишен?

Когда бы выгоды не ждал совсем философ, —

Он стал бы отвечать на множество вопросов

Тирана и служить желаниям его?

Нет, не видали мы философа того,

Который, при своих почтеннейших сединах,

Бровях нахмуренных, суровости, морщинах,

Тон не понизил бы и не повеселел,

Подарки получив, — кто б денег не хотел.

«Не видно, — Симонид говаривал когда-то, —

В дому философа тех, кто одет богато,

Но видим часто мы брадатых мудрецов,

Что ждут, как на часах, у мраморных дворцов».

Друг, против золота не ставь на добродетель,

Ты проиграешь спор, весь мир нам в том свидетель:

В минуту трудную кого она спасет

От голода, кому довольство принесет?

Чтобы ученым быть, книг очень много надо,

Но не получишь ты от Музы их в награду, —

Торговцу нам платить приходится за них.

Немало на коня потребно золотых,

Чтобы исполнить долг свой в нашем положенье.

А без оружия — как мы пойдем в сраженье?

Возможна ли война без пушек и солдат?

Все это золота потребует стократ;

Кто платы не возьмет, — иного пожелает,

О славе, ордене и пенсии мечтает,

Но призрак золотой сверкающей казны

Стоит за этим всем, зовет к делам войны.

А стать художником, — пускай рожден с талантом,

Иль зодчим сделаться ты мог бы, музыкантом,

Коль смолоду лишен орудий мастерства?

Рука художника без этих средств мертва.

Искусства — как они возможны без ученья?

Меж тем потребует учитель награжденья.

Не только воздух нам необходим, чтоб жить,

Иль хлеб, вино, огонь, — вкус надо усладить

Мильоном радостей, что с золотом явились;

Без денег — в праздности унылой мы б томились,

Не ведали любви бесчисленных утех,

Блистания пиров, изящных танцев тех,

Чей шаг торжественный плывет под звук гобоя;

И путешествие б нам не свершить любое

В своей родной стране иль на чужой земле,

Охотой, скачками не тешиться в седле.

Без денег — щедрости закрыто проявленье

И невозможно дать убогим вспоможенье,

Томимым голодом, — нельзя творить добро,

Все в мире так, мой друг, устроено хитро.

Стремишься к подвигу — набей мешок деньгами;

Как Демосфен сказал, — оратора устами

Гласила истина, — не можем начинать

Без золота мы дел, тем паче — завершать;

Не кончился еще срок золотого века:

Невольно в наши дни в груди у человека

При виде золота захватывает дух,

Оно склоняет к нам Венеры чуткий слух.

Любая дверь в дому, пусть накрепко запрется,

Пред золотом тотчас, конечно, распахнется;

Оно даст сотню лиц пустышке без лица,

Внезапно обратит невежду в мудреца,

Даст грацию тому, кто плелся мешковато,

Умом и честию наделит торовато

Глупца бесчестного, семьею и родней,

Урода одарит немедля красотой,

Болвана вознесет, как Бога, в общем мненье,

В ущерб учености и чести, без сомненья:

Известно хорошо, что Доблесть далека

От блеска золота, от груза сундука.

Легко прославится ничтожнейший бездельник,

Которого нужней любой прилежный мельник,

И все — лишь с помощью тугого кошелька, —

Мадам Богатство так меняет дурака.

А скольких грандов мы назвали бы глупцами,

Не замыкай оно столь прочными ключами

У всех людей уста! Когда б не удушал

Замок тот голос наш и звук не заглушал!

Богатство — это рог волшебный Амалтеи,

Что изобилие дает нам, не жалея,

То — жемчуг без цены, то — счастия венец,

Ты обзавелся им — и бедам всем конец.

Нет изобилья, друг, сегодня под луною,

И мед, и молоко уж не текут рекою,

Священный желудь нам не утоляет плоть:

Приходится пахать, и сеять, и полоть,

И землю обливать своим соленым потом,

Чтоб вырастить зерно, — всю жизнь отдать заботам.

Но служат для того в хозяйстве острый плуг,

И бык, и серп: без них мы слабы, как без рук.

Раз ты не получил в наследство все от деда, —

Иди просить кусок под дверью у соседа:

Когда желудок наш голодный говорит, —

К чему тогда латынь, и греческий претит.

Нагими в мир вещей нас бросила Природа,

В отличье от зверей — шерстистого народа:

Медведя, льва, быка, оленя и бобра,

Овечки, кабана, последнего одра.

Чтоб защитить от бурь нагую нашу кожу,

От ветра и жары, от злой морозной дрожи,

Одежда надобна и прочный, теплый дом;

Нет денег — корчишься под снегом иль дождем.

И вот — все гонятся за пламенным металлом:

Законник и поэт, ученый — в беге шалом,

Врач мечется, ища, с рассудком не в ладу,

Как пациент его, когда лежит в бреду.

Моряк за золотом летит, не зная страха,

В Харибды грозный зев, бросается с размаха

В кипящую волну на хрупкой скорлупе,

Нептуна не боясь на плещущей тропе.

Теолог, святостью своею знаменитый,

Что проповедь ведет, ученостью набитый, —

Желанного тельца в уме своем таит,

Мечтает лишь о нем, когда псалом твердит.

Философ, астроном, познаньем вознесенный,

Томится, золотом, как все мы, соблазненный.

Да, видно, не найти на свете удальца,

Чтоб одолел соблазн заветного тельца.

Все чествуют его, и Аристотель смело

Металл тот называл слугой благого дела:

Без золота кто б мог добро вокруг творить

И доблести свои на белый свет явить?

Что, как не золото, в любой нужде подмога,

Беду оно всегда отгонит от порога,

Способно отразить Фортуны злой удар,

Мгновенно погасить несчастия пожар.

Оно заботится о нашем бренном теле:

Когда уложит нас лихая хворь в постели,

Оно полезней нам друзей, родных, детей, —

Доставит быстро все — лекарства, слуг, врачей;

В болезни брат, сестра таким не будут другом,

Готовым к помощи и всяческим услугам:

Иль струсят, иль вспылят. Здесь золото — нам брат,

Оно пошлет врача, что, жадностью объят,

За деньги лечит нас, заботится, лелеет,

Возможно, что болезнь он нашу одолеет

И душу, что вот-вот из тела улетит,

Удержит все же: так нас золото хранит.

Оно и душу нам врачует вместе с телом,

Печали прочь гоня рассеяньем и делом:

Досада мучит нас, мысль горькая, тоска

И меланхолия терзает, жестока,

Мечтания томят, — несет нам излеченье

К Музыке сладостной отрадное влеченье,

Звучит она, пленив гармонией наш слух, —

К спокойствию идет смятенный горем дух.

И книги новые, божественно прекрасны, —

Их золото нам даст, — покажут, что напрасны

Все горести земли пред этой красотой.

О золото, твой свет лучится над землей,

Он ярче света дня; полезно ты для дела

И мира, и войны, ты — сила без предела,

Законы ты хранишь и пышные дворцы

Возводишь в городах, — сбираются дельцы,

Торговцы для тебя, и рынков многоцветье

Растет на площадях; возносишь на столетья

Ты храмы до небес. Крестьянин и рыбак,

Купец, ремесленник и воин, и моряк

Меняют на тебя плоды трудов и службы, —

Опорой можешь стать прочней, чем помощь дружбы,

Полезней быть, чем плод Цереры на полях:

Доставить для семьи все то, что в городах

И селах создано руками человека,

И замуж выдать дочь, в груди которой млеко

Уж зреет, требуя младенца пухлых уст,

Семейных радостей, — без них век девы пуст.

Но лишь поднимет Марс копье в порыве боя, —

Ты форты мощные возводишь над водою,

Что льешь в глубокий ров, и строишь стены ты,

Валы гигантские, террасы и мосты,

Как Марс, ведешь полки вперед, на бой, к победе:

Что храбрость там, где нет доспехов, стали, меди!

У древних — золотым был отличен руном

Баран волшебный тот, что на пути морском

Мчал Геллу юную от козней ведьмы мрачных,

И золотом цвели плоды в долинах злачных —

Атланта яблоки; одно из них принес

Венере в дар Парис, ответив на вопрос

О первенстве богинь, — неся несчастья Трое.

Во храмах греческих убранство — золотое,

Сверкали золотом и статуи богов, —

Среди металлов всех почет ему таков.

Был на Олимпе спор когда-то меж богами

О первенстве, о том, богаче кто дарами.

Юпитер — молнию превозносил свою,

Копьем гордился Марс, что всех разит в бою,

Сатурн — косой своей, Нептун — волной морскою

И луком — Аполлон, веселый Вакх — лозою,

Амур — двойной стрелой, Церера же — зерном,

Благоухающим и радужным цветком

Хвалилась Флора там, а Пан — горой зеленой,

И палицей — Геракл, никем не побежденной.

Уж близилось тогда Нептуна торжество,

Звучали голоса за первенство его, —

Столь был величествен владыка влаги пенной,

Что нет соперников, казалось, во вселенной.

Но Мать-Земля была в тот час огорчена,

Что славой не она средь всех награждена, —

Свои сокровища открыть решилась детям,

Чтоб зренье поразить великим блеском этим.

Немедленно Земля над всеми верх взяла,

Когда раскрыла грудь и взору предала

Неведомый металл в его свеченье ярком:

Так солнце нам слепит глаза в июле жарком,

Венеры луч таков вечерний, золотой, —

То свет ее кудрей струится над землей,

Омыло море их пред солнечным закатом.

Тут каждый из богов наперебой с собратом

Праматерь стал молить, чтоб наделила их

Лучистым веществом богатых недр своих,

Победу Матери они провозгласили,

Для Неба ту красу все у нее просили, —

Назвать же не могли. Земля произнесла

То имя — «золото», и Небу часть дала:

Желтеет золотом Юпитера корона,

Великий трон и скиптр; немедля и Юнона

Свой трон украсила, а Солнце с этих дней

Увило золотом волну своих кудрей

И колесницу ту, что день приносит миру;

Позолотил и Феб подругу песен — лиру,

Лук Феба прежде был лишь деревом простым,

И вот оделся он сияньем золотым.

Амур вооружен стрелой златою, новой,

Паллада, что была к богатству столь суровой,

Пленилась золотом: горит Горгоны лик

У Девы на груди, и золотится блик

Палладиной брони средь самой темной ночи;

Блеск Марсова щита слепит отныне очи,

Сияет золотом убийственный топор,

Гермеса скромный жезл и Грации убор,

Венеру с той поры прозвали золотою;

Фемида строгая, с карающей рукою,

Весы из золота в день этот завела

И нитью золотой одежду убрала.

Коль в плен взяло богов металла обольщенье,

Как можем золоту не возносить хваленья?

Ценить его, любить и почитать должны, —

Его достоинства для смертного ясны.

Что до меня, Дора, то я к нему взываю,

В словах смиренных так его я умоляю:

«О счастия творец, владыка всех людей,

Теки всегда в мой дом и блага щедро лей,

За то пою тебя: творишь повсюду чудо,

Недаром, золото, зовут тебя „прочь-худо“, —

„Даритель жизни“ ты, „гонитель всех забот“.

Пускай судьба тебя навстречу мне ведет;

Где ты звенишь, туда уж не проникнуть горю,

Я смело за тебя с хулителем поспорю

И докажу: творить без помощи твоей

Нельзя полезных дел, добра для всех людей,

И доблестью блистать; моих врагов жестоких,

Как плена, избегай, как пропастей глубоких,

И благосклонно мой наполни кошелек».

Уж слышу глупых слов обильнейший поток,

Толкуют знатоки, что я не вижу ясно

Достоинств Бедности, — браню ее напрасно,

Ведь это Бога дар, — не может быть дурным

Для жизни смертного то, что дается Им,

И Бедность я сужу, ее совсем не зная,

Не испытав того, что шлет она, благая.

Любому дам ответ: я с Бедностью знаком,

Всю истину о ней скажу своим стихом.

Тот, кто ее поет как славный дар небесный,

Пусть хвалит заодно и мрак могилы тесной,

И тление в гробу — ведь смерть шлют боги нам, —

Пусть голоду хвалы приносит также в храм,

Восславит пусть чуму, — они даны богами,

Но мы считаем их страшнейшими врагами.

Ты скажешь: обрастать не следует добром,

Оно бежит, как сон, как дым, оно — фантом

И улетит быстрей, чем ветра дуновенье,

Все знают: для того достаточно мгновенья.

Однако, если мы играть осуждены

Фарс человечества, — одежды нам нужны;

Не лучше ли, мой друг, чтоб это было платье

Вельможи, короля, — не рубища проклятье,

Прикрывшего едва бродягу-бедняка,

Чья жизнь не ценится дороже медяка?

Богатства мощь ты зря считаешь преходящей:

Наследуя отцам, шагают к силе вящей

Владыки царств больших. Уж много сотен лет

Французов короли, не зная тяжких бед,

Все правят Францией, и власть их крепнет боле.

Вот Генрих, наш король, в своей державной доле —

Наследник верных благ, хранимых долгий срок,

Величием своим он всем дает урок,

Усилив мощь страны, и битвами стяжает

Все новые края, наследство умножает,

Короны с бою взял для сыновей своих,

Могущественней стал властителей иных.

Ты скажешь: не один премудрый философ

Известен бедностью в преданиях веков,

Сражались доблестно храбрейшие герои,

Не наделенные богатством и землею.

Ты был бы прав, когда на свете кроме них

Не знали б воинов достойнейших других,

Но ведь добились же в боях великой славы

И те, кто умерли владыками державы:

Был Александр средь них, Октавий, Цезарь, Пирр, —

Так следует признать, и это видел мир,

Что благородный дух, исток боев победных,

И доблесть гордая, — коль посещает бедных, —

Не только средь таких встречается людей,

Но прибегать должна к поддержке королей,

Нуждается она в величии державном,

Что вознесет ее в созвездье достославном.

«Да чем то золото важнее хоть песка?

Дорога же к нему трудна и далека, —

Иные люди мне с насмешкой скажут строго. —

К чему о золоте ты говоришь так много?

Не сыплется оно нам просто так с небес».

Увы, несчастные, полна пустых словес

Глава философа, что горд подобной речью,

Не может он в нужду проникнуть человечью.

Не знаешь разве ты той истины простой,

Что всех питает нас кружочек золотой?

Ты получил бы хлеб, плоды и мясо, вина, —

Все, чем мы жизнь свою поддерживать повинны,

Без золота? А ты твердишь: «Оно — ничто».

Но без него прожить не мог еще никто.

Ты скажешь также мне: «Довольствуясь салатом,

То наслаждение узнав, — кто стать богатым

Захочет и копить всю жизнь сокровищ тьму

И охранять свои владенья, как тюрьму,

Чтобы богатство дать наследнику пустому

И недостойному, что понесет из дому,

Твоей кончине рад, все деньги на пиры

Истратит быстро он или в пылу игры

Все то, что ты скопил, плоды садов и пашен».

Скажу, как Симонид: настолько в жизни страшен

Мне голод — мрачный враг, что буду очень рад

Обогатить врагов смертельных я стократ,

Наследством наделив посмертно, только мне бы

Живому не бродить дорогами без хлеба.

Бежать от Бедности — первейшего из зол —

Зовет нас Феогнид, — спуститься ль в темный дол,

Пройти моря, огонь, вскарабкаться на скалы, —

Годится все, когда ее грозит нам жало.

Что до меня, Дора, то предпочел бы я

Скорей со львом сойтись голодным у ручья,

Чем с тощей Бедностью, свирепой, бледногубой,

Что в клещи нас берет безжалостно и грубо:

Ведь лев проглотит враз и плоть мою, и кровь,

Она же примется сосать нас вновь и вновь,

Всю жизнь терзать меня, жену, детей, всех близких.

Ты скажешь: золото — исток деяний низких,

Рождает жадность, рознь, и зависть, и вражду,

Тревоги, кляузы и свары, страсть к суду,

Мученья, горести, заботы, подозренья,

И глупость обретет наследник от рожденья

С богатством заодно: не будет знать труда,

Желания его исполнятся всегда.

Богатство, скажешь ты, несет с собой кичливость,

Высокомерие, мятеж, несправедливость,

Тиранов создает, тщеславных гордецов,

Плодит распутников, лентяев и льстецов.

Итак, от золота — всех бед угрюмых стая,

А мать искусств и благ — то Бедность лишь простая?

Дивлюсь таким речам, и дерзким, и шальным:

Так папа иль король — он должен быть дурным,

Поскольку он богат? Но всем, конечно, ясно,

Что капля разума — и та порой прекрасно

Способна богачей в соблазне остеречь,

Коль хочется им честь нетронутой сберечь.

А бедный может стать легко убийцей, вором,

Разбойником, гоним нуждою и позором.

Терзаясь голодом, на все в беде готов, —

Отнять чужой кусок, чужой разрушить кров, —

Готов простить себе насилие любое,

Чтобы добычу взять и унести с собою:

Его желудок пуст, завистлив наглый взгляд,

Нет пищи для зубов, и чувства в нем бурлят,

Он недоволен всем, клянет людей счастливых,

Изобретает тьму проделок прихотливых.

Напрасно говорят: «Спокойно спит бедняк,

Забот не знает он; хоть ляжет натощак,

Без всякого белья и под открытым небом,

Зато пред вором страх совсем ему не ведом.

Богач же от тревог своих теряет сон:

Он — вместе с кошельком — и страхом наделен.

Вот так же точно бобр, тая в своем мешочке

Чудесную струю, в той самой оболочке

Несет и смерть свою: чтобы экстракт добыть,

Стремятся жадно все бобра догнать, убить».

Но короли тогда ведь были бы трусливы,

Однако знаем мы, что, с детства горделивы,

Владеть оружием приучены, ловки,

Воспитаны в боях, они ведут полки.

К тому же стерегут сеньора зорко слуги,

Вооруженные, одетые в кольчуги,

Готовы рьяно все владыку защищать,

Коль руку на него посмеет кто поднять.

Когда настанет ночь, он — в роскоши и неге,

Приют ему готов; заботы о ночлеге

Не знает никогда, покоясь в сладких снах.

А что бродяге даст его ночлег в стогах?

«Блаженство» заболеть, схватить катар, ангину,

Подагру иль прострел, другую чертовщину,

Которая его в больницу приведет,

Доставит множество несчастному забот.

Отчаяния мать, рождает заблужденья

В нас Бедность и плодит дурные побужденья.

Тот проклят, кто б ей стал провозглашать хвалу,

Не пригласят его, как близкого, к столу

Вельможи гордые, и не займет он стула

Вблизи от короля средь праздничного гула.

Цепями тяжкими стесняет Бедность дух,

И Феогнид ее клянет угрюмо вслух:

«О Бедность подлая, ты придавила плечи

И не даешь вздохнуть, меня лишаешь речи,

Всем на посмешище влачишь ты, как шута,

Боль унижения смыкает мне уста.

Ко злу меня ведешь, моей помимо воли,

Но что страшней еще для человечьей доли, —

Я становлюсь рабом и доблести лишен,

Мне подвиг не свершить, труслив я и смешон.

Когда бы Миноса имел я ум, познанья,

Открыли боги мне все тайны мирозданья, —

Презренья б не избег я все же средь людей

И чести не снискал под властию твоей,

Пока гнетешь меня своим постыдным грузом.

Оставь меня, ведь честь твоим противна узам,

Лишь стыд приличен им, с несчастьем и сумой».

Я с Феогнидом в том согласен всей душой,

Не знаю гарпии противнее, чем эта,

Хоть сотнями льстецов она была воспета, —

И ныне ей они в смирении кадят,

О ней я все сказал. Теперь же бросим взгляд

С иной мы стороны, — на оборот медали.

Есть люди, что весь век свой деньги расточали,

Став бременем для всех, без пользы на земле:

Он нищим не подаст, живя подобно тле,

На дело доброе не тратит ни монеты

И в праздности ведет напрасной жизни лета.

В беде не станет он опорой никому,

Подачки щедрые бросает лишь тому,

Кто подло, низко льстит, да сводникам маститым,

Лжецам, распутникам и гнусным паразитам.

Подобен дереву в неведомых горах,

Чей плод, созревши, пал и превратился в прах,

Ужель не думаешь ты, мот, о часе страдном,

Когда, быть может, сам, в бумажнике нарядном

Не находя и тень монеты золотой,

Пойдешь просить в слезах, голодный, испитой,

Хоть грошик у того, кто, одарен тобою,

Гоняет бедолаг, обойденных судьбою?

Бог золото дарит не для того, чтоб мы

Снабжали им льстецов, продажных девок тьмы.

Студента, сироту и узника в темнице,

Беднягу, что, хоть нищ, на хлеб просить стыдится, —

Желанным благом всех ты можешь наделить,

Им счастье, радость дать, надежду подарить.

Сторицею к тебе вернутся блага эти,

Коли ты бос и гол окажешься на свете.

Сокровища земли — для жизни и добра,

Но не для тех, кому нужны лишь повара.

А ты, набив едой раздувшееся брюхо,

Не ведаешь: оно к даяньям слепо, глухо

И требует всегда все новой пищи в дар,

Как вспыхнувший в лесу губительный пожар;

Тем менее он сыт, тем более ярится,

Чем больше в пламени деревьев разгорится.

Не лучше ль оделить деньгами бедняков

Или едой снабдить, спасая от оков

Нужды безжалостной, чтоб чувством благодарным

Ответили тебе, — но не льстецам бездарным

Богатство расточать, которые, в свой час,

Тебя пошлют просить, под окнами стучась.

А если для добра проявишь ты старанье, —

В миру иль на небе получишь воздаянье.

Но так же, мой Дора, как гадок мне гурман,

Ничтожен, на мой взгляд, скупец, что свой карман

Стремится золотом набить, — и терпит голод,

Царят в его дому пустынном тьма и холод,

А золото свое он прячет под замком,

Склоняется пред ним, как перед алтарем;

Скажи, скупец: ужель ты можешь быть счастливым, —

Бургундских лучших вин владельцем бережливым,

Зерна шампанского, бретонского руна, —

Когда вся жизнь твоя скудна и голодна,

Когда ты ежишься, на платье ткань жалея,

И жаждой мучишься, вино свое лелея?

Отнюдь не грудою накопленных монет

Богатство можем мы измерить, — нет и нет!

Богат — кто может быть и средним достояньем

Доволен, не гоним все к большему желаньем.

Что даст тебе гора браслетов и цепей,

Наполнивших твой дом без пользы для людей?

Да то же, что камней и мусора скопленье.

Глупец, подобен ты Приаму, что в волненье,

Трон бросив золотой, на землю ниц упал,

Навозом голову и шею осыпал.

Так точно в нищете страдал, ютясь в деревне,

И чуть не голодал почтенный старец древний, —

Лаэрт, что славного Улисса породил,

А в доме у него пол ходуном ходил,

Там в танцах и пирах, в правленье Пенелопы,

На ветер все добро пускали остолопы;

Как раб, Лаэрт лежал в золе у очага,

А слуги ублажать должны были врага.

Такою мукой Зевс наказывал Тантала:

Его стопы струя живая омывала,

Над ним заманчиво склонялся зрелый плод, —

И пуст желудок был, и сух его был рот.

Но плод от губ твоих отторгнут не богами:

Его на рынок шлешь, прельщаяся деньгами,

Желая получить двойной, тройной доход,

Обильную казну сбирая каждый год;

Ты будешь лить слюну потом пред сундуками,

Запрятав яркий блеск сокровищ под замками.

Как тот несчастный, что, водянкою раздут,

Все тянется к ручью, хоть путь к нему и крут, —

Подвалы наполнять и ты не перестанешь,

Пока, пустые дни окончив, в Лету канешь.

Когда б то золото могло тебе служить, —

Харона подкупив, земную жизнь продлить,

То стоило б еще его копить, быть может.

Но там уже оно, к несчастью, не поможет.

Корысти чужд Харон, его купить нельзя,

Будь ты король иль жнец, — в Аид ведет стезя.

Вернуться в мир тогда не вырвешь разрешенья,

Останутся тебе лишь слезы, угрызенья,

Что ты без радости всю жизнь свою провел,

Храня сокровища кому-то, как осел.

Используй же добро, что дал Господь, при жизни,

Пока не помянут тебя в посмертной тризне, —

Пусть многоцветием окрасит краткий век,

Который на земле проводит человек.

Приветствую тебя, металл, дающий счастье:

Ты побеждаешь все невзгоды и несчастья.

Кто в честь твою пропеть сумеет звучный гимн,

Достоин стать за то хранителем твоим,

Быть казначеем впредь в совете королевском, —

Не школяром, что век с твоим не знался блеском.

ЭЛЕГИИ

А.-Ж. ЮРО, ГОСПОДИНУ ДЕ ЛЯ ПИТАРДЬЕРУ

Веселые, мой друг, настали времена,

Хмельные от любви, шальные от вина,

Спешит помолодеть земля, так отчего же

И нам, подобно ей, не сделаться моложе!

Взгляни на голубей, на ласточек взгляни:

Топорщат перышки, целуются они,

Садятся парами на ветки и на крышу,

Весь день завидное я воркованье слышу.

Взгляни на древний дуб и юную лозу,

Что тянется к ветвям могучим, а внизу,

Скользя среди травы, младенчески зеленой,

По мшистому стволу змеится плющ влюбленный,

Целуя теплую шершавую кору.

Или не слышишь ты, как плачет ввечеру

Эгейский соловей, певец печали вечной,

Как жалуется он на грех бесчеловечный

Терея и всю ночь над зеленью кустов

Погибель Итила оплакивать готов.

Он свищет, щелкает, гремит, рыдает, стонет,

То песню оборвет, то в новых трелях тонет,

Никем не выучен искуснейшей игре,

Тоскует о своей загубленной сестре.

Или не видишь ты, как травы луговые

Меняют свой наряд, пестрят, горят впервые

За этот год, — взгляни: наяды у воды

Сбирают урожай фиалок, а сады

Уже гудят от пчел, и легким хороводом

Кружатся бабочки под тихим небосводом,

И крылья тонкие проворных мотыльков

Срывают аромат весенних лепестков…

Нам в эти месяцы, когда прошли невзгоды,

Грешно не обмануть завистливые годы.

До дряхлой старости осталось полшага,

Ты слышишь, Смерть бредет, проклятая брюзга,

И надо ей назло продлить наш праздник шумный,

Пока цветущий май, повеса неразумный,

Нам душу веселит, и от его речей

В усталом сердце кровь вскипает горячей.

А стукнет семьдесят, совсем иное дело,

Но чтоб уныние тобой не овладело,

Займись пасьянсами, поигрывай в триктрак,

Нас годы приведут в страну, где вечный мрак,

И не покинуть нам загробную пещеру,

Или солгал Катулл? — я принял все на веру.

Я знаю, ты к себе взыскателен и строг,

Какой однажды мне ты преподал урок! —

Твой благородный лоб не бороздят морщины,

И в целом мире нет галантнее мужчины:

При виде барышень или пикантных дам

Спешишь ты выказать презрение к годам.

Ты Аполлону друг, он кровь твою торопит,

И кубок Бахуса еще тобой не допит,

И в этом схожи мы: я прочь гоню хандру

И лицемерную бесчестную игру,

Покорность Бахусу храню и Цитерее,

Но Фебовой стрелы не видывал острее,

И если оступлюсь, не я тому виной:

Ведь так заведено Природой, а не мной.

* * *

В полубеспамятстве, дышать и то не в силах,

Я жаждал смерти, — кровь остановилась в жилах,

Вконец измученный любовною борьбой,

В изнеможении лежал я пред тобой.

Язык мой высохший как будто слипся с нёбом,

«Прощай, — подумал я, — мы встретимся за гробом», —

В ушах — зловещий звон, перед глазами — мгла,

На грудь твою рука бессильная легла,

Казалось, в проклятом исчезну я Эребе,

В краю, где царствовать Плутону выпал жребий,

Куда не попадет вовеки свет дневной,

И вот уже ладья Харона предо мной.

Я умирал, но ты к губам моим припала,

Блаженной смерти ты меня не уступала,

Был долог поцелуй, лишь смех дразнящий твой

На миг прервал его, и я, полуживой,

Воспрянул, ощутив живительные токи,

И змейкою вился твой язычок жестокий,

Вливая в грудь мою сжигающий бальзам:

Он солнце щедрое вернул моим глазам,

И лодка Старика, что перевозит души,

Должна теперь без нас уплыть к счастливой суше,

Оставленной для тех, кто подлинно влюблен,

Так поцелуем был навек я исцелен.

И все ж, любимая, в тот час, когда насквозь я

Пронизан сумраком, когда пылает Песья

Звезда, молю тебя, подобною ценой

Не утоляй мой пыл и мой пафосский зной.

О перемирии взываю я в надежде

От смерти уберечь обоих нас, но прежде,

Не философствуя, сказать тебе позволь:

От наслаждения неотделима боль.

ПОЭМЫ

РЕЧЬ ПРОТИВ ФОРТУНЫ

Одэ Колиньи, кардиналу Шатильонскому

Вам, дорогой Одэ, пожалуюсь я ныне,

Своей Фортуны лик явив, как на картине;

Вам, бывшему ко мне заботливей отца

В благодеяниях, которым нет конца.

Столь мудрой доброте горячность не пристала,

Не станет отличать она кого попало,

А если отличит, едва ли оттолкнет

На следующий день! — чужд ветрености тот,

В ком сочетаются по склонности природной

Ум попечительный с душою благородной.

Вам, вам я жалуюсь, любезный Меценат,

Как много прихоти Фортуны мне вредят, —

Фортуны лживой, злой, враждебно исступленной,

Тупой, бессовестной, безбожной, беззаконной,

Что бродит по Земле, прельщая и маня,

Но от достойных душ бежит, как от огня,

Дабы, найдя Порок, упасть ему в объятья, —

Недаром в женское она одета платье.

Случится ли кому под власть ее попасть,

Слепая бестия натешится им всласть:

Раздразнит выгодой, разгорячит успехом —

А за спиной предаст его с глумливым смехом,

Возвысить посулит и вознести до звезд,

И точно, вознесет — на площадной помост!

Не столько даже тем Фортуна докучает,

Кто в хрупком корабле удары бурь встречает

И, жаждой золота заморского объят,

Рискует в поисках заветных Эльдорад;

Ни тем, бесчисленным, кто обречен нуждою

Влачиться целый век унылой бороздою

И, не жалея сил для черствого куска,

Стрекалом погонять ленивого быка;

Нет, ополчается она на сильных мира,

Злодейку не смутят ни скипетр, ни порфира,

Она свергает в прах монархов и владык,

Ей любо унижать того, кто был велик,

Прав, почестей, богатств лишать в мгновенье ока.

Как эта фурия коварна и жестока,

Изведал до конца ваш благородный дом,

Лишь добродетели и стойкости щитом

Оборонявшийся от всех ударов лютых,

Но духом не склонясь в гонениях и смутах.

А мне, несчастному, с ней справиться невмочь,

Фортуна злобная не только день и ночь

Глумится надо мной, но, как бретонец дюжий,

Тяжелой лапою, большой и неуклюжей

Подмявший карлика, — меня свалила с ног,

Притиснула к земле и гнет в бараний рог.

Как в дымной кузнице, у раскаленной пещи,

Вулкана-кузнеца чудовищные клещи

Хватаются за край гвоздя или скобы,

Так горло сжала мне тупая длань Судьбы.

Не в силах вырваться, я в муках изнываю

И к вам, бесценный друг, о помощи взываю.

С тех пор как жребий мой, к несчастью иль к добру

(По совести сказать, и сам не разберу),

Меня представил вам, — в раздумье беспристрастном

Я жребий свой зову счастливым и несчастным.

Счастливым, ибо мне он друга подарил,

Который на меня поток щедрот пролил,

Являя тысячи мне знаков доброхотства,

Расположения, любви и благородства,

Наставника, чей ум и утонченный вкус

Влекут к нему толпой жрецов наук и муз, —

Несчастным, ибо сей поток благодеяний

Разбередил во мне тьму суетных желаний.

Дотоле, чужд пустым волненьям и страстям,

Питомец аонид, я мог по целым дням

Гулять в лесах, в полях иль у речной излуки

Бродить, не ведая ни устали, ни скуки.

Замечу ли родник — из пригоршни напьюсь,

Увижу ли утес — на самый верх взберусь,

Пещеру ли найду — облазить не премину,

Соскучусь по цветам — спущусь на луговину.

Золотокудрый Феб мне лиру передал,

Пан, козлоногий бог, под мой напев скакал,

И вслед за ним плясать сбегались на поляны

Насельники лесов — дриады и сильваны.

В те дни мои стихи твердил любой француз;

Ведь те, кого мы чтим за просвещенный вкус —

Парнасские жрецы — должны признать без спора

(Понеже ревность им не застилает взора),

Что никому, как мне, досталась эта честь —

Муз греческой земли во Францию привесть,

Чтоб по-французски петь они учились ныне

Взамен эллинского наречья и латыни.

Скажу без скромности, что я впервые смог

Придать своим стихам античный строй и слог.

Тропой нехоженой, не убоявшись терний,

Под вопли ярые невежественной черни

Я шел; и чем сильней был шум ее и глум,

Тем мужественней мой воспламенялся ум

Желанием скорей проникнуть к тайным грудам

Сокровищ древних книг, скрывавшимся под спудом.

Я верил истине, я знал свои права:

Искал, изобретал и обновлял слова —

Назло завистникам с их непременной данью:

Злоречьем, тупостью, насмешками и бранью.

Так, дорогой Одэ, и жил я без тревог,

Не чая лучшего, вдали придворных склок

И честолюбия, что мучит мукой вечной, —

В покое, в здравии — веселый и беспечный.

Но с той поры, как вам случилось, монсеньор,

На мне остановить свой благосклонный взор,

И ваша доброта (которой равных нету)

Уверенность питать позволила поэту,

С тех пор я возмечтал о высших степенях,

Уж мне мерещились в честолюбивых снах

Чины, епархии, аббатства и приорства.

Я изумлял Камен, смотревших на проворство,

С каким из честного поэта-школяра

Я превратился вдруг в просителя Двора,

В проныру нового. Вот честолюбья плата!

Уже я при Дворе привычный стал ходатай.

И вскоре выучил, насилуя свой нрав,

Заядлого льстеца обычай и устав.

Встает ли мой патрон или ко сну отходит,

Я возле — тут как тут; из дома он выходит,

Я по пятам за ним. Короче говоря,

Преобразился я, как Главк из рыбаря —

В морское чудище, или Астольф былинный —

В дуб, заколдованный волшебницей Альсиной.

Угрюмо на меня косился Аполлон;

Мой ум, интригами всечасно развлечен,

К занятьям не лежал — и, брошено без дела,

Досужее перо тихонько плесневело.

Я, прежде жаждавший творить и познавать,

Отныне лишь мечтал копить и обладать;

Я навык приобрел ловчить и притворяться,

Шнырять, следить, внимать, вакансий дожидаться

По смерти чьей-нибудь… Великий срам и грех

На смерти ближнего свой возводить успех!

И вот, уязвлены моим пренебреженьем

И праведным в душе пылая возмущеньем,

Явились девять Муз к Фортуне и рекли:

«О ты, владычица и моря, и земли!

Ты возжигаешь свет созвездий путеводных,

Ты правишь судьбами созданий земнородных,

Богиня мощная! под этою Луной

Все сущее тебе покорствует одной;

Велишь ты — и цари сражаются с царями,

И корабли плывут, одевшись парусами,

И пахарь дотемна на пашне спину гнет,

Купец торгуется, солдат на смерть идет;

По прихоти твоей ведутся в мире войны,

Мятутся и кипят народы беспокойны;

О ты, во всех краях у всех земных племен

Издревле чтимая под тысячью имен

То щедрой, то скупой, то праведной богини, —

Внемли, заступница, и помоги нам ныне.

Когда-то нами был на воспитанье взят,

Взлелеян меж сестер, взращен, как младший брат,

Безвестный юноша Ронсар, вандомец родом;

Он доступ получил к священным нашим водам,

Он упражняться мог на арфе золотой;

Счастливец! он не раз уверенной стопой

Взбирался на Парнас. Веселий наших зритель,

Он лавровый венок носил, как победитель,

И, влагой чистых струй кастальских упоен,

На травах при луне пускался в пляску он.

И этот наш Ронсар, певец неблагодарный,

Наивно соблазнясь приманкою коварной

Придворных милостей (несчастный дуралей!),

Стал домогаться вдруг чинов и должностей.

А наших ласк бежит, пренебрегает нами,

Ничуть не дорожит парнасскими дарами,

Отрекся от Камен, страшится, как чумы,

Священных тех высот, где обитаем мы.

Кастальского ключа забыл он вкус блаженный,

И арфу разломал рукою дерзновенной.

Внемли, Богиня, нам, и пусть твой грозный бич

Сумеет дерзкого отступника настичь;

Иль безнаказанной останется обида,

Что смертный учинил нам, дочерям Кронида,

Богиням девственным, кому со всех концов

Возносятся хвалы бесчисленных жрецов?!

Припомни, что и ты своею славой громкой

Обязана лишь нам, — иначе для потомка

Не сохранился бы, запечатленный в стих,

Правдивый перечень превратностей твоих;

Никто не верил бы в самодержавный Случай,

Не почитал тебя богинею могучей.

Пообещай же нам, что все его мечты,

Как дым, развеются, бесплодны и пусты,

Что жизнь его пройдет в одних надеждах тщетных,

В тенетах неудач, в заботах беспросветных,

Что просьбами его наскучит Меценат

И в гневе от него отворотит свой взгляд.

Богиня, сделай так; в твоей же это власти —

На грешника навлечь все беды и напасти».

Умолкнул Музы глас; Фортуна внемлет ей

И к просьбе снизойти стремится поскорей.

Уже вокруг нее разнузданно и дико

Теснится и шумит чудовищная клика

Лихих приспешников, готовых — лишь скажи! —

Сорваться и лететь по знаку Госпожи

Без колебания, куда б ни повелела,

На дело доброе иль на худое дело.

Меж ними — страсть, дуэль и ненадежный друг,

И немощь бледная, и гложущий недуг,

И буря грозная, и кораблекрушенье,

И беспощадный бой, сулящий пораженье,

Досада жгучая, что не дает уснуть,

Отчаянье, клинок направившее в грудь,

Измена суженой, имения утрата,

Проклятие отца, потеря друга, брата,

Обида лютая, опала без причин —

И тысячи других напастей и кручин.

Короче говоря, все лихо и все горе,

Что стережет людей на суше и на море,

Толпою окружив своей царицы трон,

Как стража грозная, стоит со всех сторон.

А между этих зол — утехи и забавы,

Приманки роскоши, богатства, власти, славы —

Тех выгод, что всегда на ниточках висят

Под сводом царственных сверкающих палат,

На ниточках простых, двойных или крученых,

Порою шелковых, порою золоченых,

Которые Судьба, слепая госпожа,

Срезает наугад в единый взмах ножа,

И вот, кто был в парче, бредет в лохмотьях грязных…

Так много жребиев вокруг разнообразных

Столпилось, как весной былинок на лугу,

Как желтого песка на Нильском берегу.

И вот, из всей своей неисчислимой дворни

Фортуна выбрала того, что попроворней,

Лакея верного, что промаха не даст

И службу сослужить для Госпожи горазд.

Призвав его, велит: «Злосчастье, собирайся;

Незримым обернись и мигом отправляйся

В Париж; там силою своих коварных чар

Проникни в малого по имени Ронсар.

Явись к нему с утра, когда он спит в постели,

И поселись тайком в его душе и теле,

В глазах, в ушах, в устах, чтоб он нигде не знал

Удачи, чтоб, о чем бедняга ни мечтал,

Чего б ни затевал, все было зря. Лети же

С попутным облаком, чтоб завтра быть в Париже!»

Так молвила Судьба, давая свой наказ

Злосчастью ловкому, пролазе из пролаз.

В тот ранний час, когда встает заря младая,

Пифона старого на ложе покидая,

И утренний певец, под небосвод взлетев,

Над крышею Дора заводит свой напев,

Злосчастье гнусное ко мне в окно влетело,

Легло со мной в постель, в мое проникло тело,

Быстрее молнии пронзив меня насквозь, —

И, словно черный яд, по жилам растеклось.

Я пробудился вдруг, неясную истому

На сердце чувствуя, и, выходя из дому,

Споткнулся о порог — первейший знак, что зло

В то утро по пятам уже за мною шло.

Вдруг, невесть отчего, мороз прошел по коже,

Я книгу выронил от зябкой в пальцах дрожи,

На солнце яркое с надеждою взглянул,

Хотел было чихнуть, — но так и не чихнул.

С того дурного дня я весь погряз в заботах,

В корыстных хлопотах, в завистливых расчетах;

Злосчастье, что ни день, мытарило меня,

Кормя посулами, надеждами дразня.

Вас, дорогой Одэ, я утомил собою,

Наскучил королю вседневною мольбою —

И милостью его давно бы стал богат,

Когда б не спутник мой, незримый супостат.

Но на мою беду, Злосчастье не дремало

И случай ухватить никак мне не давало.

Возникни при Дворе какой-то ложный слух —

Я первый узнаю, чтоб мчаться во весь дух

За мнимой выгодой; а верное известье

Меня конечно же не застает на месте.

Иль участи иной мне сроду не дано;

Иль небесами так, должно быть, суждено,

Чтоб выгода всегда Поэзии бежала,

Чтоб лира, в роскоши дряхлея, не лежала,

Но, бросив шумный Двор, звенела средь полей,

Вдали от почестей, вдали от королей.

Но не одно меня Злосчастье притесняет —

Надежда ложная мне муки причиняет —

Злодейка, что всегда морочит род людской

И за нос водит нас предательской рукой.

Кто произвел на свет обманщицу надежду,

Посеял семя зла, ужаснейшего между

Неисчислимых зол, напастей, мук и бед,

От коих нам, увы, нигде спасенья нет.

Пандора, для чего с запретного сосуда

Ты крышку не сняла подалее отсюда,

Надежду лживую оставя про запас

На небе, в Тартаре — но только не у нас?

Под вечер, перед сном она ко мне заходит,

Лукавая лиса, и разговор заводит;

Опять меня влечет приманкою пустой,

Воспламеняет ум несбыточной мечтой,

Ревнует за меня, жалеет, как о друге,

Толкует про мои достоинства, заслуги

И шепчет вкрадчиво, смущая мой покой:

«Неужто ты забыл, Ронсар, кто ты такой?»

И отвечаю я назойливой Надежде:

«При славном короле, что нами правил прежде,

Надеяться я мог: французский государь

Был милостив и щедр, и Музе на алтарь

Он приносил дары с великою охотой

И тех, кто ей служил, не оставлял заботой.

А ныне — самому выпрашивать даров?

Но я ж не стременной, не псарь в конце концов,

Не прыткий каменщик, стяжавший три аббатства, —

Столь низким способом искать себе богатства!

Ступай же от меня и зря не обольщай:

Ты надоела мне, пришелица. Прощай!»

Порою, монсеньор, мне хочется подальше

Сбежать от злой судьбы, ее вражды и фальши —

В Тоскану или в Рим, за грань альпийских скал,

Где гнусный взор ее меня б не отыскал.

Глупец, что вздумал я? Злосчастье сбить со следу!

Оно всегда со мной. Границу перееду,

Помчусь во весь опор… Глядь, позади меня

Оно пристроилось на крупе у коня.

Порою тянет вдаль, по океанским водам

Уплыть в Антарктику, к далеким антиподам —

Туда, где замышлял Виллеганьон свой рай

(И вашим именем почтил безвестный край).

Но если бы достать и сил, и прыти юной,

Чтоб бороздить моря, — с моею злой фортуной

И там не разойтись; она помчит за мной,

Волной гремящею вскипая за кормой.

Ты заблуждаешься, Виллеганьон ученый,

Мечтая изменить и сделать просвещенной

Жизнь простодушную бразильских дикарей,

Что бродят по лесам Америки своей

Нагие, дикие, не зная, есть на свете ль

Подобные слова: «порок и добродетель,

Сенат и государь, налоги и закон»,

Лишь воле собственной покорны испокон,

Лишь гласу естества послушные душою;

Не отягченные ни страхом, ни виною,

Как мы, живущие под гнетом чуждых воль;

Там каждый сам себе — сенатор и король.

Они из-за земли не ссорятся друг с другом,

Не докучают ей остролемешным плугом,

Мир на «мое-твое» не делят никогда,

Все общее у них, как воздух и вода.

Так предоставь же их той первобытной жизни,

Которую они ведут в своей отчизне;

Молю, не искушай счастливых простаков,

Не нарушай покой их мирных берегов.

Чему научишь ты, каких подаришь истин?

Дикарь усвоит счет — и станет он корыстен,

Обучится письму — и станет он хитер;

Начнутся тяжбы, ложь, недружество, раздор,

И войн безумие, и власти притязанья —

Все беды, что идут от преизбытка знанья.

Оставь же их, прошу, в их веке золотом;

Иначе, изощрясь податливым умом

И злобе выучась, — оравою мятежной

Они придут с огнем и лагерь твой прибрежный

Разрушат и спалят, не пощадив людей,

И проклянут тебя с наукою твоей

И самый день, когда негаданно-нежданно

Узрели парус твой в лазури океана.

Страшись же невзначай содеять это зло,

Чтоб рабское ярмо их шею облегло,

Чтоб их сдавил уздой бессмысленно суровой

Закон неслыханный или властитель новый,

Живи, счастливый род, без горя и тревог,

Живи и радуйся! О, если б я так мог!..

О, если б я так мог, я позабыл бы вскоре

Все происки судьбы, все Илиады горя,

Я бы очистил ум от шелухи пустой

И наслаждался бы свободой золотой!

Увы, меня гнетет и мучит неотвязно

Сознанье, монсеньор, того, как безобразно

Я докучаю вам. Но, благородный муж,

Вам ведом этот зуд незаурядных душ

Признанье обрести, снискать успех и славу

И над тупой толпой возвыситься по праву;

Да, над толпой невежд, в которых чувство спит,

Толпой бессмысленной и хладной, как гранит,

Чья мысль убогая лишь по земле влачится,

Толпою, низменной по духу своему,

Враждебной искони отважному уму.

Но чтобы обрести признанье в наше время,

Потребно честь и стыд отбросить, словно бремя.

Бесстыдство — вот кумир, кому подчинены

Все сверху донизу сословья и чины.

Бесстыдство — вот талант, питающий придворных,

Вояк заносчивых, горластых судей вздорных;

Бесстыдство — вот таран, без коего никак

Нельзя продвинуться нам в свете ни на шаг;

И от прямых заслуг — ни прока, ни почета,

Пока бесстыдство им не распахнет ворота.

Но всех бесстыднее наверняка поэт;

Нет жалче существа и неотвязней нет;

Как мушка к меду льнет, внезапно ставши смелой,

И как ей ни грози, и что ты с ней ни делай,

Кружит над мискою, пытаясь каждый раз

Отведать хоть чуток, юлит у самых глаз

И лезет под руку, жужжа бесцеремонно,

Покуда не набьет брюшко свое, сластена!

Так в точности поэт, когда его влечет

Такое лакомство, как слава и почет,

Упорно, страстно льнет к приманке аппетитной,

Присасываясь к ней пиявкой ненасытной.

И вашей добротой вот так же до сих пор

Я злоупотреблял. Простите, монсеньор;

Сейчас я вам пишу в сердцах — как бы в припадке

Безумья иль в бреду палящей лихорадки:

Порою человек, несчастьем сокрушен,

Не сознает речей, что изрыгает он.

Гнев, честолюбье, стыд и горькие пилюли

Раскаянья — во мне все так перевернули,

Такой сумятицей отозвались в письме,

Что не могу постичь, в своем ли я уме.

Однако, монсеньор, мне кажется, отчасти

Досаду я избыл, кляня свое несчастье.

И оттого, что смог печаль в стихи облечь,

Немного горести свалил с усталых плеч.

КРИСТОФЛЮ ДЕ ШУАЗЕЛЮ, МОЕМУ СТАРИННОМУ ДРУГУ

Не жаль мне, Шуазель, что пишущая братья

У нас кишмя кишит, но жаль, что без понятья

Бумаги и чернил изводят люди тьму,

Их в жертву принося тщеславью своему.

Толкает перья пыл у алчущих успеха,

Но кто не просвещен — воюет без доспеха.

При Генрихе Втором поэта два иль три

Бывали на виду, и, что ни говори,

Отчетливо звучал в ту пору голос тихий

Избранника богов средь показной шумихи.

То лютня слышалась, то лиры гордый звон.

Торжественная медь им задавала тон.

Они брались играть и на трубе Палланта, —

Так много дерзости в них было и таланта!

А вслед за ними шли кощунственной толпой

Поэты новые, и, в ярости слепой,

Все то, что первые столь превосходно пели,

Вторые портили — и в этом преуспели.

Безмозглые! Для них поэзия — товар,

Что в лавках продают, а не Господний дар!

Слетит она с высот, как легкокрылый гений,

Но выпросить нельзя у Бога вдохновений!

Посланницу небес купить, отнять, украсть

Не пробуйте: над ней бессильна ваша власть.

Земля родит нам хлеб, но целый год недаром

Крестьянин отдыхать позволит ей под паром:

Она истощена. С нее худая дань.

Колючки да былье торчат, куда ни глянь.

Французская земля, готовая к зачатью,

Была осенена Цереры благодатью.

Как почва щедрая, Мать Франция тогда

Нам родила детей, не пожалев труда.

Всем взяли сыновья: умом, происхожденьем,

Ученостью, красой, но милых чад рожденьем

Измученная мать, дабы не стать скупей

И не плодить кругом терновник и репей,

Решила отдохнуть. А доброго посева

Дождавшись, у нее опять набухло чрево.

К тому же видеть ей казалось невтерпеж,

Что поле праздное встопорщилось, как еж.

Нельзя не испустить нам горестного вздоха,

Когда кругом торчат кусты чертополоха!

Поплакала она — и зачала Белло.

И тут, могу сказать, нам сильно повезло.

Собрата своего мы приняли в Бригаду,

И, став седьмой звездой, дополнил он Плеяду.

Собранью Муз, Белло, твой простодушный пыл

Пришелся по нутру, и ты похищен был.

Наивные, — они тебя забрали в руки,

Когда ты изучал их дивные науки.

Твердили девять Муз тебе наперебой:

— Имей свой путь и вкус, и будь самим собой!

Чужому подражать не торопись открытью,

Будь верен своему высокому наитью,

Что постиженья страсть в уме твоем разжечь

Сумело и твою свободной сделать речь.

Кто по чужим следам взойдет, лишен отваги,

На Геликон, стремясь испить священной влаги,

Таким не дорожи! Свою тропу ищи

Туда, где пенятся поэзии ключи!

Но прежде, чем пришлось тебе открыться миру,

Для греков ты сумел настроить нашу лиру.

По милости твоей узнал и твой патрон,

Каким смычком играл старик Анакреон.

Какие находил, в искусстве наторелый,

Слова, чтоб описать нам Афродиты стрелы.

Как мы должны, свою оплакивая страсть,

Надеяться, вздыхать, отчаиваться, клясть.

Как звонкий тетрахорд настроить в одночасье,

И Вакха привести с Кипридою в согласье.

И как любви часы нам надобно ценить,

Покуда Атропа не перережет нить.

Да только не пиши стихом надутым, чванным.

Читателю такой покажется туманным

И отпугнет его обильем небылиц,

Невнятных вымыслов и действующих лиц.

Нет! Восхитительный, ласкающий, певучий

Потребуется слог тебе на этот случай.

Запутанный сюжет не для таких натур,

Как Афродита-мать и сын ее, Амур.

Хоть он и божество, а норовит украдкой

В тебя всадить стрелу, дружа с дурной повадкой.

Хвалу воздай тому, кто прояснить бы мог

Нам Пиндара хаос, брюзгливый, жесткий слог,

Докучный стиль письма, густой поток словесный,

Назойливую суть и смысл тяжеловесный.

Народ их не поймет. Мне мил Анакреон!

А дивная Сафо? Лесбосской лиры звон

Хочу я, чтоб у нас услышали французы,

И разом с ним — живой напев Теосской Музы.

Чем полубогом стать и музыкою сфер

Мне наслаждаться, я готов на свой манер

Счастливым быть: один, в сквозной тени древесной,

Упиться жажду я поэзией чудесной,

Что, грации полна, вздохнуть спешит, как мы,

Из-за интриг и бед любовной кутерьмы,

И горести свои с наигранною грустью

Уносит, как река, стремящаяся к устью.

Живи, античный стих, прекрасною тоской,

Что в сердце мне вложил Амур своей рукой.

Еще бы воскресить Алкмана, Вакхилида,

И к ним Кеосского добавить Симонида,

Дабы не плакал он, а несравненный хор

Дополнили б Алкей и славный Стесихор.

Белло! Читая стих божественный и чудный,

Оставь учителям — торжественный и нудный.

Да громыхает он, воинственно суров,

Затем, чтоб устрашать наивных школяров.

По воле божества, песков сыпучих бремя

На уходящий род обрушивает Время.

Забыты славные деянья, а герой,

Как безымянный гость, лежит в земле сырой.

Жестокостью небес науки и таланты

Загублены, гниют в могилах фолианты.

Но древних строк, до нас дошедших, дивный хмель

Тебе поднес Белло, дружище Шуазель!

Он Греции певцов святые откровенья,

Минувшим вдохновясь, исторг из тьмы забвенья.

Богатство утечет, как полая вода:

Бег времени его уносит навсегда.

А стих переживет и несколько династий.

Над волшебством его у Хроноса нет власти!

Останется в веках, как славы цитадель,

Сей дар, что посвящен тебе, о Шуазель!

Как в памяти людской блистал во время оно,

Так блещет и сейчас в ней стих Анакреона.

ПОСЛАНИЕ П.-Л. ЛЕСКО, СЕНЬОРУ ДЕ КЛАНЬИ

Не сотворил Господь меня для славы бранной,

И мне не суждено с кровоточащей раной

Победно умереть в пороховом дыму:

Геройских прадедов мне лавры ни к чему.

Нет, память о себе оставлю я иную,

Вот что я истинным величьем именую:

Пусть правнуки мои и через сотни лет

Прочтут, как на Парнас поднялся я — поэт!

Как добывал свой хлеб, любимец Аполлона:

Чтоб музы на меня смотрели благосклонно,

В неполных тридцать лет я был совсем седой,

С лицом болезненным, нескладный и худой,

Годами запертый в безрадостной темнице, —

Над книгами корпел — до боли в пояснице,

И, истязая плоть, убив ее почти,

Мечтал познаньями признанье обрести.

Отец корил меня за то, что я не в меру

Питаю нежное пристрастие к Гомеру

И к чарам двух его прекрасных дочерей,

К потомкам каждого, кто, становясь мудрей,

Всю душу поверял чернилам и бумаге.

Он говорил: «Глупец, подумал бы о благе

Земном! Что даст тебе бездумный кифаред?

Смычок, струну, напев? — от них один лишь вред.

Как прах развеются прельстительные трели,

Как дым рассеются — мелькнули и сгорели.

Чего ты ждешь, мой сын, от нищих аонид?

Или венок тебя убогий соблазнит

Из мирта и плюща, а может, лавром пышным

Чело ты обовьешь и шепотом чуть слышным

У тихого ручья, в пещерной полутьме,

Как будто сызмальства ты поврежден в уме,

Начнешь слагать стихи и прослывешь, бесспорно,

Отпетым дураком. Зачем же так упорно

За столь бесславное цепляться ремесло?

Оно к хорошему пока не привело

Из смертных никого: ученость всю растратив,

Не мало ли твоих возвышенных собратьев

Погибло с голоду? Не лучший ли пример

Твой упоительный божественный Гомер,

Которого до дыр ты зачитаешь скоро, —

Для вашей Музы нет ужаснее укора,

Чем этот немощный старик, — из дома в дом,

Гонимый нищетой, отчаяньем, стыдом,

Бродил он со своей троянской дребезжалкой.

Зачем искать судьбы погибельной и жалкой? —

Бартолла возлюби, законников толпу

Пополни, призови к ответу гольтепу,

Витийствуй, защищай и честного, и вора,

И нужного тебе добейся приговора.

Поклоны принимай, не думай ни о чем:

И года не пройдет, как станешь богачом.

Или врачом пойди — достойней нет занятья,

В нем древний Гиппократ (его могу понять я)

Немало преуспел на острове своем, —

Как верная сестра с Поэзией вдвоем

Жила премудрая Наука Врачеванья,

Все дал ей Аполлон, и почести, и званья,

А что другой сестре оставил скопидом? —

Кифару ржавую! — усердьем и трудом

Постигнуть должен ты причину всякой хвори,

Узнать доподлинно, что нам приносит горе,

А что живительно, — так, пользуя других,

Со временем даров добьешься дорогих.

По зову первому явись к одру больного —

Не дай тебе Господь уйти без отступного.

Или, быть может, кровь геройскую твою

Желанье горячит прославиться в бою?

Тогда к оружию! На стены крепостные

Ты двинешься, презрев опасности земные,

Тебе в живот ядром чугунным попадут,

В дыму и пламени ты обагришь редут.

Легко разбогатеть, шагая через трупы:

К наемникам своим владыки редко скупы».

Так укорял меня отец, а над рекой

Державный Гелиос могучею рукой

С востока выводил коней своих горячих

Или на западной гряде спешил распрячь их,

И то ущербная, то полная луна

Всплывала в сумраке с полуночного дна, —

Блажен, кто выбрал цель, Природе не переча:

С незримым демоном негаданная встреча

Или всевластных звезд мучительный укор

Нам не дадут пойти Судьбе наперекор.

Какие мне отец ни предлагал науки,

С Поэзией не мог я вынести разлуки.

Чем более он ей приписывал грехов,

Тем более я был охотник до стихов.

Двенадцать было мне, когда в полях привольных,

Дубравах дремлющих и рощах тонкоствольных,

В пещерах, где ручьи о чем-то шепчут мхам,

Младенческий досуг я отдавал стихам.

Мне эхо вторило, и вслед за древним Паном,

С венками, бубнами, цевницей и тимпаном,

Сильваны шумные, у края мирных вод,

С нагими нимфами водили хоровод,

Обвив игривый плющ вокруг рогов козлиных,

И отзвук празднества не умолкал в долинах.

Вначале звучная влекла меня латынь,

Но слишком далеко от вековых святынь

Родился я на свет, и я поклялся Музам,

Что и в Поэзии останусь я французом,

Что третьим, и вторым, и первым наконец

Я стану, — певческий манил меня венец,

Я в языке родном мечтал прославить имя,

Хотел быть первым здесь, а не последним в Риме.

С тех пор, как перестал перечить я Судьбе,

Я славу Франции умножил, а себе

Оставил только честь служения отчизне.

Леско, одним путем мы шли по этой жизни!

Еще учеником за партой ты сидел,

Никто не волен был твой изменить удел.

К художничеству страсть одна тебя манила,

И дерзко ты перо обмакивал в чернила

И чудеса творил, — совсем еще дитя,

Ты геометром был, уверенно чертя

Фигуры, и углы, и линии на плане,

А в двадцать ты уже не знал иных желаний,

Чем строить и ваять, — громаден гений твой:

Он зодчество связал с наукой цифровой.

Искусства древнего легко затмил ты славу

И лавры первенства завоевал по праву.

Я знаю, ты богат, Леско, и родовит,

И пышный блеск дворцов тебя не удивит,

Но в этой роскоши, знакомой с колыбели,

Влеченья творческой души не ослабели.

Бесплоден был слепых наставников упрек:

Ты дарованием своим не пренебрег.

Что пользы подпирать шестами ветви клена? —

Все ниже тяжкая клониться будет крона.

Природа не простит насилья над собой,

Напрасно спорим мы с владычицей Судьбой.

Еще король Франциск, словесности ревнитель

И тонкой красоты возвышенный ценитель,

Благоволил к тебе, а в наш надменный век

Большая честь, когда подобный человек,

Провидящий добро и зло в любом обличье,

К нам милосерд в своем монаршеском величье.

И Генрих царственный, что вслед за ним владел

Французским скипетром, немало важных дел

Успешно разрешил по твоему совету:

Беседы мудрые предпочитая свету,

Он не скрывал к тебе любви и доброты,

И в благодарность Лувр ему отстроил ты,

«Дворец, — ты говорил, — потомкам мы подарим

Во славу наших встреч с блестящим государем».

Я помню, как монарх однажды за столом

Поведал нам, что столь достойным ремеслом

«Наш друг (так он сказал), художник, скульптор, зодчий,

Не в школе овладел и не по воле отчей

И в этом близок он Ронсару моему,

Что стихотворцем стал наперекор всему».

И потому велел ты высечь на фронтоне

Богиню юную в пурпуровом хитоне,

Золотокрылую, с победною трубой,

И молвил королю: «Смотри, перед тобой

Поэзия сама — Ронсара стих нетленный

Так славу Франции разносит по вселенной!»

Нет больше Генриха, и времена не те,

Но в память о его державной доброте

Прими послание мое — оно свидетель,

Что нас высокая роднила Добродетель.

ПОСЛАНИЕ К ОДЭ ДЕ КОЛИНЬИ, КАРДИНАЛУ ШАТИЛЬОНСКОМУ

Господний мир — театр. В него бесплатный вход,

И куполом навис вверху небесный свод.

На сцене, как всегда, теснятся персонажи.

Иной переодет, иной — без маски даже!

Костюмы госпожа Фортуна им раздать

Заранее спешит — кому какой под стать,

И Добродетели, чтоб не остаться втуне,

Пытаются помочь навязчивой Фортуне.

Из кожи лезет всяк, свою играя роль.

Судьбу смешит, как фарс, печальная юдоль.

Ты зришь монарха блеск, его великолепье,

Но крючник рядом с ним является в отрепье.

А кто — Эдип, Креонт иль Агамемнон днесь,

Телеф или Аякс — тот завтра станет здесь

Разбойником в лесу прибрежном иль корсаром,

Ограбившим купца заморского с товаром?

Поставил паруса отважный мореход,

Но стряпчим быть ему на суше через год.

В роскошных париках играют лицедеи

Господ, а между тем их не берут в лакеи.

Вступает человек с природой часто в спор,

И может изменить Фортуна приговор.

Пажом во цвете лет, исполненным отвагой,

В Шотландии владеть я научился шпагой,

Не зная, что судьба, мою умерив прыть,

Прикажет мне домой с попутным ветром плыть

И, шпагу заменив оружием бескровным,

Не меченосцем стать, но пастырем духовным.

Все это говорил мне Феб, но, — дерзкий паж, —

Я отвечал:

— И ты, и твой треножник — блажь!

Я грезил битвами, и Марсу, а не Фебу,

Хотелось мне служить воинственную требу.

Я ввязывался в спор и попадал впросак,

Не склонен к мировой, зато охоч до драк.

Но озорство пришлось не по нутру Фортуне.

Как только я приплыл во Францию на шхуне,

Судьба веселый мой и простодушный нрав

Перекроила вмиг, меня к рукам прибрав.

Я помыслы свои отверг и, твердой воле

Фортуны покорясь, явился в новой роли.

Шальному ремеслу поэзии мой дар

Меня обрек, и я прилежный стал школяр.

Трудиться был готов я и во сне, и въяве,

Дабы мои стихи служили Вашей славе.

Я мыслил, что перо мое не только честь,

Но разом с ней добро сулит Вам приобресть.

Ты без богатства век протопчешься на месте,

Но хуже, если есть оно — и нету чести!

Как всякий пастырь душ, теперь надев скуфью,

С покрытой головой закончу речь свою.

Я Вас прошу явить Ронсару снисхожденье,

Когда услышите завистника сужденье,

Что, дескать, видел он Ронсарову игру.

Тот на подмостках был совсем не ко двору:

Без денег, без еды, отягощен долгами

И нездоров, едва перебирал ногами.

Притом ценитель мой добавит — вот в чем соль!

Что, Вам служа, Ронсар играл прескверно роль.

НА ОКОНЧАНИЕ КОМЕДИИ

Вот вам комедия — образчик преотличный

Земного бытия. На наш уклад привычный

С вниманьем пристальным как поглядишь порой:

Весь мир — театр, мы все — актеры поневоле,

Всесильная Судьба распределяет роли,

И небеса следят за нашею игрой.

На разных языках, в шелках или в обносках,

Выходят представлять на мировых подмостках

Вельможа и пастух, разбойник и король;

Но ни один из всех, какого б ни был роду,

Не властен сам свою переменить природу,

Прожить чужую жизнь, сыграть чужую роль.

Один пасет овец, другой народом правит,

Тот ищет почестей открыто, тот лукавит,

Тот занимается торговлей, тот — войной;

Но вечно точит всех тупой напильник страха,

И дерзких замыслов не уберечь от краха,

И призрачен, как сон, недолгий путь земной.

Дух человеческий не ведает покоя:

То радостью влеком, то одержим тоскою,

Досадой уязвлен, тщеславьем подогрет,

Он понукает жизнь, как пожилую клячу,

А коли молод он, да влюбится в придачу —

Так прочь и здравый смысл, и дружеский совет!

Честь, кротость и добро — увы, где ваше царство?

На небесах! А здесь всё — злоба, всё — коварство,

Как на большом торгу: скупают, продают,

Меняют и крадут, хулят и хвалят разом

Одну и ту же вещь и, не моргнувши глазом,

За добродетели пороки выдают.

Напрасно наш Творец привил к рассудку завязь

Воображения: так появилась зависть,

И ревность, и любовь, что разума сильней;

Как плотью, жилами, и кровью, и костями,

Так от рожденья мы наделены страстями,

И то же будет впредь — и до скончанья дней.

Так стоит ли мечтать о жизни беспорочной

На свете, где, как дым, все зыбко и непрочно,

Все переменчиво, как ветер и волна!

Блажен, стократ блажен, кто соблюдает меру,

Кто мудро следует лишь доброму примеру

И верен сам себе в любые времена.

КАРДИНАЛУ ДЕ КОЛИНЬИ

Блажен, кому дано быть скромным земледелом,

Трудиться над своим наследственным наделом,

Дожив до старости, иметь свой дом и кров,

Не быть нахлебником у собственных сынов,

Не сменой королей, но жизнию природы,

Теченьем лет и зим спокойно числить годы.

Блажен, кто Бахусу дары свои несет,

Цереру, солнце чтит, вращающее год,

Кто Ларам молится, домашним властелинам,

Кто спит под звон ручьев, бегущих по долинам,

Кому их музыка милее, чем труба,

Кровавой битвы гул и с бурями борьба.

Блажен, кто по полю идет своей дорогой,

Не зрит сенаторов, одетых красной тогой,

Не зрит ни королей, ни принцев, ни вельмож,

Ни пышного двора, где только блеск и ложь.

Ступай же, кто не горд! Как нищий, как бродяга,

Пади пред королем, вымаливая блага!

А мне, свободному, стократно мне милей

Невыпрошенный хлеб, простор моих полей.

Милей, к ручью склонясь, внимать струе певучей,

Следить за прихотью рифмованных созвучий,

Таинственных Камен подслушивать игру, —

Мычащие стада встречая ввечеру.

Глядеть, как шествуют быки, бегут телята,

Милее мне пахать с восхода до заката,

Чем сердце суетой бесплодной волновать

И, королю служа, свободу продавать.

РЕЧИ О НЕСЧАСТЬЯХ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

НАСТАВЛЕНИЕ ЮНОМУ ХРИСТИАННЕЙШЕМУ КОРОЛЮ КАРЛУ IX

Сир, недостаточно принять престол в наследство!

Вы доблестью должны украсить ваше детство.

Без доблести никак на царство сесть нельзя,

На голову, как груз, корону водрузя.

Фетида родила младенца от Пелея

И, обгоревшее дитя свое жалея,

Его бессмертием вознаградить смогла —

Ахилла в час ночной к Хирону отнесла,

Чтобы, наставленный во всем кентавром славным,

Достоинствам сумел он обучиться главным,

Искусству цену знал и суть наук постиг.

Все должен знать король, когда король велик!

Но мало овладеть лишь ремеслом военным,

Идти от стен своих победно к вражьим стенам,

Пришпоривать коня, на скакуне своем

Явиться на турнир, принять удар копьем,

Ошеломить врага мудреною засадой,

Ночною вылазкой, атакой, канонадой,

Шеренги сохранить, ряды сомкнуть в бою,

Сплотить вокруг знамен всю армию свою.

И дикие цари науку эту знают:

Они для славы в кровь короны окунают,

Как львы, которые среди других зверей

Заносчиво себя считают за царей,

Лишь если их клыки впиваются в оленя

И все вокруг полно резни и истребленья.

Не может королю достоинство сберечь,

Коль благороден он, ни кровь, ни острый меч,

Ни латы, что на грудь тяжелым давят грузом,

Но знание искусств, принадлежащих Музам.

Порою короли не избегают уз

Юпитеровых дев, высокородных Муз —

Им Музы придают почтенное обличье,

И от невежества спасают их величье,

И милосердье им небесное несут

Так, чтобы короли вершили правый суд.

В науках сведущи такие государи

И в красноречии, не говоря о даре

Физиогномики, который нужен им,

Чтоб цену узнавать всем подданным своим.

Имелся этот дар у юного Ахилла,

Который одолел столь доблестно Троила

Во Фригии; затем бестрепетный Ахилл

Явился к Трое — там он Гектора сразил.

Пентесилею он убил и Сарпедона,

Свой подвиг увенчав пожаром Илиона.

Тезей, Геракл, Язон ему во всем равны,

Как все воители бесстрашной старины.

Таким вы станете, коль Парками жестоко

Не будет ваша нить пресечена до срока.

Вам дали имя Карл. Так короля у нас

Во Франции зовут уже в девятый раз.

Но девять — все равно, что три триады рядом,

И совершенствами подобно трем триадам,

А значит, слава вам такая суждена,

Какая восемь раз тем королям дана.

Но дабы стать таким, свое искусство нужно,

Чтоб в юности порок не встретить безоружно.

Во-первых, Господа бояться должно вам,

Чтоб имени Его, Его святым словам

Открылось сердце. Вы — во всем подобье Божье,

Его поддержкой вам пренебрегать негоже.

Затем, чтоб на земле всегда преуспевать,

Смиренно вы должны чтить королеву-мать,

Ей ревностно служить — ведь вас она хранила,

Как мать, и на земле отца вам заменила.

Затем вам образец те предки-короли,

Которые в раю убежище нашли.

Беречься надобно, чтоб новомодной скверне

Никак не удалось стать достояньем черни.

Затем вы мысль должны всегда в основу класть,

Чтоб разумом одним руководилась власть:

Ведь властолюбие, обманывая разум,

На человека зло обрушивает разом.

Как тело крепнет, лень убив в самом себе,

Так разум свой должны вы укреплять в борьбе

С воображением, чудовищным дурманом,

Чтоб не смогло оно ваш дух увлечь обманом.

Но, добродетели познав, учитесь впрок

Повсюду узнавать разряженный порок —

Он рядится добром, себя являет чинно,

Но зло таит его почтенная личина.

Так самого себя вы сможете познать,

А значит, злом себя не станете пятнать.

Самопознание — вот лучшее начало,

Оно людей к добру и правде приучало.

Кто знает сам себя, нас учит Аполлон,

Тот — истинный король, хоть не воссел на трон.

Вот как начнете вы. Потом, окрепнув телом,

Став храбрым воином и человеком зрелым,

Должны вы будете учиться управлять,

Внимая подданным, им волю изъявлять,

Их знать по именам, суд не вершить жестокий,

И почитать добро, и исправлять пороки.

Несчастны короли, которым говорит

О том, чем жив народ, советник-фаворит,

Которым льстивый лжец, ища монаршей ласки,

Об этом на ухо нашептывает сказки.

Такому королю корона не нужна:

Он властвует, боясь, что оскорбит лгуна.

Но с вашим, Государь, всемилостивым нравом

Вы место короля займете с полным правом:

Не будет обделен, наш кроткий господин,

Из ваших подданных покорных ни один.

Когда вы явитесь в дворцовые покои,

Не ведая обид, пребудут все в покое.

Но если капитан сбивается с пути,

То в гавань кораблю обратно не прийти,

А если королю на шаг с дороги сбиться,

Народ пойдет за ним, и царство раздробится.

Не смеет государь, на троне воцарясь,

Вассалов оскорблять, считая их за грязь,

Поскольку ваша плоть и наша плоть — из грязи.

Фортуна не щадит ни бедняка, ни князя.

Все царства на земле не властны над собой,

Рождаются они и рушатся судьбой,

И царство, как огонь: едва оно окрепло,

Как все пришло к концу, осталась горстка пепла.

О Боге помните. Своей рукой Творец

Вас троном одарил, воздел на вас венец,

Пусть милосердие найдет у вас просящий,

Карайте тех, кто к вам придет в гордыне вящей.

Любимцам раздавать не следует чины,

Зато достойные их получить должны.

За деньги званий вы отнюдь не продавайте

И бенефиций всем подряд не раздавайте,

Гоните от себя назойливых льстецов,

Не верьте болтовне чарующей лжецов

Так, чтобы никогда пред вами не посмели

Владык соседних стран злословить пустомели!

Гоните от себя язвительность и спесь.

Вы в мире человек — всегда им будьте здесь.

Не грабьте подданных, не жмите их налогом,

Не объявляйте войн под мелочным предлогом.

Храня свое добро, запомните: оно

Не роскошь, а покой вам принести должно.

Коль скоро тяготит вас лучников охрана,

Полюбит вас народ, не видя в вас тирана,

И позабудет страх. Другие короли,

Не прячась за броней, короны сберегли.

Душе у короля быть следует такою,

Чтоб одарять народ нескаредной рукою.

Прижимистый король — какое это зло,

И сколько бед оно народу принесло!

Пусть окружают вас значительные лица,

И не препятствуйте вы их беседам литься,

А сами слушайте, как поступал ваш дед,

Король, которому поныне равных нет.

Вы, как Великий Карл, властитель величавый,

Историю свою вновь озарите славой,

И, доблесть ратную по-царски возлюбя,

Тем сохраните вы бессмертье для себя.

Не должно, чтоб народ не слушался вельможи —

Вельможе обижать простой народ негоже.

Следите за казной с расчетом и умом:

Ведь если государь вести не может дом,

Не слушают его жена и домочадцы,

Как можно за судьбу отечества ручаться!

Законы новые пуская в оборот,

Подумайте сперва, чтобы потом народ

Не вздумал действовать наперекор декретам.

Ребячество нельзя позволить в деле этом.

Одежда ваша быть роскошной не должна.

Одежда королей всегда была скромна.

И ваших доблестей бесценное сиянье

Прекрасней жемчугов на пышном одеянье.

Не денег, а друзей ищите вы всегда,

Коль рядом друга нет, то королю беда.

Любя достоинство, присущее вельможам,

На праведных людей стремитесь быть похожим.

Карайте хитреца, пройдоху, бунтаря,

Ни яростью, ни злом, ни гневом не горя,

Останьтесь веселы. Лицо с душою вместе

Да будет зеркалом любезности и чести.

Но знайте, Государь: нет прав ни у кого

Ошибки короля исправить за него,

А потому себя наказывайте сами,

Иль будет найдена вам кара небесами.

Для власти Господа нигде предела нет,

С престола своего он видит целый свет,

Оттуда суд верша, всем платит равной платой,

Не глядя, кто пред ним — король или оратай.

Пусть он любовью вас своей благословит!

Прильнете вы к нему, как древле царь Давид,

Чтобы, как этот царь, вы свой венец носили.

Без Божьей милости нет проку в вашей силе.

К ЛУИ ДЕ МАЗЮРУ

Как тот, кто из окна вниз устремляет око

И видит пред собой открывшийся широко

В разнообразии природной пестроты

Окрестный дол: здесь холм, тропа, ручей, кусты

Являются ему, а там овраг, дубрава,

Поляна, пасека, дорога, мост, канава,

Сад, виноградник, луг, пруд, пастбище, загон,

Чертополох, бурьян — куда ни смотрит он,

В пространстве медленно блуждая взором праздным,

Везде красивое смешалось с безобразным,

Хорошее с дурным, — так, Де Мазюр, и тот,

Кто не спеша читать мои стихи начнет,

Увидит, сколь они между собой не сходны:

Где хороши, где нет, где чудны, где негодны.

Что делать? Бог один непогрешим во всем.

Пестры мои стихи, как на пиру большом,

Где потчует гостей король иль князь богатый,

Различны кушанья, приправы, ароматы:

Здесь то, что хвалят все, не нравится иным,

Что сладко одному, то горько остальным,

Тот любит огурцы, а этот заливное,

Тот старое вино, а этот молодое,

Тот жареную дичь, а этот свежий крем,

И не бывает так, что пир приятен всем.

Сам государь меж тем пирует с наслажденьем,

И не смущен ничуть: ведь он не принужденьем

Гостей взыскательных на торжество собрал —

Коль правду говорить, не всякого и звал.

Я тоже не грожу судом и казнью лютой

Тому, кто книг моих не знает почему-то;

Кто хочет — их прочтет, кто хочет — купит их.

Бывает, нравится кому-нибудь мой стих, —

Я радуюсь тогда; нет — остаюсь бесстрастен:

Здесь ничего, Мазюр, я изменить не властен.

Лишь те, кто верует по-новому средь нас,

Своим брюзжанием дивят меня подчас:

«Ронсар, — твердят они, — в земле талант скрывает,

То битвы, то любовь с усердьем воспевает;

Он мог великим стать, когда бы все презрел

И одного Христа в хвалебных гимнах пел,

Но отвратил его от дум благочестивых

Коварный Сатана, отец мечтаний лживых».

Несчастные слепцы, которых с толку сбил

Расстриженный монах! Не размеряя сил,

Вы в судьи лезете: нет нужды в вашем вздоре;

Я есмь то, что я есмь, и с совестью не в ссоре,

И ведает Господь, читающий в сердцах,

Все помыслы мои и мой пред небом страх.

О Лотарингский край, ты счастлив, не доверясь

Кальвину хитрому — и от соседей ересь

Не допустив к себе! Ужель ни в чем не лгал,

Когда Писание Святое прелагал,

Потея у печи, германец дерзновенный,

Рейнвейном, духотой и злобой распаленный?

Как с места не сойдет твой дивный Амфион,

Так не признаю я, что вдохновен был он.

Недавно мне во сне летучей, смутной тенью,

Явился Дю Белле — не прежний чародей,

Который вскармливал млеком стиха князей

И мощно увлекал своей волшебной лирой

Всю Францию, теперь оставшуюся сирой, —

Но жалкий, немощный, расслабленный скелет,

Чьи кости длинные, суставы и хребет

Белели в темноте, иссушены и голы;

Сладчайшие уста, где пребывали пчелы,

Пейто и Грации, увяли, охладев;

Сияние очей, где пляска мудрых Дев

Живым и пламенным восторгом отражалась,

Померкло навсегда; угрюмо возвышалась

Безносая глава, пугая наготой, —

Казалось, опустел сам Геликон святой;

Утроба лопнула, источена червями,

И гной наружу тек обильными струями.

Я трижды простирал объятия ему,

И трижды от меня он ускользал во тьму,

Как мчится жаворонок, над пашнею взлетая,

Когда бегущая вослед собака злая,

Приблизясь, прыгает с рычаньем на него

И, кроме воздуха, не ловит ничего.

Вдруг омертвелый рот с усилием разжался,

И еле слышный хрип их бледных уст раздался,

Напоминавший треск цикады иль сверчка

Иль писк отставшего от матери щенка:

«О друг мой и собрат! Как жизнь свою, не зная

И тени зависти, тебя любил всегда я;

Ты ободрил меня, наставил и подвиг

Восславить не страшась французский наш язык;

Ты голос мой развил; тобою вдохновенный,

В Пермессе я уста омыл волной священной, —

Теперь, коль вновь судьба меня свела с тобой,

Хочу и я тебе подать совет благой:

Храни Господень страх, да Эпикур лукавый

Тебя не соблазнит своей стезей неправой,

И телом, и душой всечасно уповай

Лишь на Спасителя, ведущего нас в рай,

Покорствуй не ропща монарху и законам,

К друзьям будь ласковым, радушным, благосклонным,

Удел свой полюби, не вознося мечты

Чрезмерно высоко, — и счастлив будешь ты.

Мир призрачен и лжив: как мать, манит он лаской,

Но злобу мачехи таит под кроткой маской;

Он движется молвой и случаем слепым,

И что в нем человек? не более, чем дым

Над малым пламенем, на краткий миг зажженным.

Один Господь вовек пребудет неизменным.

Блажен, кто не живет здесь долго или тот,

Кто жизнь свою в глуши проводит без забот,

Уединение предпочитая славе, —

Не он ли средь людей мудрейшим зваться вправе?

И ты, коль с верою ко мне склоняешь слух,

А дух умершего не может лгать, мой друг, —

Отвергни жизнь двора, коварную Цирцею,

И удались в свой дом, простясь навеки с нею.

В полях, куда от вас ушел я в цвете дней,

Мы все равны: султан, торговец, лицедей,

Смиренный селянин и властелин природный,

Не ведая тревог, там движутся свободно,

По прихоти своей летят из сада в сад,

Дабы равно вкусить божественных услад,

Как пчелы легкие порхают утром мая,

На молодых цветах душистый мед сбирая.

Со мной беседуют Гомер, Эсхил, Марон,

И облик мой таков, каким описан он

В стихах Мазюра был. Там Генриха порою

Среди полубогов я вижу пред собою:

Наш добрый государь, лик раненый закрыв,

Скитается в тоске, угрюм и молчалив,

С тех пор как век его, блистательный и яркий,

Внезапно прерван был безжалостною Паркой.

И я среди теней брожу, как он, скорбя,

С тех пор как, не простясь, оставил я тебя

И тесный круг друзей — им всем при встрече снова

Свидетельствуй любовь сподвижника былого».

Так кончил призрак речь — и, поглощенный тьмой,

Как молния, пропал, сон покидая мой.

К ГИЙОМУ ДЕЗОТЕЛЮ

О Дезотель, кого Риторика и Право

И Муза сыном мнят единственным по праву,

Я в ужасе гляжу, как медлит наша знать,

Когда Европу всю грозит лавина смять,

Сплотить в союз людей, державе на защиту,

Как ты, готовых встать, и ей служить открыто,

И делом, до небес вновь поднятым тобой,

Возвысить Скиптр, что чернь смогла попрать пятой.

Способны в наши дни и короли и принцы,

Оружие забыв, хранить покой провинций —

Не нужно им солдат, чтоб чернь держать в узде;

Но книга и закон князьям нужны везде —

Орудья, коими легко толпе строптивой

Умерить пыл и нрав привить миролюбивый;

Надежно впредь дома свои мы защитим

Не сталью острою — лишь разумом живым;

И будет бить врага любой, кто братьям верен,

Той палкой, коей враг побить нас вознамерен,

Наш недруг книгами искусно совратил

Народ, и тот, пленясь, на ложный путь вступил —

Что ж, книгами и мы с врагом затеем драку,

Мы — книгами в ответ и книгами в атаку,

Скрывая, что у нас слабеет сил напор:

Атака тем сильней, чем яростней отпор.

Но нет, не вижу я, чтоб кто-нибудь вступился

За дело правое и от врага отбился,

Наш стан теснящего, чтоб кто-то, взяв перо,

Наш защищал закон как высшее добро;

Народы зрят оплот лишь в милости Господней,

Лишь воля неба, мнят, спасет от преисподней;

Растерянность поднять нам не дает руки —

Победным шествием идут бунтовщики.

В Троянскую войну, когда гнала Эллада

Троянских юношей к стенам родного града,

Когда герой Ахилл, закрыв ручьям пути,

К Фетиде им мешал дань водную нести,

И те, кто в граде жил, ступить вовне не смея,

И те, кто жил вовне, за стенами Сигея, —

Провинны были все; мой Дезотель, вот так

Оплошны ныне мы и наш провинен враг.

Провинны те, дерзнув державу опрокинуть

И Принцев силою с дороги отодвинуть,

И возомнив, что нет для наглости препон,

И новой сказкою топча седой закон,

Провинны те, сойдя с дорог, отцами данных,

Чтоб следовать путем учений чужестранных,

Провинны, наплодив ту пасквильную дрянь,

Угрозы грязные сановнейшим придворным,

Чтоб только пищу дать скандалам самым черным,

Провинны, мня, что здесь ослепли все подряд,

Что зрячи лишь они и лишь у них есть лад,

Что будто мы идем, заблудшие, стезею

Не Богом данною, но ложною, земною,

Провинны, мня, что Бог лишь Лютеру не зря

Явился во плоти и, шире говоря,

Что Церковь, впавши в блуд, век, верно, уж десятый

Вино притворства пьет и праздного разврата,

А все, что Кухорн смог вложить в слова свои,

Иль Цвингли, иль Кальвин, мятежники сии,

Важней, чем Церкви всей согласье иль законы,

Что учредил Собор, где был весь мир ученый.

Зачем же нам и впредь на Бога уповать,

Коль, зная обо всем, дозволил он блуждать

Столь долго Церкви всей? Он промах сам замыслил?

В чем выгоду себе Всеведущий расчислил?

Кой прок, какая честь так прятаться во тьму,

Чтоб Лютеру являть свой облик одному?

Но мы провинны тож: наместника земного

С времен Григория не знали мы такого,

Чье слово жгло б сердца; провинен в том наш брат,

Что Церковь благ своих лишает бедных чад:

Неудивительно, что в пору грозных схваток

Благого пастыря Петра челнок столь шаток,

Ведь неуч, коему пятнадцать лет навряд,

Бог знает что за хлыщ, бог знает что за фат,

У Церкви блага все берет и бенефиций

За деньги продавать нимало не боится.

А Павел что б сказал, коль появился б тут,

О клириках младых, что в мысли не берут

Опеку бедных чад, хоть шерсть стригут охотно,

Не прочь и кожу драть; порхают беззаботно,

Молитву позабыв и проповедь, они,

Надушены, в шелках, средь нег и болтовни,

В охоте и пирах, средь ветрениц распутных

Бегут от Божьих благ ради забав минутных.

Что б он сказал, узрев, как церковь днесь живет,

Основанная им как скромности оплот,

Оплот терпения, щедрот, любвеобилья,

Вне торга, вне угроз, вне выгод, вне насилья,

Нагою, нищею, изгнанницей, в рубцах

От палок и хлыстов, в тревогах и слезах,

Узрев, что днесь она пышна, жирна и чванна,

К поместьям и деньгам любовью обуянна,

Что чванны пастыри, а папы свысока

Глядят, одетые в парчу, в меха, в шелка?

Он, верно б, пожалел, что вынес все впустую —

И бичевания, и казнь свою страстную,

И все скитания; такой распад узрев,

Себе на голову призвал бы Божий гнев.

Исправить ныне след сто тысяч нарушений,

Что клир успел свершить, ища обогащений;

Ведь страшно, как бы гнев Верховного Творца

За прегрешенья нас не стер земли с лица.

Какой же страх еще таится за спиною?

Хоть дело лютеран неправое, дурное,

Но за него стоят, а мы — к чему скрывать? —

За дело правое не можем постоять.

О, коль счастливы те, кому всегда могила

В теченье девяти веков покой дарила!

Счастливы старики благих былых веков,

Кто в вере отческой земной покинул кров, —

Пока на Церковь груз не лег тяжелой хвори,

Не смел бы Хаусшейн явиться нам на горе,

Ни Цвингли, ни Кухорн, ни Лютер, ни Кальвин,

И предки мудрые, доживши до седин

Без обновления церковного обряда,

Сходили в гроб, где их ждала небес отрада.

Бедняжка Франция! Как непомерный груз,

Раздор во мненьях лег на первый твой союз.

Твои сыны тебя не холят, но терзают,

За шерсть козлиную друг друга истязают,

И, будто прокляты злой волею, в бою

Металл заостренный вонзают в грудь твою.

Мы не довольно ли платили в виде дани

Пьемонту, Фландрии, Неаполю, Испаньи

Кровь наших жил, чтоб днесь свои ножи воткнуть

В тебя, о наша мать, в твою родную грудь?

Мы повод подаем шальным турецким ордам

Взирать на наш раздор с насмешничеством гордым —

Для войн с неверными тяжелы на подъем,

Мы друг на друга здесь свирепо в бой идем;

Судьба иль Божий гнев хотят, чтобы от сына

К тебе, о Франция, пришла твоя кончина.

Ужель Судьба велит, чтоб наш французский трон,

Пред коим немец, англ, испанец был склонен,

Повергся вдруг во прах по манию вассала,

Чья спесь покорности от братьев возжелала?

Трон, пред которым встарь весь Божий мир дрожал,

Который подданных за море посылал,

Чтоб Палестину взять, Сидон, Антиохию,

Всю Идумею, Тир и те места святые,

Где Иисус на крест взошел за смертных всех,

Бесценной кровью смыл нас отягчавший грех.

Трон, пред которым встарь Восток лежал во прахе —

Перс, турок, мамелюк, татарин — в лютом страхе.

Короче, миром всем столь устрашен и чтим,

Он жертвой должен стать ужель сынам своим?

Ты, Франция, в беде сама виновна частью,

Я тыщу раз в стихах взывал к тебе со страстью:

Своим ты мачеха, а чужестранцам мать,

Хоть в трудный час от них подмоги не видать;

И без хлопот берет всяк иноземец бравый

Те блага, что лишь нам принадлежат по праву.

Хотя б один пример — вот Дезотель, мудрец,

Кто книгами хвалу сыскал благих сердец,

Кто долго при дворе на должности невзрачной

Служил, бедняк, пока в день, для него удачный,

Медлительности враг добрейший кардинал

Вновь по миру его, потешась, не послал.

Ты ценишь слуг своих столь непомерно мало,

Что, право, от стыда тебе краснеть пристало.

И столь же ты глуха к Пророкам, что Господь

Избрал меж чад своих и коим кровь и плоть

Дал в сем краю, чтоб здесь твою беду пророчить

Грядущую, но ты спешишь их опорочить.

Да, может быть, смогла миров Господних высь

Чрез Нострадамуса с пророчеством срастись,

Иль мужем Демон злой иль добрый дух владеет,

Иль от природы он душой взмывать, умеет,

Засим среди небес сей смертный муж парит,

Пророчества свои нам сверху говорит,

Иль мрачный ум его, томясь глухой тоскою,

От жидкостей густых стал сочинять такое;

Но он таков, как есть: что ни тверди мы, все ж

Неясные слова, что в нас вселяют дрожь,

Как встарь у эллинов оракул, многократно

Предсказывали нам весь ход судьбы превратной.

И я б не верил им, коль Неба, что дает

Нам зло или добро, я в них не видел плод.

Да, Небеса скорбят, что ныне обесславлен

Могущественный трон и знак недобрый явлен:

Не прекращался дождь год целый ни на час,

Комета яркая над головой у нас

Горела, сея страх, и вот, к боязни вящей,

С небес разверзнутых обрушен столп горящий.

Наш Принц скончался вдруг среди благих услад,

А сын его младой заботой был объят

О подданных своих, и вот покой дворцовый

Надежность потерял для принца молодого.

Ни предков праведных и славных чудеса,

Ни храмов множество, взнесенных в небеса,

Ни беспорочный трон, ни край благой и сильный,

К войне приверженный и книгами обильный,

Ни доброта души, ни мыслей простота,

Ни явная во всем величия черта,

Ни веры глубина, ни пыл благочестивый

Смиренной матери или жены стыдливой

О малой милости не упросили Рок,

Чтоб обошла беда его благой порог,

Чтобы заразный дух отравленной Саксоньи

Сюда, во Францию, не нес свое зловонье.

Коль Гизов доблестных неукротимый пыл

В беде б согражданам защитой не служил,

Коль в час опасности б их дух утратил смелость

И пламя страха в нем и лени разгорелось,

То пошатнулся б трон, и лютеранский яд

В религию отцов сумел внести распад.

Но Франсуа один оружье в бой направил,

Бесстрашно грудь свою под дуло бед подставил,

А Карл молитвою и проповедью смог

От Духа отвести злой ереси клинок.

Ученье строгое, предвиденье последствий

Народу помогли спастись от тяжких бедствий.

Да, Гизы зависти и Року вопреки

И вере, что несут с собой бунтовщики,

Кощунственную рать громили очередно,

Вернув религии ее оплот исходный.

О Господи, молю, в награду за труды,

Что взяли на себя два Принца в час беды,

А также в знак того, что зов мой и тревога

Доверия в тебе рождают хоть немного,

Пускай два Гиза, что, собрав из черепков,

К нам веру древнюю хотят вернуть под кров,

Блистают, взысканы щедротой властелина,

И пусть от черни их убережет судьбина.

Даруй, чтоб дети их и дети их детей

Такими ж честными прослыли меж людей,

Чтоб славу обрели, чтоб в мире, без разбоя

Смогли прожить весь век в отеческом покое;

Иль если бедствие иль случай роковой

Обоим им грозит из зависти глухой,

Ты на бунтовщиков направи жала терний

Или на неуча, главу глумливой черни, —

Сей недостоин червь к светилу взором льнуть

И воздух тот вдыхать, что нам наполнил грудь.

СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ЛЕТ

* * *

Едва Камена мне источник свой открыла

И рвеньем сладостным на подвиг окрылила,

Веселье гордое мою согрело кровь

И благородную зажгло во мне любовь.

Плененный в двадцать лет красавицей беспечной,

Задумал я в стихах излить свой жар сердечный,

Но, с чувствами язык французский согласив,

Увидел, как он груб, неясен, некрасив.

Тогда для Франции, для языка родного,

Трудиться начал я отважно и сурово

И множил, воскрешал, изобретал слова,

И сотворенное прославила молва.

Я, древних изучив, открыл свою дорогу,

Порядок фразам дал, разнообразье слогу,

Я строй поэзии нашел — и волей муз,

Как Римлянин и Грек, великим стал Француз.

ЭКЛОГА[2]

ОРЛЭАНТЭН

Коль время года, день, и место, и стремленье,

Любовью зажжено, велит начать нам пенье,

Петь будем, пастухи, и наши голоса

На тысячу ладов повторят пусть леса.

Эмалью красок сто здесь луг покрыли разом,

Здесь нежная лоза сплела побеги с вязом;

Здесь — тень прохладная колеблемых листов,

Дрожащих тут и там под веяньем ветров;

Заботливые здесь и пчелы на лужочке

Целуют и сосут душистые цветочки,

И с хриплым ропотом лесного ручейка

Здесь птичьих голосов сливается тоска.

Зефиры в соснах тут согласно присмирели, —

Лишь наши в лености повиснули свирели

С бездействующих шей, и этот день младой

Зимой нам кажется; другим же всем — весной.

Тсс!.. Под пещерный кров теперь взойдем в прохладу

И песню пропоем. Залогом я в награду

Тому, кто победит, оленя ставлю вам

Ручного, — ходит он за мною по пятам.

В долине молодым он был похищен мною

У пестрой матери с спиною расписною.

Я выкормил его, частенько щекоча,

И гладя, и чеша, и к ласкам приуча,

То возле зелени, то у воды проворной, —

И дикий нрав его смог обратить в покорный.

Я для Туанон берег оленя моего,

И именем моим зовет она его.

Она всегда его целует иль душистый

Венок на лоб кладет или на рог ветвистый,

То цепь из раковин морских на рамена

Роскошные ему накинет вдруг она;

Кабаний с цепи клык повис серпообразный,

Как месяц, что блестит, круглясь дугой алмазной;

Задумчив он бредет, куда нога ведет;

Тенистыми сейчас лугами он идет,

То в мшистый водоем посмотрится с откоса,

То в углубленье спит горбатого утеса

И, резвый ввечеру вернувшийся домой,

Из рук иль со стола хлеб поедает свой;

Вкруг резвится меня и псу грозится рогом,

Что с лаем на него несется за порогом,

Звенит бубенчиком, потом ложится спать

На чердаке Туанон, — та любит с ним играть;

И терпит он, ее наложенный руками,

Ошейник с кисточкой, богатый бубенцами.

Мхом, папортником набитого седла

Нести он может груз; беспечна и смела

И не боясь упасть, одной она рукою

Придерживается за рог, меж тем другою

Убор из веточек слагает над хребтом;

На водопой его отводит вечерком,

Одна, из белых рук его пить воду учит…

Итак, кто победит сегодня, тот получит

Оленя этого и будет рад душой,

Что милой поднесет подарок столь большой.

АНЖЕЛО

Поставлю я козла. Пригорком и долиной

Идет, как капитан, он с армией козлиной.

И смел он, и силен, и в теле, и могуч,

Скор, резов, оживлен, и быстр, и попрыгуч.

Он чешет, заднюю подняв высоко ногу,

Браду, а между тем косится на дорогу.

Размерен глаз его, он гладким строг челом,

Уверен шаг его; он смотрит гордецом.

Он смел с волками, как ни будь они опасны,

И с псами, что одним ошейником ужасны.

Нет, над тенистою скалою водружен,

Едва завидит их, всегда глумится он.

Четыре рога он несет над головою, —

И прямы нижних два, как столб, что над межою

Поставил селянин почтенный в знак того,

Что поле спорное теперь уже его.

А два, которые соседствуют с ушами,

Завились десятью, пятнадцатью кругами,

Все в мелких складочках, чтобы пропасть потом

В шерсти, которая спадает надо лбом.

Поутру сей козел, проснувшись за оградой,

Не ждет, когда пастух свое закличет стадо,

Но, громким шорохом тревожа спящий хлев,

Сам отворяет дверь, задвижку рогом сдев,

И коз своих ведет, надменно выступая

И их на целое копье опережая;

И мерно вечерком домой приводит в срок,

Дробя копытами слежавшийся песок.

Он никогда, дерясь, не проиграл сраженья;

Всегда, куда б ни шел, он проявлял уменье

Стать победителем, вот почему козлов

Всех приучил он чтить удар своих рогов.

Я ставлю все ж его, и коль рассудишь строго,

Олень твой Туанон пред ним не стоит много.

НАВАРРЭН

В суме охотничьей, из буковых корней

Есть чаша у меня; из дерева над ней

Две ручки, мастерством отменные, круглятся,

И разные на ней изображенья зрятся.

Поближе к горлышку художник поместил

Сатира страшного. Руками он схватил

Посередине стан пастушки белоснежной

И хочет уронить на папоротник нежный.

Убор ее упал, и ветерок шальной

Играется волос роскошною волной.

И нимфа гневная, рассерженная, строго

Назад откинула лицо свое от бога,

Стараясь вырваться, и правою рукой

Рвет волосы с брады и с груди завитой,

И нос ему приплюснула рукою левой:

Напрасно — все ж сатир господствует над девой!

Три малых мальчика, полуобнаженны,

Как настоящие, и пухлы, и полны,

По кругу явлены. Один решился тайно

Сатира разлучить с добычею случайной,

Ручонкой дерзкою стараясь как-нибудь

У козлоногого ладони разомкнуть.

Другой, рассерженный, в волнении сугубом

В бедро власатое вцепился острым зубом

И, за икру схватясь, так сильно укусил,

Что кровью ногу всю косматый оросил;

А пальцем манит он уж мальчика второго,

Чтоб на зубах повис он у бедра другого, —

Но тот, согнувшийся в подобие дуги,

Старается извлечь занозу из ноги,

Присевши на лужок, где мурава густая,

И зова мальчика совсем не примечая.

Телушка над пятой глядит, как из нее

Меж тем язвящее он тащит острие

Занозы, впившейся в его живое тело,

И это так ее захватывает дело,

Что позабыла пить и есть совсем она, —

Так сильно пастушком-младенцем пленена,

Который, скрежеща, занозу исторгает

И навзничь тотчас же от боли упадает.

ГИЗЭН

В ответ на кубок твой поставлю посох я.

Недавно я сидел на берегу ручья,

Чтоб дудку починить; в ее отверстье дую.

Смотрю, — к воде простер вяз ветку молодую

Без складок и узлов; тогда, сейчас же встав

И в руку радостно садовый ножик взяв,

У корня срезал сук, корою покровенный,

Стал ударять его я с силою отменной,

Во всю длину его над ближним был лужком,

И начетверо ствол перерубил потом.

Зеленый сук сушил на солнце нестерпимом

И, чтобы тверже стал, держал его над дымом.

Снес к Жану наконец, который сделал мне

Тот посох из сука, и в нашей стороне

Не сыщешь пастуха, кто не был бы согласен

Дать за него быка, — так вид его прекрасен.

Искусным образом миллион узлов на нем, —

Чтоб не скользить руке, — отмечены гвоздем.

Чтоб он не портился, с землей соприкасаясь,

Внизу сверкает он, весь медью облекаясь.

Железным острием закончен посошок,

Опорой для всего, так, может пастушок

Стать левою ногой, на верх же упирая

Рукой, когда играть не хочет он, мечтая.

Вся ручка — медь, весь верх — сверкающая жесть,

Слегка скривленная; травы коль нужно снесть

Для стада, — не одна повиснет тут копенка,

Так все железо здесь изрезано и тонко.

И нимфа — чудный труд! — написана на нем,

Что сушит волосы под солнечным лучом,

Они же там и здесь на шею ей свисают

И струйкой тоненькой по посоху стекают.

Одной она рукой их хочет приподнять,

На левой стороне их к уху подобрать

В тугие завитки, другой же натянула

Их с правой стороны и нити обернула,

Что губкой холены, меж пальцев, и течет

Из выжатых волос на посох пена вод.

Близ нимфы, возле коз, есть мальчик; он срывает

Тростинки тонкие и меж собой сплетает,

Сам на колено встал, согбенный, и с трудом

Он давит пальцем их, чтобы связать узлом;

Их в равномерную располагает сетку,

Для кузнецов себе устраивая клетку.

Далеко за его покоится спиной

Корзинка полная. Лиса к корзинке той

Протягивает нос и с хитростью искусной

Нежданно у него съедает завтрак вкусный.

Он видит воровство, но этим не смущен,

Работой начатой всецело поглощен.

Сей посох я готов отдать для той же цели,

Меж тем ценю его не менее свирели.

МАРГО

Я победителю в награду принесу

Дрозда. Его на клей поймала я в лесу;

И расскажу, как стал рабом моей он клетки

И как родимые запамятовал ветки.

Я слушала его, забравшись в наш лесок;

Мне нравился полет его и голосок,

И платье черное над горделивым станом,

И клюв его, как будто бы пропитанный шафраном.

Узнала место я, откуда он певал,

Где перышки в жару дневную омывал.

Брег ветками устлав с изрядным слоем клея,

Где воду верхнюю тревожит ветер, вея,

В траву я спряталась у ближнего куста

И стала ждать, чтоб пить явилась птичка та,

И только зной дневной палить стал землю сильно,

И роща пышная, ветвями изобильна,

Бессильна стала скрыть жар солнечных лучей,

И жаждою томить он стал сердца зверей,

Как дрозд, открывши рот, с отвисшими крылами,

Томимый жаждою, спустился над ветвями

На клейкий бережок и протянул — глядишь, —

Головку, чтобы пить (бедняжка думал лишь

Об удовольствии), как вдруг крылом и шейкой

Он неожиданно прилип к той смазке клейкой.

Вот перья все в клею; не то, что улетать,

Прыжками мелкими он только мог скакать.

Я тотчас же бегу и быстро похищаю

Свободу сладкую, под платье забираю,

Из прутьев лабиринт плету ему сама, —

И куст родной ветлы уже ему — тюрьма.

Он — в клетке; и с тех пор, уйдет ли солнце в воды

Иль кажет золото косы очам природы,

И в самую жару, когда ложится скот

И жвачку медленно под ивами жует,

Я так блюла его и так шептала в ухо,

Что чрез пятнадцать дней он стал уж чудом слуха;

Он песню сельскую забыл в немного дней,

Меж тем запоминал уроки посложней,

Любовью полные. Одно произведенье

Храню я в памяти, хотя изобретенья

Обычного, но все ж скажу его ясна

Чтобы для всех была того дрозда цена:

«Ксандрэн, ты розан мой, гвоздичка, друг мой сладкий,

Тебе принадлежу и весь мой скот!

И солнце, что ни ночь, идет на отдых краткий,

Но от любви к тебе Марго не устает!»

И знает тысячи он песенок прелестных;

Он от пастушек их запомнил местных,

Затем что выучит он все, что ни споешь.

И хоть он дорог мне, его я ставлю все ж.

СОЛОВЕЙ

Мой друг залетный, соловей!

Ты вновь на родине своей,

На той же яблоневой ветке

Близ темнолиственной беседки,

И, громкой трелью ночь и день

Родную наполняя сень,

Спор воскрешаешь устарелый —

Борьбу Терея с Филомелой.

Молю (хоть всю весну потом

Люби и пой, храня свой дом!),

Скажи обидчице прелестной,

Когда померкнет свод небесный

И выйдет в сад гулять она,

Что юность лишь на миг дана,

Скажи, что стыдно ей, надменной,

Гордиться красотой мгновенной,

Что в январе, в урочный срок,

Умрет прекраснейший цветок,

Что май опять нам улыбнется

И красота цветку вернется,

Но что девичья красота

Однажды вянет навсегда,

Едва подходит срок жестокий,

Что перережут лоб высокий,

Когда-то гордый белизной,

Морщины в палец глубиной,

И станет высохшая кожа

На скошенный цветок похожа,

Серпом задетый. А когда

Избороздят лицо года,

Увянут краски молодые,

Поблекнут кудри золотые,

Скажи, чтоб слезы не лила

О том, что молодость прошла,

Не взяв от жизни и природы

Того, что в старческие годы,

Когда любовь нам не в любовь,

У жизни мы не просим вновь.

О соловей, ужель со мною

Она не встретится весною

В леске густом иль средь полей,

Чтоб у возлюбленной моей,

Пока ты славишь радость мая,

Ушко зарделось, мне внимая.

АМАДИСУ ЖАМЕНУ

Три времени, Жамен, даны нам от рожденья:

Мы в прошлом, в нынешнем и в будущем живем.

День будущий — увы! — что знаешь ты о нем?

В догадках не блуждай, оставь предрассужденья.

Дней прошлых не зови — ушли, как сновиденья,

И мы умчавшихся вовеки не вернем.

Ты можешь обладать лишь настоящим днем,

Ты слабый властелин лишь одного мгновенья.

Итак, Жамен, лови, лови наставший день!

Он быстро промелькнет, неуловим, как тень,

Зови друзей на пир, чтоб кубки зазвучали!

Один лишь раз, мой друг, сегодня нам дано,

Так будем петь любовь, веселье и вино,

Чтоб отогнать войну, и время, и печали.

ПРИНЦУ ФРАНЦИСКУ, ВХОДЯЩЕМУ В ДОМ ПОЭТА

Убранством золотым мои не блещут стены,

Ни в мрамор, ни в порфир мой дом не облачен,

Богатой росписью не восхищает он,

Не привлекают взор картины, гобелены,

Но зодчий Амфион в нем дар явил отменный,

Не умолкает здесь певучей лиры звон,

Здесь бог единственный, как в Дельфах, Аполлон

И царствуют одни прекрасные Камены.

Любите, милый принц, простых сердец язык,

Лишь преданность друзей — сокровище владык,

Оно прекраснее, чем все богатства мира.

Величие души, закон и правый суд —

Все добродетели — в глуши лесов живут,

Но редко им сродни роскошная порфира!

ШАЛОСТЬ

В дни, пока златой наш век

Царь бессмертных не пресек,

Под надежным Зодиаком

Люди верили собакам,

Псу достойному герой

Жизнь и ту вверял порой,

Ну а ты, дворняга злая,

Ты, скребясь о дверь и лая,

Что наделал мне и ей,

Нежной пленнице моей

В час, когда любви утехи

Мы вкушали без помехи,

Превратив каморку в рай,

Ну зачем ты поднял лай?

Отвечай по крайней мере,

Что ты делал возле двери,

Что за черт тебя принес,

Распроклятый, подлый пес?

Прибежали все на свете:

Братья, сестры, тети, дети, —

Кто сказал им, как не ты,

Чем мы были заняты,

Что творили на кушетке!

Раскудахтались соседки,

А ведь есть у милой мать,

Стала милую хлестать —

Мол, таких вещей не делай!

Я видал бедняжку белой,

Но от розги вся красна

Стала белая спина,

Кто, скажи, наделал это?

Недостоин ты сонета.

Я уж думал: воспою

Шерстку пышную твою.

Я хвалился: что за песик!

Эти лапки, этот носик,

Эти ушки, этот хвост!

Я б вознес тебя до звезд,

Чтоб сиял ты с небосклона

Псом, достойным Ориона.

Но теперь скажу я так:

Ты не друг, ты просто враг,

Ты паршивый пес, фальшивый,

Гадкий, грязный и плешивый, —

Учинить такой подвох!

Ты — плодильня вшей и блох,

От тебя одна морока,

Ты блудилище порока,

Заскорузлой шерсти клок.

Пусть тебя свирепый дог

Съест на той навозной куче,

Ты не стоишь места лучше,

Если ты, презренный пес,

На хозяина донес.

* * *

Я так спешил к тебе (отчаянье берет!),

А ты и поцелуй едва мне подарила,

Невкусный поцелуй, холодный, как могила, —

Диана Феба так целует дважды в год.

Невеста — жениха, когда кругом народ,

И внучка — бабушку. Ужель ты разлюбила?

Где влажность томная, где жар, и страсть, и сила,

И нежность губ твоих? Иль горек стал мой рот?

Учись у голубей: они весь день украдкой,

Целуясь, клювом в клюв, воркуют в неге сладкой,

И для забав любви им даже мало дня.

Так я прошу тебя, как это мне ни грустно:

Ты лучше никогда уж не целуй меня,

А хочешь целовать — так уж целуйся вкусно.

* * *

Чтоб ваш любовник был в служенье терпелив,

Вам нужно лишь любить, — не притворяться в этом.

Одним огнем пылать, одним светиться светом.

Учить язык любви, который так правдив.

Веселой, нежной быть, строптивость усмирив,

На письма отвечать и на привет приветом,

А там, где и слова и письма под запретом,

Уметь высказывать глазами свой порыв;

Хранить его портрет; сто раз на дню украдкой

Брать в руки, целовать его в надежде сладкой,

Стремиться две души, два тела слить в одно,

Делить с ним каждое сердечное движенье, —

И дружбы истинной в нем прорастет зерно.

Нельзя лишь так, как вы — любить в воображенье!

* * *

Как вьется виноград, деревья обнимая

Всей силой гибких рук,

Прижмись ко мне, прильни теснее, дорогая,

Сто раз обвей вокруг.

Прелестное лицо, как бы впадая в дрему,

Склони к щеке моей,

Свой пламень в грудь мою, своей любви истому

Лобзаньем перелей.

Не отнимая губ, не проронив ни слова,

Дай в мир иной уйти,

Сожми еще сильней и поцелуем снова

К земному возврати.

Дай это счастье мне, и я клянусь твоею

Бессмертной красотой —

Другую полюбить вовеки не сумею,

Не воспою другой.

Мне рабство дивное терпеть не будет трудно,

Каков бы ни был гнет,

И нас в Элизиум таинственное судно

Обоих унесет.

То будет смерть в любви, — от нас уйдет земное

Там, в миртовой сени,

Где с героинями поэты и герои

Проводят в счастье дни;

Под звуки лютни там мы пляской насладимся

У тихоструйных вод,

Наскучив плясками, под лавры удалимся,

В темно-зеленый грот.

Пойдем бродить в луга, в весенние долины,

Где ласкова лазурь,

Где мирты зыблются, где зреют апельсины,

Не знающие бурь.

Где, не сменяемый влекущим лето маем,

Царит апрель всегда,

Где радует земля обильным урожаем,

Не требуя труда.

И тени светлые любивших в дольном мире

Стекутся к нам толпой,

И будут счастливы, что на загробном пире

Нас видят меж собой.

И сядем среди них мы на траве цветущей,

И, радуясь гостям,

Любая в их кругу, под сладостною кущей,

Уступит место нам:

И та, что, лавром став, спаслась от Аполлона,

Стыдлива и горда,

И с Артемидою грустящая Дидона,

Печальная всегда.

И на спине быка уплывшая беглянка,

Царица красоты,

И первообраз твой, бессмертная гречанка,

Чье имя носишь ты.

* * *

Я посылаю вам букет. В букете —

Цветы, чей лучший полдень миновал:

Когда бы я их нынче не сорвал,

Они б увяли завтра на рассвете.

Пускай напомнит вам судьба соцветий,

Что красота — непрочный матерьял,

И как бы ярко день нам ни сиял,

Он минет, как минует все на свете,

Проходит жизнь, проходит жизнь, мадам,

Увы, не дни проходят — мы проходим —

И нежность обреченную уводим

Навстречу сокрушающим годам.

Все наши ночи — забытья кануны.

Давайте же любить, пока мы юны.

КАРДИНАЛУ ШАРЛЮ ЛОТАРИНГСКОМУ

Во мне, о монсеньор, уж нет былого пыла.

Я не пою любви, скудеет кровь моя,

Душою не влекусь к утехам бытия,

И старость близится, бесплодна и уныла.

Я к Фебу охладел, Венера мне постыла,

И страсти эллинской — таить не стану я —

Иссякла радостно кипевшая струя, —

Так пеной шумною вина уходит сила.

Я точно старый конь: предчувствуя конец,

Он силится стяжать хозяину венец,

На бодрый зов трубы стремится в гущу боя,

Мгновенья первые летят во весь опор,

А там слабеет вдруг, догнать не может строя

И всаднику дарит не лавры, но позор.

ПОДРАЖАНИЕ МАРЦИАЛУ

Природа! Ты в меня вложила зряшный труд:

На что мне здравый ум и тело без изъяна?

Зачем я не дикарь, не полуобезьяна,

Не олух, не фигляр, не юркий лилипут?

Родись я карликом, будь я дворцовый шут,

Я в день полсотни су имел бы постоянно,

И милость короля, и ласки знати чванной,

И лакомый кусок, и роскошь, и уют.

Отец! На что мне знать латынь? Тебе бы надо,

Заранее свое обезобразив чадо,

Сдать в школу дураков, чтоб вырастить глупца.

О песни! о тщета! несчастные Камены!

Прочь арфу, прочь свирель — да смолкнет лад священный,

Коль ныне жалкий шут счастливее певца!

ЭЛЕГИЯ

Жаку Гревену

Гревен, в любом из дел мы до вершин дойдем:

Достигнет человек ученьем и трудом

Великой тонкости в искусстве адвоката

Иль в славном ремесле потомков Гиппократа.

И ритор пламенный, и важный философ,

И мудрый геометр — средь медленных трудов

Восходят к высшему по скале постепенной.

— Но Муза на земле не будет совершенной,

И не была, Гревен. Пристало ль Божеству

Воочью смертному являться существу? —

Не вынесет оно, убогое, простое,

Восторг возвышенный, неистовство святое.

Поэзия сродни таинственным огням,

Что вдруг проносятся по зимним небесам —

Над лугом, над ключом, в полях или над чащей,

Над рощею святой и над деревней спящей —

Горят и движутся, летят они, в ночи

Раскинув пламени свободные лучи:

Сбирается народ и, трепеща в смущенье,

Читает в сих огнях святое возвещенье.

Но свет их, наконец, слабеет и дрожит,

И вот уже наш взор его не уследит:

Нет места, на каком навек он утвердится,

А там, где он угас, уж он не возгорится.

Он странник, он спешит, незрим, неуследим,

И ни одна земля не овладеет им.

Уйдя из наших глаз, найдет его сиянье

(Как мы надеемся) другое обитанье.

Итак, ни Римлянин, ни Грек, ни Иудей,

Вкусив Поэзии, не завладели ей

Вполне и всей. Она сияет благосклонно

С небес Германии, Тосканы, Альбиона

И нашей Франции. Одно любезно ей:

В неведомых краях искать себе друзей,

Лучами дивными округу одаряя,

Но в темной высоте мгновенно догорая.

Так ни гордись никто, что-де ее постиг:

Повсюду странница, у каждого на миг,

Ни рода, ни богатств не видит и не взыщет,

Благоволит тому, кого сама отыщет.

Что до меня, Гревен, — коль не безвестен я,

Недешево далась мне эта честь моя:

Не знаю, как иной, кого молва лобзает, —

Но вот что знаю я: меня мой дар терзает.

И если я, живой, той славой одарен,

Какая мертвецу украсит вечный сон, —

Испив пермесских струй, как бы во искупленье

Я одурманен сном, мечтательством и ленью,

Неловок, неумел — печальнее всего:

Я не уйду, Гревен, от нрава моего.

Нескромен, говорлив, несдержан, неумерен,

Беспечен; ни в скорбях, ни в счастье не уверен;

Как дикий сумасброд, учтивость оскорблю…

Но Господа я чту и верен Королю.

Мне сердце мягкое даровано судьбою:

Ни для кого вовек не замышлял я злое.

Таков мой нрав, Гревен. Быть может, таково

И всякого из нас, поэтов, естество.

О, если бы взамен, святая Каллиопа,

Ты выбрала меня из жреческого скопа

И новым чудом стал моих созвучий звон! —

В страданиях моих я был бы ублажен.

Но, чувствуя себя полупоэтом, — право,

Боюсь: не для меня твоя святая слава.

Два разных ремесла, подобные на вид,

Взрастают на горах прекрасных Пиерид.

И первое — для тех, кто числит, составляет,

Кто стопы мерные размеренно слагает.

Стихослагатели — так назовем мы их:

На место божества они возводят стих.

Их разум ледяной, чураясь вдохновенья,

Рождает бедное, бездушное творенье —

Несчастный выкидыш! Итак, закончен труд? —

И в новые стихи корицу завернут.

Быть может, их молва не вовсе сторонится,

Но безымянный рой в чужой тени теснится.

Их не хотят читать: ведь этот мертвый сон

Стрекалом огненным не тронул Аполлон.

Так вечный ученик, не выведав секрета

Волшебного стиха и верного портрета,

Чернила изведет и краски истощит,

А намалюет то, что нас не обольстит.

Но есть другие — те, чей разум вдохновенный

Охвачен пламенем Поэзии священной,

Кто не по имени, но истинно Поэт,

Кто чистым Божеством исполнен и согрет.

Немного их, Гревен, досель явилось миру —

Четыре или пять. Они Эллады лиру

Венчали с тайною, накинули покров

Узорных вымыслов на истину стихов —

Чтоб чернь жестокая, подруга заблуждений,

Не разгадала их заветных вдохновений,

Святого таинства: толпе оно темно

И ненавистно ей, когда обнажено.

Вот те, кто первыми начала Богознанья

И Астрологии, прозревшей мирозданье,

Тончайшим вымыслом и сказкой облекли

И от невежественных глаз уберегли.

Бог горячил их дух. Он гнал, не отпуская,

Каленым острием их сердце подстрекая.

Стопою на земле и духом в небесах,

Бессмысленной толпе внушая смех и страх,

По дебрям и лугам они одни блуждали,

Но ласки Нимф и Фей их тайно награждали.

Меж этих двух искусств мы третье углядим,

Что ближе к лучшему — и сочтено благим.

Его внушает Бог для славы человека

В глазах у простецов и суетного века.

Немало на земле высоких, звучных лир,

Чье красноречие весьма возносит мир.

Гекзаметром они украсили преданья,

Героев и Царей победы и деянья, —

Беллоне сумрачной достойно послужив

И новым мужеством бойцов вооружив.

Они людскую жизнь из недр ее привычных

На сцену вывели в двух обликах различных,

Изображая нам то скорбный рок Царей,

То пестрые дела посредственных людей.

О горестях Владык Трагедия расскажет,

Обыденную вещь Комедия покажет.

Предмет Комедии — повсюду и во всем,

Но для Трагедии мы мало что возьмем:

Афины, и Трезен, и Фивы, и Микены —

Вот славные места для благородной сцены.

Ты множишь этот ряд, избрав мятежный Рим —

Боюсь, о Франция, мы следуем за ним.

Здесь первым был Жодель: он приступил — и смело

На наш французский лад Трагедия запела.

Он тон переменил — и перед Королем

Комедия звучит на языке родном.

Так ярок слог его, разнообразны лица —

Менандр или Софокл нашли б чему учиться.

И следом ты, Гревен, мой друг Гревен, ты смог,

Едва переступив ребячества порог,

Свой двадцать третий год еще не начиная

И юношеский пух со щек не удаляя, —

Ты нас опередил! К трудам и сединам

Не так пристрастен Феб, как это мнилось нам.

Когда свою стрелу Амур в тебя направил,

Стрелу чудесных глаз, — ты нам ее прославил:

В стихах бесчисленных, прекрасных, без конца

Ты убеждал, что страсть не ведает конца.

Но вот уж новое влечет тебя призванье:

Природу трав познать и тайны врачеванья.

Усердье пылкое, огонь ума двойной

Два дела Фебовых открыли пред тобой.

Единственный у нас, ты преуспел и в этом:

В тебе ученый Врач соединен с Поэтом.

ЭПИТАФИЯ РЕМИ БЕЛЛО

Чтоб прах Белло укрыть, рукам

Над камнем нет нужды трудиться:

Себе построил он гробницу

Из Камней Драгоценных сам.

ОДА

Коридон, без перебоя

Лей в бокал вино хмельное,

Чтоб забылся сном разлад,

Что во мне яриться рад,

Душу бедную терзая,

Словно кролика борзая.

Пусть разлад уйдет с порога —

Впредь ни горесть ни тревога

Не преступят мой порог.

Близок срок или далек,

Не желая долголетья,

Знаю: должен умереть я.

Скука — в книге слишком длинной.

Жалок тот, кого в руины

Старость превратить смогла.

Как почую, что прошла

Юность, вмиг хотел бы кануть

В вечность, чтоб с тоски не вянуть.

Потому без перебоя

Лей в бокал вино хмельное,

Чтоб забылся сном разлад,

Что во мне яриться рад,

Душу бедную терзая,

Словно кролика борзая.

* * *

Ты думаешь, Обер, что галльская держава

Милее небесам монархии мидян,

Державы эллинов, империи римлян,

Лишь прах оставивших от мощи величавой?

И нашу мощь сотрет смерть по земному праву,

Как все живущее; забьет веков бурьян

Латинский ли стишок, французский ли роман;

Трудам людей терпеть от смерти век расправу.

О, быть бы зодчим я иль каменщиком рад,

Я наверху тогда украсил бы фасад

Клюкой почтенною, а не лопаткой скромной.

Всю жизнь строчить стихи — зачем мне этот дар,

Ведь сгинут вмиг, когда от Парки вероломной,

Что в грош не ставит Муз, постигнет нас удар?

ПОСМЕРТНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ

СТАНСЫ

Я жизнь свою провел, распутывая нить,

Связавшую в одно здоровье и недуги:

Здоровье нынче к нам заглянет на досуге,

А завтра ни за что его не заманить.

К подагре я почти привык за долгий век:

Все жилы вытянув, она дробит мне кости,

Пытаясь доказать в своей неправой злости,

Что лишь страдания достоин человек.

Тот — молод, этот — стар, конец для всех един,

Но, Бог мой, сколько он рождает опасений! —

Нам юность дорога, как свежий цвет весенний,

И веет холодом от старческих седин.

Цветенье юности подольше сохрани:

Соблазны и вино у мудрых не в почете,

Напрасно не терзай ни разума, ни плоти,

И под конец тебя вознаградят они.

Что смертный человек? — тускнеющая тень,

Не вечны мы, пойми ты истину простую,

И если молодость растрачена впустую,

Увянет жизнь твоя, как роза в жаркий день.

* * *

Я высох до костей. К порогу тьмы и хлада

Я приближаюсь глух, изглодан, черен, слаб,

И смерть уже меня не выпустит из лап.

Я страшен сам себе, как выходец из ада.

Поэзия лгала! Душа бы верить рада,

Но не спасут меня ни Феб, ни Эскулап.

Прощай, светило дня! Болящей плоти раб,

Иду в ужасный мир всеобщего распада.

Когда заходит друг, сквозь слезы смотрит он,

Как уничтожен я, во что я превращен,

Он что-то шепчет мне, лицо мое целуя,

Стараясь тихо снять слезу с моей щеки.

Друзья, любимые, прощайте, старики!

Я буду первый там, и место вам займу я.

* * *

Пора оставить все: дома, поля, сады,

Сосуд, расписанный тобой до середины, —

Так некогда напев прощальный, лебединый

Звучал над берегом Меандра, у воды.

Окончен долгий век, завершены труды,

Пером давно свои прославил я седины,

Пусть ввысь оно летит, как знак, для всех единый,

Прочь от людей, что так бессмысленно горды.

Блажен, кто не рожден, но во сто крат блаженней,

Кто снова стал ничем в кругу преображений,

Но всех блаженнее возлюбленный Христом:

Оставив тлеть внизу наскучившее тело, —

А прежде им Судьба играла как хотела! —

Он новым ангелом парит в раю святом.

* * *

А что такое смерть? Такое ль это зло,

Как всем нам кажется? Быть может, умирая,

В последний, горький час, дошедшему до края,

Как в первый час пути — совсем не тяжело?

Но ты пойми — не быть! Утратить свет, тепло,

Когда порвется нить и бледность гробовая

По членам побежит, все чувства обрывая, —

Когда желания уйдут, как все ушло.

И ни питий, ни яств! Ну да, и что ж такого?

Лишь тело просит есть, еда — его основа,

Она ему нужна для поддержанья сил.

А дух не ест, не пьет. Но смех, любовь и ласки?

Венеры сладкий зов? Не трать слова и краски,

На что любовь тому, кто умер и остыл?

* * *

Я к старости клонюсь, вы постарели тоже.

А если бы нам слить две старости в одну

И зиму превратить — как сможем — в ту весну,

Которая спасет от холода и дрожи?

Ведь старый человек на много лет моложе,

Когда не хочет быть у старости в плену,

Он этим придает всем чувствам новизну,

Он бодр, он как змея в блестящей новой коже.

К чему вам этот грим — вас только портит он,

Вы не обманете бегущих дней закон.

Уже не округлить вам ног, сухих, как палки,

Не сделать крепкой грудь и сладостной, как плод.

Но время — дайте срок! — личину с вас сорвет,

И лебедь белая взлетит из черной галки.

К ЧИТАТЕЛЮ

В элегии должно быть тридцать — сорок строк,

Не более, чтоб ты читателя не мог,

Увлекшись болтовней, топить в словесном море,

Поэтому держи язык свой на запоре.

Читатель знающий воспрезирает вмиг.

Ты с первой же строки вводи нас прямо в дело

И в мысли точен будь, а если подоспело

Сравненье редкое иль образ, ну, тогда

Украсить ими стих — невелика беда.

Но строчки две — и все! Сюжет веди построже, —

Пусть не торопится, но и не медлит тоже.

Будь прост, и зазвучит, отточенно-легка,

Как острый афоризм, последняя строка…

* * *

Вон из книг моих, Гревен!

Ты подался в Кальвинисты,

Ты отныне мной презрен

(А точнее — в Атеисты),

И чернит твое вранье

Имя доброе мое,

То, которое когда-то

Славил ты витиевато, —

Я отступникам не брат!

Да и ты, кто невпопад

Назван был Христианином,

Но уставам чужд старинным,

Прекрати свой злобный лай,

Мне напастей не желай,

Не беснуйся ты впустую,

Церковь не хули святую,

Не порочь изо всех сил

Тех, кто так тебя любил.

О безмозглые поэты,

Бросьте гнусные наветы,

Иль мой кухонный мужик

Вам ответит напрямик,

Без учтивости и лести,

Да и в том вам много чести!

ЭПИТАФИЯ

Здесь погребен Ронсар. Камен заставил он

Прийти во Францию, покинув Геликон.

За Фебом шествовал он с лирой дерзновенной.

Но одержала смерть победу над Каменой.

Жестокой участи он избежать не мог.

Земля покоит прах, а душу принял Бог.

СПИСОК ПЕРЕВОДОВ

Автобиография (Послание к Реми Белло). Пер. С. Шервинского

ПЕРВАЯ КНИГА ЛЮБВИ. КАССАНДРА

Обет. Пер. Р. Дубровкина

«Кто хочет зреть, как Бог овладевает мною…». Пер. В. Левика

«Гранитный пик над голой крутизной…». Пер. В. Левика

«Любя, кляну, дерзаю, но не смею…». Пер. В. Левика

«В твоих кудрях нежданный снег блеснет…». Пер. В. Левика

«О, если бы, сверкая желтизной…». Пер. В. Левика

«Два карих глаза, ясных два топаза…». Пер. А. Ибрагимова

«Скорей погаснет в небе звездный хор…». Пер. В. Левика

«Когда, как хмель, что, ветку обнимая…». Пер. В. Левика

«Всю боль, что я терплю в недуге потаенном…». Пер. В. Левика

«Когда ты, встав от сна богиней благосклонной…». Пер. В. Левика

«Подчас боязнь и тотчас упованье…». Пер. С. Шервинского

«До той поры, как в мир любовь пришла…». Пер. В. Левика

«Как молодая лань, едва весна…». Пер. В. Левика

«Нет, ни камея, золотом одета…». Пер. В. Левика

«Дриаду в поле встретил я весной…». Пер. В. Левика

«Когда прекрасные глаза твои в изгнанье…». Пер. В. Левика

«О воздух, ветры, небеса и горы…». Пер. А. Парина

«Ни щедрые дары из нежных рук…». Пер. А. Ибрагимова

«В твоих объятьях даже смерть желанна!..». Пер. В. Левика

К Кассандре. Пер. А. Ибрагимова

«Я плачу, плачь и ты, мой грустный дом…». Пер. А. Ибрагимова

Стансы. Пер. В. Левика

«Амур и Марс не схожи ль меж собою?..». Пер. А. Ибрагимова

«Сотри, мой паж, безжалостной рукою…». Пер. В. Левика

«Своих мужей искусница Елена…». Пер. С. Шервинского

«Когда одна, от шума в стороне…». Пер. В. Левика

«Бродил я, горьких слёз лия поток…». Пер. А. Парина

«Хочу три дня мечтать, читая „Илиаду“…». Пер. В. Левика

ВТОРАЯ КНИГА ЛЮБВИ. МАРИЯ

«Когда я начинал, Тиар, мне говорили…». Пер. В. Левика

«Меж тем как ты живешь на древнем Палатине…». Пер. В. Левика

«Ко мне, друзья мои, сегодня я пирую!..». Пер. В. Левика

«Мари-ленивица! Пора вставать с постели!..». Пер. В. Левика

«Любовь — волшебница. Я мог бы целый год…». Пер. В. Левика

«Когда лихой боец, предчувствующий старость…». Пер. В. Левика

«Постылы мне дома и грохот городской…». Пер. Р. Дубровкина

«Да женщина ли вы? Ужель вы так жестоки…». Пер. В. Левика

«Коль на сто миль вокруг найдется хоть одна…». Пер. В. Левика

«Будь я Юпитером, была бы ты Юноной…». Пер. Р. Дубровкина

«Мари! Вы знаете, мой пламень не потух…». Пер. А. Ибрагимова

«Мари, перевернув рассудок бедный мой…». Пер. В. Левика

«Ты плачешь, песнь моя? Таков судьбы запрет…». Пер. В. Левика

Амуретта. Пер. В. Левика

Веретено. Пер. В. Левика

Песня («Если вижу, что весна…»). Пер. С. Шервинского

Песня («Коснись, молю богами…»). Пер. С. Шервинского

«Что я люблю Мари — то истина святая…». Пер. В. Левика

«Ты всем взяла: лицом, и прямотою стана…». Пер. В. Левика

«Проведав, что с другим любимая близка…». Пер. В. Левика

«Я грустно, медленно, вдоль мутного потока…». Пер. В. Левика

«Ах, чертов этот врач! Опять сюда идет!..». Пер. В. Левика

Смерть Марии. Пер. В. Левика

«Как роза ранняя, цветок душистый мая…». Пер. В. Левика

Эпитафия Марии. Пер. А. Парина

СОНЕТЫ К ЕЛЕНЕ. ПЕРВАЯ КНИГА

«Плыву в волнах любви. Не видно маяка…». Пер. В. Левика

«Возненавидишь ты меня, моя Аглая…». Пер. Р. Дубровкина

«Вздыхатель вечный твой, я третий год в плену…». Пер. Р. Дубровкина

«Когда с прелестною кузиною вдвоем…». Пер. Р. Дубровкина

«Бездушная, меня ты презирать вольна…». Пер. Р. Дубровкина

«В который раз уже обида друг на друга…». Пер. А. Ибрагимова

«Когда в ее груди — пустыня снеговая…». Пер. В. Левика

«Я нитку алую вокруг твоей руки…». Пер. Р. Дубровкина

«Глава, училище искусств и всех наук…». Пер. А. Парина

«Когда бы вы, мадам, мне подарили сами…». Пер. Г. Кружкова

«Как в зеркале, в глазах твоих отражены…». Пер. Р. Дубровкина

«Итак, храните все, все, что судьбой дано вам…». Пер. В. Левика

«Мадам, вчера в саду меня вы уверяли…». Пер. Г. Кружкова

«Лимон и апельсин, твой драгоценный дар…». Пер. А. Ибрагимова

«Ты помнишь, милая, как ты в окно глядела…». Пер. В. Левика

«Куда от глаз твоих укрыться, посоветуй!..». Пер. Р. Дубровкина

«Ты знаешь, ангел мой, что я питаюсь лишь…». Пер. Г. Кружкова

«С каким презрением вы мне сказали „нет“…». Пер. Р. Дубровкина

«Я эти песни пел, уйдя в пещеру Муз…». Пер. Г. Кружкова

«Хорош ли, дурен слог в сонетах сих, мадам…». Пер. А. Парина

СОНЕТЫ К ЕЛЕНЕ. ВТОРАЯ КНИГА

«Быть может, что иной читатель удивится…». Пер. Г. Кружкова

«Чтобы цвести в веках той дружбе совершенной…». Пер. В. Левика

«Сажаю в честь твою я дерево Цибелы…». Пер. С. Шервинского

«Кассандра и Мари, пора расстаться с вами!..». Пер. В. Левика

«Как ты силен, Амур, коварный чародей!..». Пер. Г. Кружкова

«Комар, свирепый гном, крылатый кровосос…». Пер. Г. Кружкова

«К индийскому купцу, что вынет из тюка…». Пер. В. Потаповой

«Оставь меня, Амур, дай малость передышки…». Пер. Г. Кружкова

«Превозносить любовь — занятье для глупца…». Пер. В. Потаповой

«Я вами побежден! Коленопреклоненный…». Пер. В. Левика

«Не вечен красоты венок благоуханный!..». Пер. В. Потаповой

«В купальне, развязав, тебе вручила пояс…». Пер. В. Потаповой

«О, стыд мне и позор! Одуматься пора б…». Пер. A. Ревича

«Оставь страну рабов, державу фараонов…». Пер. В. Левика

«Когда уж старенькой, со свечкой, перед жаром…». Пер. С. Шервинского

«Созвездья Близнецов любимая сестра…». Пер. В. Потаповой

«Ступай, мое письмо, послушливый ходатай…». Пер. Г. Кружкова

«В тот вечер плавные тебя манили звуки…». Пер. Р. Дубровкина

«Уж этот мне Амур — такой злодей с пеленок!..». Пер. В. Левика

«Душистый сноп цветов, печали не тая…». Пер. В. Потаповой

«Увидев, что мой дом разграблен солдатней…». Пер. А. Ибрагимова

«Судили старички, взойдя на Трои стены…». Пер. B. Потаповой

«Расстался я с тобой, блаженная свобода…». Пер. В. Потаповой

«Чтоб по земле прошли слова твоих хвалений…». Пер. С. Шервинского

«Ты не влюблен, воды испив из родника…». Пер. В. Потаповой

«Итак, проигран бой, войска мои разбиты…». Пер. Г. Кружкова

«Ты помнишь, милая, как ты в окно глядела…». Пер. В. Левика

ОДЫ

Ручью Беллери. Пер. В. Левика

«Пойдем, возлюбленная, взглянем…». Пер. В. Левика

«Эй, паж, поставь нам три стакана…». Пер. В. Левика

«Когда грачей крикливых стая…». Пер. В. Левика

Моему слуге. Пер. В. Левика

«Да, я люблю мою смуглянку…». Пер. В. Левика

«Ужель, Белло, переведён…». Пер. М. Бородицкой

«Не правда ль, Дю Белле, в какой чести у Муз…». Пер. М. Бородицкой

«Природа каждому оружие дала…». Пер. В. Левика

«Так мало жизни в нас, любезный мой Белло…». Пер. В. Левика

Моему ручью. Пер. В. Левика

«Прелат, скажите, почему…». Пер. Р. Дубровкина

На выбор своей гробницы. Пер. В. Левика

Жоашену Дю Белле. Пер. Р. Дубровкина

«Исчезла юность, изменила…». Пер. В. Левика

«Когда средь шума бытия…». Пер. В. Левика

«Пахарь, знай свои поля…». Пер. Р. Дубровкина

«Прекрасной Флоре в дар — цветы…». Пер. В. Левика

«Вчера сказал я: дай спою…». Пер. В. Левика

«Храни вас Бог, весны подружки…». Пер. В. Левика

«Мой боярышник лесной…». Пер. В. Левика

«Как только входит бог вина…». Пер. В. Левика

Жаворонок. Пер. В. Левика

«Иные, сбросив плоть свою…». Пер. А. Ревича

«Ах, если б смерть могли купить…». Пер. В. Левика

«Я умираю, нет мне мира…». Пер. В. Орла

«Ты, меня целуя, Жанна…». Пер. В. Левика

«Большое горе — не любить…». Пер. В. Левика

Реке Луар («Журчи и лейся предо мною…»). Пер. В. Левика

«Не упускай счастливый случай!..». Пер. Р. Дубровкина

«Не держим мы в руке своей…». Пер. В. Левика

«Мне скоро праздному блуждать…». Пер. А. Парина

«Когда хочу хоть раз любовь изведать снова…». Пер. В. Левика

«Венера как-то по весне…». Пер. В. Левика

К Музе. Пер. А. Парина

ГИМНЫ

Гимн золоту. Пер. Ф. Брескиной

ЭЛЕГИИ

А.-Ж. Юро, господину де ля Питардьеру. Пер. Р. Дубровкина

«В полубеспамятстве, дышать и то не в силах…». Пер. Р. Дубровкина

ПОЭМЫ

Речь против Фортуны. Пер. Г. Кружкова

Кристофлю де Шуазелю, моему старинному другу. Пер. В. Потаповой

Послание П.-Л. Леско, сеньору де Кланьи. Пер. Р. Дубровкина

Послание к Одэ де Колиньи, кардиналу Шатильонскому. Пер. В. Потаповой

На окончание комедии. Пер. М. Бородицкой

Кардиналу де Колиньи. Пер. В. Левика

РЕЧИ О НЕСЧАСТЬЯХ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

Наставление юному христианнейшему королю Карлу IX. Пер. В. Орла

К Луи Де Мазюру. Пер. М. Гринберга

К Гийому Дезотелю. Пер. А. Парина

СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ЛЕТ

«Едва Камена мне источник свой открыла…». Пер. В. Левика

Эклога. Пер. С. Шервинского

Соловей. Пер. В. Левика

Амадису Жамену. Пер. В. Левика

Принцу Франциску, входящему в дом поэта. Пер. В. Левика

Шалость. Пер. В. Левика

«Я так спешил к тебе (отчаянье берет!)…». Пер. В. Левика

«Чтоб ваш любовник был в служенье терпелив…». Пер. В. Левика

«Как вьется виноград, деревья обнимая…». Пер. В. Левика.

«Я посылаю вам букет. В букете…». Пер. Г. Кружкова

Кардиналу Шарлю Лотарингскому. Пер. В. Левика

Подражание Марциалу. Пер. М. Бородицкой

Элегия («Гревен, в любом из дел мы до вершин дойдем…»). Пер. О. Седаковой

Эпитафия Реми Белло. Пер. А. Парина

Ода. Пер. А. Парина

«Ты думаешь, Обер, что галльская держава…». Пер. A. Парина

ПОСМЕРТНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ

Стансы. Пер. Р. Дубровкина

«Я высох до костей. К порогу тьмы и хлада…». Пер. В. Левика

«Пора оставить все: дома, поля, сады…». Пер. Р. Дубровкина

«А что такое смерть? Такое ль это зло…». Пер. В. Левика

«Я к старости клонюсь, вы постарели тоже…». Пер. В. Левика

К читателю. Пер. В. Левика

«Вон из книг моих, Гревен!..». Пер. Ю. Стефанова

Эпитафия. Пер. В. Левика

1

Женщина, несшая крестить новорожденного Ронсара, уронила его. — Прим. сост.

2

Ронсар описывает подготовку к музыкально-поэтическому поединку, по которому все выставленное в залог достается победителю. Под именами пастухов выступают исторические личности: Orleantin — герцог Орлеанский, Angelot — герцог Анжуйский, Navarrin — король Наваррский, Guisin — Андре де Гиз, Margot — Маргарита, герцогиня Савойская. — Прим. сост.

Content

ПЬЕР РОНСАР
О вечном
Избранная лирика

АВТОБИОГРАФИЯ

ПЕРВАЯ КНИГА ЛЮБВИ

ОБЕТ

К КАССАНДРЕ

СТАНСЫ

ВТОРАЯ КНИГА ЛЮБВИ

АМУРЕТТА

ВЕРЕТЕНО

ПЕСНЯ

ПЕСНЯ

СМЕРТЬ МАРИИ

ЭПИТАФИЯ МАРИИ

СОНЕТЫ К ЕЛЕНЕ

СОНЕТЫ К ЕЛЕНЕ

ОДЫ

РУЧЬЮ БЕЛЛЕРИ

МОЕМУ СЛУГЕ

МОЕМУ РУЧЬЮ

НА ВЫБОР СВОЕЙ ГРОБНИЦЫ

ЖОАШЕНУ ДЮ БЕЛЛЕ

ЖАВОРОНОК

РЕКЕ ЛУАР

К МУЗЕ

ГИМНЫ

ГИМН ЗОЛОТУ

ЭЛЕГИИ

А.-Ж. ЮРО, ГОСПОДИНУ ДЕ ЛЯ ПИТАРДЬЕРУ

ПОЭМЫ

РЕЧЬ ПРОТИВ ФОРТУНЫ

КРИСТОФЛЮ ДЕ ШУАЗЕЛЮ, МОЕМУ СТАРИННОМУ ДРУГУ

ПОСЛАНИЕ П.-Л. ЛЕСКО, СЕНЬОРУ ДЕ КЛАНЬИ

ПОСЛАНИЕ К ОДЭ ДЕ КОЛИНЬИ, КАРДИНАЛУ ШАТИЛЬОНСКОМУ

НА ОКОНЧАНИЕ КОМЕДИИ

КАРДИНАЛУ ДЕ КОЛИНЬИ

РЕЧИ О НЕСЧАСТЬЯХ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

НАСТАВЛЕНИЕ ЮНОМУ ХРИСТИАННЕЙШЕМУ КОРОЛЮ КАРЛУ IX

К ЛУИ ДЕ МАЗЮРУ

К ГИЙОМУ ДЕЗОТЕЛЮ

СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ЛЕТ

ЭКЛОГА

СОЛОВЕЙ

АМАДИСУ ЖАМЕНУ

ПРИНЦУ ФРАНЦИСКУ, ВХОДЯЩЕМУ В ДОМ ПОЭТА

ШАЛОСТЬ

КАРДИНАЛУ ШАРЛЮ ЛОТАРИНГСКОМУ

ПОДРАЖАНИЕ МАРЦИАЛУ

ЭЛЕГИЯ

ЭПИТАФИЯ РЕМИ БЕЛЛО

ОДА

ПОСМЕРТНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ

СТАНСЫ

К ЧИТАТЕЛЮ

ЭПИТАФИЯ

СПИСОК ПЕРЕВОДОВ

1