Евгений Сухов

Валютная могила

Глава 1. Всякий поступок имеет продолжение в грядущем, или Откуда евро, господа?

Весной всегда трудно настроиться на работу, а майские праздники и вовсе сбивают на лирическую волну. В мае работа начинается после первой декады месяца, и то – ни шатко, ни валко. Вот ведь какова человеческая натура: чем больше ей предоставляется отдыха, тем больше этого отдыха она жаждет. А серотонины, «гормоны счастья», просто переполняют душу, израненную зимней стужей…

В комнате для корреспондентов у меня имелся свой стол со стареньким компьютером, за которым я обычно сиживал редко. Но после завершения программы «Можно ли победить зло?», вызвавшей в городе не меньший резонанс, нежели моя звездная программа «Кто убил Санина?», сделавшая меня героем, наступило затишье. А поскольку на работу все же нужно было выходить, то большую часть времени я проводил за компьютером, вычитывая новости и по возможности следя за происходящим в мире. Быть в курсе всего того, что происходит под боком, и того, что далече, – еще одно кредо репортера. Разумеется, кроме стремления быть еще телезвездой и героем…

Зачем это нужно?

Чтобы иметь возможность сопоставить происходящее в Торжке с происходящим в Москве, а происходящее в Москве – с происходящим в Лондоне или Вашингтоне. Иногда это приносит интереснейшие выводы и умозаключения, на первый взгляд невидимые и никак между собой не связанные. Но я уже давно уяснил, что в мире случайного ничего нет и каждый чих есть одновременно и причина и следствие. Все, буквально все взаимосвязано! Например, простой простудный чих личного водителя (имя его неизвестно) Алексиса Эйдриана, владельца нескольких отелей и ресторанов в канадском городе Трентон восточной провинции Онтарио, привел к убийству Яркая Сармандейкина из чувашского городка Ядрина, грузчика завода «Ядринмолоко». Наверное, вы слышали эту историю, ну а кто не слышал – слушайте…

Как это произошло? А вот как. Чихнув в присутствии Алексиса Эйдриана, его водитель заразил своего хозяина простудным вирусом. Алексис же был тайным гомосексуалистом и болел СПИДом, о чем и не подозревал. Таким больным опасно простужаться, ведь любая простуда может вырасти в смертельную болезнь из-за нарушенного у больного СПИДом иммунитета. В нашем случае так и случилось: простуда развилась у Эйдриана до двухстороннего воспаления легких и их отека, а закончилось все это смертельным исходом. Родственников у Алексиса не имелось, но было известно, что его родовые корни находятся в России. Семейный юрист Эйдриана, которому нужно было как-то распорядиться наследством своего клиента, нашел документы, по которым выходило, что основателем рода Алексиса является русский крестьянин Андрей Андреев из Ядрина. Этот Андреев имел сына Ивана Андреева, а Иван Андреев – внучку, Анастасию Андрееву, которая в конце семидесятых годов двадцатого века вышла замуж за чуваша Марсалая Сармандейкина. У них был единственный сын – Яркай, работавший на заводе «Ядринмолоко» грузчиком. Мать его, Анастасия Сармандейкина, в девичестве Андреева, год уже, как отдала богу душу, а отец пропал еще в лихие девяностые. Словом, прямее наследника Алексиса Эйдриана в природе не существовало.

А наследство, следует заметить, у этого Эйдриана немалое: недвижимость (рестораны и отели) на восемнадцать миллионов американских долларов и счет в Bank of Canada еще на четыре миллиона.

Юрист послал письмо Яркаю по электронной почте, на которое тот не ответил. Тогда юрист самолично приехал в Ядрин, нашел этого Яркая и через переводчика объяснил ему суть проблемы. Однако Яркай Сармандейкин «на развод» (хотя кому это надобно, разводить грузчика и тащиться в городишко Ядрин), как он думал, не повелся и не предпринял никаких шагов по получению наследства. Зато кипучую деятельность по данному вопросу развернул некто Зигмунд Шпейер, являющийся или выдающий себя за правнука Ивана Андреева и имеющий подтверждающие родство бумаги. А потом Яркай Сармандейкин скоропостижно скончался. Его, по официальной версии, задавило коробками с пакетами молока, обрушившимися прямо ему на голову на складе готовой продукции «Ядринмолоко» и сломавшими шейный позвонок. В результате наследство тайного канадского гомосексуалиста и миллионера Алексиса Эйдриана получил этот самый Зигмунд Шпейер, который, скорее всего, и подстроил столь своевременную и весьма желанную для него гибель неверующего Фомы – Яркая Сармандейкина…

Так что все, буквально все: любое мало-мальское событие, некоторое действие, незначительный поступок и даже второпях сказанное слово – имеет продолжение во времени и определенные последствия. А они, в свою очередь, являются причинами дальнейших событий. И конца этой цепочке не бывать…

Скажем, вы совершили некий поступок. Например, пнули в живот пса, облаявшего вас по дороге в магазин. Так вот, этот ваш поступок обязательно будет иметь последствия в грядущем.

Какие, спросите? А вот сейчас растолкую…

К примеру, травма, нанесенная злосчастному псу, может вызывать сильные боли. Пес начнет жутко выть ночами и жалобно скулить, не давая спать жителям целого дома, а может, и жителям целого квартала. А в одном из них будет проживать очень мнительный гражданин, который сочтет, что вой пса не что иное, как скорбь по будущему покойнику. Ведь есть такая примета, что собаки воют по скорому покойнику? Есть. Ну так вот. Мнительный гражданин начнет думать, что пес воет не по кому-либо, а по его погубленной душе и что в скором времени ему грозит смерть. Расстроится мнительный гражданин, впадет в невероятную скорбь и неуемную панику и… помрет прежде отмеченного срока. Оправдав тем самым примету про зловещий псиный вой.

Или ополчится пес, которого вы пнули, на весь род человеческий и начнет кусать всех, кого ни попадя, пока не приедет служба отлова собак и не стрельнет в него из специального карабина. А покусанные псом люди будут ходить в поликлинику на уколы против бешенства, причем у мальчика Мити Клепикова рана загноится, потом запылает в ней антонов огонь, и два покусанных пальца придется у него (не дай бог, конечно!) ампутировать. Конечно, с годами он свыкнется со своей трехпалостью, но вот его возлюбленная Катя Ермолаенко свыкнуться с этим не сумеет, из-за чего и расстроится их наметившаяся свадьба. Митя после этого запьет немилосердно горькую, его уволят за прогулы с работы, и он покатится по наклонной, пока не помрет от цирроза печени в городской клинической больнице за номером двадцать девять, носящей гордое имя революционера Николая Баумана, убитого обрезком трубы в октябре девятьсот пятого года его тезкой, крестьянином Николаем Михальчуком.

А с чего все началось? Со злосчастного пинка по приставучей собаке…

Не только действия и поступки, но и слова могут иметь непредсказуемые последствия в грядущем. Например, вам нахамила Клара Садыкова, продавщица колбасного отдела магазина «Фиалка», что в Одинцове. Вы пришли домой в скверном расположении духа и в сердцах ударили по щеке непослушную дочь, опять выкрасившую волосы в розовый цвет. Дочь, страшно обидевшись на вас, собрала рюкзак и ушла жить к своему другу Геше Коростылеву, который не раз уже склонял ее к сожительству, со всеми вытекающими из этого последствиями. Когда пришел с работы муж, вы ему все рассказали, и он отправился бить лицо этому Геше и вызволять дочь из сексуального рабства. Но до Геши он не дошел, поскольку был избит хулиганами и попал в городскую клиническую больницу за номером двадцать девять, где в соседней палате умирал от цирроза печени трехпалый Митя Клепиков.

А вот если бы Клара Садыкова не нахамила вам, а, напротив, улыбнулась, отвешивая колбаску, вы пришли бы домой в добром расположении духа и не стали бы лупить сгоряча дочь по щеке. Дочь не обиделась бы на вас и не ушла бы сожительствовать к Геше. И ваш муж не был бы избит уличными хулиганами и не попал бы в клиническую больницу, носящую имя знаменитого революционера…

Вот примерно такие мысли копошились в моей голове, когда я отсматривал и вычитывал разные материалы в Интернете, способные (а зачастую неспособные) пригодиться мне в репортерской работе…

«Вчера сотрудниками Главного управления уголовного розыска МВД России при поддержке бойцов спецподразделения «Рысь» МВД России пресечена деятельность организованной группы, участники которой подозреваются в совершении разбойных нападений и вымогательств. Группа состояла из уроженцев Чеченской республики и действовала на территории московского региона.

В сентябре прошлого года участники группы совершили разбойное нападение на двух московских предпринимателей. Им удалось завладеть автомобилем, учредительными документами одной из московских фирм, наручными часами и 150 тысячами рублей. ГСУ ГУ МВД России по г. Москве было возбуждено уголовное дело по факту разбоя. В ходе проведения оперативно-разыскных мероприятий на территории Москвы и Каширского района Московской области участники группы были задержаны. Один из задержанных ранее уже был судим за разбой. При обысках по местам проживания подозреваемых обнаружены и изъяты: незарегистрированный травматический пистолет, 8 патронов к нему, нож кустарного производства, телескопические дубинки, похищенные учредительные документы фирмы и наручные часы. В отношении задержанных избрана мера пресечения в виде заключения под стражу. Проводятся мероприятия, направленные на установление причастности задержанных к другим преступлениям».

Пожалуй, это может пригодиться…

«В течение первой декады мая число вакансий, размещенных столичными работодателями, не изменилось. Повышенным спросом по сравнению с апрелем пользуются специалисты по страхованию (+39,4 % вакансий), работники строительной сферы (+10,4 % вакансий), банковские сотрудники (+8,2 %). В результате того, что некоторые соискатели на майских праздниках решили сделать перерыв в поиске работы, количество резюме снизилось во всех исследуемых сегментах в целом на 9,5 %.

В первую декаду мая на столичном рынке труда (как и на общероссийском) снизились конкуренция и напряженность. Общий конкурс по Москве составил 3,4 резюме на вакансию. Наиболее высока конкуренция среди претендентов на должности топ-менеджеров (порядка 18 резюме на вакансию). Низкий конкурс, на грани дефицита, наблюдался на вакансии рабочих, специалистов сферы страхования (по 1,2 резюме на вакансию), в сфере продаж (1,3) и медицине (1,5). Снизилась доля вакансий от кадровых агентств (до 12 % от всех вакансий), что, вероятно, связано со снижением объема заказов в этот период. Возросла доля вакансий от крупных компаний-работодателей с численностью штата от 1000 до 5000 сотрудников (+1,7 п. п.; 22 % от всех вакансий прямых работодателей).

В течение первой декады мая зарплатные предложения работодателей продолжили рост. Максимальный темп прироста зарплат за месяц показала сфера управления персоналом (+1,5 % в среднем). Например, для менеджеров по персоналу среднее зарплатное предложение в столице выросло на 7 %, для специалистов по льготам и компенсациям – на 3,3 %. Самые высокие темпы роста зарплат в годовой ретроспективе – в сфере ИТ (+12 %)».

Эта информация пригодится, если меня вдруг попрут с телевидения, тогда я могу (хотя бы теоретически) претендовать на должность топ-менеджера… Но в реальности на что я могу рассчитывать, так это на должность чернорабочего в какой-нибудь нелегальной строительной фирме.

«Уже полтора года в лондонском аэропорту Хитроу стоит грузовой «Boeing 747—8 Freighter», под завязку наполненный паллетами с евро. 140 тонн денег! Предполагается, что купюры, обернутые толстой водонепроницаемой пленкой, имеют достоинство в 100 и 500 евро. По самым скромным подсчетам, в «Боинге» находится не менее 20 млрд. евро. Самолет прилетел из Франкфурта в Лондон в декабре 2011 года и с тех пор находится на стоянке грузовых самолетов, поскольку истинный хозяин денег так и не объявился, хотя услуга за стоянку самолета и хранение «европаллет» своевременно оплачивается, причем самыми разными лицами.

Открытым остается вопрос: «Чьи это деньги?»

Имеются лишь только предположения.

По одной из версий, это деньги покойного ныне Саддама Хусейна, за которыми давно охотится американская разведка. И теперешний хозяин этих денег переправил их в Лондон, чтобы они не достались американцам.

По другой версии, эти миллиарды принадлежали также ныне покойному «Братскому вождю», баснословно богатому лидеру Ливии Муаммару Каддафи. За ними тоже охотилась американская разведка.

По третьей версии, это наличные деньги Ирана, который, как известно, предпочитает совершать сделки, расплачиваясь и получая наличные деньги. Для чего они предназначались, что на них собирался покупать Иран – остается только догадываться.

По мнению нашего источника, вполне заслуживающего доверия, Лондон не слишком обеспокоен отсутствием хозяина этих денег. Очевидно, это объясняется тем, что по прошествии еще полутора лет деньги эти, если получатель столь огромной суммы так и не объявится, отойдут в пользу Великобритании, ведь, по международному закону, груз, у которого не обнаружился хозяин, переходит через три года в госказну той страны, на чьей территории был обнаружен».

Ну, это вряд ли мне пригодится, к этим деньгам я не имею никакого отношения, но весьма интересно…

«Командир сирийских боевиков съел внутренности поверженного противника. Как позже пояснил каннибал, это было местью «собакам», защищающим правительство, за надругательства над женщинами и убийства детей…»

Крутой мужик!

«Свидетели Иеговы планируют провести свои ежегодные конгрессы и организовать кампанию по приглашению всех желающих. В этом году тема конгресса – «Божье слово – истина!» Конгрессы начинаются в Соединенных Штатах в мае и будут проходить по всему миру до конца декабря».

Это мне и вовсе ни к чему…

«Сегодня ночью при попытке вербовки двойного агента среди работников одной из российских спецслужб сотрудником ФСБ был задержан агент ЦРУ, работавший под прикрытием в посольстве США в Москве. Во время обыска у американца были обнаружены технические спецсредства, инструкция для вербуемого россиянина и крупная сумма наличных денег в евро».

Интересно живут люди!

– Старый, тебя шеф зовет…

Я оторвался от Интернета, пока не понимая, чего от меня хотят:

– Чего?

– Шеф тебя к себе призывает, – повторила Верунчик, шустрая корреспонденточка из отдела новостей.

– Спасибо, – сказал я и вырубил компьютер. Наш шеф не любит долго ждать, от этого у него портится настроение. И опять здесь может прослеживаться некоторая связь причины и следствия – он меня просто пошлет ко всем чертям! То есть уволит с работы… А я, со своей стороны, могу очень сильно расстроиться и, как следствие, напиться. А там подерусь с кем-нибудь и попаду в ментовку. А уже из ментовки… Уф, куда Старого занесло! Надо поторапливаться!

Когда я постучал в дверь кабинета шефа и, услышав «войдите», вошел, то увидел шефа, сидящего за журнальным столиком и распивающего коньяк с неким представительным господином в костюме от Бриони. Похоже, они только что хохотали, поскольку с их раскрасневшихся лиц улыбки еще не сошли. А может, это просто действовал дорогой коньяк…

– Выпьешь? – по-простому спросил меня шеф.

– С такими господами, – покосился я на костюмчик гостя шефа, – и не выпить… Наливайте! – и отчаянно махнул рукой.

– Сам нальешь, не барин, – отреагировал шеф в своей обычной манере, едко хмыкнув.

– Премного благодарны, – ответил я и мстительно налил себе почти полный фужер. Затем взял из конфетной коробки самую большую конфету, выдохнул и влил в себя весь фужер коньяку. Засунув в рот конфетку, сделал блаженный вид и откинулся на спинку кресла, заломив за затылок руки.

– Так коньяк не пьют, – сухо заметил мне шеф, поглядывая на заметно опустевшую бутылку.

– Знаю, шеф, но я решил воспользоваться случаем. Нечасто ведь вы предлагаете отведать настоящего французского коньяку. На моей памяти это всего второй раз… Я потом долго вспоминать буду.

– Ладно. – Шеф хотел усмехнуться, но не позволил себе этого сделать. – Знакомьтесь… Это, – указал он на меня, поглядев на своего гостя, – наш ведущий тележурналист Аристарх Русаков. Его отчества я тебе называть не буду, поскольку ты сначала станешь переспрашивать, а потом хохотать. А это, – указал на гостя шеф, посмотрев при этом на меня, – мой старинный друг и однокашник Герман Возницын. Отчество у него вполне благозвучное – Юрьевич.

– Очень приятно, – произнес я, приподнявшись с кресла и пожимая холеную пухлую руку Германа Юрьевича. – Простите, вы не родственник думного дьяка Прокофия Богдановича Возницына, выдающегося русского дипломата времен молодого Петра Первого, отстоявшего Украину и заключившего выгодный мир с турками?

– Чего? – удивленно сморгнул Возницын.

– А может, вы потомок отставного капитан-лейтенанта флота Александра Артемьевича Возницына, отрекшегося от православия и принявшего иудаизм во времена императрицы Анны Иоанновны, за что он был заживо сожжен на Адмиралтейском острове в Санкт-Петербурге? Да-с, скверная вышла история, – добродушно смотрел я на Германа Юрьевича. – Даже если это и так, вам нечего стесняться, ведь это было довольно давно и к вам не имеет никакого отношения. К тому же, как однажды сказал один выдающийся деятель российского государства на совещании передовых комбайнеров, «сын за отца не отвечает».

– Ха-ха! – неожиданно добродушно рассмеялся Герман Юрьевич. – Понимаю. Это шутка такая! Вы большой оригинал!

– Еще какой! – охотно подтвердил мой шеф и почему-то строго посмотрел на меня. – Герман Юрьевич – владелец двух десятков бутиков одежды «Азимут» и «Стиль». Не обращай внимания, Герман, – обратился он к другу. – История – его конек… Особенно силен в царствовании Петра Алексеевича. Он тебе такое может рассказать о Всешутейном и Всепьянящем Соборе, что хоть святых из избы выноси!

– История – мой конек, – охотно подтвердил я и тотчас спросил: – А вы, господа, будете допивать коньяк?

– Будем, – быстро ответил шеф и разлил остатки по двум бокалам: себе и гостю. Мне он не налил ни капли… Я сделал вид, что не обиделся, и, дождавшись, когда они выпили, ехидно спросил:

– Ну, как коньячок? Славный? Каково послевкусие? Правда, очень насыщенное? Имеются нотки коры дуба, и ванили, и запах фиалок? А вы чувствуете это благородное тепло, которое разливается у вас внутри? А легкая эйфория? Ощущение, что жизнь налаживается и вообще удалась? А как вами был воспринят сам факт, что вы вот так запросто и ничуть не задумываясь над тем…

– Может, помолчишь немного? – перебил меня шеф. – Герман Юрьевич ведь пришел не просто так, а по делу. Вернее, он хочет сообщить нечто, что, возможно, будет для нас крайне интересно. Ты ничего не имеешь против того, чтобы его послушать?

– Ничего, – заверил я шефа и, скрестив руки на груди, принял позу благодарного и внимательного слушателя…

Седьмого мая, во вторник, где-то в районе половины одиннадцатого утра в бутик мужской одежды «Азимут», что в двух кварталах от Белорусского вокзала, вошел бомж. Продавец-консультант Катя Буткевич вежливо попросила его выйти, на что бомж заявил, что он пришел «приодеться поприличнее», то есть приобрести себе новую одежду, и, достав из кармана грязных засаленных джинсов пачку банкнот евро, помахал ею перед ее лицом. Растерявшись по неопытности, так как работала она в бутике всего второй день, Катя позвала управляющую магазина Лидию Григорьевну Миклашевскую. Та вышла в зал и попросила бомжа покинуть бутик, на что бездомный с достоинством заявил, что живет он в свободной стране и имеет право ходить где ему угодно и заходить куда ему вздумается. Особенно если он пришел в бутик по делу.

– И какое у вас к нам дело? – вежливо поинтересовалась управляющая, презрительно оглядывая его с ног до головы. – У нас элитный бутик, и вряд ли наш товар будет вам по карману.

– Это как еще посмотреть, – усмехнулся бомж и снова достал из кармана грязных джинсов пачку евро. Купюры в ней – это успела заметить управляющая – были новенькие, достоинством в сто евро каждая. А еще Миклашевская успела заметить небольшую наколку на левой кисти руки бомжа, состоящую из трех букв, а именно: сэр.

– Простите, но мы не принимаем валюту, – не очень твердым голосом произнесла Лидия Григорьевна.

– Ну так поменяйте, что за вопрос, – ответил на это бомж и нагло плюхнулся в кресло для посетителей. – Я хочу приобрести у вас самый лучший клифт. А мне пока принесите кофе, что-то промерз я нынче.

– Клифт? – удивленно сморгнула Миклашевская, перебирая в памяти всех известных модельеров.

– Ну, да, – усмехнулся бомж. – Это костюм, по-вашему. Чтобы с примочками там разными. Пуговицы блестящие, и все такое… – Он закинул ногу на ногу и вопросительно уставился на управляющую: – Ну? В чем дело, сударыни? Вы меня будете обслуживать или как?

– А вы сами ваши евро не можете поменять? – спросила управляющая.

– Не могу, – беззаботно ответил бомж. – Я оставил свой паспорт дома на рояле, когда играл партию с Шубертом… точнее, Шуберта.

Лидия Григорьевна какое-то время колебалась. С одной стороны, если пачка с евро настоящая – а она была настоящей, поскольку управляющая являлась дамой опытной и просто чувствовала это, – то почему бы не исполнить желания бомжа по максимуму, продав ему самую дорогую одежду и, по возможности, на все его евро, конечно, размененные в пункте обмена на рубли.

С другой стороны, евро бомжа могли быть ворованные. И это, скорее всего, именно так. В таком случае полученные деньги могли конфисковать, что нанесло бы ущерб бутику. Даже если он вернет одежду, то материи будет нанесен непоправимый вред, вряд ли после него кто-то станет ее носить, даже если это костюм от Borelli или, на худой конец, от Hugo Boss. И, конечно же, Лидию Григорьевну после всего случившегося вряд ли оставят в бутике управляющей.

В конечном итоге, благоразумие и осторожность перевесили, и Лидия Григорьевна заявила бомжу, что, если он немедленно не покинет бутик, она нажмет «тревожную кнопку», после чего бомж будет иметь дело с ОМОНом. Бомж на ее слова усмехнулся, мол, «вы, дамочки, упустили свой шанс хорошо заработать», и покинул бутик с гордо поднятой головой ранимого и оскорбленного человека…

Того же седьмого числа, только уже ближе к вечеру, к уборщице этого самого бутика «Азимут» Евдокии Кондратьевне, пришедшей получить субсидии в отделение Сбербанка, подошла парочка бомжей, мужчина и женщина, крайне непрезентабельного вида. Мужчина был крепко выпивши, не лучшим образом выглядела и его спутница – с подбитым глазом, замазанным в местах посинения и позеленения розовой губной помадой. Заплетающимся языком женщина попросила Евдокию Кондратьевну поменять им евро на рубли. Отпрянувшая было от них пенсионерка-уборщица была привлечена следующим предложением женщины:

– А мы тебе за это пять тыщ дадим…

Евдокия Кондратьевна, подумав, согласилась и приняла из рук «синеглазки» восемь сотенных купюр евро. Новеньких, явно еще не бывших в обращении. С сильно бьющимся сердцем – уж не фальшивые ли? – уборщица отдала в окошечко кассы паспорт и евро и через пару минут получила на руки тридцать одну тысячу шестьсот рублей. Отойдя от окошечка кассы, она быстро изъяла из означенной суммы пять тысяч, а немного подумав, положила себе в карман еще двести рублей. Весь остаток дня Евдокия Кондратьевна корила себя за то, что не решилась взять больше, ведь, когда она отдавала бомжам оставшиеся двадцать шесть тысяч четыреста, женщина, не считая деньги, сунула их в карман и лишь коротко спросила:

– Себе уже отстегнула?

– Ага, – машинально ответила уборщица, провожая взглядом удаляющиеся деньги.

– Ты, это, приходи сюда завтра часам к двенадцати, – посмотрела на нее бомжиха. – Мы тебе еще принесем евро поменять. Целую пачку. Десять тыщ тебе за это отстегнем… Лады?

Совершив коммерческую сделку, они расстались…

Придя убираться в бутик, Евдокия Кондратьевна рассказала о бомжах с новенькими евро управляющей Лидии Григорьевне, на что та, в свою очередь, рассказала про свой утренний случай с наглым бомжом, желающим приодеться у них в бутике «поприличнее».

– Ну а что? – удивленно протянула Евдокия Кондратьевна. – Сходили бы в обменник да поменяли его евро на рубли. Или послали бы эту новенькую, чтоб сходила и поменяла. В Европах так делают, и ничего. Клиент приходит, садится в кресло, кофеек попивает и ждет, когда за него все сделают. И паспорта никакие не нужны. Да еще потом и такси вызовут, чтобы домой с покупками отправить… Не-е, надо было принять у того бомжа деньги. Все, что у него были. И выручка была бы для магазина хорошая…

– Да я подумала, а вдруг эти евро фальшивые? Или краденые? – неуверенно ответила Лидия Григорьевна. – Неприятностей ведь потом не оберешься…

– Ну, вот, как видишь, не фальшивые, – сказала Евдокия Кондратьевна, все еще крепко сожалея, что не добавила к своей выручке эти злосчастные четыреста рублей. – А ворованные они или нет, какое наше дело? Наше дело – клиента хорошо обслужить, чтобы он вскоре опять к нам пришел… Ну, придет, скажем, к вам некий господин покупать рубашку за пятьдесят тысяч и костюм за двести. А вот откуда у него такие деньги? Да еще за одежу. Тоже, небось, ворованные. Нет, не наше это дело в чужие карманы-то заглядывать… Для этого полиция есть. А как вы думаете, откуда у них новенькие евро?

– У них? – переспросила управляющая.

– Ну, да, у них. У бомжей…

«И правда, откуда?» – подумала Лидия Григорьевна. Но ответа не нашла.

– Прямо даже не зна… Может, ограбили кого?

Но с бомжами это было еще не все.

Вечером этого же дня в ресторан «Аркадия», что на Бутырском Валу, вальяжной походкой вошел бомж по имени Виталик. Так он представился на входе швейцару, не желавшему его пускать. Но – пустил, поскольку Виталик сунул ему хрустящую сотенную купюру евро, на которой еще даже муха ни разу не сидела.

Такая же картина наблюдалась и в зале, когда путь ему преградил строгий метрдотель.

– Ты куда это зашел, приятель? – по-простецки приветствовал его мужчина в отлично сшитом смокинге. – Заплутал, поди? Ступай-ка назад, на хрен…

– Что значит, ступай-ка? – возмущенно произнес Виталик. – Да еще «на хрен»… Какое-то у вас, прямо скажем, нецивилизованное обращение к клиентам… Ты обо мне, верно, по внешнему виду судишь? Обманчивое может у тебя получиться впечатление… Ты не смотри на мой прикид, дядя. Это я маскируюсь так, чтобы не узнавали и не приставали с разными просьбами. А на самом деле, я – миллионер… – С этими словами Виталик достал из кармана пачку евро и похлопал ею по грязной ладони. Потом вынул из нее пару сотенных купюр и сунул их в нагрудный карман смокинга ошарашенного метрдотеля. – Так что организуй-ка мне, дядя, все по высшему разряду…

Метрдотель вдруг вспомнил чудаковатого старичка в стоптанных башмаках и вязаной вытянутой кофте. Старичок приходил каждую пятницу в «Аркадию» отведать телячьи язычки, сочный говяжий стейк на кости и запить их полубутылкой черного и дорогущего Finca Altamiro Achaval Ferrer. Он садился недалеко от эстрады и сидел ровно два часа, слушая живую музыку и наблюдая за штатными танцорами. А затем расплачивался парой пятитысячных купюр, добавляя еще одну в качестве чаевых.

Потом на память метрдотелю пришел странноватый худой мужчина в очках с дужкой, перевязанной синей изолентой, и нейлоновой рубашке из семидесятых годов прошлого столетия под кургузым пиджачком с протертыми локтями. Этот худой мужчина в фантастических количествах поглощал бургеры «Айдахо», заедая их карпаччо из мраморной говядины и запивая рубиново-красным Tignanello Toscana IGT.2009 по триста долларов бутылка. Немногие знали, что очкастый и худой господин (опять-таки) бомжеватого вида – владелец восьми московских газет, трех телекомпаний и крупный акционер «Газпрома». Рублей он не признавал, всегда расплачивался долларами, хоть это у остальных посетителей и не приветствовалось. За раз он проедал ровно тысячу долларов, а платил полторы. И приходил в «Аркадию» через день, пока не уехал на постоянное место жительства в Аргентину, продав газеты и телекомпании и оставив при себе лишь акции «Газпрома». Так что у богатых граждан, как говорится, свои причуды. «Вот еще один богатей чудит, правда, смердит очень, но за такие деньжищи придется потерпеть», – посмотрел на Виталика метрдотель и усадил его слегка на отшибе, за столик у окошка, отгороженный от остальных посетителей деревянной ширмочкой.

Конечно, так, на всякий случай, метрдотель проверил евро Виталика на аппарате De La Rue 2650 с ультрафиолетовой и инфракрасной детекцией. Деньги оказались, как он и предполагал, настоящими, что еще более укрепило метрдотеля во мнении, что Виталик – скучающий богач, который наряжался бомжом и отправлялся гулять по московским трущобам, чтобы скрасить скуку и испытать новые и по возможности острые ощущения. Кажется, услугу стать на время бомжом предоставляла какая-то московская фирма с экзотическим и трудно запоминаемым названием, снабжая богатеев драной и грязной одеждой и негласной охраной, чтобы клиента, не дай бог, ненароком не пришибли в какой-нибудь подворотне. Ну а то, что от Виталика пахло застарелой мочой, так это, наверное, так полагалось, дабы придать образу бомжа полную достоверность.

Обслуживал Виталика лучший официант ресторана «Аркадия» Гриша. Завсегдатаи звали его Гриней, как ровно через минуту стал называть его и Виталик. Гриня был понятлив, расторопен и крайне быстро появлялся с заказанными блюдами, словно вырастал из-под земли или имел способность материализоваться.

Вкус у «бомжа» оказался на удивление отменный, и это еще более укрепило метрдотеля во мнении, что тот «шифруется». Заказал он себе салатик с копченой утиной грудкой под медово-горчичным соусом и тартар из муксуна. Из горячих блюд предпочел куриные крылышки с соусом блю-чиз и язычки молодых ягнят с овощами, не прошел мимо Стейк de Costilla на ребрышках из мраморного мяса «prime». Из карты вин «бомж-богач» выбрал розовое и игристое испанское Cava Rosado Brut, что выдерживается в холодных погребах не менее полутора лет, и бутылку легкого французского Chablis. На десерт попросил шоколадный флан с мороженым и несколько долек ананаса в нежнейшей ромовой карамели.

Поглядеть на столь знатного едока-гурмана вышел сам шеф-повар Фердинанд, то ли аргентинец, то ли перуанец, хотя внешне больше походил на крестьянского сына из-под Рязани. Слегка поклонившись осоловевшему от еды и питья Виталику, откинувшемуся на спинку кресла, он на ломаном русском языке полюбопытствовал:

– Как вам у нас… э-э-э… панрафилось?

– Понравилось, понравилось, – снисходительно ответил Виталик, ковыряясь зубочисткой во рту. – Заведение – класс!

– Надэюсь, ви эсчо к нам сайдете? – спросил то ли аргентинец, то ли перуанец.

– Непременно зайду. Считай, брателло, что приобрел путевого клиента, – произнес Виталик и, достав из кармана пачку евро, а затем еще одну, бросил их небрежно на столик. (Как показалось метрдотелю, стоявшему неподалеку, у Виталика в карманах были еще точно такие же пачки.) – Ты вот что, Фердик, сооруди-ка мне с десяток стейков, самых наилучших. Хочу друзей своих угостить. Ну, и вина принеси. Самого дорогого и вкусного, понял? Бутылок пять…

– Я распоряжусь, – учтиво поклонился подошедший метрдотель. – Сейчас все будет исполнено…

Через сорок минут, в течение которых Виталик медленно и нехотя потягивал кофе-глясе, принесенное ему в качестве бонуса, был собран большой пакет с завернутыми стейками и винными бутылками для друзей «богача».

– С вас за ужин шестнадцать тысяч двести и за стейки и вино навынос – восемьдесят шесть тысяч. Итого – сто две тысячи двести, – скороговоркой произнес Гриня и посмотрел в сторону.

Виталик невозмутимо отсчитал из пачки с евро тридцать купюр и пододвинул их Грине.

– Простите, а не могли бы вы рассчитаться с нами в рублях? – осторожно спросил официант.

– «Деревянных» при себе нет, – отрезал Виталик и отделил от пачки еще две купюры: – А если так?

Гриня вопросительно посмотрел на метрдотеля, стоявшего как бы в сторонке, и тот в ответ на взгляд официанта согласно кивнул.

– Что ж, – сахарно улыбнулся Гриня. – Для вас мы всегда готовы сделать исключение.

– Вот и славненько, – произнес Виталик, как и подобает настоящему барину. Ни метрдотель, ни Гриша, ни, тем более, шеф-повар, который то ли аргентинец, то ли перуанец (а может, просто русский Ванька из-под Рязани), не ведали о том, да и не могли предположить, что еще третьего дня «богач» Виталик лежал пьяный и обмочившийся на раздавленных картонных коробках в одном их тупиков терминала станции Москва-Пассажирская-Смоленская. А сегодня уже ощущал себя Крезом (на худой конец, Биллом Гейтсом) и господином положения. Вот ведь что делают с человеком большие деньги. Причем перевоплощение происходит мгновенно…

– Может, вам такси вызвать? – подобострастно предложил метрдотель.

– А то, – ответил Виталик. – Как же я все это дотащу на себе до Москвы-Сортировочной? Ну, чего вы напряглись? Шутка у меня такая. Ха-ха!

Он, конечно, умолчал, что ему часто приходится таскать «на себе» и не такие котомки, поскольку он, как и прочие бомжи, «все свое носил с собой»…

А вчера вечером в ресторан зашел поужинать Герман Юрьевич Возницын. Метрдотель, который был ему знаком, рассказал о недавнем визите в «Аркадию» «богача», рядившегося под бомжа, и спросил, не знает ли он, как называется фирма, что предоставляет такую услугу – побыть какое-то время в шкуре бомжа или нищего.

– Нет, не знаю, – ответил Герман Юрьевич. – И сомневаюсь, что фирма, предоставляющая подобные услуги, вообще существует.

– Но он был явно не беден и буквально набит пачками сотенных евро, – недоуменно пожал плечами метрдотель. – Я сам это видел, Герман Юрьевич. Выложил за ужин шестнадцать тысяч и с собой взял на восемьдесят шесть, при этом и глазом не моргнув.

– Бывает, – неопределенно ответил Возницын, сопоставляя в уме информацию, которую услышал от метрдотеля, с рассказом управляющей его бутиком Миклашевской. Лидия Григорьевна, конечно, доложила ему, как своему боссу, о визите бомжа, который хотел приодеться в бутике за евро и опять-таки размахивал пачкой новеньких сотенных евро. И присовокупила к своему рассказу случай с уборщицей Евдокией Кондратьевной, которую полупьяные бомж с бомжихой упросили поменять в Сбербанке евро и сказали, чтобы та завтра снова пришла к Сбербанку и помогла поменять им евро еще. Эти три случая с бомжами, связанные между собой пачками новеньких евро, всерьез заинтересовали Германа Юрьевича, и он решил поведать о них своему однокашнику-журналисту, который владел довольно раскрученной в Москве телекомпанией. Однокашником оказался мой горячо почитаемый шеф. Заканчивая свой рассказ, Возницын обвел взглядом сначала шефа, потом меня, принявшего задумчивое выражение, и задал сакраментальный вопрос:

– Спрашивается: откуда у бомжей новенькие евро, да еще в таких количествах, да еще самые что ни на есть настоящие? В самом деле, уж не банк же они ограбили!

– Может, они нашли припрятанный где-нибудь чемодан с пачками евро и теперь распоряжаются ими, как хотят? – предположил я. – Или украли такой чемодан…

– Может, – согласился Герман Юрьевич. – А может, и нет.

– То есть? – внимательно посмотрел на друга шеф.

– А вы не допускаете такого: некто, очень богатый человек, проникшись неизбывной жалостью к голодным и бедным людям, не имеющим крова над головой, задумал совершить акт благотворительности и в качестве вспоможения раздал бомжам пачки евро. Кому-то из них, кто оказался в нужное время и в нужном месте, вполне возможно, досталось несколько пачек, – предположил Возницын.

– «Вспоможения»… Ишь ты, слово-то какое откопал… Но помощь-то эта, если, конечно, таковая была, коснулась лишь немногих бомжей, – заметил шеф. – И только тех, – посмотрел он на Возницына, – которые, как ты сказал, «оказались в нужное время в нужном месте». А бомжей у нас в Москве – десятки тысяч! Не лучше ли было бы оказать благотворительную помощь как-то централизованно, что ли, чтобы эта помощь коснулась как можно большего количества бомжей?..

– Ты меня удивляешь, – произнес Герман Юрьевич.

– Вы меня тоже удивляете, шеф, – поддержал я гостя.

– Почему это? – поднял брови тот, посмотрев сначала на своего однокашника, а потом на меня.

– Да потому, что, отдай он свои деньги каким-нибудь организациям, занимающимся бомжами, то до самих бомжей не дойдет ни копейки, – усмехнулся Герман Юрьевич, – чинуши все растащат по собственным карманам. И помощи вообще никому и никакой не будет. А так, хоть кто-то из бомжей получит конкретные и неплохие деньги…

– Именно так, – полностью согласился я с доводами Возницына.

– Пожалуй, – задумчиво покачал головой шеф. – Вот только что-то не верится, что в наше время могут быть такие альтруисты.

– Так или иначе, – заключил свое повествование Герман Юрьевич, – а вам, как журналистам, должно быть интересно узнать, откуда ноги растут у этих евро. Нашли их бомжи, или кто-то их им дал…

– Любопытно, не скрою, – кивнул шеф.

– И мне интересно, – сказал Возницын. – Вот и разузнайте это. Пусть кто-нибудь порасторопней займется таким выяснением. Неплохая может получиться передача, а?..

– Да, неплохая, – снова согласился со своим другом шеф. – А самый расторопный – вот он, перед тобой…

– Я это уже понял, – покосился на меня Герман Юрьевич.

– Сразу вопрос можно? – спросил я, тем самым выказывая свое согласие заняться происхождением новеньких евро у бомжей.

– Валяй! – разрешил шеф.

– У меня вопрос не к вам, а к вашему другу.

– Ну, давай, задавай, – нетерпеливо проговорил Возницын.

– А те бомжи, которым седьмого мая уборщица вашего бутика поменяла евро на рубли, пришли на следующий день?

– Не знаю, – ответил Герман Юрьевич.

– Тогда мне самому надо с ней побеседовать, – сказал я. – Она когда у вас убирается?

– Вечерами, – ответил Возницын. – Перед закрытием.

– А когда вы закрываетесь?

– В девять.

– Вот и славненько. Свое расследование я начну именно с нее…

– Расследование? – переспросил Возницын, сложив брови домиком.

– Да, – встрял в наш разговор шеф. – Аристарх Русаков – наш лучший специалист по журналистским расследованиям.

– Приятно слышать, шеф, – охотно отреагировал я на столь приятную реплику начальства. Выпитый коньяк определенно бил по мозгам, следовало нажать на тормоза, как бы не занесло… Но удержаться от следующей фразы все-таки не сумел: – Что выросло, то выросло, Гаврила Спиридонович…

– Хотелось бы выслушать твой план, который, как мне кажется, у тебя уже созрел, – хмыкнув, произнес шеф.

– Нет, еще не созрел, – ответил я. – Но к завтрашнему утру непременно созреет. И я его доложу вам. Завтра… А пока мне надо подумать.

– Хорошо. Иди и думай. Жду завтра в десять с планом журналистского расследования и концепцией новой программы.

– А название вы ей уже придумали, шеф, – без вопросительной интонации произнес я.

– Придумал. Но пока – только рабочее название.

– И какое же?

– «Откуда евро, господа?» А, каково?

– А что, мне нравится, – подал реплику с места Возницын. – Вполне весомо.

– Мне тоже нравится, – сказал я и посмотрел на шефа: – Разрешите идти?

– Ступай с миром!

– Есть, – отчеканил я по-военному, поднялся и, повернувшись кругом через левое плечо, вышел из кабинета. А закрывая дверь, услышал вопрос, заданный шефу Германом Юрьевичем:

– А какое все-таки у него отчество?

– Африканыч.

– Как?!

– Африканыч, – повторил шеф.

Даже через плотно закрытую дверь было слышно, как раскатисто захохотал Герман Юрьевич Возницын…

Глава 2. Легенда о том, как я стал бомжом, или Почему сорвалась операция «Сбербанк»

Первой ценной мыслью, пришедшей мне в голову, была та, что все случаи с бомжами произошли в районе Белорусского вокзала и метро «Белорусская», где находились и бутик Германа Юрьевича Возницына «Азимут», и отделение Сбербанка, что в начале улицы Лесной, и ресторан «Аркадия».

Что это может означать?

А это может означать то, что бомжи с пачками евро – с Белорусского вокзала…

К ночи у меня созрел план действий.

1. Побеседовать с уборщицей бутика господина Возницына Евдокией Кондратьевной на предмет обмена евро бомжам.

2. Найти этих бомжей, что меняли евро на рубли, и поговорить с ними.

3. Найти бомжа с наколкой на левой кисти руки сэр и поговорить с ним.

4. Найти бомжа Виталика и поговорить с ним.

5. Во исполнение пунктов 2–4 самому стать бомжом (желательно как можно более правдоподобным).

Утром я сообщил, как и обещал, свой план шефу. Он его одобрил, правда, немного засомневался с пунктом пятым.

– Ну и как ты собираешься стать бомжом? – спросил Гаврила Спиридонович.

– Наряжусь в старую одежду, – ответил я.

– И все?

– Перестану бриться.

– А еще?

– Перестану мыться, стричься, состригать ногти.

– И это все?

– А что еще нужно? – вопросом на вопрос ответил я.

– Бомжи специфически пахнут, – подумав, произнес шеф. – И у них иное мировоззрение, нежели у простых граждан, имеющих кров и пищу.

– Я постараюсь. И потом, я буду играть роль начинающего бомжа, разыскивающего своих знакомых.

– Тебе надо придумать крепкую легенду, как ты стал бомжом, – раздумчиво произнес шеф. – Ими же по-разному становятся. Кто по стечению неблагоприятных обстоятельств, кто и по собственной воле, а бывает, что и по призванию.

– Это я знаю, – кивнул я. – Ну и какая у меня будет легенда?

– Давай вместе сочинять, – с готовностью предложил шеф и тут же включился в рабочий процесс: – Итак, ты бомж всего несколько дней. У тебя ни документов, ни денег, – принялся он загибать пальцы. – А как это случилось?

– Ну, потерял… – предположил я.

– Неубедительно – кисло поморщился Гаврила Спиридонович, – а как ты лишился жилья? Я тут кое-что вычитал в Интернете, как бомжами становятся… Например, одна женщина уже семь лет бомжует… В Москву приезжала за товаром откуда-то из области. Сумки огромные на себе таскала, что не каждому мужику под силу. Как-то опоздала на электричку, и пришлось остаться ночевать на вокзале. На соседней скамье она увидела мужика-бомжа. А как увидела, так сразу и влюбилась, хотя ей уж тогда за сорок было. Проговорили они всю ночь. Утром она уехала, дома сказала мужу: вот, дескать, влюбилась, жить без него не могу.

Муж, недолго думая, выставил ее из дому, и женщина поехала обратно в Москву. Нашла этого своего бомжа, и вот уже семь лет они живут душа в душу…

– Прямо сказка какая-то со счастливым концом. Как говорится, с милым рай и в шалаше, – констатировал я.

– Кстати, в нашем случае – без шалаша, – поправил меня шеф. – А то еще бывает, задолжал человек по квартплате и, главное, по коммунальным услугам, а тут ему якобы помощь предлагают. Мол, поменяй свою квартиру на меньшую, а разницу в цене аккурат за долги отдашь. Соглашается бедолага, продает свою квартиру и покупает меньшую. Но эта меньшая квартира уже кому-то принадлежит, и остается человек без жилья. – Шеф внимательно посмотрел на меня и добавил: – Но тебе это не подходит, молод слишком, чтоб долгов таких наделать.

– Еще что можете предложить? – спросил я.

– Ты только что из зоны. Пришел, а у тебя ни жены, ни квартиры…

– Не пойдет! Среди бомжей сидевших предостаточно, они меня вмиг раскусят.

– А что, если роковая любовь? – с энтузиазмом предложил шеф.

– То есть? – задумался я.

– Ну, у тебя была семья, есть ребенок…

– Была вполне приличная работа, – добавил я.

– Да, ты писал кандидатскую диссертацию и вел семинары у студентов на кафедре периодической печати факультета журналистики, – продолжил фантазировать шеф. – И одна второкурсница по имени Алина…

– …или Алиса…

– …которая была в твоей группе…

– …завалила у меня зачет по зарубежной литературе…

– …и стала тебя обольщать…

– …поскольку завалила и пересдачу…

– …и обольстила тебя, в конце концов…

– …а я подумал, что все это серьезно…

– …и влюбился в нее…

– …и был от счастья на седьмом небе…

– …о чем стало известно твоей жене…

– …которая потребовала от меня объяснений…

– …и ты честно признался, что любишь другую…

– …после чего я ушел из семьи, оставив жене и трехлетнему сынишке квартиру…

– …и взяв с собой только один чемодан личных вещей и три любимые книги…

– …а именно: «Похождения бравого солдата Швейка»…

– …«Двенадцать стульев» и «Золотой теленок»…

– …и «История Битлз»…

– И мы с Алиной стали проживать на съемной квартире. Однако счастье мое оказалось недолгим, – начал я новый виток мозговой атаки, – и буквально через полгода…

– …нет, через три месяца…

– …Алиса…

– …нет, Алина…

– …ну, пусть Алина, изменила мне…

– …с доцентом…

– …нет, с профессором Засуньским…

– …а по факультету пополз слух, что Алина…

– …изменила не только с Засуньским, но еще с доцентами Шавалеевым и Корнейчуком…

– …а также преподавателем физкультуры Стасом Потапенко…

– …и я после этого стал попивать… А лучше откровенно бухать…

– …и не раз был замечен выпивши в университете…

– …после чего меня попросили с кафедры периодической печати…

– …а затем и заставили написать заявление по собственному желанию…

– …после чего я запил еще больше, к тому же Алина ушла жить к физкультурнику Потапенко…

– …ты пил, нигде не работал, пробавлялся случайными заработками и крепко задолжал за съемную квартиру…

– …аж за восемь месяцев…

– …можно и за десять. После чего к тебе пришли крепкие ребята, избили тебя и выкинули из квартиры…

– …а паспорт у меня отобрал за долги хозяин квартиры… Нет, лучше вытянул ночью из кармана, когда я спал.

– …и ты очутился на улице…

– Все верно, – отсмеявшись, сказал я, и на этом мы закончили «мозговую атаку». Легенда для меня была готова…

– А вы откуда знали, что я стану бомжом? – спохватился я.

– Ну-у, предполага-а-ал, – протянул шеф. – Ты же у нас творческая натура. А характерная роль как раз для тебя.

– А вы очень умный, шеф. И вообще я считаю, что нам всем крупно повезло с вами.

– Ты не заигрывайся больно-то, – усмехнулся шеф. – В «Авокадо» не все так считают…

В общем, легенда моего появления в нестройных, но многочисленных рядах бомжей была придумана, мой план «мероприятий» был шефом одобрен, и оставалось только начать действовать. К чему я и приступил, начиная с сегодняшнего вечера…

Уборщица бутика «Азимут», принадлежащего Герману Юрьевичу Возницыну, Евдокия Кондратьевна Концова оказалась женщиной еще не старой и весьма сообразительной. Правда, вначале она с некоторой опаской отнеслась к моим вопросам. Но когда узнала, что задаю я их с ведома и благословения Германа Юрьевича, то прониклась ко мне доверием и некоторым уважением.

Она подробно и в красках описала бомжа, что был со своей «дамой» возле отделения Сбербанка на Лесной седьмого мая. Я бы вряд ли так запомнил…

– У него еще шишка была на щеке такая… жировик. Питаются они нерегулярно, отбросами всякими, обмен веществ в организме нарушен, вот вам и жировик, – по-деловому пояснила она мне. – Вот, собственно, и все. Больше про него ничего вспомнить не могу…

– А женщина? – спросил я. – Ее вы можете описать?

– Могу. – Евдокия Кондратьевна брезгливо поморщилась: – Если ее, конечно, можно назвать женщиной… Ну, что, одета она была в шерстяную юбку и кофту. Под кофтой у нее была мужская рубашка. На ногах – мужские ботинки с порванными шнурками. Лет ей тридцать с чем-нибудь, а может, и меньше. Их ведь не разберешь… Под правым глазом – синяк лиловый, плохо замазанный пудрой или даже помадой. Волосы русые, немного вьются. Наверное, в молодости она была довольно хорошенькой. Пока пить не начала. Держится независимо, и вообще в этой паре она была главной. Голос пропитой, довольно хриплый. Грудь большая. Такая, что мужчинам нравится… – добавила она, кинув на меня быстрый взгляд.

– Ну а какие-нибудь особые приметы вы припомнить не можете? Вот вы сказали, что на щеке мужчины имелся жировик. Это уже особая примета. А на лице женщины ничего такого особенного не было?

– Кроме синяка – нет, – ответила Евдокия Кондратьевна. – Ну, может, скулы у нее были широковаты…

– Это уже кое-что.

– Да, еще когда я ей деньги передавала, то на руки посмотрела, – припомнила уборщица. – Холеные руки, работы деревенской не знали. Грязнущие были, правда…

– Хорошо, Евдокия Кондратьевна. Ну, подошли они к вам, значит, и попросили поменять евро на рубли.

– Да. Паспортов-то ведь у них нет, а для обмена валюты в банках паспорта требуют.

– Это ясно, – сказал я. – Вы сразу согласились?

– Нет, – ответила уборщица. – Только когда вознаграждение за это пообещали.

– Пять тысяч?

– Да, – удивленно посмотрела на меня Концова. – А вы откуда знаете?

– Ну, вы же рассказали об этом вашей управляющей, – пояснил я, – Лидией Григорьевной, кажется, ее зовут.

– Ну… да.

– А Лидия Григорьевна, – продолжил я, – рассказала об этом случае и бомже, который пришел в ваш бутик «приодеться», своему боссу, Герману Юрьевичу. А он, в свою очередь, рассказал об обоих случаях мне и еще одному человеку…

– Который раз убеждаюсь в том, что бабам ничего рассказывать нельзя, – с чувством произнесла Евдокия Кондратьевна, недовольно покачав головой.

– Это точно, – подтвердил я, почему-то вспомнив об Ирине. Интересно, как она воспримет мое перевоплощение в бомжа и отсутствие дома. Не хотелось бы, чтобы она начала сомневаться в искренности моих чувств к ней. Ведь у нас только-только все наладилось…

– Да, – говорила тем временем уборщица. – Они пообещали мне пять тысяч дать, и я согласилась. А что? – посмотрела она на меня с некоторым вызовом. – Они эти деньги все равно пропьют, а мне хорошая прибавка к пенсии…

– А я ничего не имею против, – успокоил я Концову. – Вы оказываете им услугу, даже в достаточной степени рискуете – а вдруг эти евро окажутся фальшивыми? – стало быть, имеете полное право на вознаграждение. К тому же не вы просили за обмен денег вознаграждение, а они сами добровольно предложили.

– Вот именно! – расслабилась Евдокия Кондратьевна. – А вдруг бы эти евро оказались фальшивыми? И меня за шкирку – хвать! А ну, говори, старая, откуда у тебя такие евро? В общем, поменяла я им их евро.

– Сколько? – спросил я, чтобы просто уточнить.

– Восемьсот.

– Неплохо. И все евро были новенькими?

– Именно. Как будто их только что из новенькой пачки вынули. Даже складочек на них не было.

– Ясно, – резюмировал я. – А что было дальше?

– А дальше я забрала себе свой гонорар, а остальное отдала бомжихе.

– И что та сказала?

– Она сказала, что завтра они принесут на обмен целую пачку евро, а если я помогу ее им обменять, то получу за это десять тысяч. Я подумала и снова согласилась…

– В котором часу у вас была назначена встреча у отделения Сбербанка? – спросил я.

– В двенадцать.

– Вы пришли?

– Пришла.

– А они?

– А они не пришли, – печально посмотрела на меня Концова. – И обещанные десять тысяч от меня уплыли…

– Ну, может, вы как-то разминулись? – предположил я.

– Нет, – ответила уборщица. – Они просто не явились. Я ведь ждала их на ступеньках этого Сбербанка, никуда не отходила. Целый час ждала. Да еще с четвертью. Не пришли они…

Все. Спрашивать у Концовой было больше нечего. И я отправился домой рядиться… тьфу ты, становиться бомжом…

Интересно, почему не пришли к Сбербанку бомж с бомжихой?

Глава 3. Клим и его команда, или Похороны Космоса

Вы думаете, что, если нарядитесь в грязную поношенную одежду, перестанете умываться, накопите грязь под ногтями и станете рыться в помойках и собирать бутылки, сразу сделаетесь похожи на бомжа?

Ошибаетесь.

Всего этого мало. Бутылки, к примеру, может собирать и старушка, которой недостает пенсии на оплату квартиры и коммунальных услуг. Или на еду после этой уплаты.

Шариться в помойке может и мастеровой домохозяин, надеющийся найти нужную для хозяйства или недостающую для какой-нибудь поделки вещицу. Или человек, выбросивший в уже вынесенное мусорное ведро старый дерматиновый кошелек, в котором, оказывается, лежало пять тысяч заначенных им год назад рублей.

Грязь под ногтями может быть у работящего крестьянина или даже у горожанина, только что выкопавшего картошку со своего садового или дачного участка.

Неумытым может быть рядовой лентяй. Ну а поношенная или грязная одежда вполне может принадлежать пожилому работяге, который продолжает «пахать» на родном заводе за семь или восемь тысяч целковых, вместо того чтобы плюнуть на него да растереть.

Не-ет, господа.

От настоящего бомжа должно еще специфически пахнуть: кислятиной, грязью, мочой, неустроенностью, полным поражением и капитуляцией перед жизнью, бедой и смиренным отчаянием.

Даже ходят бомжи как-то иначе: неторопливо, со значением, едва ли не по-барски, но это от постоянного недосыпа. Где бы они ни притулились, их отовсюду гонят.

И еще мировоззрение…

Что, разве нельзя взять себя в руки, найти какую-нибудь работу и, в конце концов, выкупить паспорт у забравшего его, как, к примеру, в случае с моей легендой? Более половины бомжей могут поменять жизнь в лучшую сторону, но почему-то не делают этого. И даже не пытаются. Попрошайничать, подворовывать, пить водку, распоряжаться всеми двадцатью четырьмя часами в сутки по личному усмотрению и ни за что не нести ответственности, по их мнению, лучше, нежели стоять восемь часов за станком или класть кирпич. А может, и вправду так оно и есть…

Собственно, мне, как бомжу-новичку, мочой и грязью вонять было еще необязательно, но вот бедой и поражением в борьбе с жизнью от меня уже должно было веять. И еще водочным перегаром. Поэтому перед выходом «в свет» я махнул два раза по трети стакана водки, закусил ее соленым огурцом, надел затертые джинсы, старые кеды, застиранную футболку, замасленную штормовку и матерчатую кепку – то есть одежду, в которой я обычно ходил за грибами. Во внутренний карман штормовки с засунул початую бутылку водки. Небольшая щетина на лице у меня уже имелась, так что я вполне мог сойти за начинающего бомжа. Внимательно оглядев себя в зеркало, я потушил взгляд, сделав его безразлично-затравленным, и отправился на Белорусский вокзал…

Площадь Тверская Застава – довольно аккуратная площадь. Как и сам вокзал. Бомжей там можно встретить, если искать их специально. Но вот если углубиться в дебри запасных путей и железнодорожных веток, побродить по территории бывших складов и одноэтажных строений непонятного назначения, то можно увидеть много интересного.

Вот группа бомжей, четверо мужчин, расположившись на смятых картонных коробках возле ржавых контейнеров, предается пиршеству. На деревянном ящике, застеленном картоном, оторванным от коробки, вареная колбаса, черный хлеб, две раскрытые банки консервов, репчатый лук и две бутылки водки. Водка разливается по пластиковым стаканчикам всем поровну. Разговоров немного. Все говорят о какой-то Любке из Краснодара, которую нашли ночью на складском пустыре с перерезанным горлом.

– Привет честной компании, – поздоровалась я с бомжами. – Примете к себе?

Мне ответил только один мужик, лет сорока с гаком. Он, наверное, у них старший. Остальные молчали. Немного подумав, мужик предложил:

– Присаживайся.

Я подобрал картонный лист и сел «за стол». Достал початую бутылку водки и поставил ее на стол. Отношение ко мне остальных немного поменялось в лучшую сторону…

– Что, недавно бомжуешь?

Это спросил старший. Все взоры устремились на меня: один любопытный, один безразличный и два оценивающих.

– Да, – кивнул я. – Третий день. Вот, не знаю, что мне и делать.

– А что тут еще делать, – усмехнулся старший. – Живи, как можешь. И как живется. Хошь один живи, хошь к нам прибивайся. Одному трудно. Обворуют, отнимут последнее. Избить могут до полусмерти. Никто не защитит. В компании выжить легче. Только учти, что, коль ты в компании, придется жить по нашим законам, ну а если ты сам по себе, так никто тебе не указ.

– Я не знаю, как лучше, – честно признался я. – Вот, может, знакомых кого встречу.

– А что, среди нашего брата у тебя знакомые есть? – заинтересованно спросил старший.

– Есть, – ответил я.

– Кто такой, как зовут?

– Кто такой, я не знаю, знаю только, что Виталиком зовут. В ресторане мы с ним познакомились. – Неделю назад…

– А-а, ну это, видать, тогда, когда он Гришке-пройдохе и его пацанам эти, как их, стейки привез. И вино дорогущее, – встрял в разговор парень в свитере и напоролся на жесткий взгляд старшего.

– Тебе, сопля, слова никто не давал… – отрубил тот.

– Да, ладно, Клим, чо ты…

– Хочешь, как Виталик, кончить? – уже не жестко, а зло посмотрел на парня старший, которого звали Клим.

– Нет, – явно испугался парень.

– Ну, тогда держи язык за зубами. Еще неизвестно, что за птица такая к нам залетела. – Клим с явным недоверием посмотрел на меня и разлил по стаканчикам: – Ну, что, вздрогнем?

Мужики подняли свои стаканы и выпили. Выпил и старшой. Потом закусил колбасой и мельком глянул на меня:

– Как тебя звать-то?

– Аристарх, – ответил я.

– Что, прям так тебя и звать: Аристарх? – удивился Клим.

– Ну, да.

– На «личку» похоже.

– Знаю, говорили. Друзья, когда они у меня были, звали меня Старый. Так им было удобнее, – добавил я.

– Что, испарились друзья-то, когда тебе худо стало? – криво усмехнулся Клим.

– Испарились, – ответил я, подпустив печали в голос.

– Значит, не друзья это были, а говно.

– Может быть, – согласился я, поскольку ситуация требовала от меня именно это.

– Ну, и мы тогда тебя будем звать Старый, лады? – предложил он.

– Лады.

– А что, в Москве у тебя родни совсем, что ли, нет? – спросил Клим.

– Совсем.

– Тоже детдомовский?

– Нет, почему детдомовский? – растерянно посмотрел я на Клима.

– У нас тут много детдомовских. Чинуши с положенными квартирами для детдомовцев делягу замутили, вот и оставили, суки, без жилья и без прописки. Кое у кого из наших и паспорта есть, да что с ними делать, раз там прописка не стоит? Так, продать разве кому, когда совсем приспичит.

– Да нет, были у меня родители, – сказал я. – Умерли просто рано. Братьев и сестер нет, даже двоюродных. А жена с сыном от меня отказались…

– А что отказались-то? – мягко, без нажима спросил Клим.

– А-а, долгая история.

– Так нам торопиться вроде некуда. Паша, плесни еще по полстакашка…

Пашей оказался бородатый мужик лет тридцати пяти. Он разлил водку по пяти стаканчикам и вопросительно глянул на Клима, ожидая команды.

– Ну, что, за знакомство? – предложил старшой. – Радоваться, что нашего полку прибыло, как-то негоже, но, с другой стороны, если наш новый знакомый – человек дельный и товарищ хороший, то почему бы и не выпить? Верно говорю, Старый? – изучающее посмотрел он на меня.

– Верно, – пожал я плечами.

– Ты пей, закусывай, – предложил Клим. – Не брезгуй, пища здоровая, ты не сомневайся, у нас все чисто, мы ведь не китайцы какие…

– Не понял? А что, среди бомжей и китайцы есть?

Бомжи сдержанно рассмеялись, а Клим, усмехнувшись, пояснил:

– Есть. Это те, кто вконец опустился. Завшивели, не моются никогда, не стираются, жрут что ни попадя, из помоек. Низшая каста, так сказать…

– Понял, – сказал я и, выпив налитые полстакашка, закусил кусочком вареной колбасы. На мое удивление, по качеству и вкусу она оказалась не из самых дешевых…

– Ну, рассказывай, Старый, что там с тобой приключилось, что ты в бомжи определился, – снова пытливо посмотрел на меня Клим. – Только шибко ты нас не лечи, мы чистую правду от голимого вранья отличить вполне способны…

– У меня высшее университетское образование, я закончил аспирантуру, работал над кандидатской диссертацией, преподавал, то есть вел семинары у студентов… – начал я. – И тут… одна студентка… хорошенькая такая… влюбилась в меня. Ну, я думал, что влюбилась. И я в нее влюбился… А потом оказалось, что она просто использовала меня, как и других преподавателей, чтобы зачеты и хорошие оценки ей ставили. О ней узнала жена, мне пришлось уйти, с работы поперли за пьянку, потом выгнали из общежития. Идти некуда, вот… и пришел… сюда… – закончил я свое повествование.

– А ты говорил – долгая история, – сочувственно произнес Клим. – Подобные истории, когда кто-то оказался в бомжах из-за бабы, у нас на первом месте. Из-за них, баб, все беды у мужиков. Так что ты такой у нас не один, Старый. Среди нас и доцент имеется, и подполковник есть, и афганец-орденоносец. Бомжи ведь тоже разные встречаются… Ну, так ты что решил: сам по себе будешь дальше жизнь ломать или к нам приткнешься? Ты образованный, а такие нам нужны.

– Зачем? – удивился я.

– Да мало ли в жизни случается обстоятельств, – раздумчиво произнес Клим. – Может, бумагу какую надо будет грамотно написать. Или спор рассудить по справедливости. А то дельное что-то посоветовать. Если ты в каком-либо деле специалист, то и в бомжах не пропадешь…

– Ты извини, Клим, но мне нужно время, чтобы определиться.

– А тебя никто и не торопит, – спокойно ответил он. – Оглядись, получи пару раз в зубы…

– За что в зубы-то?

– А за просто так, – усмехнулся Клим. – Для профилактики. Или за то, что на тебе имеется штормовка, а вот у Васьки Кривого ее нет.

– А вот ты давеча сказал, «что, хочешь, как Виталик, кончить»? Что это значит?

– Что, все знакомого своего надеешься отыскать?

– Ну, все ж знакомый, – неопределенно ответил я.

– Нет больше Виталика, – сказал Клим. – Забудь! Зарезали его восьмого днем…

– Как это? – сморгнул я.

– А вот так: полоснули ножичком по горлу – и привет, – услышал я спокойный ответ. Смертью тут никого не удивишь.

– А за что? – растерянно посмотрел я на Клима.

– А вот за что – тебе лучше не знать. И никому лучше не знать, ясно?

– Ясно, – дружно подхватили мужики.

– А тебе ясно? – требовательного посмотрел на молодого парня Клим. – Чтоб к вагону – ни ногой!

– Да понял я, понял, – ответил парень, отмахнувшись.

– А что за вагон? – поинтересовался я.

На что Клим выпучил глаза и прислонил указательный палец к губам:

– Тс-с. Забудь про вагон и про этот разговор. Если не хочешь, чтобы и тебе ножичком по горлу…

Поскольку «знакомых» у меня теперь среди бомжей как бы больше не было, самым правильным решением было бы примкнуть к этой четверке бездомных, старший среди которых Клим. Он нес ответственность за их жизни и относительное благополучие, а они, в свою очередь, должны были «работать», то есть собирать металлические банки, бутылки, картон, сдавать все собранное, а полученные деньги вносить в общую казну, держателем которой был Клим. Конечно, он и сам тоже «работал». Сшибал деньгу попрошайничеством, подворовывал по возможности, менял среди таких же, как и он, вещички на одежду, а затем одежду на деньги, случалось и наоборот. «Общак» он, как я потом узнал, при себе не держал. Поумнел после того, как однажды на него напали и избили до полусмерти, отняв все «общественные» деньги, которые он тогда носил при себе. Теперь он хранил «общак» в тайнике, известном лишь ему одному. Деньги шли на закупку продуктов и водки, а при нужде и на лекарства. Когда позапрошлой зимой, как мне рассказал однажды Паша, заболел Бабай – самый старый из бомжей, то на «общаковские» деньги покупались для него нужные лекарства. Словом, организация этой группы бомжей была, на мой взгляд, единственно правильной, применительно, конечно, к их положению.

Четвертым из компании Клима был парень лет девятнадцати, которого называли Космос. Почему так? Потому что он сильно походил на Космоса из сериала «Бригада». Ну, то есть на актера Дмитрия Дюжева. Тоже был такой же долговязый, скуластый, угловатый и худой. И шебутной к тому же. Вечно совал нос, куда не следовало, часто дрался и являлся «после работы» с синяком под глазом или с разбитым носом.

Итак, нас стало пятеро: Клим, бородатый Паша, Бабай, Космос и я, Старый, как все стали меня называть. Паша, как мне стало уже известно, был детдомовский, у Космоса отродясь не было отца, а мать пила и не кормила его. С девяти лет он дневал и ночевал на улице, иногда заходя домой, чтобы что-нибудь стащить, хотя и тащить-то там уже было нечего. Потом дома не стало: мать Космоса пропила квартиру, и ее выселили в какое-то «временное» жилье, находящееся неведомо где. К тому времени Космос привык жить на улице, связался с такими же пацанами и пристрастился нюхать клей и смотреть после этого «мультики».

На Белорусском вокзале он очутился после очередной ментовской облавы. Здесь облав не было, поскольку бомжи никого не интересовали: ни милицию, ни полицию, когда она стала именоваться таковой, ни социальные службы, которые имелись, но непонятно, чем занимались. Космос держался до пятнадцати лет с малолетками – у них были свои компании и «бригады». Но когда они впятером, нанюхавшись клея, забили насмерть какого-то приезжего мужика в шляпе и с портфелем, напившегося в вокзальном ресторане до беспамятства, Космос отстал от малолеток и примкнул к взрослым. Убивать людей за одежду и деньги ему не понравилось, хотя в его бывшей «бригаде» имелись и такие. Да и «законы» у малолеток были жестче, нежели у взрослых. Сначала Космос кучковался с «китайцами», но те давно уже «забили» и на себя, и на окружающих, а он мечтал все же вырваться как-нибудь из трясины, что засосала таких, как он. Самая заветная его мечта – стать водителем-дальнобойщиком. Чтобы все время была дорога, новые места, хороший заработок, на который можно было бы купить полно жратвы и выпивки. Космос едва мог читать и писать, поскольку после девяти лет в школе не учился, и, конечно, водить автомобиль не умел. Осуществима ли была его мечта? Вряд ли…

Бабай был татарином-тептярем по национальности. Кажется, его звали Шаймием Шаймиевичем, и он очень гордился, что его имя и отчество созвучно фамилии первого президента Татарстана, ныне ушедшего на почетный отдых. В две тысячи восьмом году, в возрасте сорока восьми лет, Бабай приехал на заработки в Казань, поскольку на селе стало совсем невмоготу, а семья большая, и ее надо было кормить. Работал разнорабочим на стройке, получал четыре с половиной тысячи вместо обещанных двенадцати. Год проработал, выкраивая рублей по триста в месяц, которые отсылал домой. Через год цены в городе выросли на тридцать процентов, и отсылать семье стало нечего. Надо было увольняться и искать работу лучше, но таковая в Казани имелась только через блат. Как и прочие гарантированные Конституцией права гражданина. А какие блатные знакомства у приезжего? К тому же, узнав, что Шаймий Шаймиевич надумал увольняться, его попросту «кинули», не заплатив при расчете ни копейки. Все попытки вернуть заработанные деньги были безуспешны. Тогда он вместе с товарищем по имени Ибрай решили попытать счастья в Москве. Собрали последние шалушки, приехали в Москву, опять-таки устроились разнорабочими на стройку, благо Москва в те времена усиленно строилась. В столице таким, как они с Ибраем, платили тысяч восемнадцать, а когда и все двадцать, что для них было вполне терпимо. Работяги сняли на двоих какой-то угол, получалось даже копить понемногу.

Через год Шаймий Шаймиевич скопил девяносто тысяч. Решил так: поработаю, мол, еще пару-тройку месяцев и поеду домой со ста тысячами в кармане. К августу две тысячи десятого года нужная сумма была скоплена. Он купил билет на фирменный поезд «Татарстан», собрал манатки и поехал на вокзал. До отхода поезда оставалось еще полтора часа. Пока выжидал время, ему приспичило, и он пошел в туалет. Встал у писсуара, расстегнул ширинку… после чего уже ничего не помнил. То ли его по башке стукнули и сознания лишили, то ли электрошокером вырубили. Очнулся Шаймий Шаймиевич в кустах, в одних трусах, носках и в майке. Ни одежды, ни денег, ни документов. Ребра болят, рожа вся побита. Видно, грабители еще и попинали его до кучи. Ну, куда податься в таком виде? Пошел бродить по путям, мусор всякий высматривать да подбирать. Нашел на шпалах в каком-то тупике засаленную робу и к утру уже – такие же засаленные джинсы без молнии на ширинке. Штаны подвязал проволокой и… стал бомжевать. Но на Казанском вокзале не прижился, перебрался на Белорусский. Здесь примкнул к Климу, пустил корни, и вот уже третий год бомжевал вместе с ним, Пашей и Космосом. А так, быть бы ему самым что ни на есть пропащим «китайцем». из какового состояния самая прямая дорога – в могилу…

Ночевал я в первую свою бездомную ночь под навесом между двумя ржавыми контейнерами. Третьей стеной «дома» являлась беленая когда-то кирпичная стена, к которой торцами примыкали контейнеры, а дверью служил кусок брезента. Внутри имелись два широких топчана-лежанки и стол, сбитый из досок и покрытый куском ДВП.

Меня положили вместе с Пашей и Космосом. Клим лежал с Бабаем. Им еще можно было лежать на спине, а вот нам – нет. Только на боку. Укрылись мы одним общим одеялом. В общем, было довольно тепло. А вот заснуть я сразу не смог. Во-первых, мешали впечатления, полученные за день. А во-вторых, мучили два вопроса. Вернее, три…

Первый – за что убили моего «знакомого» Виталика?

Второй – что это за вагон, к которому Клим не велел приближаться Космосу «ни ногой», а мне велел о нем забыть, если я не хочу, чтобы мне тоже «ножичком по горлу»?

Третий – кто такая Любка из Краснодара, которую нашли ночью на складском пустыре с перерезанным горлом? И не связана ли ее смерть со смертью Виталика и соответственно с этим таинственным вагоном?

Как заснул, я, конечно, не помнил. Кажется, в последнюю секунду перед тем, как уснуть, я подумал, что будет очень неловко, если я, бомжуя, встречу кого-либо из знакомых. Что я им скажу?!

Хотя узнают ли…

В жизни почему-то устроено так, что то, чего мы больше всего боимся или не желаем, обязательно приключится.

Например, вы спешите на свидание к девушке… Вы вышли вовремя, даже несколько раньше, чем нужно, потому что боитесь опоздать. Так вот, если вы действительно очень боитесь опоздать, то непременно опоздаете. Попадете в пробку, вас задержат какие-нибудь иные обстоятельства – не важно. Важно то, что, когда вы приедете в означенное место свидания, девушки там уже не будет… И в жизни на одно разочарование станет больше.

Или вас позвали в гости… Причем вам нужно выглядеть на все сто, как начищенный алтын. Вы надеваете свой лучший костюм – а, возможно, он у вас только один, – и единственно, чего боитесь, так это не извозиться. Вы стараетесь ни к чему не прикасаться и не прислоняться, буквально сдуваете с него пылинки, но все же умудряетесь посадить на пиджак большое маслянистое пятно. Причем на самое видное место! Испорчено настроение, испорчен вечер (а то и единственный пиджак). Вы с унылым видом поворачиваете обратно домой, прислоняетесь в метро к сомнительным личностям, садитесь на грязную скамейку в парке, решив покурить, но на вашем костюме – ни пылинки. Это потому, что вы перестали бояться за его сохранность. Словом, то, чего вы сильно боитесь, уж будьте уверены, обязательно произойдет.

Так случилось и со мной…

Утром Клим раздавал «наряды на работу». Мне выпало собирать пивные банки и бутылки, для чего я получил большую пластиковую сумку с ручками, типа «мечта оккупанта». Как собирать стеклянные бутылки, я знал: выливаешь остатки содержимого в себя (если содержимое того стоит) или на землю, а пустую бутылку кладешь в сумку. А вот как собирать алюминиевые пивные банки, меня научил Паша. При нахождении такой банки она ставится на попа, то есть стоймя, и сплющивается подошвой ботинка.

Словом, я отправился работать. У Клима была своя территория, на которую не смели претендовать другие бомжи. Но на его территорию, впрочем, как и на все прочие, все время покушались «китайцы», не признающие никаких границ и «конвенций». Поэтому при инструктаже, полученном мною от Клима, содержалась и такая фраза:

– Увидишь на нашей территории «работающего» чужого – без промедления бей в лобешник. И не бойся: чужие прекрасно знают, что нарушают правила, поэтому огрызаться не станут, просто убегут…

Я поначалу стеснялся, конечно. Кругом ведь люди, и мне казалось, что все они смотрят на меня и осуждают за то, что вот я, такой непутевый, собирая банки и бутылки, как бы предал их всех, не оправдав ничьих надежд. Потом, приглядевшись, я заметил, что до меня никому нет никакого дела. Напротив, я даже как бы сделался «невидимкой», все окружающие меня люди старались не смотреть в мою сторону, а многие попросту не замечали меня. А через пару часов работы я и сам перестал замечать людей. Они существовали в своем мире, я – в своем. И наши миры соприкасались только во времени: категории неконкретной, размытой и расплывчатой. Я и остальные граждане, не являвшиеся бомжами, существовали в разных мирах, не пересекающихся друг с другом даже по касательной. Поэтому я вздрогнул от неожиданности, услышав за спиной:

– Старый! Это ты?!

Я поднял голову и увидел одного очень хорошо знакомого мне человека, которого не рассчитывал вообще когда-нибудь встретить. Вот оно, чего я так боялся.

Это был Витюня Жмуркин. Заместитель главного редактора газеты «Московский репортер», когда она переживала свои лучшие времена, и зам главного редактора, ответственный секретарь и верстальщик в одном лице уже не в лучшие времена для газеты, когда нас осталось в ней всего пять человек: я (корреспондент), Вова Чикин (корреспондент), Полина Шлыкова (корректор), Витюня Жмуркин и Геннадий Павлович Нехватов (главный редактор). В две тысячи восьмом году газета «Московский репортер» была прикрыта из-за появления сенсационной публикации о возможном разводе с супругой одного очень крупного фигуранта в российской политике. Который, кстати, развелся-таки, хотя и много позже. Нехватов, прощаясь с нами, накрыл в своем кабинете последний раз роскошную «поляну», после чего мы все разошлись в разные стороны и больше не виделись. И вот, по прошествии пяти лет, такая неожиданная и нежелательная в моих сегодняшних обстоятельствах встреча…

– Это я, – негромко ответил я. – Здравствуй, Витюня.

– Точно, это ты! – Жмуркин был прямо-таки несказанно рад. – А что ты здесь делаешь? – Он как-то недоверчиво оглядел меня с ног до головы. – У тебя ж все вроде хорошо устроилось. Ты ж вроде на телевидении был. Успехом пользовался, программы классные делал. Как случилось-то, что ты тут на вокзале бутылки собираешь? Хреновски выглядишь, хочу тебе сказать.

– Тише, я работаю, тише… – зашипел я на него, заметив метрах в пятидесяти Пашу, тоже собирающего бутылки и банки и подозрительно на нас посматривающего.

– Работаешь? – удивленно произнес Жмуркин.

– Ну а разве ты не видишь? – перевел я взгляд на бутылки.

– Так это у тебя редакционное задание такое! – догадался Жмуркин. – Типа работы «под прикрытием»…

– Да, только меня никто не «прикрывает»… – ответил я.

– Здорово! – опять воскликнул Жмуркин, чем заставил меня скрипнуть зубами и поежиться, будто от холода.

– Тише, прошу тебя, тише. – Я уже злился на бывшего зама главного редактора, ответственного секретаря и верстальщика в одном лице. – За мной могут наблюдать.

– Да? Кто? – начал вертеть головой по сторонам Витюня.

– Не оглядывайся, – снова зашипел я на Жмуркина. – Дай мне лучше немного денег…

Петя достал бумажник и раскрыл его:

– А сколько тебе надо?

– Дай, сколько можешь.

– Ну, много-то у меня и самого нет, – невесело буркнул Жмуркин и вынул пятисотенную. – Столько хватит?

– Хватит, – сказал я и положил купюру в карман. – И не беспокойся, когда все закончится, я тебе их отдам. Дай мне твой телефон.

– Так, давай, я тебе позвоню, и ты мой номер просто законтачишь, – предложил Жмуркин.

– Витя, у меня нет сотового, я бомж, – посмотрел я на него, как на малого ребенка.

– Ах да… – спохватился Жмуркин и виновато сморгнул: – Щас.

Он достал ручку, блокнот – привычки журналиста его не покинули, – написал на листке номер своего телефона и, вырвав листок, передал его мне.

– Спасибо, – сказал я. – Сам-то где работаешь?

– Нигде, дома сижу, – грустно ответил Жмуркин.

– А чем зарабатываешь на хлеб насущный?

– Я копирайтер. Пишу статьи на заказ для разных сайтов.

– И как пло́тят?

– По-разному, – уклончиво произнес Петя, но по его глазам я понял, что «плотят» ему не очень…

Разговор явно не клеился. Обстановочка не та.

– Ладно, – сказал я. – Спасибо еще раз. Очень был рад повидаться.

– И я, – ответил Витюня. – Хотя…

Мы пожали друг другу руки и разошлись.

Я насобирал почти полную котомку банок и бутылок и понес их в пункт приема на Грузинском валу. Пластик здесь не принимали, поэтому, верно, Клим и сказал мне собирать только стекло и алюминий. Наверное, пластиковые бутылки собирал Паша.

Получив деньги, я направился «домой». Там уже были все, за исключением Космоса.

– Как успехи? – спросил меня Клим, остро посмотрев мне в глаза.

– Вот, – протянул я ему деньги, вырученные за сдачу бутылок и банок. – А вот еще, – полез в другой карман и вынул пятисотенную купюру.

– О, «пятихатка»! – довольно воскликнул Клим, быстро переглянувшись с бородатым Пашей. – Откуда у тебя такая денежка? Я ж говорил, что от тебя будет польза!

– Знакомого одного встретил, – сказал я. – У него и разжился.

– Может, нам тебя по твоим знакомым отправлять? – весело посмотрел на меня Клим. – Будешь у них денежку сшибать, покуда давать будут…

Я понял, почему повеселел Клим и что означал его предыдущий острый взгляд и перегляд с бородатым Пашей. Клим знал про «пятихатку». О ней ему наверняка поведал Паша, видевший меня, когда я разговаривал с Петей Жмуркиным. И острый взгляд Клима был просто испытующим взглядом, означавшим вопрос: отдам я пятьсот рублей в «общак» или зажму для себя и проем их втихаря, как самая последняя «крыса». И он был доволен, что я не «крысятничаю»…

– Эй! – услышали мы голос снаружи.

Клим отдернул брезент, и мы увидели чумазого «китайца». Он и правда походил на натурального китайца из-за малого росточка, тщедушного телосложения и глаз-щелочек, заплывших из-за синяков.

– Чего тебе? – недоброжелательно спросил Клим.

– Там вашего Космоса на глушняк вальнули[1], – сказал «китаец».

– Где «там»? – потемнел лицом старшо́й.

– На складском пустыре, – ответил «китаец».

Клим пошарил в кармане, вынул горсть мелочи и сунул ее в руку:

– На.

Бомж мгновенно исчез, а мы пошли за Климом на складской пустырь. Там уже собрались бомжи, обступившие полукругом лежащее тело. Когда мы подошли поближе, один из бомжей, с наколотыми на пальцах перстнями, жестко просипел:

– Ну, что, Клим, доигрался?

– Ты про что, Король?

– А вот про это? – указал тот на лежащего Космоса. – Или у тебя зенки не ухлят?[2]

– Да ухлят зенки, – примирительно ответил Клим, посматривая на Космоса с перерезанным горлом. – А я-то тут с какого боку?

– Как это, с какого? – удивился Король. – Пацанчик-то ведь из твоего хоровода?[3]

– Из моего, – подтвердил Клим.

– Значит, ты за него в ответе, и спрос с тебя.

– За что спрос-то? За то, что ему черная масть легла?[4]

– Ма-асть… На дурняк-то меня не бери[5]. Гнилой базар разводишь[6], Клим, – недовольно буркнул Король.

– Это кто? – шепнул я стоящему около меня Паше.

– Кто? – переспросил Паша.

– Кто это, с кем наш Клим разговаривает?

– Это Король, – уважительно произнес Паша. – Главный среди всех бомжей. Пахан, по-нашему…

– С тебя, Клим, пять косарей[7], – медленно и четко произнес Король.

– За что? – помрачнел Клим.

– За то, что накосячил[8]. Своих надо в узде держать, чтобы не рыпались, куда не велено.

Разговор на этом был закончен. Король со своей свитой отбыли в только им известном направлении, бомжи потихоньку разошлись, тихо переговариваясь, а мы остались возле Космоса, лежащего на земле, раскинув руки. Он был весь в крови, и вытекло ее столько, что промокла вся куртка, которую он не снимал даже на ночь.

– Любку из Краснодара вот точно так же зарезали, – негромко объявил Паша, ни к кому не обращаясь. Клим сердито посмотрел на него, но ничего не сказал. – Слышь, Клим, Кобзарь, что с Гришкой-пройдохой кучкуется, сказал, что, когда Космоса нашли, у него во рту сто евро торчало. Как бы в назидание другим…

– Наверное, он опять к тому вагону сунулся, – мрачно проговорил Клим. – А ведь я его предупреждал…

– А что это за вагон такой, Клим? – спросил я. – Который раз уже слышу про какой-то вагон, к которому и подходить нельзя.

Старшой смурно посмотрел на меня и ничего не ответил. Потом перевел взгляд на Космоса и сказал:

– Ладно, взяли его.

Мы зашли с четырех сторон и подняли Космоса. Он оказался не таким уж тяжелым. Направлял наше движение Клим. Похоже, он знал, куда идти. А нам просто оставалось следовать за ним…

Мы пришли в совершенно пустынное место. Дальше шла глухая кирпичная стена непонятного назначения, но, скорее всего, несла она функцию забора. Подход к ней почти полностью зарос репейником и непроходимыми кустами. Недалеко от стены и этих зарослей, на площадке пустыря, заросшей травой, виднелись небольшие холмики, размытые дождем. Некоторые были с воткнутыми в них колышками и прибитыми к ним табличками. На одной из них было написано:

Федор Климчук Седой

195?-2012

На другой табличке, венчающей совсем свежую могилку, я прочитал:

Любка из Краснодара

1982—8 мая 2013

Боже мой, это же кладбище! Кладбище бомжей. Здесь, на территории одного из терминалов станции Москва-Пассажирская-Смоленская!

Недалеко от зарослей кустов и репейника находилось некое строение, похожее на сколоченную на скорую руку сторожку или даже сарай. Правда, у него имелась дверь, обитая дерматином, из-под которого выглядывала грязная вата, и крохотное оконце с форточкой, в которую была выставлена проржавевшая труба. Из нее шел дымок. Скорее, это все же была сторожка.

Мы остановились возле холмиков и опустили тело Космоса на землю. Клим открыл дверь в сторожку, вошел и через минуту вышел с киркой, лопатой и большим куском толстой целлофановой пленки. Кирку он вручил мне, а лопату передал Паше.

– Копать будете здесь, – сказал он, указав на место, недалеко от холмика, под которым лежала Любка из Краснодара.

Мы с Пашей принялись за работу. Управляться с киркой мне еще не приходилось. Правда, в фильмах про зэков Гулага я видел, как люди работают киркой. Это, честно признаться, было нелегко. К тому же земля была каменистая, с галькой, так что рыли мы могилу часа полтора. Иногда меня сменял сам Клим, а Пашу – Бабай. Но Бабай быстро выдыхался, и лопата переходила снова к Паше. А кирка – ко мне. Пока мы рыли могилу Космосу, Клим и Бабай аккуратно завернули тело парня в пленку и обвязали его шпагатом.

Один раз вышел глянуть на нашу работу «смотритель» кладбища бомжей. Это был пожилой жилистый мужчина в тельняшке и брезентовых штанах, скорее, похожий на шкипера, нежели на бомжа. Он был почти коричневый, как и подобает морскому волку. И бомжу с большим стажем. Надо полагать, бомжевал он не первый и не второй год, и все время жил в своей сторожке с буржуйкой (отсюда и труба в форточке), в которой по зимам, конечно, все равно было холодновато.

Когда яма была выкопана до достаточной глубины, Бабай руками вычистил ее от гальки и комков земли, и мы вчетвером опустили Космоса на дно. Постояли над ним какое-то время молча… Да и о чем было говорить? О девятнадцати прожитых годах? В которых горя и лишений было намного больше, чем радости? Разве смерть в таком случае не благо? Не избавление от мук? Впрочем, мечта Космоса в какой-то мере сбылась: он и правда отправился в дальний путь, в котором все было неизведанно и в диковинку. Правда, в путь безвозвратный. Так, может, это как раз и к лучшему? Ибо хуже, чем здесь, быть уже не может…

– Слушай, Паша, а когда у него день рождения? – спросил Клим.

– Кажись, пятнадцатого июля, – ответил Паша.

– Шиснацатова, – поправил Пашу Бабай.

– Точно шестнадцатого июля? – переспросил Бабая Клим.

– Тущнэ, – твердо сказал тот.

Мы соорудили над холмиком нечто вроде креста из кольев, прибив посередь поперечин табличку, на которой (писать краской поручили мне) я аккуратно вывел:

Космос

16 июля 1993—15 мая 2013

После похорон мы не работали. Клим дал мне денег и послал за водкой и закуской.

– Космоса поминать будем, – вздохнул он.

Я купил три бутылки водки, два двухлитровых баллона пива, две банки консервов в томатном соусе, палку колбасы и буханку бородинского хлеба. И весь вечер мы пили, запивая водку пивом. Пили молча, сосредоточенно, изредка перекидываясь короткими фразами. Говорить, как и над могилой Космоса, было, собственно, не о чем…

Глава 4. Разговор с шефом, или Таинственный вагон

На следующий день мы поднялись поздно. И хоть водки вчера вечером было выпито не так уж и много – меньше, чем по бутылке на брата, – но то, что мы мешали ее с пивом, сегодня давало о себе знать. Головы трещали у всех четверых, и, чтобы день не вылетел впустую, надлежало похмелиться. Клим выделил мне денег, чтобы я затарился пивом, а Бабай покуда стал готовить завтрак из вчерашних остатков. Когда я вернулся с пивом, самым крепким и дешевым, стол был уже накрыт: против каждого из нас лежали бутерброд с колбасой и еще кусок хлеба, который мы поочередно макали в консервные банки с остатками томатной приправы.

Позавтракав и «поправившись», Клим произнес небольшую речь. Поскольку на нас, сказал он, Король повесил пять штук, а у него в заначке только три тысячи, то надо работать производительнее, а не ходить, как сонные мухи, беря пример с «китайцев», еле передвигающих ноги. И добавил, что отныне на каждом из нас лежит норма – 300 рублей в день. Сумма была, в общем, небольшая, но делать ее ежедневно отнюдь не легко, ибо раз на раз, как известно, не приходится…

– Давай, я попробую раздобыть две штуки, – предложил я Климу. – Сам же сказал, что меня, как начинающего бомжа, можно «пустить» по знакомым денежку собирать, пока давать будут. Я еще никого из них шибко не «достал», глядишь, проникшись моим плачевным состоянием, они и отвалят мне в общей сложности пару тысчонок.

– Две триста, – раздумчиво произнес Клим. – Триста рублей – обязательная норма теперь.

– Ну, попробую две триста, – пообещал я.

Когда все разошлись, я направился в сторону метро, доехал до станции «Сухаревская», а потом пешочком дошел до нашей телестудии. Располагалась телекомпания «Авокадо» в двухэтажном особняке бывшего дворянского имения, находящемся в Черноградском переулке близ Садового кольца. Принадлежало имение лет сто назад славному ротмистру лейб-гвардии кирасирского Его Величества государя императора полка Степану Яковлевичу Черноградскому, а до него – его отцу и деду – тайному советнику Акиму Афанасьевичу Черноградскому. Вообще, это было родовое имение столбовых дворян Черноградских, выходцев из Волынской земли и родственников князей Волынских. Став служить московскому государю, Черноградские получили землю в окрестностях Москвы на месте бывших слободских огородов. Имение было не очень большим, но лучшим в возникшем переулке, посему и сам переулок, как это часто случалось, получил название «Черноградский». Каким образом особняк и земля вокруг него достались нашему шефу, я не знал, но, похоже, без связей и взяток тут не обошлось. Что ж, такова страна Россия: и хорошее дело часто начинается с дел не очень чистых и хороших…

Шеф встретил меня радушно и немного удивленно. Я и правда весьма походил на человека, потерявшего жизненные ориентиры, еще не опустившегося на самое дно, но неукоснительно следующего по этому пути.

– Ну и видок у тебя, прямо скажу… Хорошо замаскировался! Проходи, рассказывай. – Он устроился напротив меня, подставил ладонь под подбородок и приготовился слушать.

– Давай, я начну с самого начала, – предложил я.

– Не возражаю, – согласился шеф. – Выпить хочешь?

– Гм, – ответил я на столь редкое предложение, исходившее от шефа. – Пожалуй, хочу. Ну, и «для дела» это будет нелишне…

Шеф полез в тумбочку стола, достал початую бутылку виски и блюдечко с печенинками и несколькими конфетами и налил мне треть бокала:

– Давай!

– А вы? – вопросительно посмотрел я на него.

– Я не буду, – безапелляционно ответил шеф.

– Эх, живут же люди! – залпом махнул я виски, отправил в рот конфету и начал: – Вокзал – это и само здание, и станция. Станция имеет терминалы, где есть тупики, заброшенные строения и прочие территории и постройки. В самых безлюдных местах обитают бомжи. Живут они группами по нескольку человек, в каждой группе есть старший. Он отвечает за своих людей, их благополучие, если условия, в которых они проживают, можно назвать таковым словом, за их работу и питание. Он же держатель «общака» группы, поскольку все заработанные деньги бомжи должны отдавать ему, а он уже распоряжается ими в интересах всех: покупает еду, водку, ведет обмен и так далее. Есть главный и над всеми бомжами. «Белорусскими» командует некто Король, взимающий дань с каждой из групп бомжей. Он же накладывает штрафы за какие-либо провинности и косяки, допущенные ими. При мне Король наказал пятью тысячами рублей старшего одной такой группы, некоего Клима. За то, что его человек по кличке Космос сунул свой нос туда, куда бомжам было категорически запрещено соваться. И его убили…

– Кого убили? – переспросил шеф.

– Бомжа по кличке Космос, – ответил я. – Ну, он похож на актера Дмитрия Дюжева из сериала «Бригада». Точнее, был похож, – поправился я. – Ему перерезали горло…

– А за что конкретно его убили?

– Я полагаю, что он ходил к какому-то таинственному вагону, подходить к которому всем бомжам было запрещено. И Клим ему тоже запрещал даже приближаться к этому вагону. Но о вагоне я расскажу попозже, шеф, это отдельный разговор…

– Хорошо, – кивнул шеф, – продолжай.

– Насколько мне удалось за такой короткий срок узнать, среди бомжей есть три социальные категории. Это – элита, бомжи, проживающие в конкретных группах, и «китайцы». Последние – низшая ступень в иерархии бомжей, люди, почти потерявшие человеческий облик. Примерно, как доходяги и «черти» на зонах…

– А что, организация у бомжей похожа на зоновскую? – поинтересовался шеф.

– В достаточной мере, – ответил я. – Ведь бывших зэков среди бомжей предостаточно. Кстати, категорию бомжей щедро пополняют детдомовцы, которых наши чиновники накрыли с квартирами, положенными им по выходе из детдома.

– Сволочи! – констатировал шеф.

– Сволочи, – согласился я. – Остальные бомжи – жертвы водки, женщин, мошенников и прочих неблагоприятных жизненных обстоятельств. Встречаются среди них и военные, и бывшие афганцы, и ученые. Клим мне говорил об одном подполковнике, живущем среди них, афганце-орденоносце и даже доценте. Так что всякие люди среди них встречаются, и мести всех под одну гребенку не стоит…

– Женщин, значит, они считают «неблагоприятными жизненными обстоятельствами»? – съехидничал шеф.

– Считают. И тому масса примеров. Моя легенда, которую мы с вами придумали, шеф, никого из них ничуть не удивила. И вызвала только сочувствие.

– Ты что, влился в одну из их групп?

– Влился. Как раз в группу Клима, – ответил я с некоторой гордостью. – И вчера мы похоронили Космоса, которому не было еще и двадцати лет…

– Постой, – посмотрел на меня шеф. – Как это похоронили? В самый день убийства?

– Ты не поверишь, – я иногда забывался и называл шефа на «ты», кажется, он не обижался, – но у них, у бомжей, есть собственное кладбище и даже свой кладбищенский смотритель.

– А полиция куда смотрит? – вскинул брови шеф. Иногда он был столь простодушен, ну, как дитя малое, ей-богу!

– Какая полиция, шеф? О чем ты? – покачал я головой. – Полиция в сторону бомжей и не смотрит. Зачем они ей? Что с них взять? Ни документов, ни денег…

– Ну, все же убийство человека…

– Убийство, – согласился я. – Кстати, не первое… Человека по имени Виталик, которого я пытался найти, того самого, что гулял в ресторане «Аркадия» на Бутырском Валу, тоже зарезали, как и Космоса. И еще бомжиху по имени Любка из Краснодара. Ее тоже, кстати, зарезали. Я вот думаю, не та ли это бомжиха, что была вместе с мужиком у отделения Сбербанка на Лесной и меняла через уборщицу бутика «Азимут» евро? И не за эти ли евро ее и бомжа Виталика убили?

– А что за таинственный вагон, к которому бомжам нельзя подходить? – спросил шеф.

– А вот это настоящая тайна, – задумавшись, произнес я. – Никто про него не говорит, если заходит речь об этом вагоне, то ее мгновенно пресекает кто-нибудь старший из бомжей. Вообще, этот вагон – табу, ни подходить к нему, ни говорить о нем нельзя. Однажды Космос завел речь о вагоне, и Клим мгновенно пресек ее, напомнив ему о Виталике. Мол, не подходи к этому вагону и даже не заговаривай о нем, а то кончишь, как Виталик. Стало быть, Виталик к этому вагону подходил. А может, и знал, что в нем. За это его и убили. И Космоса убили также за интерес к этому вагону…

– Может, и Любку из Краснодара убили за то же самое? – предположил шеф.

– Может, – согласно кивнул я. – Сегодня я попробую разговорить Клима. Есть еще один старший группы бомжей, в которую входил Виталик. Зовут Гришка-пройдоха. Он тоже может знать про вагон.

– Что же за странный такой вагон… Ты уж, пожалуйста, поосторожнее там, – после недолгого молчания произнес шеф.

– Я постараюсь, – заверил я его.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Нужно. За этим и пришел. Две тысячи триста. Пусть бухгалтерия выдаст мне их как командировочные.

– Хорошо, я сейчас дам команду.

Я без спросу налил себе еще немного виски и выпил, снова закусив конфеткой. Потом прошел в бухгалтерию, расписался в бумагах и взял деньги. Шеф молча сопровождал меня. Лицо его было хмурым и озабоченным.

– Ну, все, я пошел, – сказал я, спрятав деньги в карман.

– Давай! – ответил шеф и протянул руку: – Удачи.

– Ага, – буркнул я и вышел из особняка.

В бывшем имении ротмистра лейб-гвардии кирасирского Его Величества государя императора полка Степана Яковлевича Черноградского задушевно чвыркали птицы. Воздух был по-весеннему звонок и чист. Из раскрытого окна телекомпании послышался хохот. Кому-то, блин, было легко и весело. А у меня на душе скребли кошки…

– А ты молодчик. – Клим был явно доволен моей добычей, принимая из моих рук две тысячи триста рубликов. – Всех дружков обошел?

– Нет, – честно ответил я, криво ухмыляясь. – Только одного пока. Парочка приятелей, которые могут подкинуть деньжат безвозмездно, в запасе еще имеется. Они тоже дадут, поскольку откупиться разово от просителя лучше, нежели участвовать в его жизни постоянно…

– Добро, завтра к ним пойдешь…

– Ну, что, выручил я тебя? – внимательно посмотрел я на Клима.

– Не меня, нас, – ответил он.

– Хорошо. Тогда расскажи мне про вагон, к которому нельзя даже подходить.

– Зачем?

– Чтобы знать, чего опасаться. Уверяю тебя, мне моя жизнь дорога, и я не стану совать нос туда, где мне его могут оторвать. Вместе с жизнью…

Любая тайна обладает притягательной силой. Даже опасная тайна. Любопытство, желание разгадать загадку – вот на чем ломаются многие человеческие судьбы. Но и возвышаются тоже. Загадки и тайны составляют интерес в жизни, делают ее не столь скучной и однообразной, раскрашивают ее в яркие краски. Но когда тайна разгадана, она блекнет, и интерес к ней пропадает. Это я и попытался объяснить Климу, когда он не ответил на мой вопрос. И когда я снова повторил, что не пойду к тому вагону, потому что мне моя жизнь еще не осточертела, он сдался.

– Хорошо, я тебе расскажу. Правда, понять, зачем тебе это надо, я никак не могу…

– Но я же объяснил – зачем.

– Может, и объяснил, а может, у тебя есть еще какие-нибудь причины знать про этот вагон.

– Да нет больше никаких причин, – ответил я и сделал честные и немного обиженные глаза. У меня это всегда получалось.

Поверил или не поверил мне Клим, не знаю, только про вагон он мне все же рассказал…

Этот вагон обнаружил Сэр. Тот самый, который стоял в моем плане и которого я собирался найти. Это я понял сразу, как только Клим начал свой рассказ. Сэр был одним из людей Гришки-пройдохи. Как и Виталик, которого так же подрезали, как и нашего Космоса. Впрочем, слово «обнаружил» вряд ли здесь уместно. Скорее, подойдет слово «заинтересовал». Этот вагон, загнанный в тупик вместе с тремя такими же сцепленными между собой вагонами, стоял уже месяца три, если не больше. А может, эти четыре вагона перегнали из какого-нибудь другого места… Точно, откуда они взялись, никто из бомжей не знал. Все вагоны были запечатаны, видимой охраны никакой. Вот Сэр и решил подломить один из вагонов, кажущихся бесхозными, дабы глянуть, нельзя ли в нем чем-либо поживиться…

В ночь с шестого на седьмое мая он этот вагон вскрыл. Залез в него и, как он сам говорил потом Гришке-пройдохе, а Гришка – нашему Климу, охренел. Вагон был под завязку забит пачками евро. Лежали они большими блоками почти в рост человека на пластиковых поддонах, упакованные в толстую непромокаемую пленку. Сэр не сразу даже определил, что это деньги, так как под толстой пленкой их было плохо видно. А вот когда определил, тогда и охренел по-настоящему… Придя в себя, он взрезал ножом одну из упаковок и стал набивать свои карманы пачками евро. Деньги были совсем новенькие, будто только что вышли из-под печатного станка. Сэр усомнился в подлинности евро и решил наутро их опробовать. Говорить о своей находке он никому пока не стал, кроме Виталика, с которым был в кентах. Виталик вначале не поверил Сэру, но когда тот вынул и кармана пачку евро и помахал перед носом кореша, Виталик загорелся…

На рассвете они уже вместе пошли к этому вагону. У Сэра имелась нычка[9], куда он сложил взятые ночью пачки евро, поэтому к вагону он пошел пустой, прихватив с собой большую дерматиновую сумку, в которой хранил свое личное барахло. У Виталика же всегда при себе имелся вместительный пакет, в который он складывал бутылки и банки.

Когда они открыли дверь в вагон и поднялись в него, пришла очередь охреневать Виталику (более сильного зрелища он не видел за всю свою бродяжью жизнь). Пару минут он стоял, открыв рот, пока Сэр складывал евро в свою дерматиновую сумку, а потом, словно спохватившись, принялся набивать пачками евро свой пакет. Нагрузившись под завязку, они сели покурить. Сквозь неплотно раскрытую дверь вагона просачивался утренний свет. И через нее же выходил дымок дешевых сигарет.

– Слушай, я в натуре[10] не догоняю…[11] А почему такой вагон никем не охраняется? – неожиданно спросил Виталик. – Взвод солдат его должен сторожить, не меньше.

– А мне почем знать, – ответил Сэр. – Только я так кумекаю: такие башли[12], если б они были от казны, охранялись бы конкретно. Выходит, эти бабки левые, так что сам бог велел нам от них малость отстегнуть…

– По ходу, ты прав, – согласился Виталик. – А головняка[13] у нас потом крупного не будет?

– Если и будет, то за такие бабки можно и рискнуть, – ответил Сэр. – Потом ксивы[14] себе справим, хату снимем, заживем по-людски. Не бзди, кореш, все будет тики-пуки. Ох, и привалило нам счастье.

– А старшаку[15] расскажем про лаве?[16]

– Гришке-то? – Сэр почесал в затылке. – Придется…

– Слушай, – немного подумав, сказал Виталик. – А что в остальных трех вагонах, пристегнутых к нашему?

– А какая нам, на хрен, в том нужда, чтобы это знать?

– А может, там тоже евро лежат? – предположил Виталик.

Сэр посмотрел на него, немного помолчал и ответил:

– Не думай об этом. Нам все равно всего не упереть… И даже не потратить!

– Э-э, мальчики, закурить дайте… – раздалось из-за двери.

– Твою мать… – выругался Сэр. – Раскурились мы тут с тобой, мля, вместо того чтобы валить отсюда подальше. Глянь-ка, кто там?

– Это Любка из Краснодара, – заглянув в щель, прошептал Виталик.

– Ни слова ей про башли, – предупредил Сэр. На что Виталик лишь молча кивнул…

Они откатили вагонную дверь, соскочили на землю и плотно закрыли ее. Сэр даже как-то укрепил пломбу, чтоб было на первый взгляд похоже, что вагон не тронут.

– Доброе утро, мальчики! – Любка из Краснодара была уже опохмелившаяся, а потому находилась в прекрасном расположении духа. – Так как насчет закурить, мальчики?

– Для тебя, мадемуазель, что хошь, ничего не жалко, – осклабился Сэр, протягивая Любке сигарету.

– Я не мадемуазель, – поправила она его. – Я мадам. Ведь я женщина замужняя…

Все, ну, или почти все, кто знал Любку, знали и ее историю. А началась она с того, что у нее пропал муж по имени Василий. Был-был, и потом вдруг пропал. Муж у нее выпивал, и, чтобы он не искал компаний на стороне и чтоб ему поменьше досталось, Любка стала выпивать вместе с ним. Потихоньку пристрастилась. Все было, как в старой русской присказке: «Слава богу, понемногу стал к винишку привыкать. Полбутылки стало мало, стал бутылку выпивать».

Вдвоем им было весело. Ведь двое – уже компания, а в компании выпивать всегда веселее. Потом, как это почти всегда случается, купленного загодя стало не хватать, и либо Вася, либо Любка бежали в магазин за добавкой. Позже вино сменилось водкой, и ее тоже стало не хватать на двоих. Вот и четыре года назад, когда они опустошили одну бутылку, Любкин муж побежал за второй. И не вернулся…

Не пришел Вася и утром.

Любка пошла в милицию, правдиво объяснила ситуацию, но ей сказали, что заявление ее пока не примут, дескать, загулял ваш муженек или у дамочки какой-нибудь «кости кинул», что тоже, мол, часто случается.

Когда прошло три дня, Любка снова пошла в отделение и подала заявление на розыски мужа. Искали его (или не искали) целый год. С натянутых все время нервов и горя Любка стала попивать и в одиночку. А однажды позвонила ее подруга Катька и рассказала, как ездила с двумя бабами в Москву и видела ее Василия, преспокойно торгующего капустой, огурцами и помидорами на Коптевском рынке.

– Точно он? – спросила Любка.

– Точно, – ответила Катька.

Любка собралась и поехала в Москву. За мужем.

Приехала. Сразу на рынок. Обошла его вдоль и поперек – нет мужа. Пошла в дирекцию. Спрашивала о нем всех, кто попадался ей на глаза. Нет, никто такого не знал.

Целый день ходила по рынку в надежде увидеть Васю. Измаялась, ног под собой не чуяла. Уже к вечеру зашла в кафе. Взяла картошки с мясом, соточку водки. Выпила. Разговорилась с какой-то бабешкой, что тоже была родом с Кубани. Любка, расчувствовавшись, рассказала, что привело ее в Москву. Бабешка, а представилась она Оксаной, оказалась аферисткой. Пригласила Любку к себе, а это на самом деле был какой-то бордель в худшем смысле этого слова, а иными словами, притон. Любка там напилась, ее поимели двое мужиков, а проснувшись поутру, она не обнаружила в притоне ни Оксаны, ни своей одежды, ни документов и, кое-как отбившись от пьяных мужиков, в чем была, выскочила на улицу. В отделении милиции, куда она обратилась, слушать ее не стали. Подержав для острастки в «обезьяннике», через пару часов отпустили. Вместе с какой-то бомжихой, которая и привела ее на Белорусский вокзал…

Вот так и началась ее кочевая жизнь.

– Как спалось, мадам Любаня? – спросил Виталик, с трудом пряча за спину большой полный пакет евро.

– Плохо, – ответила Любка из Краснодара, прикурив от спички Сэра и глубоко затянувшись.

– Это почему так?

– Да потому что тебя рядом не было! – Она хрипло расхохоталась, показывая отсутствие двух передних зубов, которые были когда-то кем-то выбиты.

– Ну, это не проблема, – усмехнулся Сэр. – Жди сегодня. Приду. Ты дама видная, сочту за честь!

– Водки только принеси, – предупредила Любка. – А то без водяры тоскливо.

– Заметано, – кивнул Сэр.

– Ну, что, пошли? – нетерпеливо проговорил Виталик.

– А куда вы намылились? – спросила Любка.

– Дела у нас, – ответил Сэр.

– А там что? – указала она подбородком на вагон.

– Ничо, ночевали мы там.

– Ну, я ж видела, что вагон не пустой, – осклабилась Любка и снова глубоко затянулась.

– А-а, – протянул Сэр, – так это бумажки. Бланки какие-то.

– Какие бланки? – Интерес Любки из Краснодара к содержимому вагона не убавлялся.

– Бухгалтерские бланки, – сухо бросил Сэр, не желавший продолжать разговор.

– Так, может, взять? – предложила Любка.

– Зачем?

– Ну, мало ли…

– Вот скажи, на хрена тебе бухгалтерские бланки? – спросил Виталик, переглянувшись с Сэром.

– Ну, загнать, – начала уже сомневаться Любка.

– Кому?

– В контору какую-нибудь. Может, на бутылку дадут.

– Да тебя и на порог ни в какую контору не пустят, – заметил Сэр.

– А тебя что, пустят? – огрызнулась она.

– И меня не пустят.

– А тогда чего ты этими бумажками полную сумку набил?

– Ладно, – усмехнулся Сэр после недолгого молчания. – Мы в том вагоне нашли кое-что… А когда взяли да развернули, то в нем оказались…

– Фальшивые бабки, – подхватил Виталик.

– Да, фальшивые евро. Фармазоны[17] какие, верно, припрятали.

– А зачем вы тогда их взяли, если они фальшивые?

– Ну, может, кому втюхать их получится, – сказал Сэр.

– Я тоже хочу фальшивых евро, – заявила Любка и сделала шаг к вагону.

– Так нет их больше там. Мы все взяли, – преградил он ей дорогу.

– Ладно. – Любка неожиданно отстала от Сэра и Виталика, последний раз затянулась и бросила чинарик на землю. – Пойду я…

Она повернулась и пошла неторопливой походкой человека, которому некуда спешить, ни разу даже не оглянувшись. А вот Сэр и Виталик долго смотрели ей вслед. После чего пошли по своим делам. Надо полагать, Сэр снова припрятал часть денег в свой тайник. Может, такой тайник был и у Виталика, ведь в ресторан «Аркадия» он заявился только с несколькими пачками евро. Сэр пришел в бутик «Азимут» господина Возницына приодеться тоже не со своей дерматиновой сумкой…

– Любка, видать, залезла-таки в тот вагон, – вздохнул Клим. – Сколько евро она там взяла, неизвестно, только, говорят, видели ее с хахалем, Михеем звать, возле отделения Сбербанка на Лесной, она евро там пыталась поменять. И поменяла, похоже. Потом вместе с Михеем пировали до ночи. А ночью ее замочили, вместе с Михеем. И в рот ему и ей засунули по сотенной евро. Нате, мол, жрите и подавитесь. Ну, и остальным в назидание. Дескать, кто к вагону тому сунется – с ним то же самое будет… А Сэр пропал. Может, и его убили, а может, скрывается где. За эти евро их всех мочат, не иначе, – закончил Клим свой рассказ.

– А кто их мочит-то? – спросил я.

– Никто не знает, – помолчав, ответил Клим. – Но тот, кто их режет, перышком[18] работает, как заправский профи. И, главное, не видел его никто.

– Да-а, дела-а, – протянул я. – И где тот вагон стоит?

– Я не спрашивал, – внимательно посмотрел на меня Клим. – Да и тебе это знать ни к чему. Коль жить хочешь… Стреляй себе по рублику у своих знакомых, собирай бутылки и будь рад этому! Это куда лучше, чем в земле гнить.

– Понял, – ответил я, решив для себя, что отыскать этот вагон надо во что бы то ни стало…

Глава 5. Почему позеленел майор Чухонцев, или Сколько евро может поместиться в товарном вагоне

После разговора с Климом мне пришла на ум одна мысль. Конечно, то, что бомжи помирают, и весьма часто, мало кого заботит. И то, что они режут друг друга, – тоже не является головной болью для блюстителей закона и порядка. Но одно дело, не реагировать на определенные факты, и другое дело – не знать о них. При том, что слишком много за последнее время таких случаев; ведь Виталик, Космос, Любка из Краснодара, Михей были убиты. Зарезаны, возможно, рукой одного и того же человека. Может так статься, что и Сэр уже давно лежит с перерезанным горлом. Просто его еще не нашли…

Поскольку план я на сегодня выполнил, то мог считаться свободным. Чем и не преминул воспользоваться. Я приехал домой, принял душ, захватил удостоверение сотрудника телекомпании «Авокадо», мобильный телефон и отправился в линейный отдел МВД станции Москва-Белорусская на Тверскую Заставу.

На дворе стояла пятница. Прием вел исполняющий обязанности начальника следственного отделения и соответственно заместителя начальника отдела майор юстиции Чухонцев Валерий Николаевич. Настоящий начальник следственного отделения, подполковник юстиции Эраст Степанович Захаров в данный момент находился в очередном отпуске. Так мне сказали люди, сидевшие в очереди к Чухонцеву.

Я дождался своей очереди и вошел. Время на часах подходило к половине шестого вечера.

– Здравствуйте, – поздоровался я.

– Здравствуйте, – ответил майор юстиции и тут же поинтересовался: – За вами еще есть люди?

– Двое, – ответил я.

– Тогда, пожалуйста, недолго, хорошо? – Валерий Николаевич дежурно улыбнулся, выказывая мне, что он сама вежливость. И доброжелательность. – В шесть я заканчиваю прием.

– Ровно в шесть? – посмотрел я на майора Чухонцева.

– Да, ровно в шесть, – ответил Валерий Николаевич, посмотрев на меня более внимательно. – Прошу вас, излагайте свою просьбу или жалобу…

– У меня ни то и ни другое, – сказал я. – У меня вопрос. Вернее, несколько вопросов…

– А вы кто, простите? – с некоторой настороженностью поинтересовался майор юстиции.

– Я – тележурналист. Телеканал «Авокадо». Слышали?

– Да-а, слышал. Только вы не по адресу обратились. Вам в нашу пресс-службу надо. Давайте, я запишу вам один телефончик, а уж вы по нему все решите…

– Давайте, – согласился я. – А что, у вашего отдела имеется своя пресс-служба?

– Ну, не у нашего отдела, конечно… – Валерий Николаевич быстро ориентировался в ситуации и добавил: – Но в Управлении по транспорту она есть…

– Замечательно! А они мне расскажут об убийствах бомжей на вашей станции?

– Каких убийствах? – помрачнел майор юстиции.

– Четырех. Это по меньшей мере… Два убийства были совершены в ночь с седьмого на восьмое мая, одно – восьмого мая днем, и еще одно – позавчера, – отчеканил я. – Все убийства совершены одинаковым способом: бомжам перерезали горло…

– Мне… Я… Откуда у вас такая информация? – совсем потемнел лицом Валерий Николаевич.

Я хотел было сказать, что сам видел труп Космоса и свежую могилку Любки из Краснодара, но промолчал. Наверное, говорить о кладбище бомжей пока не следовало, не моя это была тайна. И я ответил обтекаемо, но твердо:

– Из абсолютно достоверных источников…

Этими источниками были мои глаза и уши. И правда, куда уж более достоверные…

Наступило тягостное молчание. Майор юстиции Чухонцев то смотрел на меня, то на свои часы, то вдруг начинал перебирать бумаги на столе. Мне стало даже немного жаль его. Ведь если в отделе не знают об этих убийствах, а я об этом расскажу с экрана телевизора – это скандал и выговор от начальства, что сидит у себя в кабинетах на Леснорядской улице. А если знают, но ничего не предпринимают, – это тоже скандал и тоже неприятности от того же самого начальства. Тупик получается. Только вот было непонятно, знают в линейном отделе об убийствах бомжей или нет.

– И что вы намерены делать с этой информацией? – спросил наконец Валерий Николаевич.

– Предать огласке, – безапелляционно заявил я. – Бомжи, хоть и не имеют определенного места жительства и ведут подчас скотский образ жизни, к чему их принудили жизненные обстоятельства, но они все же люди. И, согласно нашей Российской Конституции, имеют право на жизнь. А в обязанность органов МВД входит неукоснительное обеспечение соблюдения таких конституционных прав, ведь верно, товарищ майор?

– Так кто ж с этим спорит? – мягко произнес майор юстиции и доброжелательно посмотрел на меня. – А вы не могли бы повременить с оглашением этих ваших фактов? Я ведь лицо, лишь исполняющее обязанности. Всего могу и не знать. Надо со всем этим разобраться, все прояснить. Вы меня понимаете?

– Понимаю, – ответил я. – Тогда так: устройте мне встречу с вашим начальником отдела и начальником отдела информации и общественных связей Управления по транспорту. Они ведь компетентны более, чем вы, верно? Можно побеседовать с ними по отдельности, можно вместе. Это как им будет удобнее…

– Наш начальник отдела полковник Вересков ведет прием по понедельникам, – сказал Валерий Николаевич. – Вы можете прийти к нему в ближайший понедельник и переговорить.

– Мне нужна спокойная и обстоятельная беседа, – сухо произнес я. – И чтоб за спиной меня не поджимали страждущие справедливости посетители. Тем более что в России ее никогда не было и теперь уже точно не будет, – добавил я.

– Чего, простите, не будет? – крайне тактично переспросил меня майор.

– Справедливости не будет, – повторил я. – Так мы договорились?

– Хорошо. Да, – поспешно ответил Валерий Николаевич.

– Вот вам моя визитка. – Я положил на стол перед майором Чухонцевым пластиковый прямоугольник с моим именем, должностью и двумя телефонами: рабочим и домашним. – Когда договоритесь с начальством, пожалуйста, сразу позвоните мне…

– Да. Хорошо, – снова поспешно ответил майор.

Я встал и пошел к дверям. Уже взявшись за ручку, обернулся и непринужденно произнес:

– Да, и предупредите их, что я буду спрашивать о вагоне или вагонах, один из которых десять дней назад вскрыли бомжи. Чтобы это не явилось для них неожиданностью…

– О каких вагонах? – сморгнул майор Чухонцев.

– С евро, – коротко ответил я.

Если бы не письменный стол, о который Валерий Николаевич оперся, он бы точно рухнул на пол, как срубленное дерево. Лицо его позеленело так, что впору было надевать кислородную маску. Впрочем, все это было, скорее всего, далеко не смешно…

Надлежало торопиться. Я ни минуты не сомневался, что майор Чухонцев после моего ухода начнет немедленно связываться с руководством и пресс-службой. И то, о чем я рассказал Валерию Николаевичу, обязательно заинтересует их. Вернее, не то, что я рассказал, а то, откуда и почему я это знаю. И как много я знаю. Более того, они могут как-то исправить положение ко времени моей встречи с большими начальниками. Если она, конечно, состоится. А не поторопился ли я раскрыть карты перед полициантами?

Я набрал номер мобильного телефона Степы, моего оператора, с которым мы делали программы «Последнее желание», «Убить Санина» и «Можно ли победить зло». Парень был что надо. Молчаливый, но понятливый. Степа ответил сразу. Наверное, он был еще на работе, поскольку у себя дома трубку брал крайне неохотно.

– Привет, – буркнул я.

– Привет, – ответил Степа. – Ты где?

– Я на задании. А теперь и у тебя будет задание. Опасное и ответственное.

– Опасное? – переспросил Степа.

– Да, – ответил я вполне серьезно.

– Это интересно.

– Ты как, поможешь мне?

– Тебе – да, – прозвучал ответ, который заставил меня тепло подумать о Степане. Впрочем, иначе я о нем и не думал…

– Тогда слушай, – начал я давать инструкцию. – Сейчас, пока еще не стемнело, берешь у шефа самую что ни на есть шпионскую камеру. Скажи, я прошу… Нет, скажи, я настоятельно требую. Получишь камеру – запрячь ее в самую паршивую хозяйственную сумку, какая только есть на свете…

– А где я…

– Молчи и слушай, – не дал я говорить Степе и продолжил: – Потом возьми с собой кого-нибудь из ребят покрепче, можно двух, и дуйте прямиком на Белорусский вокзал. Поснимай пассажиров, толкучку, билетные кассы. Но так, мимоходом, чтобы обозначить место действия, не более. Сам вокзал, то есть его здание с билетными кассами и залами ожидания, меня не интересует. Нам с тобой будет интересна станция. Там, где склады, запасные пути, где товарняк стоит, сортировка вагонов происходит, где их сцепка идет… Пока все ясно?

– Да, – коротко ответил Степа. – А как я пройду на станцию?

– Пройдешь, – безапелляционно заявил я. – Как бомжи проходят? Что, лазеек да щелей, что ли, мало? Найдешь… Поснимай эти склады, вагоны, бомжей. Бомжей поснимай плотно. Тема наша новая во многом про них будет. Потом дуй на пустырь у заброшенных складов. Ориентиры тебе – сарайчик с трубой из окошка и кирпичная стена, то ли забор, то ли строение какое длинное было, да только стена от него и осталась. Поснимай сторожку эту, стену и кладбище…

– Какое еще кладбище? – прервал мою инструкцию Степан.

– Кладбище бомжей, – пояснил я.

– Ну и раскопал ты, Старый, темочку, – удивленно, но уважительно заметил Степан.

– Дальше слушай. Походи мимо могилок, поснимай их, а главное, найди и сними могилы с табличками: «Любка из Краснодара 1982—8 мая 2013» и «Космос 16 июля 1993—15 мая 2013». Повторяю, возьми пару парней с собой, чтоб там тебя ненароком не ограбили и не понавтыкали тебе, когда ты будешь по кладбищу ходить. Все понял, Степа?

– Все, – услышал я его ответ. – Ну и задал ты мне работку!

– Тогда отбой. Давай, работай. Все надо сделать сегодня, а то завтра заровняют это кладбище и асфальтом зальют. У наших деятелей это станется. Чай, не впервой…

Я вырубил телефон и потопал домой. Сегодня мне придется ночевать дома. Ведь надо ждать звонок майора Чухонцева. Ничего, Клим с Пашей и Бабаем переночуют сегодня без меня. План я свой выполнил, пожрать им будет чего. Да и сами, небось, чего-нибудь за день наскребли… А за Степу я был спокоен. Он сделает все, как надо…

Ах, какой же я молодец! В смысле какой все-таки предусмотрительный человечек. Сегодня же вечером на мой сотовый позвонил мой новый знакомый майор Чухонцев.

– Здравствуйте, майор Чухонцев беспокоит.

– Слушаю вас, – ответил я голосом Каменного Гостя.

– Ваша просьба исполнена, – отрапортовал майор юстиции. – Полковник Вересков вас завтра примет у себя в кабинете в девять тридцать.

Говорил Валерий Николаевич таким голосом, как будто только что пробежал стометровку. На время…

– И начальник отдела информации тоже будет? – поинтересовался я.

– Да, полковник Носова тоже будет присутствовать при вашем разговоре, – ответил майор Чухонцев.

– Простите, как их зовут? – спросил я.

– Полковника Верескова зовут Николай Валерьевич. А полковника Носову – Евгения Валентиновна.

– Благодарю вас, товарищ майор, за оперативность, – снова голосом Каменного Гостя отозвался я. – Я непременно посещу обоих полковников в строго означенное время.

– Очень хорошо. – Чувствовалось, что у майора Чухонцева явно оставалось что-то такое, что он должен был мне сказать. И он это мне сказал: – Только у них имеется к вам одно условие…

– Какое? – недовольно спросил я.

– Чтоб вами не производилась съемка, – ответил Валерий Николаевич.

– Съемка чего?

– Всего. В том числе и вашей беседы.

– Почему? Они чего-то боятся?

– Нет. Просто на это не получено разрешение генерала.

– Генерала? – переспросил я.

– Да. Нашего начальника Управления генерала Кумарова, – ответил майор Чухонцев. – Вы же просили все сделать быстро, вот они и не успели поставить в известность генерала…

– Выходит, начальник отдела информации полковник Носова по собственной инициативе согласилась на встречу со мной? – с определенной долей иронии заметил я. – Разве Евгения Валентиновна может предпринимать что-либо без согласования с начальником Управления генералом Кумаровым? Или она какая-то автономная единица?

– Конечно, нет. Она – всего лишь подчиненная, – занервничал Валерий Николаевич. – Да и я – только лишь майор юстиции, и не в курсе всех тонкостей…

– Ну, кое-что вы все-таки знаете, – заметил я после короткого молчания.

– Что вы имеете в виду? – раздраженно спросил майор Чухонцев.

– Например, вы знаете про вагон с евро.

– Ничего я не знаю ни про какой вагон…

– Знаете, – перебил я Валерия Николаевича, – иначе не перепугались бы так, когда я упомянул об этом. Вы же служите в следственном отделении, замещаете его начальника. Неужели ваше отделение не интересовалось, что за вагон или вагоны с евро стоят у вас на запасных или, не знаю, на каких там еще, путях? Не первый месяц, кстати, стоят…

– Вы просто не понимаете, куда лезете! – неожиданно вырвалось у майора Чухонцева.

– Что вы хотите этим сказать? – немедленно среагировал я на эту неожиданную фразу.

Валерий Николаевич молчал. Похоже, что он нервничает не на шутку. Наверное, сейчас вытирает платком проступивший на лбу пот и крепко жалеет, что не сдержался. Поэтому следующей его фразой была такая:

– Нет никакого вагона с евро. Все. Вас ждут в половине десятого…

На этом разговор закончился.

Да, интересная складывается ситуация. Что же мне скажут завтра полковники Вересков и Носова? Скорее всего, ничего такого, о чем бы я не знал сам. Возможно, они тоже будут отрицать наличие такого вагона (или даже вагонов) с евро. И надо быть к этому готовым. Мне ничего не остается, как самому найти этот вагон. Но вот как? Переговорить с Гришей-пройдохой? Попытаться отыскать Сэра? Если он, конечно, не лежит уже где-нибудь с перерезанным горлом и сотенной купюрой евро во рту… Опасно, блин. Могут прирезать, как Космоса и прочих. Тут надо действовать поделикатнее…

А кто убивает бомжей, знающих о вагоне?

Что охраны в этих вагонах нет, понятно – чтобы внимания не привлекать. Но кто-то все же за этими вагонами присматривает, раз знающие о нем мрут, как мухи.

А кому принадлежат эти евро?

Почему они в товарных вагонах?

Откуда прибыли эти вагоны?

Почему они так долго стоят на путях? В ожидании чего? И если есть хозяин этих евро, а хозяин, конечно, имеется, почему он их так долго не забирает?

Одни вопросы, и ответов на них пока не сыскать…

А интересно, сколько евро может поместиться в товарном вагоне?

А в четырех?

Глава 6. Как полковники думали, что меня «умыли», или Исчезновение кладбища бомжей

Встреча с полковниками происходила в кабинете начальника линейного отдела. Перед входом в кабинет я включил диктофон, положил его в карман и скромно так постучал.

– Войдите, – раздался в ответ твердый мужской голос.

Я вошел и представился. Назвал себя, телекомпанию и причину своего прихода.

– Только давайте по порядку, – предупредил меня полковник Вересков. – Не будем валить в одну кучу бомжей и вагоны.

– Давайте, – согласился я. – Вопрос первый: как вы объясните повышенную смертность вокзальных бомжей в последние две недели?

– В этом нет ничего удивительного, – начал полковник. – Имеющиеся условия жизни этих людей, а вернее, отсутствие этих условий просто предполагают повышенную смертность.

– К тому же антисанитария, пьянство и питание некачественной пищей также сказываются на смертности бомжей не в лучшую сторону, – добавила полковник Носова.

– Конечно, это все так, кто бы спорил, – кивнул я. – Но речь идет не о естественных смертях, а о насильственных. Или вам об этом ничего не известно?

– К сожалению, образ жизни, который ведут эти люди, провоцирует их на антисоциальное поведение, – с неизбывной печалью в голосе ответила Носова. – Живут бомжи группами, стычки между этими группами за участки, на которых они собирают бутылки, банки и прочее, довольно часты и нередко заканчиваются смертельным исходом. Но следственное отделение линейного отдела всегда реагирует на подобные действия. Только в течение этого года нами раскрыто восемнадцать дел по хищениям багажа граждан, а всего принято и рассмотрено за этот год более двухсот заявлений граждан…

– Речь идет не о хищениях или славной статистике линейного отдела, – перебил ее я. – Речь идет о безнаказанных убийствах бомжей, причем одинаковым способом: им просто кто-то профессионально перерезает горло.

– Не стоит увлекаться сбором слухов и недостоверной информации, господин Русаков, – произнесла полковник Носова поучительным тоном. – Нам, конечно, известно ваше участие в раскрытии убийства известного и популярного актера Санина. Честь и хвала вам за это…

– Да, вы проявили в этом деле большое мужество и вели себя очень достойно, – поддакнул полковник Вересков.

– Но в деле, за которое вы взялись теперь, – продолжила Евгения Валентиновна, неодобрительно покачав головой, – поверьте, никакой сенсации не будет. Вам ведь нужна сенсация, верно? – Она насмешливо посмотрела на меня, но среди смешинок в ее глазах я увидел и искорки тревоги…

– Вы говорите о слухах и недостоверной информации, – ответил я, придав своему голосу холодное спокойствие. – Значит ли это, что вам ничего не известно о тех смертях бомжей, которым было перерезано горло? Мне, к примеру, известно о четырех таких случаях. А еще известно то, что найдены эти несчастные бомжи были – по крайней мере, трое из четырех – с засунутыми в рот сотенными купюрами евро… Что же касается сенсации, за которой я, по вашим словам, охочусь, то она в этом деле непременно будет…

– Ах, как же нынче наша пресса охоча до разного рода сенсаций! – криво усмехнулась Носова. – Ну, прямо хлебом не корми…

– Так известно вам об этих смертях или нет? – сухо спросил я.

– Все случаи насильственных смертей нам, конечно, известны, – заговорил полковник Вересков. – И смею вас заверить, наше следственное отделение со всеми ними разберется в надлежащей мере.

– Значит, расследование по этим смертям ведется?

– Конечно!

– А каким образом?

– Как и положено, – ответил начальник линейного отдела. – Ведутся определенные следственные действия. Это осмотр место преступления, допрос, назначение и производство экспертизы… – принялся он загибать пальцы.

Тут я снова мог бы задать вопрос: «И что именно выявлено?» Но делать этого не стал, потому что получил бы ответ: «Кое-что уже есть». После чего полковник сослался бы на тайну следствия. И это был бы тупик. Поэтому, подумав, я спросил другое:

– А как, простите, могут вестись определенные следственные действия, если на руках вашего следственного отделения нет ни одного трупа этих зарезанных бомжей?

– То есть? – сморгнул полковник Вересков, а Евгения Валентиновна свела бровки к переносице и пристально посмотрела на меня.

– Трупы названных мною бомжей, которым неизвестный профессионал перерезал горло, а потом троим из них, а может, и всем четверым засунул в рот по сотенной евро, уже погребены, – твердо проговорил я. – На кладбище…

– На каком кладбище? – переглянулись мои собеседники.

– На кладбище бомжей, – ответил я, копчиком уже чувствуя приготовленный мне сюрприз.

Евгения Валентиновна рассмеялась, вслед за ней улыбнулся и полковник Вересков:

– Нет никакого кладбища, господин Русаков. Нет и не было. Да и не могло быть…

– Но я же собственными глазами видел кладбище бомжей на складском пустыре недалеко от кирпичной стены, – заявил я не без волнения.

– Видели? – удивился полковник Вересков. – Это вряд ли. Как вы могли видеть то, чего нет?

– Наверное, вам об этом рассказали сами бомжи? – с ноткой снисходительности в голосе добавила Евгения Валентиновна. – Ну, так они еще и не то вам расскажут, лишь бы вы раскошелились и дали им на водку. Я бы не советовала верить всему, что они говорят.

– То есть и своим глазам мне не верить? – нахмурившись, спросил я.

На это Евгения Валентиновна мягко улыбнулась, а полковник Вересков молча развел руками.

И тут до меня дошло. Конечно, никакого кладбища уже нет. После моего визита к майору юстиции и его доклада об этом начальству последнее крепко подсуетилось и ликвидировало кладбище. Выходит, что такое кладбище существует, все же было известно линейному отделу…

Я посмотрел в глаза полковнику Верескову. Он выдержал мой взгляд без всякого напряжения. Конечно, он и госпожа Носова подготовились к моему сегодняшнему визиту. Хорошо подготовились, основательно. И теперь наверняка думают, что уделали меня. Теперь вся надежда оставалась на Степу: успел он заснять это кладбище или не успел. Если не успел, то «черные» полковники и правда меня уделали.

Поначалу я хотел блефовать и заявить им, что у меня есть видеоматериал, на котором запечатлено это кладбище, но потом раздумал. Пусть считают, что провели меня. До того момента, пока не появится передача…

– Да, оперативно вы сработали, – все же не сдержался я. – Можем ведь, когда хотим, а? – И молча обвел господина полковника и госпожу полковницу взглядом, которому мне удалось придать некую бесшабашную веселость. Это обоих слегка озадачило, но, увы, не более того. – Хорошо. А что вы можете рассказать о вагоне с евро, загнанном в тупик и стоящем там уже весьма продолжительное время?

– Ничего, – с улыбкой ответил полковник Вересков. – Такого вагона просто не существует.

– Не существует? – Я посмотрел на Носову и в ответ тоже получил улыбку.

– Конечно, нет, – сказала она. – Вы весьма забавный… Молодой человек, нельзя быть таким легковерным! Это опять россказни бомжей. Знаете, в их среде уже сложился своеобразный и специфический фольклор. Они придумывают разные байки и истории про везунчиков и счастливчиков из своей среды, которые находят, например, в мусорном баке толстый бумажник с долларами внутри. Или о пакете, полном денег, который был случайно выброшен кем-то по забывчивости. Таких историй, которые произошли с их знакомыми, – тьма тьмущая! Об этом можно целую книгу написать! Но это лишь грезы и фантазии чистой воды. Такие вещи не происходят с кем-то конкретно. Обязательно с кем-то из знакомых, которых потом, чтобы расспросить поподробнее о его удаче, найти невозможно. А знаете почему? Потому что нет таких конкретных знакомых. Все это лишь мечты этих людей об иной жизни, в которую им дорожка давно заказана.

– Вот ведь, оказывается, как все на самом-то деле обстоит! – воскликнул я, стараясь убрать из голоса явные нотки иронии и сарказма и оставить лишь удивление и добродушную непосредственность. – Как вы все очень здорово мне объяснили! Теперь-то я понима-а-аю, откуда что берется. Фольклор! Мечты и фантазии! Спасибо вам огромное!

– Ну, сами посудите, Аристарх Африканыч, – мягко произнес полковник Вересков, не поверивший в мою искренность и решивший поддержать Евгению Носову. – Откуда на тупиковых путях взяться вагону с евро? Целому вагону, да еще бесхозному?! Это же нонсенс. Такого быть не может, потому что не может быть никогда! Деньги всегда кому-нибудь да принадлежат. Особенно такие огромные. Иначе не бывает… Вы сами можете представить, какая там должна быть сумма? – Я благоразумно промолчал. – То-то и оно… Так что, господин Русаков, – полковник сделался серьезным, – все, что вы нам сообщили в ваших, уж простите, странных вопросах, конечно, весьма интересно, но не подтверждено фактами и не имеет объяснений. А предположения и домыслы, ни на чем не основанные, увы, это пустое…

– Да, вы бесконечно правы, – понимающе покачал я головой. – Действительно, о чем это я? Какие-то убитые бомжи, евро в вагонах… Вы бесконечно и несказанно правы, господин полковник, все это – пустое. Когда нет объяснений и доказательств.

– Тогда – все? – радушно спросила Евгения Валентиновна, не сводя с меня острого взгляда.

– Все! Вас я больше не потревожу, – заверил я Носову. – И – огромное вам спасибо! Преогромное, я бы даже сказал…

Последние две фразы, конечно, предназначалась уже обоим полковникам. Затем я горячо и благодарно пожал им руки и удалился. «Уделанный». По крайней мере, как казалось Верескову и Носовой. А вот повержен я или нет, это зависело теперь от Степы…

– Степа, привет. Как наши дела?

Я застыл в ожидании его ответа, поскольку он почему-то с ним медлил. Не иначе, испытывал мое терпение. У меня внутри все напряглось: а может, он собирался со словами, поскольку не очень-то разговорчив…

А потом будто камень упал с моих плеч.

– Все нормально, – ответил наконец Степа.

– Все снял, что я просил? – еще не веря своим ушам, спросил я.

– Ну, ты и задал задачку… – сонно проворчал он, не ответив на мой вопрос.

– Нет, ты скажи: все снял или не все?

– Все.

– И кладбище?

– И кладбище твое снял.

– И могилки с табличками?

– И могилки с табличками, – устало ответил Степа, – будь они неладны.

– С тобой кто был? – не унимался я.

– Всеволод и Коробко.

– Это хорошо, что с тобой был Всеволод, – констатировал я и добавил с некоторой тревогой: – Вы там все целы?

– Все.

– А что ты имел в виду, когда сказал, «ну, и задал я задачку»? Были трудности?

– Были. Но мы их преодолели.

– Ладно, спрашивать, какие были трудности, я не буду, поскольку догадываюсь, что ты имеешь в виду. А что ты такой сонный? Или устал просто?

– И то, и другое, – ответил Степа.

– Что так?

– Да мы ночь практически не спали.

– Почему?

– Потому что ночевали там, куда ты нас послал. Попеременно спали, по паре часов.

Я на мгновение застыл. Потом, уже догадываясь, в чем дело, спросил:

– Ментов, в смысле полицейских, много было?

– Да не счесть. Пара взводов точно была. Оцепили все – ни пройти, ни выйти. Мы побоялись, что нас раскроют, заховались в закуточке одном, как мышки. А потом техники нагнали – ты бы видел! Прямо как строительство грандиозное какое-нибудь. Трактора, автокраны, грейдер даже был. Всю ночь работали. А наутро вместо кладбища – гладенькое такое место образовалось из бетонных плит. И сторожку ту, с трубой из окошка, снесли. А потом, когда все уехали, полицейские посты сняли, мы из закута своего и вышли…

– А ты эти бетонные плиты, что на месте кладбища теперь лежат, снял? – с надеждой спросил я.

– Обижаешь, начальник, – немного повеселевшим голосом ответил умница Степа. – Мы на кадры кладбища наложим в монтажной наплывом эти плиты – классно получится. Вот мол, еще вчера – кладбище, а сегодня уже гладенькая площадка…

– Ты гений! – воскликнул я, уже представляя, какой убийственный материал может получиться из видеосюжета с кладбищем бомжей. Да если на это видео наложить еще мой разговор с господином полковником Вересковым и госпожой полковницей Носовой, когда они говорят, что, мол, никакого кладбища бомжей нет и никогда не было и что это все пустые россказни полупьяных бомжей, так получится вообще бомба!

Словом, разговором со Степой и его действиями я остался очень доволен. Теперь надо было снова переоблачаться и входить в образ бомжа. Ведь в планах у меня стояло поговорить о вагоне с Гришкой-пройдохой, попытаться отыскать Сэра, если он, конечно, жив и где-то прячется, а если нет, то самому найти этот вагон с евро. Ну, и, конечно, предпринять какие-то движения в сторону разрешения вопросов: кто убивает бомжей, откуда на запасных путях взялся этот вагончик, кому принадлежат евро и почему за ними столько времени никто не приходит…

Глава 7. Нас у Клима опять на одного меньше, или Проводы Бабая

– Возвернулся? А я, часом, подумал, что ты больше и не придешь…

Клим и Паша сидели на корточках возле закута, полог которого был задернут. Время от времени из-за него доносились возгласы и всхлипывания. И успокаивающий голос Бабая:

– Айе[19], юк[20], эйбэт…[21]

– Да куда ж мне деваться, – ответил я, прислушиваясь к незнакомому наречию.

– Ну, мало ли, может, дружок какой тебя на постой взял…

– У всех дружков семьи, – сказал я. – Да и не нужен я никому такой. Зато вот денежкой разжился…

Я отдал Климу четыреста рублей. Он хмыкнул, одобрительно посмотрел на меня и спрятал деньги в карман.

– Клим, Пашэ, заходите! – раздалось из-за полога.

– Пошли, – сказал мне Клим. – Видишь, зовут…

Мы отодвинули брезентовый полог и вошли в крытый закут между контейнерами, приспособленный под ночлежку. На топчане сидел растроганный Бабай, а против него, вся зареванная, сидела крепкая плотная женщина в татарском платке и подросток. Наверное, их сын… На тряпицах, постеленных на столе, лежала горка треугольных пирогов с мясом из баранины, картошкой и луком, которые назывались «ишпишмяк», то есть «эчпочмак» по-татарски, яйца, вареная курица целиком и беляши.

– Итэ мая семья, – констатировал Бабай, попеременно глянул на Клима, Пашу и меня. – Хатыным Фания, моя жена, и сын Айрат. Они миня нашли… – Он сглотнул и замолчал. Говорить ему было явно трудно из-за кома, подступившего к горлу. – А итэ, – повернулся он к жене, – маи трузья: Кэлим, Пашэ и Сытарый…

– Исэнмесез![22] – Женщина остановила на мне свой взгляд и спросила: – А пащиму Сытарый? Он веть ище маладуй?

– Патому чтэ иво савутэ Аристархэ, – пояснил Бабай.

Клим позже мне расскажет, как они встретились. Бабай собирал бутылки, и тут на него вдруг набросилась женщина. И ну обнимать и причитать что-то по-татарски. А потом еще и парень какой-то обнимать его принялся. Бабай не сразу и понял, кто это такие. А как увидел и узнал, ноги прямо подкосились, ослабли в коленях и речь отнялась на время. Мычит что-то, пытаясь выговорить слова, а язык не слушается. Так они и простояли без малого четверть часа, пока к Бабаю речь не вернулась и ноги стали слушаться. Стояли они, трое, обнявшись, и никого вокруг не замечали. Кое-кто из пассажиров останавливался, смотрел, потом спешил дальше. А одна старушка в доисторической кофте и выцветшей красной косынке, которые носили комсомолки двадцатых годов прошлого столетия, даже малость всплакнула, умилившись сей радостной картине…

После знакомства и обозрения выложенных яств нам всем было предложено откушать «щем бух паслалэ» в честь воссоединения семьи. Конечно, меня, как самого молодого, Клим послал за водкой, дав мне мои же четыреста рублей. Я сбегал, принес водки, и мы, разлив ее по пластиковым стаканчикам, с превеликим удовольствием выпили. С удовольствием – это не относилось к водке и самому процессу пития, а относилось к предлогу выпивки, то есть к факту счастливому и завидному: Бабая нашла его семья, и, надо полагать, теперь у него все будет хорошо. Клим даже произнес тост. Короткий, но глубокомысленный:

– Ну, чтоб ты, Бабай, больше от семьи – ни на шаг!

Бабай засмеялся, благодарно посмотрел на Клима, и глаза его наполнились слезами.

– Рэхмэт[23], – только и смог произнести он в ответ.

Фания оказалась непревзойденной хозяйкой. Я, естественно, люблю вкусно покушать, поскольку считаю, что это третье наслаждение в жизни после радости от творчества и сладости от женщины (хотя женщину можно и на первое место поставить). Есть еще, правда, радость от встреч и общения с друзьями, но она, мне кажется, немного из другой «оперы». Как радость и наслаждение от хорошей книги, великолепного художественного полотна или умного и интересного фильма… В общем, таких вкусных вещей пробовать мне еще не приходилось. Да и остальным, наверное. Посему уплетали мы беляши и ишпишмяки за обе щеки. Только хруст стоял за ушами!

Потом оказалось, что у Фании уже куплены билеты, поезд уходил вечером. Как она умудрилась это сделать, осталось загадкой. А может, это сделал сын-подросток. Татарские дети – они смышленые и домовитые если не с пеленок, то лет с трех-четырех – точно. И хотя до вечера было еще далеко, вся атмосфера закута Клима была проникнута ожиданием отъезда и прощанием. Бабай сделался чужаком или «отрезанным ломтем», и теперь к Климу и Паше был ближе я, проживший с ними несколько дней, нежели Бабай. И еще была какая-то печаль, сходная с той, какая бывает, когда из семьи уходит кто-либо из родственников. Уходит, чтобы больше никогда не вернуться…

Отобедав, Клим, Паша и я вышли из «дома» под навесом и занялись кто чем. Поезд Бабая уходил в восемь вечера, так что до семи нужно было себя чем-то занять.

– Слушай, а Гришку-пройдоху где я могу найти? – спросил я Клима.

– За водокачкой есть двухэтажный дом старой постройки, который ломали, да не доломали. Там его берлога… – ответил Клим и искоса глянул на меня: – А ты что, к нему приткнуться хочешь?

– Нет, Клим, просто поговорить хочу.

– О чем с ним тебе разговаривать? – уже пристальней посмотрел на меня Клим.

– Про Виталика хочу узнать, как он умер.

– А что узнавать-то, зарезали его, и все. Как и остальных, кто в этот злополучный вагон лазил… Да и не такой уж он тебе был дружок, этот Виталик, чтобы судьбой его интересоваться и узнавать, как и от кого он смерть принял. Где вы, говоришь, с ним познакомились?

– В ресторане, – соврал я. – Он евро расшвыривал, как миллионер какой.

– Вот-вот, евро, – заметил Клим. – Вот что тебя в первую очередь интересует, верно? И тот вагон, в котором они лежат. А вовсе не Виталик, с которым ты свел шапочное знакомство в каком-то кабаке.

– Ну, если и так? – вопросительно посмотрел я на Клима. – Интересно же, согласись.

– Не согласен, – покачал головой Клим. – Пора бы и тебе уяснить, что есть вещи и обстоятельства, от которых нашему брату следует держаться подальше. Да и другим прочим, – тут он с некоторым подозрением взглянул на меня, – тоже…

– Клим, я ни тебе, ни Гришке-пройдохе, ни Паше, ни Бабаю не враг, поверь. И зла никакого вам не желаю. Просто я против того, чтобы людей, вот так, безнаказанно, резали, как баранов. И хочу знать причину этого.

– Зачем?

– Чтобы повлиять как-то на эту причину и по возможности устранить ее, – ответил я.

– У тебя не получится это сделать, – твердо заявил Клим.

– Возможно, – согласился я. – Но я хотя бы попытаюсь…

– Ты мент? – Он посмотрел на меня уже без подозрения в глазах, но с каким-то сожалением и даже печалью.

– Нет, – ответил я.

– А кто?

– В данный момент я – бомж.

– Зачем тебе надо знать про этот вагон? – немного подумав, спросил Клим.

– В нем причина всей этой резни бомжей.

– Я это знаю. И многие из наших это знают. Поэтому и не суются туда.

– А Гришка-пройдоха знает, где он стоит?

– Этого я не знаю, – ответил Клим. – Хотя Сэр и Виталик могли ему рассказать.

– Мне надо с ним поговорить, – твердо произнес я, посмотрев прямо в глаза Климу. – С Гришкой-пройдохой.

– Поговори, – как-то безучастно ответил Клим. – Только он тебя после первого же твоего вопроса на фиг пошлет.

– Тогда сделай так, чтобы он все же поговорил со мной. Помоги мне…

Клим снова посмотрел на меня с некоторым сожалением. Помолчал. А потом спросил:

– Ты знаешь, что они сделали с кладбищем?

Я понял, кто это «они». Собственно, «ими» были все остальные, кто жил по ту сторону вокзала: люди из иного мира, способные повлиять на другие миры, с которыми они так или иначе соприкасаются, но вовсе не желающие что-либо менять…

– Знаю. Они сровняли кладбище с землей и закатали его под бетонные плиты.

– А что это значит, знаешь? – пытливо посмотрел на меня Клим.

– Догадываюсь, – ответил я.

– Догадываться мало, – констатировал Клим. – История с кладбищем означает одно. Нет, два… Первое, что эмвэдэшные полковники да генералы и те, кто выше их, не желают помогать бездомным людям, даже проблему бомжей обозначать не хотят. Легче ее скрыть, замолчать, закатать под асфальт и бетон, чем вывести наружу и попытаться, хотя бы попытаться решить…

– А что второе? – спросил я Клима, к которому и раньше испытывал уважение, а теперь и вовсе огромную симпатию.

– А второе то, что проблема бомжей тут, у нас, на нашем вокзале Белорусском, еще связана и с этим вагоном… Вот такие дела. Они очень не хотят, чтоб кто-то знал про этот вагон. И сами не хотят про него знать, потому что силы, пригнавшие этот вагон и владеющие его содержимым, намного могущественнее их самих и могут стереть в порошок и полковников, и генералов, и прочих любопытных, невесть откуда взявшихся. – С этими словами Клим посмотрел на меня и опустил голову. – Убьют тебя, – после недолгого молчания произнес он. – Не совался бы ты в это дело, парень, а?

– А как не соваться, если я уже в нем? – сказал я, скорее, для себя, нежели для Клима. – Я, может быть, и прошел бы мимо, если бы не видел Космоса с разрезанным горлом, в рот которого была засунута бумажка в сто евро. Если б не видел могилы Любки из Краснодара, которой уже нет, и если бы не видел других могил. Если бы не ел и не пил с тем же Космосом, с Бабаем, с тобой, с Пашей… Сейчас я иначе уже и не могу. Я уже в ситуации, внутри ее, и выйти из нее, как ни в чем не бывало, мне просто не удастся. Как не удастся жить потом без сожаления о том, что мог помочь, а не помог. Мог что-то изменить, но не изменил. Жизнь будет отравлена всем этим: «не сделал», «не попытался», «равнодушно прошел мимо»… Мыслям ведь не прикажешь… И они будут приходить, совершенно меня не спрашивая, хочу ли я их думать. – Я немного помолчал. – Нет, Клим, сейчас уже иначе мне нельзя…

– Значит, и тебя убьют, – констатировал Клим.

– Ну, может, и не убьют, – попытался я выдавить улыбку. – Одна такая попытка в моей жизни уже была. Ничего же, как видишь, живой…

Клим вздохнул и промолчал.

– Так ты поговоришь обо мне с Гришкой-пройдохой? – спросил я, прервав молчание.

– Поговорю, – коротко ответил Клим.

Проводы Бабая начались в половине шестого. Снова сели за стол, снова я был послан за водкой, принес, выпили…

Странное было настроение. Вроде бы – радость. Воссоединилась семья, Бабаю теперь не надо будет мыкаться по углам, собирать бутылки и банки, терпеть унижения и озираться. А с другой стороны – печаль. Клим и мы все теряли товарища, будто он умер. Ну, как-то так…

Потом Бабай попросил у жены денег. Сколько есть.

– Астав толко, штобэ та тому хватилэ табратца, – сказал он ей.

Фания посмотрела на Бабая, вздохнула, молча достала откуда-то из-под кофты небольшой тряпичный узелок, быстро развязала. Пальцы у нее были смуглые, крепкие, явно привыкшие к деревенской работе, в том числе и мужской. В узелке оказался старенький кошелек, который имел металлический ободок и щелкающую застежку в виде небольших полированных шариков. У моей бабки был похожий кошелек, с потрескавшимся лаком на коже. Фания достала из него пятьсот рублей и две сотенные. Кажется, внутри оставалось всего триста рублей и кое-какая мелочь.

Бабай взял деньги и протянул Климу:

– Типе…

– Не надо, Бабай, – отвел его руку Клим.

– Наты, – твердо сказал Бабай. – Я тамой ету, а ты сытесь остаюшся.

– Да мы здесь заработаем, сам же знаешь, – посмотрел на Бабая Клим, и мне почудилось, что его глаза сверкнули влагой. – Тебе, брат, будет нужнее…

– Вазми, – произнес Бабай и положил деньги на стол. – Ты не атин сытеся. С тапой Паша и Сытарый, – добавил он.

Так деньги и остались лежать на столе…

Лежали они, когда Бабай поочередно всех нас обнял. Лежали, когда мы смотрели ему в спину, а он уходил, чтобы не вернуться. На перрон к поезду Бабая нам было нельзя, нас полицаи не пропустили бы. Нельзя нам туда, где люди. Ну, как зверью какому…

Две сотенные купюры мы пропили этим же вечером.

Когда ложились спать, Клим посмотрел на Пашу и на меня и произнес:

– Вот такие они, дела…

Что он этим хотел сказать, мы не знали. Но переспрашивать не стали…

Глава 8. Что рассказал мне Гришка-пройдоха и что я домыслил сам благодаря хорошему воображению, или Я знаю, где этот вагон

– Старый, а, Старый…, – услышал я голос Клима и, открыв глаза, закрыл их снова. – Ну, чо, иди… Гришка-пройдоха согласился с тобой побазарить. Пузырь только не забудь с собой прихватить. Не на сухую ведь! – С этими словами Клим выдал мне двести рублей и ухмыльнулся: – Потом отработаешь…

Он, выходит, уже сходил в этот недоломанный двухэтажный дом за водокачкой и успел переговорить с Гришкой-пройдохой насчет меня. Оперативненько…

Я встал, умылся приготовленной водой и потопал в магазин. На меня смотрели косо: от меня попахивало, да и вид был еще тот. Самый что ни на есть. И это было хорошо. Значит, играл я свою роль вполне профессионально. Да и, честно говоря, мне было абсолютно по барабану, как на меня смотрят и что обо мне думают. Они – это они. Мы – это мы. И между «они» и «мы» – больша-а-ая разница…

Купив водки, я прямиком направился к водокачке. Она была старой, построенной еще в те времена, когда Белорусский вокзал назывался Александровский или даже Брестский. Таким же старым был и наполовину сломанный двухэтажный дом за водокачкой, где кучковался со своими мужиками Гришка-пройдоха.

Правого крыла у дома почти не было, а вот левое с входом без двери и остатками каменной лепнины уцелело. Видимо, кран с чугунной бабой не справился с домом, его отправили обратно, а полный снос оставили на потом, которое пока не пришло и уже вряд ли придет, как это у нас часто случается. Поскольку о доме наверняка давно забыли, записав его в бумагах, что он якобы снесен. За что получили зарплаты и квартальные премиии…

Гришку-пройдоху я застал на втором этаже. Там у него и его бомжей было логовище: в большой комнате с одеялом вместо двери имелся камин с отколотыми изразцами, в котором я заметил уголья. Рядом с ним лежала стопка дров: камин явно функционировал, что было огромным везением для всей Гришкиной компании.

Еще им повезло в том, что пол был разобран не везде. Середина гостиной была оголена и щетинилась просмоленными лагами, а вот по периметру комнаты пол сохранился. На него были постелены матрасы, прикрытые разным тряпьем, исполнявшие функцию постелей. Каменные стены возле лежанок были закрыты у кого кусками пенопласта, у кого фанерой или брезентом, в результате чего создавалось впечатление, что у стен стоят плохонькие, но диваны. И вообще, если к такой обстановке применимо слово «уют», то жилище Гришки-пройдохи и его компании было достаточно уютным. На одной из стен гостиной даже висела репродукция полотна Ивана Шишкина «Утро в сосновом лесу». Правда, без багетной рамки. У камина стояли два алюминиевых стола с пластмассовыми столешницами, прислоненные друг к другу. Наверное, бомжи увели их из какого-нибудь уличного кафе. На одном из столов лежали две буханки хлеба в целлофановых пакетах, несколько помидор и луковиц. В алюминиевой плошке блестела соль. Отдельно размещалась посуда: тарелки, ложки и стаканы с кружками. Рядом – котелок, в котором, очевидно, бомжи варили еду. Все чин чинарем. Вокруг столов стояли стулья без спинок и табуреты. Восемь штук…

Гостиная имела три больших арочных окна. Одно, посередине, было наглухо забито досками, а остальные два весьма аккуратно были заделаны кусками органического стекла, соединенными между собой толстой медной проволокой. Если в окна и поддувало, то не очень. На зиму, наверное, все щели затыкались тряпьем, так что жить было можно…

Гостиная была пуста. Все, видимо, ушли на «работу» И только Гришка-пройдоха сидел на складном стульчике возле окна и читал книгу. Когда я подошел к нему, то обратил внимание на название:

«Гримуар Черного Колдовства, или Настольная книга колдуна».

Гришка-пройдоха был настолько увлечен чтением, что, когда я кашлянул, вздрогнул и даже немного подпрыгнул на своем стульчике. И лишь потом вопросительно уставился на меня поверх стареньких очков в треснувшей пластмассовой оправе…

– Я – Старый, – назвался я.

– Да? – закрыл книгу Гришка-пройдоха, оставив палец между страницами. – Я тоже не очень молодой…

– Меня так зовут, Старый, – пояснил я. – Клим сегодня утром говорил с тобой обо мне.

– Да-да, точно. – Гришка-пройдоха открыл «Гримуар Черного Колдовства», заложил нужную страницу карандашом и отложил книгу в сторону. – Водку принес?

– Да, вот, – ответил я и вытащил из кармана бутылку.

Гришка неторопливо поднялся, прошел к столу, достал две ложки, два стакана, миску и нарезал в нее помидоров. Потом отрезал половину луковицы, покрошил ее в помидоры, все посолил и тщательно перемешал. После чего сел за стол и посмотрел на меня:

– Присаживайся.

Я сел. Гришка-пройдоха разлил водку по стаканам, поднял свой, посмотрел через него на свет и, одобрительно кивнув, произнес:

– Ну что, будем?

– Будем, – ответил я.

Мы выпили. Гришка подцепил полную ложку салата и отправил ее в рот. По его лицу было видно, что он испытывает несказанное блаженство. Люди, у которых ничего нет, умеют радоваться мелочам…

– Ты не боись. У нас все чистое… – сказал он, заметив мою нерешительность. – Помидоры с лучком и черным хлебцем… Что может быть лучше? Еще бы маслица подсолнечного малость, тогда совсем ништяк было бы.

– Угу, – промычал я с набитым ртом. Помидоры с лучком и черным хлебцем… Это, и правда, было чрезвычайно вкусно.

Гришка-пройдоха налил еще. Мы выпили, закусили, и только после этого он раздумчиво посмотрел на меня и сказал:

– Давай, спрашивай, что ты хочешь знать-то.

– Меня интересует вагон с евро.

– Всего лишь? – как-то странно посмотрел на меня Гришка.

– Да, всего лишь, – ответил я.

– А зачем он тебе? Живи бедным, хе-хе!

– Надо, – как можно убедительнее проговорил я.

– Ты, часом, не мент? – подозрительно посмотрел на меня Гришка.

– Клим, наверное, уже тебе сказал, что я не мент… – буркнул я. – И не из фээсбэ…

Он глянул мне в глаза, потом потянул носом, словно принюхиваясь, и покачал головой:

– Да, ты не из этих… Я их за версту чую. Тогда зачем тебе знать про вагон-то?

– Ты уже спрашивал, – заметил я.

– Ах, да, надо… Что ж, – Гришка-пройдоха взял нож и положил его передо мной, – тогда – на, держи. Это тебе…

– Зачем это? – посмотрел я на нож.

– Сам себя кончай. Режь себе вены, полосни себя по горлу, харакири сделай, на худой конец.

– Зачем? – спросил я, догадываясь уже, что хочет мне сказать таким демаршем Гришка-пройдоха.

– А затем, что я резать тебя не буду. Поэтому кончай себя, дружочек, сам.

– Ну, кончать себя сам я не собираюсь, – более-менее спокойно отреагировал я. – Да и грех это…

– Вот именно, что грех! – Гришка-пройдоха разлил остатки водки по стаканам. – И я его на душу брать не хочу! Сказать тебе про этот вагон – все равно что взять тебя, да и зарезать на хрен… А я не желаю участвовать в «мокрухе». Так что бери ножик и режь себя сам.

– Понятно, – кивнул я. – Знать об этом вагоне крайне опасно. И те бомжи, кто знал, где он стоит, и попользовался его содержимым, поплатились за это жизнями. Так?

– Так, – ответил Гришка-пройдоха. – Только жизнями поплатились не только бомжи…

– А кто еще? – Я весь обратился во внимание.

Гришка посмотрел на меня, раздумывая, наверное, говорить мне это или не говорить, но слово, данное Климу поговорить-таки со мной, пересилило. И он рассказал мне весьма интересную историю, которую мое воображение раскрасило в надлежащие цвета и дополнило подробностями, которые либо имели место быть на самом деле, либо могли бы быть именно такими, какими я их и описал.

И вот что у нас с Гришкой получилось…

Жил-был в Москве участковый. Точнее, старший участковый уполномоченный капитан полиции Лакшин Александр Александрович, Сан Саныч иначе. Участок его находился в Центральном округе Москвы, в Тверском районе, аккурат недалече от Белорусского вокзала, а его участковый пункт – на улице Новослободской. А поскольку вокзальные бомжи в поисках добычи и пропитания просачивались на его землю, на которой и своих бомжей имелось в полном достатке, приходилось Сан Санычу с ними всяческим образом бороться, а попросту – гнать взашей.

Седьмого мая в середине дня старший участковый уполномоченный Сан Саныч Лакшин, проходя по Миусскому скверу по служебной надобности, заметил двух бомжей, вернее, бомжа и бомжиху, славно расположившихся закусить и выпить на травке за густыми кустиками, венчающими детскую площадку. Так как Миусская площадь и сквер находились на его участке, Сан Саныч не преминул проявить свой служебный долг, тем паче что бомжи были не с его земли, а явно какие-то приблудные. Он подошел к ним со строгим видом и хотел было гаркнуть, чтобы они убирались с его территории подобру-поздорову, однако что-то его остановило. Это «что-то» заключалось в том, что бомж и бомжиха пили коньяк «Хеннесси» 4-летней выдержки стоимостью три с половиной тысячи целковых и закусывали его настоящей черной осетровой икрой, черпая ее небрежно алюминиевой столовой ложкой из наполовину заполненной пол-литровой банки. Рядом, на глянцевом журнале с полуголой теткой на обложке, лежали целый ананас и раскрытая коробка австрийских шоколадных конфет «Моцарт». Словом, зрелище было поистине фантастическое.

Бомж и бомжиха были уже в достаточной степени пьяны, отчего появление участкового они восприняли как явление званого и долгожданного гостя. Без всякого намека на испуг и даже растерянность бомжиха радушно предложила Сан Санычу присоединиться к ним и выпить коньяку, закусив, по желанию, икрой или конфетками. Ну, будто бы Лакшин заглянул «на огонек» к своим хорошим знакомым и был не против разделить с ними трапезу.

Что подумать полицейскому, глядя на такое пиршество бомжей? Только две вещи. Первая, это то, что жизнь участковых уполномоченных до того жалка, уныла и бесперспективна, а еще столь мало оплачиваема, что вот даже бомжи живут намного лучше и могут себе позволить дорогущий коньячок с ананасами, конфетами и черной икоркой, а он ничего этого позволить себе, увы, не может. Второе же, о чем обязательно должен был подумать капитан полиции, так это то, что все это означенные бомжи откуда-то сперли. И узнать, откуда – наиглавнейшая задача и наипервейший долг служителя благочиния и порядка, тем более его, старшего участкового уполномоченного капитана Лакшина, как представителя начальствующего состава органов внутренних дел. А раскрытие преступления – это галочка в послужном списке, полный респект и уважуха от начальства территориального отдела, а возможно, и денежная премия (на коньяк «Хеннесси» 4-летней выдержки, конечно же, не наскребешь, но купить полкило копченой колбасы вполне рельно). Посему приглашение выпить и закусить старший участковый уполномоченный Сан Саныч Лакшин с негодованием отверг и произнес поистине сакраментальную фразу:

– А ну-ка…

Бомж и бомжиха, глядя на капитана полиции, быстренько допили коньяк и доели икру. Бомжиха зацепила горсть конфет и отправила их в рот, а бомж сунул ананас под мышку и принялся вставать. Получилось это у него не сразу, и он сказал:

– Любка, помоги.

Любка, жуя конфеты, подала ему руку, потянула ее, но, не соблюдя равновесия, упала вместе с ним в траву.

Касаться бомжей неприятно. Хватать их и поднимать с травы – тем более. Чувство брезгливости к этой группе людей, многие из которых потеряли человеческий облик, присуще многим нормальным людям и вполне понятно. А полицейские зачастую – тоже люди…

Старший участковый уполномоченный капитан полиции Лакшин был нормальным человеком. Поэтому он не стал помогать бомжам, а просто проследил, чтобы они все же поднялись. А когда это произошло, повел их к себе в участковый пункт, благо, что находился он через два дома от 1-й Миусской улицы. Войдя во двор, он раскрыл перед бомжами дверь и запустил их в предбанник участкового пункта с двумя дверьми: своего кабинета и кабинета участкового уполномоченного старшего лейтенанта полиции Воронцова. Старлей находился у себя и вышел на шум…

– Зачем это ты их… сюда? – удивленно спросил он.

– Надо, – степенно ответил Сан Саныч. И со значением добавил: – Они в Миусском сквере коньяк пили и черной икрой его закусывали.

– Они всегда чего-нибудь пьют и всегда чего-то закусывают, – резонно заметил Воронцов.

– Да, но коньяк «Хеннесси» они пьют все же не всегда, – улыбнувшись, парировал замечание участкового капитан. – И осетровой икрой из пол-литровой банки они тоже закусывают не всегда, согласись?

– Согласен, – ответил Воронцов и с интересом посмотрел на бомжей, рядком сидевших на лавке с блаженными и спокойными лицами. – Честно говоря, вообще ни разу такого не видел. Откуда у них такие яства?

– Во-о-от, – протянул Сан Саныч и поднял вверх вытянутый указательный палец. – В этом-то и весь вопрос – откуда?

– Думаешь, сперли где-нибудь?

– Думаю. А иначе-то у них и не бывает…

– Ну, так можно было прямо там, в сквере их расколоть, – недоуменно посмотрел на капитана Лакшина Воронцов.

– Как это, в сквере? Ты что такое говоришь? Будто только что из школы милиции… тьфу ты, из полицейского колледжа вылупился. Нам и отделу галочка нужна? Нужна! Стало быть, все должно быть чин по чину: дознание под протокол и прочие формальности. Без них – никуда. Тебя все учить надо?

– Не надо, товарищ капитан, – ответил участковый уполномоченный и свел брови к переносице. – Я все понимаю.

– Ну а раз все понимаешь, тогда я буду их допрашивать, а ты веди протокол. Не люблю я всю эту писанину, знаешь…

– Так и я не люблю…

– А у нас, видишь ли, секретарей не имеется, чтоб канцелярию вести, – наставительно произнес Сан Саныч. – Да и рано еще тебе писанину эту не любить. Вот станешь старшим участковым уполномоченным, тогда и будешь ее не любить…

Дознание касательно наличия у бомжей дорогого коньяка, еще более дорогой черной осетровой икры, ананаса и опять-таки коробки дорогих конфет началось с простого и прямого вопроса, обращенного сначала к «даме»:

– Как вас звать?

– Любка из Краснодара, – ответила бомж-дама.

– А как ваше полное имя?

– Любовь Андреевна Яровая.

– Любовь Яровая, значит, – явно что-то припоминая, произнес Лакшин. – Кажись, фильм такой был – «Любовь Яровая», – наконец вспомнил он.

– Был, – ответила Любка. – И чо?

– Ничего, – мягко произнес Сан Саныч.

Место проживания и место работы в вопросах капитана Лакшина к Любови Андреевне Яровой были опущены.

– Ну, а вас как зовут? – перевел взгляд с Любки на бомжа капитан.

– Михей, – ответил бомж.

– А как ваше полное имя?

– Аркадий Афанасьевич Михеев.

Место проживания и место работы в вопросах капитана Лакшина к Аркадию Афанасьевичу Михееву также были опущены.

Второй вопрос к бомжам был еще проще и прямее:

– Где взяли коньяк, икру и конфеты?

Ответ не заставил себя ждать. Любка из Краснодара и Михей ответили почти хором:

– Купили.

– А где вы это все купили?

Новый ответ бомжей был совершенно неожиданным для Сан Саныча. Вместо ожидаемых «не помню», «забыл», «был (была) нетрезв (нетрезвая)», Лакшин услышал поразительное и вполне конкретное:

– В магазине «Магнолия» на Чаянова.

– Как это, в магазине? – наполовину приоткрыл рот от удивления капитан полиции.

– Ну, так, в магазине, – ответила Любка из Краснодара за двоих. И даже немного удивилась: – А че? Мы такие же люди, как и все остальные. Были деньги – вот и купили…

– Ага, – поддакнул Михей. – Нас еще пускать не хотели…

– Значит, в «Магнолии», говорите, на Чаянова? – задумчиво протянул Сан Саныч. – Хорошо. Проверим…

– Да сколько хотите проверяйте, там нас должны помнить, – пожала плечами Любка из Краснодара и закинула ногу на ногу. – А покурить тут у тебя можно, начальник?

– Кури, – разрешил Лакшин и пододвинул Любке пепельницу.

Любка из Краснодара полезла в свои юбки и вытащила… непочатую пачку «Капитана Блэка» с фильтром. После двух затяжек кабинет наполнился вишнево-мятным ароматом.

– М-да-а, – протянул Сан Саныч, – живут же люди… – Он взглядом вызвал Воронцова в коридор и тихо сказал ему: – Ты тут посторожи этих, чтоб не сбежали, а я в «Магнолию» быстренько смотаюсь, спрошу, правда ли они покупали там коньяк и икру…

– Да врут они все, Сан Саныч. Видно же, что врут, – так же тихо произнес Воронцов. – Откуда у них таким деньгам взяться?

– Вот и удостоверимся в этом, – терпеливо ответил старший участковый. – А потом уличим их во лжи и возьмем тепленькими за жабры, понял?

– Понял, товарищ капитан, – понимающе улыбнулся Воронцов.

Сан Саныч кивнул ему и вышел на улицу. Идти до «Магнолии» – всего ничего. Несколько минут, и он уже входил в супермаркет, где было все: от дорогих коньяков и черной икры до свежей картошки и морковки.

Лакшин прошел к кассе и, дождавшись, когда кассирша освободится от одного покупателя, а другого еще не начнет считать, представился и спросил:

– Капитан полиции Лакшин… Скажите, пожалуйста, двое бомжей у вас, мужчина и женщина, недавно что-нибудь покупали?

– Нет, двоих не было, – с ходу ответила кассирша. – Была только одна бомжиха с таким, знаете, немного южным говором. Ну, как в Краснодаре говорят…

– В Краснодаре? – переспросил Сан Саныч, все более удивляясь.

– Ага, – ответила кассирша.

– И что она купила? – уже понимая, что бомжи сказали правду, упавшим голосом произнес Лакшин.

– Вы не поверите, – крайне возбужденно заговорила кассирша. – До сих пор в себя прийти не могу. Если бомжи так зарабатывают, то что я тут делаю, скажите, пожалуйста? Кручусь как белка в колесе по двенадцать часов, получаю за это какие-то несчастные…

– Так что она купила, помните? – перебил кассиршу старший участковый уполномоченный.

– Еще бы не помнить, – ответила кассирша с нотками негодования в голосе. – Не каждый день у нас такие покупки делаются… А тут!

– Что она купила? – сухо повторил Сан Саныч.

– Она купила коньяк «Хеннесси» ноль семь бутылка, триста грамм черной осетровой икры, лучшего качества между прочим, ананас, подарочную коробку шоколадных конфет «Моцарт Мирабель» и сигареты «Капитан Блэк сладкая вишня» двести семьдесят рублей пачка…

– Понятно, – буркнул Сан Саныч и вышел из магазина с понурой головой: бомжи, оказывается, не соврали. Только вот откуда они столько денег нарыли, чтобы все это купить?!

По возвращении в участок он какое-то время собирался с мыслями, потом вошел в кабинет и кивнул Воронцову, мол, продолжим. Сел напротив уже начавших скучать бомжей, какое-то время смотрел на них, а потом сказал:

– Я проверил ваши показания, граждане бездомные. Вы и правда все, чем пировали в Миусском сквере, купили в супермаркете «Магнолия» на Чаянова…

– Ну, вот, мы же вам говорили! – встала с места Любка из Краснодара. – А вы нам не верили, – добавила она, делая обиженное лицо.

– Вам верить – значит с умом распрощаться, – не очень ласково заметил старший участковый уполномоченный.

– Ну, как видите, мы вам не соврали, – парировала Любка из Краснодара. – Так, все? Мы можем идти? Вставай, Михей! – Она толкнула в бок явно собиравшегося задремать бомжа. – Прощевайте, гражданин начальник…

– Э-э, не-е-ет, граждане, – нараспев произнес Сан Саныч. – Рано вам еще нас покидать.

– А что нам у вас засиживаться? – делано удивилась Любка. – Все ж выяснили… Как говорится, в гостях хорошо, а дома лучше будет.

– А вот и не все, – тоном въедливого следователя проговорил Лакшин.

– А что еще-то? – спросила Любка, глядя поверх его головы.

– А еще вот что… Откуда у вас деньги?

– У нас были деньги, – просто ответила Любка из Краснодара. – Чай, не нищие какие-то, не побираемся, своим трудом живем. Вот, решили себе это… праздник устроить. В нашей жизни так мало радости, так мало…

– Ага, – кивнул головой Сан Саныч. – И сколько вы на эту радость потратили? Тыщ двадцать – двадцать пять? – И вперился взглядом в бомжиху.

Но та выдержала его взгляд и как ни в чем не бывало ответила:

– Ну, а что? Скопили…

– Скопили?! – Сан Саныч аж подпрыгнул на своем стуле. – Как долго копили?

– Месяц, – выпалила Любка и тут же поправилась: – Нет, полтора.

– А я вот думаю, что вы эти деньги украли, – ядовито-ласково произнес старший участковый уполномоченный и вдруг с силой ударил по столу ладонью: – А ну, говорите, где деньги взяли!

– Да не крали мы-ы, – обиженно протянула Любка. – Ну, клянусь тебе, начальник…

– Мне твои клятвы, как… это самое, – не нашел сравнения капитан полиции Лакшин. – Еще раз спрашиваю: откуда у вас такие большие деньги, мать вашу растак, да еще и разэдак?

Любка из Краснодара ничего не ответила на зычную фразу и отвернулась от Сан Саныча. Тогда он повернул голову в сторону Воронцова и приказал:

– Товарищ старший лейтенант. Произведите, пожалуйста, досмотр личных вещей граждан Яровой и Михеева!

– Не имеете права! – Любка изобразила праведный гнев на лице. – У вас нет постановления на наш обыск.

– Я его сейчас напишу, – спокойно парировал капитан полиции Лакшин. – Так что предлагаю вывернуть карманы и заначки и выложить все на стол.

Михей сонно посмотрел на участкового, понял, о чем идет речь, и покорно выложил все из карманов. Это «все» заключалось в спичечном коробке, пачке сигарет «Прима» и горсти подсолнечных семечек.

– Теперь ты! – приказал Сан Саныч Любке.

Та непокорно пожала плечами, но все же выложила на стол грязный носовой платок, крохотное круглое зеркальце, огрызок карандаша, сломанную расческу и несколько смятых сотенных купюр.

– Это все? – недоверчиво спросил Лакшин.

– Все! – с вызовом ответила Любка из Краснодара.

– Товарищ старший лейтенант! – снова обратился к Воронцову Сан Саныч. – Обыщите гражданку Яровую на предмет утаиваемых от досмотра вещественных доказательств. А я сейчас напишу постановление на производство досмотра вещей означенных подозреваемых…

– В чем подозреваемых-то? – уже не очень твердо спросила Любка.

– Подозреваемых в краже материальных средств, – ответил Сан Саныч.

– Да ничего мы не крали, поверьте!

Старший участковый уполномоченный капитан полиции Лакшин пододвинул к себе бланк, чтоб было удобнее его заполнять, и демонстративно щелкнул шариковой ручкой, выпустив конец стержня наружу…

– Не надо ничо писать, гражданин начальник, – сдалась наконец Любка из Краснодара.

Сан Саныч поднял голову и требовательно посмотрел на бомжиху. Та отвернулась, достала откуда-то из недр своего одеяния непочатую пачку евро и хлопнула ею о стол:

– На!

Оба, старший участковый уполномоченный и нестарший, завороженно уставились на пачку. Десять тысяч евро! Мама родная! И это у бомжихи под юбкой. Впору было, ну, скажем так, офигеть. Когда шок от увиденного прошел, капитан полиции Лакшин подозрительно посмотрел на Любку и процедил сквозь зубы:

– А ты говорила, что не крали…

– Так я и сейчас скажу, что мы не крали, – с вызовом ответила Любка из Краснодара.

– Тогда откуда… это, – повел подбородком в сторону денег Сан Саныч.

– Нашли.

– Ах, да, конечно… Нашли… Ну, и где нашли? Может, покажете?

– Покажу, – ответила Любка, чем опять поставила в тупик капитана полиции Лакшина. Как и в случае с коньяком и икрой, он никак не ожидал точного и конкретного ответа, который к тому же оказался не лживым. Вот и теперь Сан Санычу показалось, что Любка не врет…

– Ладно, – посмотрел он в сторону Воронцова, не сводившего взгляда с пачки евро. – Поглядим. А деньги пока останутся у нас…

– Да ради бога, оставляйте, – ухмыльнулась Любка. – Мне не жалко. Там еще есть, так что на всех хватит…

Эти слова еще больше сбили с толку Лакшина. Он как-то неопределенно посмотрел на Любку и буркнул ей:

– Веди. – Затем перевел взгляд на Воронцова и приказал: – Деньги убери в сейф. И будь здесь. Остаешься за старшего…

– Пошли, – сказала Любка из Краснодара и снова толкнула в бок Михея, все пытавшегося подремать: – Все, пошли отсюда…

Бомж послушно поднялся и пошел за Любкой. Замыкал шествие старший участковый уполномоченный Сан Саныч…

Нужный вагон Любка из Краснодара, среди множества сотен похожих, нашла не сразу. Он и три сцепленных с ним вагона стояли в глухом тупике на третьей линии за длинным товарняком, пристроенным то ли на прикол, то ли на долгий постой, и несколькими проржавевшими и ободранными пассажирскими вагонами, стоявшими здесь, похоже, уже несколько лет.

Собственно, эти четыре вагона ничем не отличались от прочих. Но когда Любка открыла двери одного и капитан полиции Лакшин влез в него, отличие этого вагона от прочих он очень хорошо различил. Если не считать узкого прохода, вагон был заставлен большими блоками с пачками евро. Блоки были обернуты в толстую непромокаемую пленку и стояли на пластиковых поддонах с нишами под вилы автопогрузчика. То есть грузили евро, как какие-нибудь кирпичи или тюки со стекловатой.

– А где охрана? – скорее себе, нежели Любке из Краснодара, задал вопрос капитан полиции Лакшин.

– Нет никакой охраны, – ответила Любка, посчитав, что старший участковый уполномоченный задал вопрос именно ей. – А значит, ничье…

– Так не бывает, – ошарашенно пробормотал Сан Саныч, не сводя глаз с упаковок. Он спрыгнул из вагона, закрыл дверь, потом посмотрел на бомжиху и свел брови к переносице: – Кто еще знает об этом вагоне?

– Кое-кто знает, – неопределенно ответила Любка из Краснодара.

– Кто? – посмотрел на нее старший участковый уполномоченный.

– Не смотри на меня так, начальник, – усмехнулась Любка. – Я не стукачка и своих не сдаю.

Лакшин перевел взгляд на Михея.

– И я не стукач, – заявил тот. Хотя ничего не ведал ни про Сэра, ни про Виталика.

– Ла-а-адно, – протянул Сан Саныч. – Тогда передайте им, чтобы сюда – ни ногой! И сами тоже забудьте про этот вагон. Это дело государственное… Ясно вам?

– Ясно, – ответила за себя и Михея Любка из Краснодара. – Чего ж тут неясного-то, гражданин начальник.

– Тогда все, валите отсюда, – приказал Лакшин. – Чтобы духу тут вашего не было!

Проследив, когда бомжи скрылись из виду, Сан Саныч закрутил дверь вагона проволокой и потопал в направлении Тверской площади, где находился линейный отдел станции Москва-Белорусская. Был вторник, и прием вел заместитель начальника линейного отдела, начальник полиции подполковник Харкисян Рамзес Валерьевич. Сан Саныч представился дежурному офицеру и попросился на прием.

– А что у вас за дело? – спросил дежурный офицер.

– У меня дело государственной важности, – отчеканил Лакшин и твердо посмотрел в глаза дежурному офицеру. Тот сделал звонок, доложил и, так же твердо посмотрев на Сан Саныча, сказал:

– Проходите, товарищ капитан. Подполковник Харкисян вас ожидает.

Пока старший участковый уполномоченный топал к дому № 5 по адресу площадь Тверская Застава, пока разговаривал с дежурным офицером линейного отдела и дожидался разрешения на аудиенцию с начальником полиции, Любка из Краснодара, оставив Михея на шухере, озираясь, подошла к вагону, размотала проволоку, открыла дверь и залезла в вагон. Набив имеющиеся карманы пачками евро, она вылезла из вагона, закрыла дверь и завязала ее проволокой. Вернувшись к Михею, вытащила из пачки евро восемь бумажек, положила их в заветное место меж отвислых грудей и сказала:

– Давай спрячем остальное в какое-нибудь надежное место. Только в очень надежное.

– Давай, – согласился Михей.

– А эти, – потрогала она заветное место, – попробуем поменять на рубли в какой-нибудь точке.

– Как ты их поменяешь без паспорта? – заметил Михей.

– Попросим кого-нибудь, – уверенно произнесла Любка. – За деньги… Мир не без добрых людей. У тя нычка есть какая?

– Нет.

– Надо найти, – заявила Любка, и они отправились подыскивать подходящее место для тайника, куда можно было бы безопасно спрятать евро.

А в это время старший участковый уполномоченный Александр Александрович Лакшин, получив разрешение, входил в кабинет заместителя начальника линейного отдела Министерства внутренних дел России на станции Москва-Белорусская, начальника полиции подполковника Харкисяна Рамзеса Валерьевича.

– Здравия желаю, товарищ подполковник, – приветствовал он старшего по званию.

– Здравствуйте, капитан, – благосклонно отозвался в ответ Ремзес Валерьевич. – Что вас привело ко мне?

– Чрезвычайные обстоятельства, товарищ подполковник.

– Слушаю вас. – Подполковник Харкисян сел в свое кресло и ладонью указал на стул возле стола: – Да вы присаживайтесь, капитан.

Сан Саныч сел, проглотил скопившуюся в горле слюну и заявил:

– Довожу до вашего сведения, товарищ подполковник, что мною, старшим участковым уполномоченным капитаном полиции Лакшиным, не более чем по прошествии получаса был обнаружен вагон, полный иностранных денежных знаков, а именно – евро. Валюта упакована в большие блоки и обернута в непромокаемую пленку. Каждый блок лежит на отдельном пластмассовом поддоне. Вагон стоит сцепленным с такими же тремя вагонами на запасных путях к западу от станции, на третьей линии за товарным составом без тепловоза и пассажирскими вагонами, не годными к эксплуатации. – Сан Саныч перевел дух и продолжил: – Он никем не охраняется, замок открыт, пломба сорвана, чем обязательно не преминут воспользоваться бомжи и прочие антисоциальные элементы. О вагоне уже знает некая Любка из Краснодара – Любовь Андреевна Яровая, и бомж Михей – Аркадий Афанасьевич Михеев, у которых мною изъята целая пачка евро в банковской упаковке. Возможно, местонахождение означенного вагона и его содержимое известно еще нескольким бомжам, имеющим постоянную дислокацию на станции Москва-Пассажирская-Смоленская. Не смею советовать, товарищ подполковник, но в данной ситуации, надо полагать, незамедлительно следует дать знать хозяевам вагона о его незаконном вскрытии и выставить полицейский наряд для охраны означенного вагона…

Говоря это, Сан Саныч смотрел прямо в лицо подполковника Харкисяна и не мог не заметить, как оно сначала побелело, а потом приобрело зеленоватый оттенок. После того как капитан полиции Лакшин закончил доклад, подполковник судорожно глотнул воздуха и едва слышно произнес:

– Вы лично видели этот вагон?

– Лично видел, товарищ подполковник, – ответил старший участковый уполномоченный Лакшин.

– Вы были внутри вагона?

– Был, товарищ подполковник.

– А откуда вы о нем узнали?

– Так мной была изъята целая пачка евро, – пояснил Лакшин. – У этой самой Любки из Краснодара. Она и привела меня к вагону, напичканному евро…

– Нет никакого вагона с евро, – начал немного приходить в себя заместитель начальника линейного отдела.

– Да как же нет, товарищ подполковник, когда я своими глазами видел эти большущие блоки с…

– Нет никакого вагона с евро, – не дав договорить старшему участковому уполномоченному Лакшину, зло прошипел подполковник Харкисян и с силой ударил кулаком по столу. – Нет и никогда не было… Ты понял меня, капитан?

– Понял, товарищ подполковник! – машинально поднялся со своего стула Сан Саныч.

– Это все, капитан. – Рамзес Валерьевич Харкисян как-то затравленно посмотрел на Лакшина. – Ступай и держи язык за зубами.

– Есть держать язык за зубами, – ответил Сан Саныч и добавил: – Разрешите идти?

– Идите…

– Слушаюсь…

Капитан развернулся кругом и четким шагом направился к кабинетной двери. Когда он закрывал дверь, то услышал стон. Тонкий, почти ребячий. Так стонут во сне дети, когда им снится страшный сон…

– …А потом участкового Лакшина убили, – закончил свой рассказ Гришка-пройдоха, отключив тем самым и мое взыгравшее воображение. – Кто-то полоснул ножом по его горлу. И засунул в рот сто евро. Как Михею, Космосу, Виталику и Любке из Краснодара. Мол, нате, жрите…

– Я понял, – кивнул я, выдержав взгляд Гришки-пройдохи. – Спасибо тебе.

– За что? – с сожалением посмотрел на меня бомж.

– За то, что сказал, где стоит этот вагон с евро.

– Не ходи туда, – попросил Гришка-пройдоха. – Еще никто из тех, кто был возле него, не выжил…

– А Сэр? Он ведь до сих пор жив, верно?

– Ну, жив, – нехотя ответил Гришка.

– Значит, их можно обмануть.

– То, что Сэр еще жив, это вопрос времени, – тоном, не вызывающим сомнений, произнес Гришка-пройдоха. – Они его ищут. Он сам мне об этом говорил. И найдут…

– Он приходил к тебе?

– Да, позавчера ночью. Попрощаться. Сказал, что уезжает.

– А куда?

– Он не сказал, – ответил бомж. – Да я и не спрашивал…

– Ясно, – подытожил я наш разговор. – Еще раз спасибо тебе, – и протянул руку Гришке.

– Ты на него не смотри, на Сэра, – задержал мою ладонь в своей Гришка-пройдоха. – Сэр – калач тертый. Жизнь всякую видел. И снаружи, и с изнанки. Он волчара дюже опытный. И чуйка у него, дай бог каждому. Сэр знает, как уходить от слежки и погони. Прежде чем что-либо сделать, семь раз отмерит. Потому пока и живой. Пока, понимаешь?

– Понимаю, – ответил я и крепко пожал Гришке руку.

– Удачи тебе, – тускло ответил Гришка-пройдоха и отвернулся.

Я ушел. Конечно, предпринимать действия относительно этого вагона было страшно. Но как все оставить? Бросить дело на полпути, так и не докопавшись до истины? Это у меня и не получится. Характер не позволит. Да и любопытство. Его тоже уже не унять. А то, что Сэр жив, вселяло плохонькую, но надежду. Значит, выжить все же можно. Раз получилось у Сэра, то почему не может получиться у меня? Я ведь не безголовый какой рубаха-парень. Буду рассудителен, аккуратен и осторожен. Буду всегда начеку. Как разведчик во вражеском стане…

Надо узнать поподробнее об этом участковом Лакшине. Может, кто-то что-то видел или знает. Когда именно его порезали, взяли ли у него что-нибудь, а если взяли, то что? Почему ему в рот, как и всем остальным, засунули сотенную евро, если он их из вагона не брал? А может, все же не удержался? Если так, то – когда и сколько?

Как это все узнать?

Сходить в участковый пункт. Поспрошать о Сан Саныче этого старлея Воронцова. Многого он, конечно, не скажет, да и не знает он многого. Но что-то выудить из него все же будет можно.

Есть еще жильцы дома.

И есть еще в запасе Володька Коробов, мой дружок-следак из Главного следственного управления Следственного комитета, которому я иногда помогаю в обмен на то, что он иногда помогает мне. Дело об убийстве старшего участкового уполномоченного капитана полиции Александра Александровича Лакшина наверняка в производстве Главного следственного управления. Значит, информацию по этому делу Володька может добыть. И поделиться ею со мной. Поскольку я могу в любой момент напомнить ему, что он мой должник. И обязательно это сделаю. Просто для разговора с ним надо все же иметь за душой кое-какую информацию, интересную и для него.

Но с Володькой я встречусь и переговорю попозже…

Глава 9. Даже хорошему человеку может надоесть быть ментом, или Человек в сером костюме

Участковый пункт находился на первом этаже жилого дома. Вход в него был отдельный, но это вовсе не значило, что Сан Саныч входил в пункт и выходил из него совершенно незамеченным. К тому же вход был со двора, а во дворе, когда тепло, либо «пасутся» старушки, перемывая косточки соседям, либо играют ребятишки. Конечно, это если старший участковый уполномоченный Лакшин не был убит ночью.

Я опять ночевал дома, поскольку на следующий день мне надлежало работать по основной специальности – тележурналистом и ведущим телекомпании «Авокадо».

Мы со Степой прибыли к пункту в районе десяти часов. Поснимали вход, дом, бабушек возле подъездов. Я сказал несколько слов на камеру о нелегкой, но крайне необходимой работе участковых уполномоченных, а потом мы вошли в помещение участкового пункта. Таблички «Ст. УУП Лакшин Александр Александрович» на дверях уже не имелось. Вместо нее висела другая:

«И. О. ст. УУП Воронцов Алексей Юрьевич»

Я постучал в дверь и услышал начальственное:

– Войдите.

– Разрешите? – приоткрыл я дверь и вошел в кабинет нового участкового начальника: – Меня зовут Аристарх Русаков, телеканал «Авокадо».

Степа снимал через мое плечо, и камера «видела» все, что видели мои глаза.

Старший лейтенант полиции Воронцов сидел за столом и что-то энергично писал. Лицо его было крайне сосредоточено, а кожа на лбу собрана в волнистые складки, что выдавало напряженную и мучительную работу мысли. Увидев камеру, исполняющий обязанности старшего участкового уполномоченного подобрался и строго посмотрел на меня:

– А кто разрешил вам снимать?

– Закон о средствах массовой информации, – невозмутимо ответил я. – Можно задать вам несколько вопросов?

– Я должен поставить в известность свое руководство, – ответил Воронцов.

– Ставьте, – снисходительно разрешил я и кивнул Степе, чтобы тот пока отключил камеру.

Мы уселись на стулья и стали терпеливо ждать, в то время как старший лейтенант полиции Воронцов делал один звонок за другим. Наконец он нашел того, кто, видимо, имел разрешительное право «пущать» или не «пущать», и, покивав раза два невидимому собеседнику, задал нам вполне дружелюбно вопрос:

– А что вас конкретно интересует?

– Нас интересуют обстоятельства, связанные с последними днями жизни старшего участкового уполномоченного Александра Александровича Лакшина, – ответил я.

– Их интересуют обстоятельства, связанные с последними днями жизни старшего участкового уполномоченного Лакшина, – повторил за мной Воронцов в трубку.

Он несколько раз сказал «да», «слушаюсь», всякий раз согласно кивая головой, затем положил трубку, посмотрел сначала на Степу, а потом на меня, и с неким злорадством произнес:

– Простите, но я не уполномочен отвечать на ваши вопросы касательно последних дней жизни старшего участкового уполномоченного капитана полиции Александра Александровича Лакшина. Открыто уголовное дело по факту его гибели, следствие ведет Главное следственное управление Главного следственного комитета, так что все вопросы, пожалуйста, адресуйте к ним.

– Как же нам сможет помочь Главное следственное управление? – спросил я, придав голосу нотки удивления и разочарования. – Ведь это вы были рядом с Лакшиным в последние дни его жизни, а не Главное следственное управление. Что, не можете нам ответить, чем занимался капитан Лакшин в последние дни, каково было его настроение, планы и надежды? Или это все составляет государственную тайну, охраняемую законом? А может, это коммерческая тайна, а?

– Рад бы, да ничем не могу вам помочь, – развел руками исполняющий обязанности старшего участкового уполномоченного Воронцов, уже не пряча ухмылку.

– «Отказ в предоставлении запрашиваемой информации возможен, только если она содержит сведения, составляющие государственную, коммерческую или специально охраняемую законом тайну», – процитировал я кусочек статьи Закона о СМИ. Но это не возымело никакого воздействия на старшего лейтенанта полиции. Тогда я велел Степе включить камеру и, взяв в руки микрофон, сказал, глядя прямо в объектив:

– Увы, исполняющий обязанности старшего участкового уполномоченного старший лейтенант полиции Алексей Юрьевич Воронцов отказался отвечать на наши вопросы, сославшись на то, что не уполномочен на это своим руководством. Похоже, все, что связано с деятельностью убитого капитана полиции старшего участкового уполномоченного Александра Александровича Лакшина в последние часы его жизни является тайной. Но не тайной следствия, а иной тайной, о которой не хотят распространяться служители закона…

Воронцов приподнялся со своего места, но ничего не сказал. Да и что ему было говорить, шестеренке… нет, винтику в огромном механизме власти, иногда жестокой, а иногда беспомощной, как в случае с вагоном, полным евро…

А вот бабушки во дворе оказались более словоохотливыми. Одна, представившись тетей Грушей, рассказала, что в последний день своей жизни их старший участковый уполномоченный был очень озабочен. Сначала он привел в участковый пункт каких-то бомжей, бабу и мужика. Потом ходил куда-то, после чего как раз и стал задумчивым и озабоченным. А поздним вечером его видели уже в штатском костюме, чего за ним никогда прежде не водилось: капитан полиции Лакшин всегда ходил в форме. Мало того, что он был в штатском, так еще нес два больших баула, очень тяжелых и набитых под завязку.

– Он, милок, едва их тащил, – сказала тетя Груша, назвав меня «милком». – Тоже ведь уже не шибко молод был.

– А что в них было, вы не знаете? – спросил я.

– Почем же мне знать, милок, – ответила тетя Груша. – Но баулы у него были битком полны.

– А когда его убили, эти баулы при нем были?

– Чего не знаю, того не знаю. Его ведь поздно порешили, почитай, во дворе ночь уже стояла. Потом милиция, тьфу ты, как ее нынче-то… полиция понаехала, оцепили все кругом, не подступишься, даже хотя бы одним глазком глянуть…

– Ясно, – сказал я. – Спасибо большое…

Баба Маня, которая тоже видела капитана Лакшина, приведшего в свой пункт бомжа и бомжиху, поведала нам, что «Сан Саныч был человек хороший и отзывчивый, только уставал сильно на работе, оттого и грустил».

– Не то что этот, новый. Воронцов ему фамилия, – добавила она. – Теперь у нас будет такой же участковый, как и у всех: хрен его когда увидишь, – заключила баба Маня и смачно сплюнула на щербатый асфальт.

Одним словом, во дворе мы со Степой узнали об убитом участковом капитане полиции Лакшине намного больше, нежели в самом участковом пункте. Похоже, Сан Саныч в микрорайоне был человеком уважаемым и занимал свое место по праву. Возлагаемые обязанности отнимали у него много сил. Может, в какой-то момент ему захотелось все как-то поменять, вот отсюда и штатская одежда…

Но что же с ним все-таки произошло?

Пора было звонить Володьке Коробову. И напомнить про должок. Только перед этим самому взглянуть на этот вагон с евро…

Я снова бомж. Правда, в кармане у меня телефон, который пока выключен. Не ровен час, кто-нибудь позвонит, и вся моя конспирация и принятый образ полетят к чертовой матери. На телефон я намерен снять сам вагон и его содержимое.

В среде бомжей я уже свой. Никто не обращает на меня внимания. Главное, чтобы я не промышлял на чужой территории, а ходить… Кто ж запретит ходить вольному человеку там, где ему вздумается?

Время уже далеко за полдень. Навстречу мне попадается не так уж и много бомжей. Большинство из них сейчас обедает и пьет водку. Вернее, уже отобедали, выпили и теперь либо играют в карты, либо просто дремлют в своих закутках или наслаждаются беспечной жизнью и майским солнцем, улегшись где-нибудь на травке.

Я забираю на запад. Вагоны, пути, вагоны… Опять вагоны… Вот и длиннющая сцепка товарных вагонов на первой линии. Я пролезаю под одним из вагонов и вижу на второй линии несколько пассажирских вагонов, ободранных и проржавевших. Им уже никогда больше не возить пассажиров, но почему-то их не торопятся отправлять на переплавку. Трудоемкое это дело. Затратное. Поэтому и никому не нужное… А может, по бумагам уже давно и отправили, и распилили, и переплавили, а выделенные деньги уже давно поделили.

Кто разберет эту привокзальную бухгалтерию?

Заглядываю внутрь одного из вагонов с вынутыми или выбитыми рамами. Это бывший плацкартный вагон, что можно понять по остаткам сидений у окон. Из вагона вынесено все, что хоть как-то могло пригодиться. Поэтому никто из бомжей и не облюбовал их в качестве жилища: в таком вагоне скорее замерзнешь и окочуришься, нежели на улице.

Я обхожу последний вагон и вижу на третьей линии четыре сцепленных между собой товарных вагона. Они не то чтобы новые, но какие-то… добротные, что ли. В голову закрадывается мысль: если в одном из четырех вагонов лежат евро, то не лежат ли евро и в остальных трех? Мысль быстро улетучивается, поскольку мой мозг отказывается представить картинку с таким количеством евро, а знаний математики явно не хватает, чтобы даже попытаться подсчитать, сколько евро может поместиться в четырех вагонах. Поэтому я оперирую пока одним вагоном. Вот и он, кстати. С дверью, замотанной проволокой.

Я замираю, потом внимательно оглядываюсь. Как будто бы никого. Разматываю проволоку, отодвигаю дверь и заглядываю внутрь. Мама родная! Огромные блоки с пачками евро и правда преспокойненько стоят на пластиковых поддонах. Сколько же тут денег? Миллиард евро? Наверное, больше… Возможно, три или даже пять миллиардов. Это сколько же на рубли? Сосчитать у меня не получается, и для себя я останавливаюсь на таком определении: в вагоне находится фантастически огромная сумма денег.

«А сколько евро может быть во всех четырех вагонах»? – опять закрадывается бьющая наповал мысль. Сколько же получится всего денег? И чьи они, эти бесчисленные евро? Почему они стоят тут, на запасных путях, без всякой охраны? Сколько времени они тут уже стоят? Почему их никто не забирает? Есть ли на этот «товар» какие-нибудь сопроводительные документы? Где эти документы, накладные? Откуда вагоны прибыли? Кто их послал? Кому? С какими целями?!

И тут я вспоминаю свой первый день работы после майских праздников. От нечего делать и с прицелом на будущее я отсматривал и вычитывал разные материалы в Интернете, могущие (и неспособные) пригодиться мне в моей репортерской работе. Среди прочей информации я, помнится, вычитал и такую, что в Лондоне, в аэропорту Хитроу уже полтора года стоит грузовой «Боинг». Этот «Боинг» самый вместительный и мощный из всех существующих «Боингов», и он под самую завязку набит паллетами с евро. 140 тонн денег, как сообщалось в той информации! Как там было еще написано?

«По самым скромным подсчетам, в «Боинге» находится не менее 20 млрд. евро. Самолет прилетел из Франкфурта в Лондон в декабре 2011 года и с тех пор стоит на стоянке грузовых самолетов, поскольку истинный хозяин денег так и не объявился, хотя услуга за стоянку самолета и хранения «европаллет» своевременно оплачивается, причем самыми разными лицами».

Я еще подумал, что эта информация очень интересна, но мне вряд ли пригодится. И вот – пригодилась… И если принять предположение, что не один, а все четыре вагона забиты пачками евро, то получится даже больше, нежели лондонские сто сорок тонн.

А сколько эти вагоны тут уже стоят? Клим, кажется, говорил, что месяца три.

А если больше?

А если их просто время от времени перетаскивают с одного места на другое, чтобы не шибко отсвечивали, и стоят они тут тоже столько времени, сколько стоит тот «Боинг» в Хитроу?

Кстати, стоянка этих четырех вагонов тоже кем-то оплачивается. И тот, кто принимает эти деньги, знает этого плательщика (или плательщиков), ведь и у нас они наверняка меняются, чтоб труднее было найти концы, кому эти деньги принадлежат.

И все же – кому?

А что, если и эти вагоны и правда стоят на станции уже полтора года? Даже если и меньше, то все равно между этими вагонами и «Боингом» в Лондоне прослеживается какая-то связь.

А может, подобные «Боинги» или товарные вагоны с евро стоят и ждут своего часа не только в Лондоне и Москве, но и в Нью-Йорке, Берлине, Вене, Париже, Риме? Ну, тогда это уже не государственный переворот, а…

Мама родная! Куда я залез?!

По моему телу начинают бегать мурашки. На несколько мгновений я даже забываю, зачем сюда пришел. И все же (начатое дело надо доделать – это правило незыблемо при любых обстоятельствах) я залезаю в вагон и начинаю снимать. После чего спрыгиваю, снимаю сам вагон, потом все четыре сцепленных между собой вагона, закрываю дверь и заматываю ее проволокой, как и было до того…

Мне вдруг становится тревожно. Я оглядываюсь, но никого не вижу.

Интересно, что будет дальше, когда мы выпустим первую передачу новой программы.

Осторожно, проверяясь, как это делают в кино опасающиеся слежки шпионы и бандиты, я топаю обратно.

Выйдя к вокзалу, я чувствую на себе чей-то тяжелый взгляд. Он буквально прожигает мой затылок. Я оборачиваюсь и вижу возле одного из киосков человека в сером костюме. Он смотрит на меня, не отрываясь и не боясь, что я его замечу. Конечно, они меня срисовали еще у вагона. Очевидно, у них имеются наблюдатели, которые не спускают глаз с этого вагона или вагонов. Может, они следят за ними через спутник, есть такая система GPS. А на меня они вышли через мой телефон. Сейчас это просто. Тем более, располагая такими бабками, какие имеются у них. Это значит, что по мобильному телефону звонить нельзя. И если делать какие-то звонки, то через телефоны-автоматы. Хотя тоже нет никакой гарантии, что не вычислят. Покупать всякий раз новую симку? Вынимать аккумулятор? На какое-то время можно, наверное, освободиться от их контроля. А потом они придумают что-нибудь новенькое…

Наши взгляды пересеклись. Он смотрит на меня изучающе. Пытается запомнить. Впрочем, почему «пытается»? Он уже меня запомнил. Я тоже откладываю его лицо и взгляд в ячейку памяти, которая не подлежит забвению. Так мы и смотрим друг на друга, пока враз не отворачиваемся. «Смотрины» закончились…

Все. Теперь, похоже, с меня не слезут. Пока не полоснут ножиком по горлу и не засунут в открытый в предсмертном крике рот сотенную купюру евро.

«Нет, мне ее, наверное, не засунут. Ведь я не взял ни одной пачки…»

Это я подумал или сказал вслух?

Я смотрю на киоск, возле которого стоял минуту назад господин в сером костюме. Его уже нет, конечно. Ушел. Или спрятался, чтобы продолжать следить за мной, выжидая удобный момент, чтобы меня прикончить.

Это не он ли режет бомжей и полицейских ножиком, засовывая потом в раскрытые рты по банкноте евро?

Я ежусь от неприятного озноба. Мне как-то нехорошо, даже подташнивает немного.

Это все нервы. Надо держать себя в руках.

Но как, когда над тобой завис топор гильотины? Или приставлен к горлу нож киллера?

А-а, выбор-то все равно уже сделан. И отступать уже некуда. Значит, надо идти вперед. И поменьше думать о том, что будет дальше. Не забывая об осторожности.

Все.

Пора звонить Володьке…

Глава 10. Мои обоснованные опасения, или О чем мне рассказал Володька Коробов и что я домыслил самостоятельно

С Володькой Коробовым мы были знакомы давно. Приятельствовали, еще учась в университете, правда, друзьями тогда нас назвать было все же нельзя. Ну, пировали несколько раз в одной компании, симпатизировали друг другу, но – не более.

Друзьями мы стали после раскрытия дела об убийстве в собственной квартире известного актера Игоря Санина. Коробов, как следователь Главного следственного управления Следственного комитета Российской Федерации, вел свое расследование, а я, как тележурналист канала «Авокадо», – свое. И наши пути естественным образом пересеклись. Более того, завершали это дело мы с ним вместе. И нашли убийцу актера – тоже вместе.

Конечно, встречались мы с Володькой не так часто, как хотелось бы, но иногда помогали друг другу, делясь информацией по тому или иному делу, насколько ему позволяла его должность, а мне – качество и количество самой информации. В последнюю нашу деловую встречу я оставил Коробова своим должником, сдав ему убийцу доктора биологических наук Рудольфа Фокина и лаборантки Зои Калмыковой из Института неврологии имени Кожевникова при МГУ. Дело Володькой Коробовым и, что самое главное, с моей непосредственной помощью было раскрыто. Более того, его после этого весьма громкого дела повысили, и он из старшего следователя сделался в своем Управлении следователем по особо важным делам, что весьма и весьма круто. Так что должок за ним остался довольно-таки весомый. Кроме того, мы с ним давно не сиживали в «Мечте» – нашем, можно сказать, любимом месте деловых и просто дружеских встреч. Поэтому я, найдя таксофон и используя социальную карточку, набрал Володькин номер и стал ждать. На первый звонок он не отозвался. В принципе я тоже «не беру трубку», когда мне звонит неизвестный мне абонент: ошибся кто-то, случайно набрал, или я просто не хочу разговаривать со случайным человеком, может, даже и недоброжелателем… Ну, и так далее. На второй звонок я уже отвечаю, поскольку он уже редко бывает случайным: а вдруг кто-то звонит по делу, которое мне интересно.

Ответил и Володька:

– Слушаю вас.

– Володь, это я.

– Кто – я? – не узнал мой голос Коробов.

– Русаков, – сказал я, понизив голос.

– Привет, Старый! – Володька, похоже, был мне рад. – Богатым будешь!

– Ты мне можешь не поверить, но я уже богат. С такими-то деньгами… И не знаю, что с этими деньгами делать. Вот решил твоего совета просить.

– Ха-ха! Все шутишь. А ты откуда это звонишь?

– Из автомата. Надо встретиться.

– Где? – не стал расспрашивать меня «почему да как» Володька.

– В «Мечте», в шесть.

– В семь, – тотчас перебил нашу свиданку на более поздний срок Коробов.

– Хорошо, в семь, – согласился я. – Отбой.

Я положил трубку и огляделся, нет ли поблизости человека в сером костюме. Никого не заметив, кто бы проявлял ко мне какой-либо интерес, я двинул было домой, и тут у меня перед глазами предстали следующие картинки…

Я подхожу к своему дому, вхожу в подъезд, начинаю подниматься по лестнице, а на меня сзади набрасывается человек, запрокидывает голову и перерезает мне горло. Кровь хлещет ручьем, заливает пиджак и рубашку, я пытаюсь ее как-то остановить, но лишаюсь сознания и падаю. Лежу я недолго, поскольку бессознательное состояние сменяется параличом сердца, гибелью мозга и, в конечном итоге, отлетом души. А то, что лежит на ступенях в луже крови, – уже не я, а некто или нечто, что зовется трупом…

Или: я вхожу в подъезд, поднимаюсь по лестнице или в лифте, выхожу на своей площадке, начинаю открывать дверь ключом, и тут на меня сзади набрасывается невидимый мне человек, запрокидывает голову и перерезает мне горло. И так далее…

Или вот: я открываю дверь, вхожу в квартиру и только собираюсь включить свет, как тут на меня сзади…

Тьфу ты… Наверное, домой мне нельзя. И, вообще, оставаться одному нельзя. Надо все время быть на людях, чтобы исключить возможность подобраться ко мне человеку в сером костюме. Ведь бомжи и капитан полиции Сан Саныч Лакшин были убиты именно тогда, когда находились в одиночестве, и убийцу никто не видел.

Ладно. Пока принимаю такое решение: не оставаться одному ни при каких обстоятельствах. До семи вечера не так уж и много. Поброжу по улицам, зайду в пару-тройку магазинчиков попроще, куда меня пустят в бомжеватом прикиде. Заодно и посмотрю, не следит ли кто за мной…

А где я буду ночевать?

Может, позвонить Ирине и напроситься к ней? Но если даже мама ее и в отъезде, все равно к ней нельзя. Нельзя впутывать Ирину в мои дела, иначе я буду волноваться не только за себя, но и за нее. Это будет сильно мешать мне. К тому же в данное время я – бомж, и в таком виде появиться перед Ириной как-то не комильфо…

Куда же мне двинуть после «Мечты»?

Скорее всего, к Климу с Пашей. Перекантоваться ночь у них, а там видно будет…

Кафе «Мечта» на Садовнической – это место наших с Володькой встреч. Когда мы нужны друг другу или просто хочется выпить, хорошо покушать и сбросить накопившиеся стресс и усталость. Последнее случается с нами крайне редко, ведь мы оба трудоголики, поэтому времени просто посидеть и поболтать «за жизнь» у нас нет. А вот по делу мы с Володькой Коробовым в последнее время встречаемся довольно часто…

«Мечта» – это, скорее, ресторан, нежели кафе. Цены в нем весьма приличные, зато вкусно покушать и отдохнуть по-настоящему – вполне реально. Обычно мы выбираем небольшой зальчик, устраиваемся друг против друга на мягких уютных диванчиках либо пристраиваемся где-нибудь в тихом уголке на летней веранде кафе, чтобы лишний раз «не отсвечивать». Но, учитывая не очень благостную нынешнюю весну, мы с Володькой выбрали зал. Тихая музыка и потрескивающие дрова в камине создают ауру покоя и расслабленности, чего нам как раз и не хватает. Какое-то время мы сидели молча, наслаждаясь этим покоем, а потом Володька заговорил:

– А что, ты, Старый, до того поиздержался, что ничего более приличного надеть не мог? Выглядишь, как бомж…

Это хорошо, что я так выгляжу. Значит, моя легенда отлично работает. И никому в голову не придет, что я – ведущий тележурналист весьма популярного в Москве телеканала «Авокадо», столь громко заявившего о себе своими последними рейтинговыми программами.

– А я и есть бомж, – ответил я, выдержав недовольный взгляд следователя по особо важным делам Коробова.

– Ясно, – буркнул Володька и налил мне и себе минеральной воды. – Новое задание?

– Скорее, новое расследование.

– Ну и чего ты опять расследуешь? – с некоторой долей усмешки спросил Володька. Он, конечно, хорошо знает мои возможности и потенциал, но все же профессионалом меня, похоже, не считает. Профи, по его мнению, имеются только в Следственном комитете.

– В настоящее время я расследую обстоятельства насильственной смерти старшего участкового уполномоченного, капитана полиции Александра Александровича Лакшина. Насколько мне известно, это дело ведет ваше Главное следственное управление, вот ты мне и поможешь ответить на кое-какие вопросы, и дашь мне информацию относительно…

– Это исключено, – перебил меня Володька Коробов. – Даже и не думай, Старый. Все очень серьезно.

– А как же должок, Володя? Ты что, забыл, что ты мой должник?

– Нет, не забыл, – нахмурился он. – Но это особое дело, и я не могу вот так выложить тебе все, что является следственной тайной и ни в коей мере не подлежит…

– Кроме того, я к тебе пришел не с пустыми руками, – теперь уже я перебил Коробова. – И поверь, моя информация стоит того, чтобы рассказать мне об убийстве капитана Лакшина…

Володька долго молчал, изредка посматривая на меня и прикидывая, что мне можно сказать, а чего – не стоит. Наконец он вздохнул и устало произнес:

– Хорошо. Что ты хочешь знать?

– Я хочу знать, видел ли кто, как убили Лакшина.

– Нет, никто не видел, как его убивали, видели только человека, садившегося в черный джип с двумя большими и по виду тяжелыми сумками-баулами.

– Номеров джипа твой свидетель, конечно, не запомнил.

– Нет, конечно, – ответил Володька. – Габаритные огни у джипа не горели, да и вообще свидетель не отличается хорошим зрением.

– Ага, значит, это – человек пожилой… А что это за человек? Старушка какая-нибудь, которой не спится по ночам? – спросил я без особой надежды и получил вполне ожидаемый ответ:

– Этого я тебе сказать не могу.

– Понял, – коротко проговорил я, больше не настаивая, чтобы Коробов назвал мне свидетеля. Этого он и правда сделать не мог, так как данный человек – единственный свидетель и главная тайна следствия. И рассказать о нем – значит подставить его под удар…

– Спасибо, что понял, – облегченно вздохнул Коробов. Но успокоился он напрасно, поскольку я задал ему новый вопрос:

– Скажи, Володь, а при Лакшине что-нибудь было обнаружено? Документы, может, билеты какие…

Коробов вскинул голову. Мой вопрос, похоже, попал в точку. И ему надо было что-то ответить…

– Да, при нем был паспорт, иэнэн, страховое свидетельство и билет до Новороссийска…

– Один билет? – уточнил я.

– Один, – кивнул Володька.

– То есть старший участковый уполномоченный капитан полиции Лакшин, не уволившись, не поставив никого в известность, решает уехать из Москвы в Новороссийск, не известив даже свою семью. Ведь он семейный?

– Да, у него есть жена и взрослый сын.

– А билет, значит, был один?

– Один, – терпеливо ответил Володька.

– В один конец, значит, у него был билет… – нарочно накалял я обстановку, пытливо всматриваясь в лицо Коробова.

– Ну, да…

– А не кажется ли тебе, Володя, что это похоже на бегство? Капитан просто резко сваливает из столицы на Кубань, и не факт, что именно в Новороссийск. Он вполне мог выйти и раньше – и ищи потом ветра в поле… А вот эти сумки, с которыми убийца садился в джип, те самые баулы, что были в руках участкового до его убийства?

– Да, – нахмурившись, ответил Коробов.

– А что было в них? – осторожно спросил я.

– Этого никто не знает.

– Но предположения у вас все же имеются?

– Имеются кое-какие, – пожал плечами Володька, – но я о них тебе сказать не могу, извини, брат.

– Зря извиняешься, – ехидно посмотрел я на него. – Я сам тебе об этом скажу… Эти сумки были под завязку набиты пачками евро, которые капитан полиции, скажем так, изъял для нужд личного пользования из вскрытого бомжами товарного вагона, что стоит сцепленным с тремя такими же к западу от здания Белорусского вокзала на третьей линии запасных путей за товарным составом и ржавыми пассажирскими вагонами…

Володька замер, будто кто-то сделал неожиданно громкий хлопок и приказал ему: «замри». Он почти не дышал и немигающе смотрел на меня. А я продолжал говорить, рассказывая все, что мне известно о капитане Лакшине, и дополняя эти сведения своими предположениями событий, которые либо были на самом деле, либо могли бы быть…

После беседы с подполковником Харкисяном, заявившим, что никакого вагона с евро в природе не существует, старший участковый уполномоченный капитан полиции Лакшин погрузился в думы. Начальник полиции сказал, что вагона с евро нет. То есть нет ни этого вагона, ни денег в нем. Что это значит? А то, что на эти деньги нет хозяина. Если бы хозяин был, разве бы он позволил бомжам воровать его деньги? Разве бы его люди не караулили этот вагон денно и нощно, не спуская с него глаз и никого к нему не допуская? Да они не дали бы даже близко к нему подступиться, не то чтобы чего-то из него взять. Стало быть, хозяина как такового не существует. А коль нет хозяина, то деньги эти попросту бесхозные и отщипнуть от них крохотную часть не является преступлением…

Подойдя к участковому пункту, Сан Саныч еще более укрепился во мнении, что взять немного от ничьих денег совсем не значит совершить преступление. «А вот бабки я домой не понесу, – молнией сверкнула в голове мысль. – Ни в жисть, тут нужно похитрее поступить… Вот свалю, к гребаной матери, из этого никчемного колхоза и больше не буду видеть ни опостылевшей физиономии жены, ни хари этого придурка Воронцова. Боже, как мне все это обрыдло…»

Подумав так, старший участковый уполномоченный Лакшин вернулся домой, переоделся в штатское, взял паспорт и две большие хозяйственные сумки. Жена наблюдала за действиями мужа и молчала. Они давно уже ни о чем не говорили друг с другом. С того самого момента, как сын женился и ушел из дома. Не о чем было им говорить. И незачем…

А потом Сан Саныч отправился на Белорусский вокзал. Дорожку к заветному вагону он знал, потому времени это заняло немного.

Подошел. Осмотрелся. Никого не заметив, залез в вагон и стал складывать пачки евро из распотрошенного блока в сумки. Он не считал, сколько денег вместили его сумки. Главное, что пачек евро было огромное количество. О-о, такая сумма, какая находилась в его баулах, позволит ему бросить все к псам собачьим и уехать в солнечную Кубань. На родину его бабки. «Возьму билет до Новороссийска, а сойду где-нибудь в Ростове или Краснодаре. Поменяю евро в разных местах, домик куплю где-нибудь в станице, документы новые справлю, и ищи потом меня, як витер у поли…»

Набив сумки, Сан Саныч закрыл вагонную дверь, завязал ее на проволоку и пошел к вокзалу. В обменнике поменял две пачки евро на рубли, на стоянке такси взял машину и благополучно доехал до своего участкового пункта. Посидел немного, соображая о дальнейших действиях. Потом отзвонился на Казанский вокзал, заказал билет на ночной поезд в Новороссийск, отправка в ноль-ноль часов двадцать пять минут. И замечтался о том, как поменяет свою осточертевшую жизнь на лучшую, более спокойную и достойную для уже немолодого человека…

Так досидел Сан Саныч до позднего вечера, потом вызвал такси. Когда ему позвонили и сказали, что такси номер такой-то подъехало, поднялся, оглядел свой невзрачный кабинет и без всякого сожаления вышел в коридор. Вынес на крыльцо сумки… И тут к нему метнулась чья-то тень. Сан Саныч не успел даже вскрикнуть, а сразу повалился на землю, зажимая рану на шее, из которой хлестала кровь. Тень расстегнула молнию на сумке, достала из пачки сотенную купюру и сунула ее в оскал рта уже умершего бывшего старшего участкового уполномоченного капитана полиции Александра Александровича Лакшина. Затем взяла сумки и села на заднее сиденье поджидающего ее джипа. А Сан Саныч остался лежать на земле, истекая кровью и медленно остывая…

Это Володькино «замри» длилось после моего рассказа, наверное, целую минуту. Кажется, он даже не мигал. Было самое время писать с него портрет или лепить скульптуру под названием «Последствия глотания трехдюймового гвоздя» или «Юноша из пещеры Тешик-Таш».

– Отомри, – сказал я довольно громко.

Володька посмотрел на меня, сморгнул и закрыл рот. Форма его лица тотчас приобрела нормальные очертания… Даже кожа малость порозовела.

– Откуда знаешь про вагон? – промолвил он очень тихо и как-то заторможенно.

– Зна-аю, – неопределенно протянул я.

– И что, ты его видел сам?

– Не только видел, но и был в нем. – Лучше бы я не отвечал, поскольку Володькино лицо снова стало вытягиваться.

– Зачем тебе это было нужно?

– Я веду собственное журналистское расследование, забыл?

Володька кивнул, как китайский болванчик, затем механически опрокинул в рот стопку коньяку, не дожидаясь меня и даже не предлагая. Наблюдать за его действиями было весьма интересно, поскольку человек, не отдающий отчета в своих действиях, очень искренен, у него нет никаких масок и личин, он естественен и не защищен.

– А ты-то сам откуда знаешь про вагон? – спросил я.

Коробов не ответил. Только посмотрел на меня зло и печально одновременно. Я так не умею…

– Лучше было бы, если бы ты сам себя четвертовал, – наконец проговорил он.

– Да? – удивленно посмотрел я на него.

– Да, – уверенно кивнул Володька.

– Примерно такое я уже слышал, – задумчиво произнес я, вспомнив разговор с Гришкой-пройдохой.

– От кого?

– От одного умного человека по имени Гришка-пройдоха. Он предлагал мне нож, чтобы сделать себе харакири и не дожидаться, пока кто-то мне полоснет лезвием по горлу. Но я предпочел все же дожидаться…

– Дурак… Тупой, самодовольный дурак. – Володька даже вскочил со своего места, опрокинув фужер с коньяком. – Ты даже не представляешь, куда влез…

– Ну так просвети, куда? – Я выпил свой коньяк и посмотрел на Володьку. Про этот вагон он, как видно, кое-что соображал…

– Есть вещи, которые нам неподвластны, как бы мы ни старались, – произнес Володька, и я почувствовал, что он собирается то ли произнести речь, то ли прочитать мне просветительскую лекцию, после которой, как он, наверное, надеялся, у меня откроются глаза и ум перестанет заходить за разум. – Трава зеленая, небо голубое, земля круглая, день сменяет ночь… Этого нам не изменить никогда. Ты согласен?

– Согласен, – просто ответил я. – И что с того?

– Ну а коли согласен, что ты тогда все время лезешь в дела, с которыми тебе не сладить? – спросил в отчаянии Володька.

Я конечно понимал, что эти слова не столько сказаны мне в упрек, сколько выражают за меня беспокойство, и все равно не мог оставить такое несправедливое замечание без ответа:

– Это в какие ж дела я лезу, с которыми мне не сладить? Причем все время? Залез я в «дело Санина», к примеру. И что? – Тут я выдержал мхатовскую паузу. – Сладил, вот что! И с делом этого профессора Сиразеева, заместителя директора по науке Института неврологии имени Кожевникова, убившего двух человек, я тоже сладил. И в первую очередь я хотел…

– Не передергивай, Старый. – Коробов весьма серьезно посмотрел на меня. – Сам знаешь, что я имею в виду твое нынешнее дело с Лакшиным и евро в вагонах.

– Ну, это не я передергиваю, а ты… И пока мне неизвестно, слажу я с этим делом или нет, – заметил я суховато. – Наперед никто из нас не знает, что у него получится, а что нет…

– Про нынешнее твое дело это известно наперед, поверь мне, – сказал Володька.

– Только на слово поверить?

– Да, только на слово.

– Это почему?

Какое-то время Володька молчал, потом поднял на меня глаза и спросил:

– Ты что-нибудь слышал о мировом правительстве? О комитете трехсот, о семи банкирских семьях, поделивших мир… О девяти апостолах?

– Ну, кое-что читал, – неопределенно пожал я плечами.

– И как ты ко всему этому относишься?

– Я допускаю, что такое возможно…

– Допускает он, – проворчал Володька. – Тут нечего и допускать… Есть конкретные данные, есть документы, свидетельства очевидцев, неоспоримые факты, которые напрямую говорят о наличии силы, влияющей на мировые процессы. Более того, эта сила и планирует эти процессы, и контролирует их прохождение…

– Что, опять эти гадские масоны? – скривившись, спросил я. – Тема заезжена, да и известно про них многое, если не все…

– Масоны – это не мировое правительство, – уверенно заявил Володька Коробов, – и даже не его предбанник, если хочешь знать. Хотя они в какой-то мере проводники политики мирового правительства. Действительно посвященных в планы мирового правительства среди них очень мало. Разве что мастера великих лож. Но и они полной информацией не владеют. Масонские ложи, якобы тайные, хотя их тайны почему-то становятся известными посторонним людям без каких-либо особых усилий, это проект, призванный отвлечь внимание от действительно сверхтайных организаций, заправляющих многими процессами, происходящими в мире. Вот об этих-то действительно тайных организациях почти ничего и не известно. Что мы, к примеру, знаем о комитете трехсот? Почти ничего. Кто туда входит? Триста богатейших семейств, среди которых имеются так называемые посвященные. А вот во что они посвящены? Какие тайны им известны? И существуют они всего ничего: с конца девятнадцатого века. Как финансисты или управляющие делами. Они назначенцы, управляющие странами и процессами, в них происходящими… Могущие при необходимости развязать войну, устроить в какой-либо стране голод и мор от болезней. Еще спровоцировать революцию или мятеж, чему имеется масса примеров. Они назначают президентов и премьер-министров, манипулируют массовым сознанием, поскольку владеют такими технологиями и программами, да и важнейшие средства массовой информации сосредоточены в их руках… Но все это происходит по чьей-то указке. Но чьей? Конечная цель мирового правительства этому комитету, скорее всего, известна. Но ими кто-то командует. Посвящает в детали. Корректирует и контролирует их деятельность. Кто? Девять апостолов, управляющих миром, о которых ничего не известно, разве только, что они есть… Кто эти серые кардиналы и кто среди них главный? Или главного нет? А кто стоит над этими девятью апостолами, если и за ними кто-то стоит? Сам дьявол? Ведь замыслы этих девяти апостолов совсем не ангельские: истребить всеми доступными способами население земного шара до одного миллиарда, поделить людей на господ и рабов, сделать Россию сырьевым придатком, и не более того… Вот где, мой друг, кроется настоящая тайна…

– Если принять во внимание теорию мирового заговора, которому уже три тысячи лет, то эти апостолы просто… бессмертны, – заметил я и посмотрел на Володьку, ожидая его реакции. Следователь по особо важным делам Главного следственного управления Следственного комитета страны, человек весьма образованный, умный, не витающий в облаках, вдруг неожиданно для меня ответил:

– Не стану категорически этого отрицать. Возможно, эти девять апостолов, посвященные в какие-то высшие знания, люди, и правда добившиеся бессмертия благодаря этим тайным знаниям. Возможно, – он вполне серьезно взглянул на меня, – это не люди, а какие-нибудь… инопланетяне. Или потомки египетских жрецов, с которых и началась эта затея с тайными знаниями и мировым правительством… И звание или титул апостолов передается ими по наследству и по линии родства… Но, увы. Такие тайны нам не подвластны. Никто не даст нам даже приблизиться к их разрешению…

– Ну, меня не столько интересует состав мирового правительства, сколько стоящий на запасных путях на станции Москва-Пассажирская-Смоленская вагон с евро, – слегка усмехнулся я.

– А этот вагон – звено в длинной цепи планов и действий мирового правительства и его эмиссаров, – сказал Володька. – Россия для них – кость в горле…

– Ну, теперь, наверное, не кость, а только косточка, – поправил его я. – Костью она была, когда существовал Советский Союз…

– Косточкой тоже можно подавиться, – глубокомысленно заметил Володька Коробов.

– Что ты имеешь в виду?

– Русские, как известно, непредсказуемы… Русский человек – общинный человек. Он привык жить общиною. Собором. «Собором и черта поборем», – вспомнил Коробов славную русскую поговорку, что привело меня в изумление, поскольку я-то думал, что эту поговорку знает весьма малое количество людей, и я, конечно, – в их числе… Но уж никак не ожидал такого от Володьки. – И даже сейчас, когда у нас социализм сменился формацией, зовущейся «базарная экономика», русский человек все равно руководствуется принципом «справедливо – несправедливо», а не доктриной «выгодно – невыгодно»…

– Это верно, – согласился я. – Предлагаю выпить за русского человека.

– Полностью поддерживаю этот тост, – хмыкнул Володька, и мы выпили.

После чего Коробов продолжил прежнюю тему:

– Это качество русских для представителей мирового правительства опасно. К тому же те, кто владеет высшим знанием, знают, что у России особая, светлая, жертвенная и очистительная миссия в этом мире. Очистительная от зла и прочей скверны. Это, конечно, их пугает, ибо они все же понимают, что они – воплощение зла, хотя понятия «плохо» и «хорошо» у них размыты и во многом поменялись местами…

– А откуда ты знаешь, что у России сугубо миссия очистительная и светлая? – спросил я. – Все, ну, или многие об этом говорят, но меня всегда интересовал вопрос: кто им это сказал? Где они это вычитали? Я, конечно, с этим согласен, да и верить в это очень хочется, но где конкретные факты, чтобы ими при случае подтверждать правоту особой миссии русского народа и России?

– Есть факты, – в задумчивости протянул Коробов.

– Например?

Володька начал перечислять, загибая пальцы на руке:

– Во-первых, о большой северной стране, которая спасет весь мир и сыграет судьбоносную роль в истории всего человечества, написано еще в древних трактатах… О русах, конечная миссия которых спасение мира от Мамоны и бесов стяжательства и корысти, глаголют древние германские и византийские хроники. А монах Филофей из Елеазарова монастыря писал еще в шестнадцатом веке о том, что человечество будет спасено через несколько веков в результате поразительного духовного взлета России, что замедлит гибель всего мира. Правда, не очень надолго… Ты слушаешь? – вдруг прервался он, заметив мою задумчивость.

– А то! – посмотрел я на Володьку глазами преданного школяра-отличника.

– Во-вторых, – продолжил он, – об очистительной и духовной миссии России говорил американский ясновидящий и врачеватель Эдгар Кейси. Слышал о таком? Он умер около семидесяти лет назад…

– Нет, не слышал.

– А зря… Кейси в одной из своих книг предсказал развал Советского Союза, ликвидацию коммунистической партии, последствия перестройки, саму перестройку и, главное, то, что миссия русского и вообще славянских народов состоит в изменении сущности человеческих взаимоотношений, освобождении их от эгоизма и грубых животных страстей. Из России в остальной мир придет надежда на духовное возрождение человека, а сами русские, которые очистятся от зла и пороков, будут нести в мир любовь, доверие и мудрость… Мы об этом узнали недавно, поскольку его книги были под запретом. Весь остальной мир узнал об этом еще сто с лишним лет назад. Кейси черпал свои знания, находясь в трансе. Своим близким он говорил, что в этом состоянии он читает некий древний трактат сокровенных знаний, который в таком его состоянии становится ему доступен…

– То есть такой трактат сокровенных знаний о развитии мира, программа или сценарий всего и вся все-таки существует? – задал я вопрос, который и без Володьки приходил иногда мне на ум.

– Я думаю, да… – ответил Володька Коробов. – Может, это трактат, может, целая библиотека по разным отраслям знаний плюс устные сведения, которые передаются из уст в уста от старого хранителя знаний к молодому, то есть его посвященному преемнику. Это наивысшая каста. Современные жрецы. Апостолы. Они, похоже, и дергают весь мир за ниточки. И знают много больше остальных, что вне всякого сомнения…

– Но если они могут корректировать и даже менять ход исторического процесса в той или иной стране, значит, эти сокровенные знания о развитии мира есть только один из возможных его вариантов? – сделал я только что пришедшее на ум предположение.

– Это вполне может быть, – пристально посмотрел на меня Володька. – А иначе, зачем нужны заговоры, если все предопределено? Революция семнадцатого года в России – это, надо полагать, и есть одна из попыток скорректировать ход мирового процесса. И Вторая мировая война, и развал СССР. Может, даже татаро-монгольское нашествие было результатом скорректировать развитие непредсказуемой Руси…

Коньяк заканчивался (и это в самой середине разговора!). Мы заказали еще графинчик и налили по пятьдесят грамм.

Хорошо! Сидеть вот так и беседовать на темы, которые доступны не многим…

– Итак, я продолжаю, – загнул еще один палец на руке Володька. – В-третьих, о ключевой роли России в духовном спасении мира не единожды говорила знаменитая прорицательница Ванга. Она называла Россию империей духа и утверждала, что спасительницей мира она станет именно в двадцать первом веке… В-четвертых, сегодня кое-что из тайного все же становится явным. Жрецы или апостолы, конечно, не проболтаются никогда. А вот остальные, которым знания хоть и дозированно, но даются, могут сказать лишнего. И иногда говорят. Надо только захотеть услышать… Да и некоторые представители основной человеческой массы, которую верхушка считает рабами, в сонме предоставленных им полуправд и неправд могут уже самостоятельно отличить зерна от плевел… Кроме того, могут проболтаться эмиссары из пятой колонны. Или продать за большие бабки секретный документ заинтересованным лицам, как сделал это один из бывших мастеров масонской ложи. А еще один из посвященных написал книгу. То ли совесть у него взыграла, то ли сенсации ему захотелось и славы… Но теперь нам известно и про доктрину Даллеса от сорок восьмого года, и о проекте развала Советского Союза, принятом тайным мировым правительством в шестидесятые годы прошлого столетия. Главные направления этого проекта: замена коммунистической идеологии на эфемерные фантомы свободы, демократии и преуспевания, навязывание стереотипов массовой культуры и пропаганда насилия и секса, раздел страны на несколько частей, с превращением России в сырьевой придаток…

– Надо признать, что у них все это вполне получилось, – не удержавшись, заметил я.

– Да, практически все у них получилось, – согласился Володька. – Но это не все. Теперь уже не Советский Союз, а Россия должна распасться на отдельные самостоятельные области типа средневековых княжеств. В девяносто втором году представители семи богатейших семей мира, входящие в мировое правительство – Ротшильды, Рокфеллеры, Буши, Опенгеймеры, Онасисы, Морганы и Дюпоны, – провели совещание и в течение четырех дней делили Россию на семь частей, то есть каждому семейному клану – по части. Имеется даже карта России, где обозначены эти семь частей и какой из семей они отходят… В качестве тренировки перед главной целью – разделом России на части – последовал раздел Югославии на шесть государств и область, подконтрольную ООН. Теперь вот делят Украину, входящую в сферу интересов России. Скоро очередь за нами…

– А ты крепко подкован, – уважительно проговорил я.

– Так пришлось подковаться… – не очень-то и весело ответил Володька. – Но этого им все мало. В 2002 году был составлен так называемый Хьюстонский глобальный проект, по которому все население земного шара должно сократиться в десять раз, а Россия к 2020 году должна насчитывать не более ста миллионов человек. Всего же в России предполагается оставить пятнадцать миллионов человек для обслуживания нефтяной и газовой труб… Все должно было завершиться к две тысячи семидесятому году, но, согласно предсказаниям, возрождение России может произойти раньше, еще в первой половине двадцать первого века. И это может помешать их планам…

– Значит, мировому правительству надо уже торопиться, чтобы не допустить возрождения России? – задумчиво проговорил я и тут же перевел разговор на интересующую меня тему: – А может, этот вагон с евро как раз и предназначен для каких-либо паскудных целей против нашей страны? Ну, диверсия, там, мятеж, новая революция…

– Все может быть, – кивнул Володька. – Но это уже не наша епархия… Наша епархия, то есть Главного следственного управления, это убийство старшего участкового уполномоченного, капитана полиции Лакшина… Но форсирование событий, судя по всему, теперь главная цель мирового правительства по отношению к России. Смотри сам: все валится – образование с этим ЕГЭ, медицина, в которой не осталось специалистов, алкоголизм, который уже ни в какие рамки не укладывается, наркотики среди молодежи, короче, геноцид российского населения творится неприкрыто и вовсю. Традиционные ценности высмеиваются и ни во что не ставятся. На десять браков – семь разводов. Институт семьи уже шатается и вот-вот рухнет. Честный и порядочный человек смешон и архаичен. Гомосексуализм – уже как норма! Лесбиянство приветствуется! Так откуда детям-то взяться? Проституция такая, что нет ни в одной стране! Даже в газетах печатаются объявления о предоставлении сексуальных услуг. Не говоря уж о заборах и стенах домов… Две тысячи четвертый год – в России умерло один миллион семьсот человек. И ежегодно умирает более миллиона человек. А сколько рождается? Намного меньше. Настоящих цифр нам не сообщают, они под запретом, это тоже серьезная политика… Но вымирание российского населения налицо. Все эти явления вызваны технологиями и программами, применяемыми против России мировым правительством через своих эмиссаров и продажных чиновников, которых скупают пачками. А конфликт с Грузией? Разве он не спровоцирован внешней силой? А небывалая аномальная жара две тысячи десятого года, каковой не наблюдалось никогда?.. По крайней мере, на протяжении последней тысячи лет. А кто-то говорит, что даже пяти тысяч лет… Это не случайность, не каприз природы, а результат климатической войны. Для дестабилизации обстановки в Москве и по всей России. А может, для чего-то и посерьезнее…

– В смысле? – удивленно спросил я.

– В том смысле, что летняя аномалия две тысячи десятого года была явно искусственного происхождения, – ответил Володька.

– Диверсия?

– Диверсия, – согласно кивнул он. – Почему я смею так утверждать? Да потому что такого стоячего антициклона на полтора месяца еще никогда не было. А стоять он должен был четыре месяца! Четыре! Понимаешь, Старый, к чему это все могло привести Москву и всю страну?

– Да чего уж тут не понимать. К хаосу, дестабилизации обстановки… Ко многому.

– Именно. Акция с аномально жарким летом планировалась не только для того, чтобы угробить урожай и заставить Россию покупать на Западе генетически-модифицированные продукты, чтобы и дальше делать нас дураками и дебилами с нулевым иммунитетом на генном уровне… А почему такая жара не простояла все эти четыре месяца? – помолчав, снова задал вопрос Володька и сам же ответил: – Потому что в начале двадцатых чисел июля был уничтожен источник этой жары: климатическое и геофизическое оружие. Факт этот зарегистрировали так называемые магнитотроны. И поджоги лесов мгновенно прекратились…

– Ага, все же это были поджоги?

– По большей части – да. Была арестована группа людей, которая приезжала на мотоциклах в лес и поджигала его. Но их у нас забрали фээсбэшники еще до того, как нам удалось их допросить… Ну и, конечно, этот американский многоразовый космический беспилотник «икс тридцать семь бэ» с лазерным оружием. Имеются сведения, что он по ночам поджигал лес. Траектория его полета буквально совпадает со следами поджогов. Это даже прошло вскользь где-то в печати… После уничтожения климатического оружия буквально через несколько дней исчез с орбиты и этот беспилотник. Как оказалось, американцы перевели его на другую орбиту, чтобы его не постигла та же участь, что и климатическое оружие… Кстати, в начале второй половины августа о том, что климатическое оружие уничтожено, стало известно доподлинно. Трудно стало нынче хранить тайны…

Я посмотрел на Володьку, но дальше эту тему он развивать не стал. Нельзя. Что ж, все и так понятно. Хотя уничтожить беспилотный корабль можно было бы и на любой орбите…

– Самое серьезное должно было случиться в начале августа, – продолжал Володька. – Ты слышал что-нибудь про баллоны с отравляющим газом?

– Ну а кто ж про них не слышал?

– Да многие не слышали. А еще больше тех, кто не хотел ничего слышать…

– Ну, таких у нас предостаточно, – согласился я. – А что, этих баллонов и правда было много?

– Точного количества я не знаю, – ответил Коробов, – но доподлинно известно, что установлены эти баллоны были в разных местах заранее задолго до московской жары. Вот еще одно доказательство, что вся эта акция с аномальной жарой была спланирована. Пятая колонна ждала только команды. Ну, и безветренной погоды. Если бы газ был выпущен из всех баллонов, а не из нескольких, да соединился бы с гарью, составив смертельную комбинацию отравляющих веществ, то ядовитое газовое облако повисло бы над Москвой и уничтожило бы сотни тысяч жизней. Да нет, несколько миллионов! А это – трупы на улицах, возникновение в связи с этим тяжелых эпидемий, паника, полная дестабилизация обстановки, экологическая и гуманитарная катастрофа в полнейшем ее объеме. Причем все свалили бы на подмосковные склады бактериологического и химического оружия, которые якобы загорелись. И тогда твои западные коллеги, – Володька исподлобья посмотрел на меня, – в полный голос заявившие, что Россия обречена, были бы правы. Что бы последовало после катастрофы? НАТО ввело бы войска в Россию, якобы для спасения населения и для охраны ядерных объектов…

– Даже так?

– Именно так. Более того, ожидалось, что местные президенты регионов объявят о своем выходе из России, и страну растащили бы по кускам. Как и планировалось семеркой семей в девяносто втором году. У них все по плану, мля…

– Значит, мы находились в шаге от нового развала страны, – невольно вырвалось у меня.

– В полушаге, я бы сказал, – заметил Володька Коробов. – К счастью, вовремя было уничтожено климатическое оружие. Иначе – четыре месяца аномальной жары, выпущенный из баллонов ядовитый газ, повсеместное высыхание рек и озер, массовые смерти, эпидемии чумы, холеры… И все! Бери нас голыми руками. К этой операции закулисные правители, апостолы эти, готовились долго и тщательно. И их банкиры сделали все, что требовалось: финансировали запуск климатического оружия, запустили на орбиту беспилотный космический корабль-поджигатель, наняли и подкупили людей, усилив пятую колонну, вбили во все это огромные бабки и… потерпели провал.

– Так, может, этот вагон с евро – деньги на новую диверсию? – предположил я.

– Все может быть, – ответил Коробов. – На этом ведь мировое правительство не успокоилось. Сильная Россия никому не нужна. Она в таком случае очень опасна. Все, что происходило в недалеком прошлом, включая все эти перестроечные реформы, и все, что происходит сейчас, навязано нашими врагами, явными и теневыми, продажными чиновниками. Кстати, многие из них были предупреждены насчет жары в июле – августе десятого года и заблаговременно покинули Москву…

– Как ты думаешь, банковский кризис на Кипре срежиссирован тоже мировым правительством? – спросил я.

– Вне всяческого сомнения, – ответил Володька. – Исполнитель кризиса – Евросоюз, где эмиссаров мирового правительства – хоть пруд пруди. Что планировалось в отношении России? Ограбить ее, лишив главных валютных резервов. Ведь на Кипре лежали наши резервы. А положить именно туда резервные денежки России посоветовал Международный валютный фонд и Всемирный банк. Чуешь?

– Чую, – ответил я.

– Но у них снова ничего не получилось, – произнес с ядовитой усмешкой Володька. – И снова мировому правительству надо думать, какую бы новую пакость совершить в отношении России. Время идет, возможность возрождения у России имеется вполне реальная, так что апостолам, транснациональным банкам, верхушке ЦРУ и НАТО; комитету трехсот, всем закрытым клубам этого комитета, где вершатся судьбы мира, надлежит торопиться. Ну а кто торопится, тот обязательно совершает ошибки…

– Короче, вагон евро, как я понял, это бабки мирового правительства, – сказал я, уже не сомневаясь в своем утверждении.

– Все всякого сомнения, – подтвердил Коробов. – У этого комитета трехсот есть некий Клуб длинных инвесторов. Это дословный перевод. То есть это команда очень богатых людей, скорее всего посвященных и владеющих секретной информацией, которые вкладывают деньги в проекты мирового правительства, окупаемые далеко не сразу, а в весьма длительный период времени. Отсюда и «длинные инвесторы». У этого Клуба только резервный фонд составляет что-то около одной целой восьми десятых триллиона евро. А еще есть неисчислимые активы. И они везде. Во всех экономиках государств. Это поводок, и очень короткий, для того, чтобы держать на нем президентов и премьеров и дергать за него в случае необходимости. Это отличный инструмент шантажа, как ты понимаешь. Если вкладчики вдруг заберут свои финансы – любая экономика мира рухнет. Поэтому и существуют у стран валютные резервы. Чтобы как-то обезопасить себя от внезапного изъятия денег этим Клубом. Надо полагать, последний кризис вызван именно изъятием части средств из экономик нескольких стран разом…

– Так что, вагон с евро и самолет в Лондоне – из их резервного фонда? Или из этих изъятых денег?

– О происхождении этих денег никто ничего не знает, – заявил следователь по особо важным делам Главного следственного управления. – Не знают и о настоящем хозяине… И потом, что ты заладил: вагон, вагон? Не один там вагон, – а целых четыре с евро.

– Так я и думал! – воскликнул я. – Четыре! И сколько же там всего денег? Во всех четырех вагонах?

– По нашим подсчетам, вернее, по версии ФСБ, в четырех вагонах находится порядка тридцати миллиардов евро.

– ФСБ? – удивился я.

– Ну да. Мы занимаемся убийством капитана Лакшина. Они – вагонами с евро…

– А как бы узнать, что им уже известно об этих вагонах? – просящим тоном произнес я.

– Тебе – никак, – просто и спокойно ответил Володька.

– А тебе?

– Не лезь ты! – Коробов снова налил себе коньяк и выпил одним глотком. – Ну чего ты лезешь туда, куда даже генералам вход воспрещен?

– Как ты не понимаешь? Я уже залез. И ты мой должник, забыл?

Володька продолжал есть. Все подряд, что нами было заказано, поскольку за разговором мы совершенно забыли про еду. Я не торопил его. Ждал, когда он насытится. Скоро его аппетит передался мне, и я в течение минут семи-восьми подобрал все, что стояло передо мной. Приготовлено было на совесть, как и многое, что имеется в меню «Мечты», но вкуса я не чувствовал, поскольку мозги работали совсем в ином направлении, заблокировав какие-то вкусовые рецепторы. Володька же ел с явным удовольствием. Когда тарелки оказались пусты, он откинулся на спинку дивана и, уже более снисходительно посмотрев на меня, сказал:

– И что тебя интересует?

Прав английский писатель Джером Клапка Джером: хороший обед выявляет в человеке все лучшее…

– Меня интересует, откуда пришли эти вагоны, есть ли на них документы, что в этих документах. Если неизвестно, кто хозяин денег, то неплохо бы узнать, кто платит за стоянку этих вагонов…

– Хорошо. Я попробую. Но ты теперь представляешь, куда влез и с кем намерен тягаться? Я тебе доступно все объяснил?

– Да, доступно, – ответил я.

– И что? – спросил следователь по особо важным делам.

– Поживем – увидим… – неопределенно ответил я.

– Дурак ты!

– Я знаю. Но я могу рассчитывать на твою помощь?

– Можешь, – с ходу произнес Володька.

Собственно так и должен отвечать друг: с ходу. То есть не задумываясь…

Глава 11. Конспирация, блин, или Как мне полковник ФСБ, сам того не ведая, дельную мысль подсказал

– Живой?

Клим был явно доволен, увидев меня целым и невредимым. Паша тоже, кажется, был рад, что я не лежу сейчас где-то меж мусорных баков с перерезанным горлом и торчащей во рту сотенной купюрой евро. Хотя, может, мне и не засунут евро в рот. Ведь я не взял из вагона ни одной бумажки…

– Как видишь, – улыбнулся я. – А ты как думал?

– Я надеялся, что ты жив.

– Переночевать пустишь?

– Наш дом – твой дом, – гостеприимно ответил Клим и понизил голос: – Узнал что-нибудь о том, кто Космоса и прочих порешил?

– Нет, но, кажется, знаю, кому это было нужно.

– А про вагон? – спросил Клим.

– Про вагоны, – поправил я его. – Там не один, там четыре вагона, под самую крышу набитые евро.

– И сколько там всего денег? – У Клима аж челюсть отвисла. – Небось целый миллиард?

– Бери больше. Раз в тридцать…

Клим замолчал. Его мозг отказывался перерабатывать информацию про такое количество денег и возможное их применение. Впрочем, мой тоже. Да и сравнить столь огромную сумму было не с чем…

– С такими деньгами можно проблему с бомжами одним махом решить, – наконец высказался Клим.

– Можно, – ответил я. И добавил зло: – Но у владельцев этих денег планы несколько другие…

– Какие?

– Пакость какую-нибудь сотворить для людей. И чем крупнее, тем лучше…

– Да-а, – протянул Клим. – Хреново в этой жизни все устроено. Он, наверное, – Клим возвел глаза вверх, показывая, кого имеет в виду, говоря «Он», – предполагал для людей совсем иную участь. А люди взяли, да и испоганили себе все. Что-то Он там недоглядел. Не продумал.

– Или предоставил людям слишком широкий выбор, – добавил я. – Вот мы и выбрали. И, как всегда, из множества вариантов наиболее худший…

– Все-таки какое дерьмо вся эта человечья порода, – заключил в сердцах Клим и покачал головой.

– Не вся, – возразил я. – Ты – не дерьмо. И я не дерьмо.

– Дерьмо, – не согласился Клим. – Я – дерьмо. И еще какое. Думаешь, если мне удастся выбраться из ямы, в какую я попал, стать богатым, предположим, стану я вытаскивать за собой других? Черта с два! Ну, Пашу – еще может быть. Мы с ним столько прошли вместе, что он мне как брат… Но и все! Став богатым, я начну устраивать сугубо личное благополучие, до остальных мне будет по барабану. И не факт, что я не пожалею милостыни какой-нибудь убогой старушке…

– Не прибедняйся, Клим, – перебил его я. – Мы, в общем-то, ни черта не знаем, что там у нас внутри и на что мы способны. Иногда в нас такое открывается, когда обстоятельства к стенке припирают, что диву даешься. И то, что открывается, необязательно худое и злое…

– Да, зубы заговаривать ты мастак, – по-доброму усмехнулся Клим. – Ты вот скажи: охота на тебя уже началась или еще нет?

– Думаю, началась, – ответил я.

– Понятно. Стало быть, спать нам всем разом нельзя. Охранять тебя будем. Сначала – ты сам себя поохраняешь, потом я, потом Паша. Он у нас все равно раньше всех встает.

– А может, не стоит?

– Стоит, стоит. Нам с Пашей вовсе не улыбается обнаружить тебя поутру с перерезанным горлом. Да и самих себя до кучи…

Я посмотрел на Пашу. Он молча кивнул.

– Как скажешь, Клим, – произнес я с нотками благодарности в голосе.

Клим тоже молча кивнул. А потом сказал:

– Все, укладываемся. Разбудишь меня через три часа…

– У тебя сотовый звонит…

– Что? – Я открыл глаза и увидел склонившееся надо мной лицо Клима.

– Сотовый телефон, говорю, у тебя звонит, – повторил Клим.

Теперь и я услышал дребезжание «мобилы» и вытащил ее из кармана. Номер не определялся. Но я все же решил изменить своей привычке и ответить на вызов:

– Да?

– Я от нашего общего знакомого, с которым ты вчера пил коньяк, – послышался незнакомый мужской голос. – Жду тебя через час в продуктовом магазине «Симпекс Трейд» в начале Бутырского Вала…

– Хорошо, я приду, – ответил я, но трубка издавала уже частые гудки.

– Мне пора, – повернулся я к Климу.

– Еще придешь? – спросил он.

– Не знаю.

– Может, помочь чем надо?

– Пожалуй, – задумчиво ответил я. – Слушай, Клим. Я когда вчера дежурил, то подумал, что тот, кто режет вашего брата, может быть таким же ряженым бомжом, что и я. Пошукай среди своих: не прибивался ли к вам какой-нибудь новенький? Седьмого или восьмого мая. Лады?

– Лады, – пообещал Клим. – Пошукаю.

– Хорошо. Значит, я еще к вам зайду.

– Ты это… поосторожнее там, – сказал Клим, протягивая мне ладонь.

– Постараюсь, – сотворил я нечто похожее на улыбку и крепко пожал его ладонь…

В «Симпекс Трейд» я пришел точно через час. Равнодушно прошел мимо отдела безалкогольных напитков, потоптался у мясного отдела. На меня косились, но не гнали. У отдела молочной продукции я пропустил полуслепую старушку, которая шла прямо на меня. Когда она поравнялась со мной, я услышал:

– Выкинь сотовый, через полчаса будь на углу Лесной и Третьей Тверской-Ямской…

Я конспиративно промолчал и даже не проводил старушку взглядом. Потолкался еще с полминуты в магазине, купил пачку молока с половиной булки и вышел. У дверей магазина сбросил незаметно сотовый в урну (конспирация, блин) и потопал по направлению к перекрестку Лесной улицы с улицей Третьей Тверской-Ямской, откусывая от булки и запивая ее молоком.

Когда я подошел к перекрестку, меня обогнал какой-то парень в тенниске и кроссовках:

– Иди за мной.

Дойдя до улицы Александра Невского, мы перешли ее, прошли меж двух высоток, повернули направо, потом еще направо и оказались во дворе родильного дома. Тут парень буквально исчез, испарился, и я остановился в растерянности. Вздохнул. Выдохнул. После чего дверца стоящего против меня авто с красной полосой и надписью на ней «Скорая медицинская помощь» открылась, и меня буквально втащили в салон.

– Сотовый выбросил? – спросил меня плотный седоватый мужчина, который и втащил меня в фургон. Он сидел на боковом сиденье и внимательно меня рассматривал.

– Выбросил, товарищ полковник, – ответил я.

– Смотри-ка, господин тележурналист еще и шуткует, – заметил «полковник» человеку с бритым затылком, что сидел за рулем. – Не понимает, наверное, что под смертью ходит…

– Отчего же, понимаю, – отозвался я.

– И чего тебе тогда неймется? – с интересом посмотрел на меня седоватый «полковник».

– Так за державу обидно, товарищ полковник, – ответил я. – Ну, еще и мир хочу спасти.

– Та-а-ак, – протянул он. – Шустрый, значит?

– Я бы сказал, живо интересующийся.

– Твой живой интерес может закончиться в любую минуту вместе с жизнью, – заметил «полковник».

– А вы? – спросил я.

– Что – «мы»?

– Вы что, никогда не рискуете?

– Случается. Но то – наша служба. А вот ты куда лезешь?

– Такая у меня работа, – в тон «полковнику» ответил я.

– Хорошо, – сказал «полковник». Потом достал прибор, похожий на индикатор-«антижучок» (конечно, это и был «антижучок», просто таких приборов я еще не видел), провел им по мне, начиная от головы и заканчивая подошвой старых кед. Ничего на мне не обнаружив, он удовлетворенно хмыкнул. В это время к «мерсу» подошла уже знакомая мне старушка и стукнула в стекло со стороны водителя. Тот приоткрыл окно и вопросительно посмотрел на нее:

– Чего тебе, старая?

– На хлебушек не подашь, милок? – протянула к нему отнюдь не суховатую, а вполне мясистую ладошку старушка.

Водитель с бритым затылком усмехнулся, пошарил в карманах и достал десять рублей.

– Ты что, издеваешься надо мной, милок? – едва не басом возмутилась «старушка». – Чего я на твою десятку-то куплю? На нее теперь и пол-литра молока не купишь…

– Ладно, говори, что сказать хотела, – тихо произнес водитель.

– Не скажу ничего, покуда на хлебушек и молочко не дашь, – заупрямилась «старушка».

Водитель снова пошарил в карманах и достал бумажку в пятьдесят рублей:

– На-а, попрошайка старая.

– За попрошайку взысканием ответишь, – предупредила «старушка».

– Ладно, говори уже, – раздраженно повторил водитель.

– Нет за ним «хвоста», – сказала старушка. – Все чисто… – И добавила уже старческим дребезжащим голосом: – Спаси тя Христос, милок. Дай бог тебе здоровья и всяческих благ, а тако же супружнице твоей, деткам твоим и прочей домашней живности…

– Да ступай уже, ступай, старая карга, – не дал договорить старушке водитель и закрыл окно.

Затем обернулся к «полковнику»:

– Вот еще один шуткарь… Говорит, он чист.

– Я слышал, – ответил тот и наклонился ко мне: – Говори все, что тебе известно по этому делу…

– По какому делу? – спросил я и посмотрел на «полковника», скосив глаза к переносице. Когда я так делаю, то сильно начинаю походить на придурка. В смысле на полного дебила, у которого мозгов с гулькин… нос.

Полковник то ли хрюкнул, то ли хмыкнул. Вслед за ним что-то буркнул водитель с бритым затылком.

– По такому: что тебе известно об этих четырех вагонах с евро? – повторил седоватый плотный «полковник».

– Да ничего особенно не известно, – сказал я. – Кроме того, что эти евро кому-то принадлежат, кто не хочет «светиться». А вы не знаете, кто владелец этих денег, товарищ полковник?

– Говори все, что тебе известно, – повторил «полковник».

– Говорю же, – произнес я. – Стоят эти вагоны на запасных путях к западу от здания вокзала, невесть сколько времени, на третьей линии за товарными и пассажирскими вагонами, пришедшими в полную негодность. Месяца три точно стоят… – Я посмотрел на «полковника» и добавил: – Вам, надо полагать, лучше меня известно, сколько они там стоят…

– Дальше, – пропустив последнюю фразу мимо ушей, потребовал «полковник».

– Вагоны эти стоят как бы неохраняемыми, чтобы не привлекать к ним внимания, хотя, конечно же, за ними пристально наблюдают некие личности. Наверняка есть видеокамеры как внутри вагона, так и за его пределами. Фиксируют всех тех, кто приближался к этим вагонам или заходил в них, после чего незаметно и быстро устраняют свидетелей. Надо полагать, что устранение производят наемные убийцы, нанятые местными эмиссарами некой могущественной организации, замышляющей провокацию против России и ее граждан. Кстати, столько же, может, чуть меньше евро находится в грузовом «Боинге», который стоит с декабря две тысячи одиннадцатого года в лондонском аэропорту Хитроу. Как о происхождении этих денег, так и о владельце тамошним властям ничего не известно. Но я полагаю, что деньги в «Боинге» в Лондоне и деньги в четырех товарных вагонах в Москве – звенья одной цепочки. Вполне допускаю, что где-нибудь в Нью-Йорке, Вене, Берлине, Париже, Риме, Токио… не знаю, в Киеве еще может, в Праге, в каком-нибудь ихнем закутке – брюхе самолета, вагонах, пароходном трюме, автомобильных фурах – лежат и ждут своего часа двадцать миллиардов евро. И вполне возможно, что та внешняя сила, о которой я упомянул, готовит заговор не только против России, а и против ведущих мировых держав, чтобы дестабилизировать обстановку на всей планете. А затем прийти к власти, поскольку она и есть конечная цель этой силы…

– Откуда про «Боинг» знаешь? – спросил «полковник».

– Знаю, – просто ответил я.

– Он еще и аналитик, – заметил «полковник» водителю с бритым затылком и снова повернулся ко мне: – Ладно, давай вернемся к нашим баранам. Что тебе еще известно про вагоны с евро? И как они обнаружились?

– Седьмого мая бомж по кличке Сэр обнаружил четыре бесхозных вагона и вскрыл один из них. Оказалось, что вагон под завязку набит пачками евро. Сэр затарился деньгами, часть припрятал и рассказал о вагоне своему корешу по имени Виталик, с которым они были из одной компании бомжей. Того же числа они уже вместе снова залезли в вагон и набрали денег столько, сколько могли унести. Начали усиленно тратить, что не осталось незамеченным. После майских праздников эта информация стала известна мне. Наша телекомпания заинтересовалась: откуда у бомжей новенькие евро? Да еще в таких количествах? Я решил выяснить происхождение этих евро. Внедрился в среду бомжей и…

– Что значит внедрился? – перебил меня «полковник».

– Ну, стал одним из них.

– То есть живешь с ними, кушаешь, спишь? – удивленно спросил фээсбэшник.

– Да, – кивнул я. – Я внедрился в среду бомжей и выяснил, что один из двоих бомжей, а именно Виталик, убит. Ему перерезали горло и засунули в рот стоевровую бумажку. Сэр, мужик более опытный и тертый, в настоящее время пока благополучно скрывается. С такими деньгами можно скрыться и от этой международной мафии. Только вот не знаю, насколько долго это у него будет получаться… Кроме них, о вагоне прознала одна бомж-дама по имени Любка из Краснодара и рассказала о нем своему бойфренду Михееву по кличке Михей. Они тоже залезли в тот вагон и набрали евро, сколько могли унести. Стали тратить и попались на глаза старшему участковому уполномоченному капитану Лакшину, участок которого находится в Центральном округе Москвы, в Тверском районе поблизости от Белорусского вокзала. Лакшин привел их в свой участковый пункт на Новослободской улице, произвел досмотр и нашел у них пачку евро. После чего узнал, откуда у них такие деньги…

– И решил тоже поживиться, – произнес за меня «полковник».

– Так точно, – ответил я. – И не просто поживиться, а начать с помощью этих евро новую жизнь. Он взял два баула, нашел вагон с евро, набил баулы деньгами и задумал свалить из Москвы в Краснодарский край. Но был зарезан ночью, когда уже собирался ехать на вокзал. Точно таким же образом, как был зарезан бомж Виталик: Сан Санычу Лакшину тоже перерезали горло и засунули в рот купюру в сто евро. Точно так же были убиты Любка из Краснодара и Михей. И парень по кличке Космос, который не внял запретам и сунулся в этот вагон. Расследования об этих смертях бомжей не велось, и их всех похоронили на кладбище бомжей, что находилось на пустыре за заброшенными складами. Но когда я заикнулся о том, что знаю про кладбище, так в ту же ночь его закатали под бетонные плиты…

– А кому ты «заикнулся» об этом кладбище? – хмуро посмотрел на меня фээсбэшный «полковник».

– Майору юстиции Чухонцеву, заместителю начальника следственного отделения линейного отдела станции Москва-Белорусская. И когда на следующий день я разговаривал с начальником линейного отдела станции полковником Вересковым и начальником отдела информации и общественных связей Управления на транспорте полковником Носовой, они уже напрочь отрицали наличие такого кладбища. Ведь к моменту разговора кладбища и правда уже не было…

– Костя, ты слышишь, что говорит наш известный тележурналист? – спросил водителя «полковник».

– Слышу, – отозвался Костя.

– И у тебя есть доказательства, что кладбище было, а теперь его нет? – поинтересовался мой седоватый собеседник.

– Есть, – просто ответил я.

– Поделишься?

– Поделюсь. Скоро вы увидите передачу, где будут кадры с этим кладбищем. Ну и кадры того, как его закатывали в бетон с последующим результатом. Вы просто перепишите эту передачу, и все, – добавил я.

– Нет, – посмотрел на меня «полковник». – Не получится.

– Почему? – спросил я, уже ожидая подвоха или даже неприятности, что и не замедлило сказаться.

– Потому что никакой передачи не будет, – спокойно произнес «полковник». – Ни про исчезнувшее кладбище бомжей, ни про вагоны с евро тем более. Ты меня понимаешь? – в упор посмотрел он на меня. – Твой шеф уже в курсе этого.

– Но почему? – спросил я, соображая, как мне быть в такой ситуации. Ведь если эти «авторитетные» ребята, что были со мной в машине, говорят, что никакой передачи не будет, ее и не будет…

– Потому что это секретная информация государственной важности, разглашать которую никто из нас не имеет права, – ответил «полковник» и добавил: – В том числе и ты…

– Ну, про вагоны с евро – мне понятно, эта информация не для всех ушей. Но вот при чем здесь кладбище бомжей, я не совсем понимаю…

– При том, что твои бомжи напрямую связаны с этими вагонами с евро. А чего ты улыбаешься? Не веришь, что передача твоя не выйдет в эфир?

«Полковник» пристально посмотрел на меня, не понимая, чему это я так радуюсь. А я в это время корил себя за то, что не смог сдержать свои эмоции. Ведь он, сам того не ведая, подсказал мне единственный выход из сложившейся ситуации, произнеся фразу, что «твои бомжи напрямую связаны с этими вагонами с евро». Именно так, господин «полковник». Связаны напрямую. Ура! Теперь я определенно знаю, что мне делать…

– Нет, в этом я как раз не сомневаюсь, – посмотрел я прямо в его серо-голубые глаза.

– А что тогда ты так загадочно лыбишься?

– Да проблем меньше, – как можно более непринужденно ответил я. – Я уж и сам понял, что орешек этот мне не по зубам.

– Ну, еще и «очко», поди, жим-жим? – обернулся ко мне Костя.

– Верно, товарищ Костя, которого на самом деле зовут иначе. «Очко» у меня и правда не железное. И дорого мне, как память.

– Ну вот, я же говорил, – сказал Костя, обращаясь к «полковнику». – Все они такие, журналисты-общественники. На словах – бесстрашные бойцы, а на деле оказывается – пшик с маслом…

– Ну, не надо так-то уж, – укорил «товарища Костю» седоватый сотрудник уважаемой службы. – Господин Русаков не единожды уже зарекомендовал себя как бесстрашный тележурналист. Ты забыл, как он выступил наживкой в деле раскрытия убийства актера Игоря Санина? Не побоялся. И раскрыл преступление. А ведь его едва не убили…

– Так я не его конкретно имел в виду, а всю их братию в целом, – тоном, мало похожим на оправдывающийся, произнес Костя.

– Профессия журналиста очень нужна и важна, – промолвил наставническим тоном «полковник». – А иначе как наши люди узнают, что происходит в их городе, стране, мире?

– Правда, есть вещи, которые простой обыватель не узнает никогда, – в тон ему сказал я. И добавил: – Но это делается исключительно в интересах страны и, конечно, самих обывателей.

– Абсолютно верно! – согласился со мной фээсбэшник. – Итак, вы, Аристарх Африканыч, оставляете это дело и переключаетесь, скажем, на проблему нескончаемых пробок в городе. Ведь это крайне актуальная тема, не правда ли?

Ничуть не удивленный переходом на «вы», показывающим, что между нами стоит теперь явно непреодолимая дистанция, я кивнул и ответил:

– Пробками в городе у нас многие занимаются, так что наш телеканал вряд ли пополнит число этих многих… Но вы правы. Тема четырех вагонов евро для меня неподъемна. Конечно, жаль, что вместе с ней попадает в категорию запрещенных и тема ликвидированного за одну ночь кладбища бомжей, но ведь против вас не попрешь, верно?

– Я искренне рад, что у нас с вами полное взаимопонимание, Аристарх Африканыч…

– К тому же, возможно, что меня и не убьют, – бодрым тоном добавил я.

– Да господь с вами, – откинулся на спинку сиденья «полковник». – Передачи не будет, про вагоны знает уже столько народа, что всех не переубиваешь… А от дальнейшего расследования вы отказываетесь. Ведь отказываетесь?

– Да, – честно признался я, уже не собираясь прямо или косвенно выпытывать у «полковника», откуда пришли эти вагоны, есть ли на них документы, что в этих документах, кто официальный хозяин денег и кто конкретно оплачивает стоянку этих вагонов. Все равно не скажет. Или начнет мне заливать про «иранский след», миллиарды покойного Саддама Хусейна или Муаммара Каддафи. Нет уж… Пусть все эти басни седоватый плотный господин из ФСБ прибережет для репортеров «Комсомолки»… К тому же я прекратил расследование. Не потому, что обещал этому фээсбэшнику, а потому, что уже имею готовое решение, как мне поступить дальше…

– Ну, вот, – удовлетворенно заключил «полковник». – За что же вас убивать-то?

– А за что перерезали горло бомжам Виталику, Михею, Космосу, бомж-леди Любке из Краснодара и славному старшему участковому уполномоченному капитану полиции Сан Санычу Лакшину? – задал я ему почти риторический вопрос.

– Ты что, лазил в тот вагон? – снова перешел на «ты» фээсбэшник.

– Да, лазил. И эти блоки евро на поддонах видел собственными глазами. А все, кто был в этом вагоне, кроме Сэра, уже мертвы… Они убивают, чтобы скрыть информацию об этих вагонах, всех, кто к ним подходил, не говоря уж о тех, кто был внутри и поживился их содержимым. Бомжи туда уже не суются именно под угрозой смерти. Поскольку знают, что от ножа киллера им не уйти…

– Ладно, – после недолгого молчания произнес «полковник». – Мы подумаем, как уберечь вас от преждевременной кончины. Присмотрим за вами на первых порах, а там – видно будет… На этом, господин Русаков, позвольте считать нашу встречу завершенной. Смею надеяться, что мы с вами обо всем договорились…

Я открыл дверцу «неотложки» и вышел из машины. Недалеко от меня стоял молодой парень и смотрел на окна родильного дома. Когда в одном из окон появилась женщина с «конским хвостиком» на голове, он просиял и что есть мочи заорал:

– Кто?

Женщина выставила лицо в форточку и крикнула:

– Сын!

Парень подпрыгнул на месте и посмотрел на меня:

– Ты понял? Сын!

– Поздравляю, – сказал я.

«Неотложка» отъехала, а парень продолжал орать, выясняя вес и рост сына. Я же отправился домой.

Устал я от всего этого. Конечно, дома меня могут ждать, но ведь «полковник» обещал, что за мной присмотрят. По крайней мере, на первых порах. Так что, наверное, можно не бояться, что меня прикончат дома или где-нибудь по дороге.

Да и куда идти мне теперь, кроме как не домой?

Некуда…

Глава 12. Визит, который мог закончиться для меня гораздо хуже, или Не все еще потеряно

До дома я добрался без происшествий. Несколько раз проверялся: останавливался возле стеклянных витрин и, как бы разглядывая, что там выставлено, скашивал вбок глаза и смотрел, не идет ли кто за мной. Или неожиданно останавливался, приседал, как бы завязывая развязавшийся на кедах шнурок, и незаметно бросал взгляд назад.

Но никакой слежки не заметил…

А дома было хорошо. Я принял душ, переоделся, отправив мое одеяние бомжа в стиральную машину. Затем занялся приготовлением солянки. Это заняло у меня два часа. Пока готовил супчик, думал, как я буду осуществлять свой план, и получится ли у меня то, что я задумал. А вдруг Король не согласится? С другой стороны, что он теряет?

Горячая солянка, да еще с добавкой, сделала свое благоприятное дело. Мысли уже не проносились в голове, а проплывали, как кучевые облака по небу, потом стали двигаться еще медленнее, а вскоре и вовсе исчезли. В благостном бездумном состоянии я прилег на диван и, закинув руки за голову, тихо заснул. Снилась мне разная белиберда: трактора, мчавшиеся наперегонки по Новодевичьему кладбищу, Космос, стреляющий из лука, Любка из Краснодара, обмахивающаяся веером, сложенным из сотенных купюр евро, старлей Воронцов, примеряющий на себя генеральские погоны, и полковник Евгения Валентиновна Носова в парадном кителе и в одних только фильдеперсовых черных чулках. Потом сновидения резко пропали. Мне стало как-то некомфортно, я стал переворачиваться с боку на бок, пока наконец не проснулся…

– Выспались, Аристарх Африканыч? – услышал я наполненный фальшивой доброжелательностью голос и резко сел.

Напротив дивана сидел на стуле и не без интереса рассматривал меня, как смотрят на какого-нибудь необычного и редкого зверька, господин в джинсах и стильном пуловере песочного цвета от Кельвина Кляйна. Чуть поодаль, прислонившись к дверному косяку, стоял тот самый господин в сером костюме, который наблюдал за мной на Белорусском вокзале. Он неотрывно смотрел на меня, готовый, наверное, метнуть в меня нож или выстрелить в голову, сделай я какое-нибудь неверное движение, которое он сочтет опасным для человека в песочном пуловере.

– Вы удивлены? – серьезно спросил непрошеный гость, что сидел напротив меня. – На вашем месте я был бы удивлен не очень, поскольку за последнее время вы натворили столько дел, что не ожидать ответной реакции было бы непозволительной бесшабашностью…

– Да, вы правы, я не очень удивлен, – произнес я, мучительно соображая, как дать понять тем, кто за мной присматривает, что у меня опасные гости.

– Вы, наверное, сейчас размышляете, какой знак подать вашим охранникам из фээсбэ, что вы в опасности? – с пониманием спросил человек в песочном пуловере от Кельвина Кляйна. – Ну так вы напрасно на это надеетесь. Те двое, что были приставлены охранять вас, уже ни на что не среагируют. Они, видите ли, потеряли такую возможность. Вместе с жизнью.

Сомнений не оставалось: мои охранники убиты и уже ничем мне не помогут (при этом я нервно сглотнул). Надлежало выкручиваться самому. Но как? Любое мое резкое движение, и мне крышка. Этот в сером – профи, он не даст мне даже замахнуться. А с другой стороны, чего и они меня не прикончили, когда я спал? Наверное, хотят сначала поизмываться надо мной, а уж потом прикончить. Им, садистам, хочется посмотреть, как я буду дергаться и метаться, пытаясь всеми доступными способами сохранить свою жизнь… Уж коли так вышло, моя задача – всеми доступными средствами сохранить достоинство и не дать им почувствовать полную и безоговорочную победу. Если пришли убивать, то все равно убьют. Значит, надо держать осанку. А виляния копчиком не дождетесь.

– Чай, кофе? Сигареты, спички, коробок? – предложил я как можно более непринужденно.

– Браво! – Человек в песочном пуловере даже легонько похлопал в ладоши. – Ваше самообладание делает вам честь.

– Выходит, она у меня есть, – ответил я. – А у вас?

– А у меня поистрепалась, – просто ответил человек в песочном пуловере от Кельвина Кляйна. – И это делает мою жизнь намного легче, проще и приятнее. И совести у меня нет, – добавил он. – Вы не замечаете разве, что эти слова и понятия все реже и реже употребляются и в печати, и в устной речи? Честь, совесть, честность, порядочность… Они вышли из обихода. Как-то незаметно улетучились… Это уже анахронизмы! Вы, Аристарх Африканыч, как грамотный и наблюдательный человек, не станете с этим спорить…

– Не стану, – покачал я головой.

– А ведь пережитками прошлого эти слова и, главное, понятия сделали мы. Мы стерли их из обихода. За какие-то тридцать лет! Мы забили головы людей жаждой потребления вещей и удовольствий. Из молодежи уже никто не пойдет работать на фабрику или завод. Даже за хорошие деньги. Мы напрочь отбили охоту к физическому труду. Мы развалили образование и медицину. Развалили экономику. Внесли хаос и неразбериху во все, что окружает рядового человека, лишив его каких бы то ни было ориентиров и сделав жизнь одной большой заботой. Ему некогда думать о чести и совести, а тем паче блюсти их, потому что ему надо кормить себя и семью и решать ежедневные проблемы, которых море… Мы уничтожили мораль. Семья как институт вот-вот развалится. Вы вымираете. Деградируете. Еще немного, и от страны останется пшик. И вот тогда придем мы. Да нет, – весело посмотрел на меня человек в песочном пуловере, – мы уже пришли. Наши люди везде: в министерствах, правительстве, Думе, полиции, фээсбэ… А еще в науке, культуре, средствах массовой информации… Причем на ключевых позициях или около того… Причем большинство из них даже сами не понимают, что стоят на нашей стороне. Вам ведь запретили вести дальнейшее расследование по вагонам с евро? И передачи на вашем телеканале об этом никакой не будет, верно? Как и на всех иных телеканалах о вагонах с евро не будет сказано ни единого словечка. И показывать вы публике будете то, что вам велят. И говорить, что велят. Нет, говорить вы можете все, что угодно, ведь у нас свобода слова. Все, кроме правды. Как это давно уже и происходит. И изменений в такой, в угоду нам сложившейся ситуации не предвидится. Ну, разве лжи в скором времени станет еще больше… Нет, господин Русаков, одиночкам вроде вас нам не помешать, а уж, тем паче, не остановить всю эту махину, что движется на вас…

– Я не сомневаюсь в том, что вы знаете, о чем говорите. И в ваших словах, должен признать, много правды, – заметил я, стараясь казаться как можно более спокойным. – Но для меня это все ничего не меняет.

– И, конечно, вы не примете наше предложение сотрудничать с нами, – без всякой вопросительной интонации произнес человек в песочном пуловере. – И двадцать тысяч евро, которые сейчас, сию минуту могут оказаться вашими, вас совершенно не заинтересуют…

– Вы совершенно правы, – ответил я и внутренне сжался. Сейчас мой собеседник посмотрит на того, что в сером костюме, и кивнет ему в качестве завершающего аккорда. Тот достанет нож, неторопливо подойдет ко мне и, зажав меня железной хваткой, полоснет по горлу…

Человек в песочном пуловере замолчал. Что-то изменилось в его лице. Оно уже не было ни самоуверенным, ни веселым.

– Но вы же знаете, что все равно проиграете, – наконец произнес мой опасный собеседник, – и, несмотря на это, продолжаете упираться. Как-то это все… глуповато…

– Может, и так, – ответил я примирительным тоном. – Но, понимаете, характер у меня такой… гадкий. Ничего не могу с ним поделать, хоть тресни. Может, это у меня от предков? Русаки они были. Простые, честные и в меру добрые ребята. Которые дорожили понятиями «честь», «правда», «Родина», «Держава». И служили ей, не ожидая почестей и наград. И любили, не рассчитывая на взаимность. Вот и моя фамилия – Русаков. Наверное, это генное… – Я несколько мгновений помолчал, глядя, как темнеет лицо человека в песочном пуловере, а потом спросил: – Может, все же чаю? Нет… Можно соку апельсинового, а то у вас цвет лица начинает портиться. У меня есть вафли. Недельной давности, но все же…

Мой собеседник, как я и предполагал ранее, посмотрел в сторону человека в сером костюме и кивнул. Тот подошел ко мне и обхватил меня как железным обручем, лишив возможности сопротивляться. Потом перед моими глазами сверкнул нож с кривым лезвием.

– Ну, вот и все, – произнес человек в песочном пуловере, доверительно наклонившись ко мне. – Ничего не хочешь сказать напоследок?

– Хочу, – прохрипел я.

– Ну, говори, – усмехнулся он.

– Зря вы все же отказались от чая, он у меня настоящий, индийский…

– Давай, – сказал человек в песочном пуловере.

Я закрыл глаза. Сейчас этот, в сером костюме, профессиональным движением полоснет по горлу, и я захлебнусь в собственной крови. Я еще поживу минуты полторы, пытаясь остановить кровь, а потом потеряю сознание. Вместе с жизнью…

Но хватка вдруг ослабла. Какое-то время я посидел еще с закрытыми глазами, а потом открыл их. Мой собеседник в песочном пуловере от Кельвина Кляйна и человек в сером костюме стояли в коридоре.

– Уже уходите? – с печалью в голосе проговорил я, что удалось с большим трудом, поскольку все мое тело ликовало: жив, жив! – А как же чай?

– Позже, – ответил человек в песочном пуловере, чуть усмехаясь. – Когда мы все закончим, я к вам обязательно зайду… На огонек!

– Буду ждать! – голосом радушного хозяина сказал я и нашел в себе силы подняться с дивана. – А пока позвольте вас проводить…

Перед тем как открыть дверь, человек в песочном пуловере спокойно посмотрел на меня и произнес:

– А знаете, почему мы вас не убили?

– Почему? – поднял я брови, изображая крайнее удивление.

– Потому что вы для нас не опасны. Чем может помешать слону муравей? – Он попытался придать своему взгляду презрительное выражение, но у него не очень получилось. – И еще я хочу, чтобы вы немного пожили и воочию увидели результаты нашей работы. Поверьте, ждать осталось совсем не долго…

Они ушли, а я какое-то время простоял в коридоре, переживая все, что со мной произошло, и покрываясь холодными мурашками. Затем закрыл дверь, прошел на кухню и достал початую бутылку водки. Когда наливал ее в стакан, руки мои мелко подрагивали. Опрокинув почти полный стакан водки в два глотка, я занюхал ее кусочком ржаного хлеба и вернулся в комнату. Посмотрел на стул. Потом на диван. И бухнулся на него, убеждая себя в том, что все, что только что случилось в этой комнате, всего лишь сон. И что я все еще сплю.

И я действительно уснул…

Звонок. Длинный, почти не прекращающийся. Это что, те двое решили вернуться, чтобы меня все-таки убить? Нет уж, фигушки. Не открою, я еще поцепляюсь за жизнь.

Снова звонок. Потом стук. Громкий, сильный. Кого еще несет посереди ночи?

Я встал, прошлепал к двери и громко крикнул:

– Кто?

За дверью молчание. Недолгое, всего несколько секунд. Очевидно, человек за дверью соображал, как себя назвать. И это не очень ему удавалось, судя по наступившей тишине.

– Это полковник…

Сообразил, однако.

А какой полковник, кстати? Эдак и я начну стучаться в каждую дверь и называть себя полковником. Или даже генералом. Дескать, открывайте немедленно! Генерал пришел! А генералам ждать не положено. Двери перед ними должны моментально распахиваться. По первому требованию. Причем любые…

– Какой еще полковник? – спросил я в дверь.

– Тот самый, с которым ты сегодня говорил, – послышался ответ.

Я открыл, и в коридор уверенно вошли «полковник», а следом за ним и «Костя».

– Они у тебя были? – спросил полковник, осматриваясь.

– Были, – ответил я.

– Что говорили?

– Говорил один, второй стоял поодаль и держал меня «на мушке».

– Ну и что говорил этот один?

– Пугал.

– А еще?

– А еще он сказал, что у него нет ни чести, ни совести. И что эти понятия уже стали анахронизмом. С их помощью…

– Гм, сильное заявление. А что еще?

– Что у них везде есть свои люди: в министерствах, правительстве, Думе, полиции, в науке, культуре, средствах массовой информации… И в фээсбэ тоже, – добавил я, искоса глянув на «полковника». – Причем люди эти занимают ключевые позиции.

– Туфта это! – резко бросил седоватый гость. – Блеф!

– Ага, туфта… Не надо так со мной, господин полковник, – усмехнулся я. – Если вы и правда полковник фээсбэ, то вам, конечно, известно больше, нежели мне…

– Да уж, конечно, – прервал он меня, но его реплика не помешала мне договорить:

– В том числе вам хорошо известно, что этот человек сказал мне правду. Вспомните, сколько и каких чиновников уехали из Москвы буквально за пару дней до наступления аномальной жары. У кого-то был плановый отпуск, понимаю. А остальные? Почему они сбежали из Москвы, как крысы? Потому что знали, что корабль – в данном случае Москва – может затонуть и что эта жара – запланированная акция. И что все должно было кончиться гибелью сотен тысяч, если не миллионов москвичей. Что, не так разве? И вам наверняка известны фамилии этих чиновников и их должности. Только вот никто не дает вам команду «фас», чтобы прижать этих негодяев. И не даст… И вы сами понимаете, почему…

Полковник открыл было рот, намереваясь что-то возразить, но промолчал. Очевидно, возразить было нечего.

– Двое наших сотрудников, что должны были присматривать за тобой, убиты, – после недолгого молчания произнес он.

– Искренне сочувствую.

– А тебя почему не убили?

– Он сказал, что я не представляю для них никакой опасности и ничем не смогу им помешать, – ответил я. – И что он хочет, чтобы я воочию в этом убедился, поскольку, как он выразился, «ждать осталось совсем недолго».

– Хрен вот ему и всем им, – взорвался «полковник». – Мы раздолбали их климатическую установку в пух и прах! И еще что-нибудь раздолбаем к псам собачьим, если надо будет.

– Так, значит, такая климатическая установка все же была, – ухватился я за фразу «полковника». – И эта аномальная жара вовсе не природное явление, а целенаправленная диверсия, вызванная…

– Не стоит толочь воду в ступе, – не дал мне договорить «полковник». – Об этом уже говорено. Ты можешь описать мне этого человека?

– Да черт его знает, – честно ответил я. – Обыкновенный он, без особых примет.

– Ну, рост… Примерный вес… Возраст… Манера разговора…

– Да самый обычный рост, – немного подумав, сказал я. – Средний… Может, немного выше среднего. Вес… Семьдесят с небольшим кило, так, наверное. Возраст… Ну, ему не более сорока лет, а может, немного больше. В общем, от тридцати восьми до сорока двух. Что касается манеры разговора, то говор у него чисто московский, без всяких характерных словечек…

– Ясно, – кивнул «полковник». – Ну, что, собирайся. Поедем составлять фоторобот на этого человека.

– Что, прямо сейчас? – удивился я, глянув в темное окно.

– А что тебя не устраивает? Ты выспался, мы еще не ложились… Давай, поехали.

Составление фоторобота, это вам, ребята, не хухры-мухры. Та еще процедура! Хотя в фээсбэ и имелась самая новая компьютерная программа для этого дела. Это только в кино фоторобот составляется в несколько минут: раз-два, глаза, нос, подбородок – и готово. А вот мы просидели с «полковником», «Костей» и оператором три часа без малого. И все равно портрет человека, что говорил со мной у меня дома и едва меня не убил, получился весьма и весьма не полным. Похож – да, где-то был похож. Но вот объективным портретом мой фоторобот вряд ли являлся…

– Ладно. Все на сегодня, – устало произнес «полковник». – Что-то есть, и то ладно. Скорее всего, этот гражданин – чиновник среднего звена, наделенный специальными полномочиями и распоряжающийся огромными средствами. Сидит в каком-нибудь департаменте или отделе министерства, перекладывает бумажки и ждет своего часа, когда его возьмут в элиту и сделают Большим Боссом. Паскуда, одним словом! Такого вычислить будет трудно…

– И что мы теперь будем делать? – спросил я.

– Ты – ничего, – мельком взглянув на меня, хмыкнул «полковник». – С тобой уже все решено, помнишь?

– Помню, – ответил я.

– А вот что будем делать мы, я тебе докладывать не намерен. Тебя сейчас подвезут домой. Костя, распорядись.

Костя кивнул и вышел. Через минуту он вернулся и доложил:

– Машина для господина Русакова подана.

– Видишь, как он тебя… Господин Русаков… машина… подана… Проникся он к тебе. А это мало кому удавалось, – заметил «полковник». – Все, езжай, не пыли тут, – протянул он мне крепкую руку, и я с удовольствием ее пожал. – И не боись, – добавил седоватый фээсбэшник, – не все еще потеряно. Понял? – спросил он и неожиданно подмигнул. – Ну, все, пока.

– Пока, – сказал я и, поймав взгляд «полковника», тоже ему подмигнул.

Глава 13. Акция, или Шлите евро еще

– Почему это я никак не могу до тебя дозвониться?

Это был шеф. С этого звонка начался мой новый день, на который я запланировал акцию… Впрочем, еще неизвестно, что скажет Король…

– Но вот дозвонились же, Гаврила Спиридонович! – ответил я в трубку.

– Я говорю, до сотового твоего дозвониться никак не могу, – повторил шеф недовольно.

– Так теперь его у меня нет.

– Как это нет? – В голосе шефа послышались удивление и заметная тревога.

– Я его выбросил по совету одной старушки.

– Мне что-то трудно стало тебя понимать в последнее время, – не сразу заговорил шеф. – Ты в каком мире живешь, Русаков? Спустись на землю.

– Это временное явление, – сказал я. – Надеюсь, скоро обстоятельства изменятся.

– В какую сторону? – снова в голосе шефа послышалась тревога.

– В лучшую, конечно, – ответил я эдаким бодрячком.

Однако шеф, очевидно, не услышал особого позитива и решил, что настало время сообщить мне новость.

– Хочу тебя предупредить, – нерешительно начал он. – Передачи про исчезнувшее кладбище бомжей и неизвестно откуда взявшиеся у них евро не будет…

– Я знаю.

– Откуда?

– Оттуда, откуда и вы, Гаврила Спиридонович.

Шеф немного помолчал и сказал:

– Вот и хорошо, что знаешь. А то я думал, что ты будешь обижаться, настаивать, спорить… Значит, закрывай свое расследование, прекращай бомжевать, а то затянет… и возвращайся в лоно родной телекомпании. Есть у меня относительно тебя одна мыслишка…

– А эта мыслишка может потерпеть до завтра? – спросил я. Что шеф насторожился, я почувствовал тотчас и, конечно, поспешил его успокоить: – Просто мне надо аккуратно завершить свое пребывание в рядах бомжей. Без накладок.

– Проставиться, что ли? – съязвил Гаврила Спиридонович.

– Можно сказать и так.

– И когда ты появишься?

– Вечерком, надо полагать, – ответил я. – Да, чуть не забыл, мне нужен Степа с камерой. И Всеволод в качестве сопровождающего.

– Зачем? – удивился шеф.

– Программу про бомжей и евро нам запретили, но новости-то показывать ведь никто не запрещал…

– А что, могут быть интересные новости?

– Вполне, – многозначительно произнес я.

– И куда тебе прислать ребят? – ничего не имел против новостей (и слава богу) шеф.

– Ко мне домой. Мне надо их сначала проинструктировать.

– Хорошо, – ответил шеф. – Жди…

Как вы относитесь к тому, что вас начинают считать за пустое место? Или всяческими способами указывать, что вы – мелкая сошка, считаться с мнением и желаниями которой вовсе не пристало? Мол, сиди на своей «пятой точке» и не рыпайся, пока хуже совсем не стало. Вас, к примеру, такое положение устраивает? Большинство людей просто утирается и, пустив слезу, продолжает преспокойненько поживать дальше. У многих опускаются руки и пропадает желание что-либо изменить. Не каждый может противостоять тем, кто сильнее и могущественнее его. А вот у меня после подобных демаршей в мою сторону, наоборот, очень сильно чешутся кулаки, меня это бодрит, заводит. И вызывает неодолимое желание продолжать бороться, брыкаться, кусаться. Иначе я просто потеряю уважение. К себе и ко всему тому, что делаю…

Степа и Всеволод приехали ко мне в половине одиннадцатого. И оператор, и его помощник, часто исполняющий функцию телохранителя, поскольку обладал недюжинной физической силой, ребятами были не очень словоохотливыми. Поэтому, войдя в комнату, они просто вопросительно взглянули на меня, ожидая объяснений.

И я начал…

Говорил я не очень долго. Сначала рассказал историю моего расследования, некоторые нюансы, которые ребятам знать следовало (в частности, об убийствах бомжей и капитана полиции Лакшина), и перешел к главной части. То, что я задумал, им очень понравилось. Они одобрительно посмотрели на меня, а потом Степа задал сакраментальный для меня вопрос:

– А получится?

– Не знаю, – честно признался я.

– Я, кажется, знаю, откуда мы будем снимать, – немного подумав, произнес Степа. – Есть один домик поблизости. С его крыши эти твои запасные пути с вагонами будут как на ладони.

– Отлично, – констатировал я. – Значит, задача такова: забраться незаметно на эту крышу, залечь и ждать, ничем себя не обнаруживая. Запастись терпением, поскольку все начнется не сразу. Если начнется, конечно, – добавил я и трижды сплюнул через левое плечо.

– Да начнется, Старый, не переживай, – попытался успокоить меня Степа. Но его попытка осталась только попыткой…

– А когда все начнется, – продолжил я, – снять все до мельчайших подробностей. Но – без крупных планов. Чтобы не фиксировать кадры на лицах бомжей. Снимаем так, как снимают массовку в кино. Ясно?

– Да, – коротко ответил Степа.

– Убраться вам с крыши надлежит так же незаметно. – Кажется, я начал успокаиваться. – Может, придется переждать, когда все закончится и уляжется. Или стемнеет. И уже потом сваливать. Словом, разберетесь на месте. Жду вас у себя дома…

В ответ Степа и Всеволод просто кивнули. Мол, все ясно…

– Ну а коли все ясно, – подвел я итог нашему совещанию, – тогда – вперед. Занимать исходные позиции.

Когда ребята ушли, я немного посидел и, надев свою обычную одежду, вышел из квартиры…

– Ты сегодня, Старый, уже не бомж? – Клим посмотрел на меня без малейшего удивления. Паша тоже не был обескуражен моим приличным внешним видом.

– Не бомж, – ответил я, потом добавил: – Слушай, разговор есть, – и мельком посмотрел на Пашу.

– Говори, говори, – сказал Клим. – У нас секретов друг от друга нет.

– Мне опять нужна твоя помощь.

– Завсегда пожалуйста, – только и произнес в ответ Клим.

– Отведи меня к Королю.

– Зачем? – спросил он, опять не очень удивившись.

– Надо, – уклончиво ответил я.

– Скажи, зачем, – продолжал настаивать Клим, – а то не исполню твою просьбу.

– Ну, хорошо, – согласился я и рассказал Климу и Паше о своем плане.

Какое-то время мы, все трое, сидели молча. Клим время от времени посматривал на меня, но вот о чем он думал, мне было совершенно неведомо. Наконец он снова заговорил:

– Я пошукал насчет приблудного, что ты просил. Есть один такой. Прибился к Ферапонту седьмого вечером. Точно, как ты к нам… Только он два дня, как уже не показывается…

– А каков он из себя, не спросил? – посмотрел я на Клима.

– Спросил, – ответил он. – Неприметный такой. И опасный…

– Опасный?

– Да, так Ферапонт сказал.

Скорее всего, это и был тот самый киллер, что так ловко орудует ножом. Тот самый человек в сером костюме, что следил за мной, приходил вместе с человеком в песочном пуловере и убил бы и меня, если бы тот, в пуловере, отдал ему такое приказание…

– Спасибо, Клим. Ну, так что? Как тебе моя затея?

– Неплохая, – только и ответил Клим.

– А ты что думаешь? – посмотрел я на Пашу.

– Я, как Клим, – коротко бросил тот.

– Опасно только это, – произнес я. – Для многих все может плохо закончиться.

– Ты имеешь в виду, что ножом по горлу – и в колодец? – криво ухмыльнувшись, посмотрел на меня Клим.

– Да, что-то в этом роде, – кивнул я. – Если акция получится не массовая…

– Ну, перышки и у нас найдутся, – произнес Паша и неожиданно для меня вытащил откуда-то из-за пояса добротный откидывающийся нож.

Я немного помолчал. Потом снова спросил:

– Ну, так что, отведешь меня к Королю?

– Пошли, – сказал Клим и поднялся с места. – Ну, что сидишь?

Король глянул на меня лишь мельком. Но этого взгляда, по всему видать, ему было достаточно, чтобы составить обо мне свое мнение.

– Чё ты хочешь? – спросил он, когда Клим сказал ему, что привел меня по моей просьбе.

– Поговорить, – ответил я.

– Говори, – снисходительно разрешил Король и устроился поудобнее на продавленном диване. Закут, где находилась его резиденция, был в одном из заброшенных складов. Окна здесь были целы, имелась нормальная дверь, деревянные полы, печка-буржуйка и даже изъеденный молью ковер в изголовье дивана.

– У меня предложение к вам, – начал я и замолчал, выразительно глянув на здоровенного детину в черной майке, на которой было написано: «На земле с 1981».

– Говори, – повторил Король.

Я посмотрел в глаза королю бомжей. Они у него были холодные и не выражали ничего, кроме полного безразличия. Даже искорки любопытства я в них, как ни вглядывался, не заметил. Это меня немного насторожило, но отступать было уже некуда. Надлежало просто продолжать начатое…

– На запасных путях к западу от здания вокзала, на третьей линии за товарным составом без тепловоза и пассажирскими вагонами, негодными к эксплуатации, стоят четыре товарных вагона, сцепленных друг с другом. В этих вагонах, по самым скромным подсчетам, находится от двадцати до тридцати миллиардов евро. Вагоны никем не охраняются, наверное, для того, чтобы не привлекать внимания. Но за ними кто-то присматривает, и те, кто побывал в вагонах и поживился деньгами или просто подходил и заглядывал внутрь, мертвы: Виталик, Михей, Любка из Краснодара, Космос, старший участковый уполномоченный капитан полиции Лакшин. Но мертвы не все…

– А кто жив? – посмотрел на меня Король своими ничего не выражающими глазами.

– Жив Сэр, – ответил я. – А еще…

– Ему все равно недолго осталось, – перебил меня Король, но я пропустил это замечание мимо ушей и закончил свою фразу:

– …а еще жив я. И жить мне – я на это определенно рассчитываю – осталось еще лет сорок – сорок пять…

– Что ты хочешь этим сказать? – слегка удивленно произнес Король.

– Я хочу сказать, что после посещения этих вагонов можно выжить, – четко ответил я.

– Ты тоже был в этом вагоне?

– Был.

– И много взял? – Теперь в голосе Короля сквозило любопытство, что было уже хорошо.

– Ничего не взял и крепко о том сожалею…

– И чё ты хочешь?

– Хочу исправить свою ошибку, – ответил я. – С вашей помощью…

Король посмотрел на детину в черной майке, потом повернул лицо ко мне и протянул:

– Видал?.. Это как?

– Вы организовываете массовый захват вагонов, вернее, того, что в них находится. Все равно они ничьи, коли хозяев нет. За ними, конечно, присматривают, но это один или два человека. Они ничего не смогут сделать с сотней бомжей. Да и запомнить в лицо они такое количество людей не смогут. Так что после такой акции выжить вполне возможно. И уж точно – обогатиться. Если с умом, то на всю оставшуюся жизнь хватит. Но надо, чтобы бомжей было как можно больше… Надо собрать всех, в том числе и с прилегающих к вокзалу территорий. Вы сможете это сделать?

– А что делать с деньгами? – удивленно спросил Король, глаза которого уже не выражали холодность и безразличие.

– Как что? – в свою очередь, удивился я. – Забрать себе… И свалить отсюда в более теплые во всех смыслах места. Ну, или спрятать деньги в надежных схронах и пользоваться ими по своему усмотрению и в свое удовольствие всю оставшуюся жизнь…

– С хорошими бабками лучше свалить, Король, – раздался голос детины в черной майке.

– Помолчи покуда, Геша, – задумчиво произнес Король, глядя на меня в упор. – Клим представил мне тебя как человека, которому можно верить…

– Он правильно сказал, – констатировал я, не пряча глаза от Короля.

– А еще он поручился за тебя, – продолжил Король, пропустив мою предыдущую фразу мимо ушей. – И если что не так, он ответит головой. Тебе это понятно?

– Понятно. Подставлять я никого не собираюсь. И ни на кого не работаю, если тебя это интересует, – перешел и я на «ты». – Я сам по себе…

– И какая выгода тебе от этого кипишу? – поинтересовался Король.

– Я же сказал: хочу немного денег. А если получится, то много…

– Это понятно, деньги все хотят. А что еще? Нутром чую, чего-то не договариваешь. – Глаза Короля буквально буравили мои, и его взгляд проникал прямо в глубь черепа.

– Этой акцией я, а вернее, мы сорвем планы врагов России и тем самым спасем ее от дальнейшего развала. А может, спасем и весь мир.

– Эк, куда хватил! А ты, видать, шутник.

– Я не шучу.

– Бомжи, спасающие мир, хм, в этом что-то есть, – поднял брови Король. – Значит, ты это серьезно?

– Абсолютно, – заверил я. И, видя, что король бомжей менжуется, добавил самый веский аргумент: – Да и чего вы теряете? Эту жизнь на задворках? У тебя, может, она и получше, чем у других, а все равно хреновая…

– Ну, что ты мортуешь[24], Геш? – обернулся Король к детине в черной майке с надписью «На земле с 1981».

– Ну, а чё мы и правда теряем, Король? – резонно заметил Геша. – Да и где наша не пропадала!

– Добро, – посмотрел на меня Король. – Только надо сделать все скоренько, чтобы легавые не прочухали и застав не понаставили. – Он почесал в затылке. – Геша… Давай, собери-ка мне всех старшаков для базару. А сам хлявай[25] до жохов[26]. Пусть тоже сюда намыливаются с котомками. Ну а ты, – Король снова пристально глянул мне в глаза, – пойдешь с нами…

– Согласен… – кивнул я.

Старшаки – старшие групп бомжей, пришли неожиданно скоро. Наверное, не прошло и четверти часа, как вокруг Короля собралось не менее трех десятков человек.

Король был немногословен. Он сказал, чтобы старшаки собрали всех своих бомжей, причем с котомками, и без промедления двинули их к известным четырем вагонам, приближаться к которым до этого им, Королем, было категорически не велено. А теперь-де он велит всем своим подданным вскрыть оставшиеся три вагона и вычистить их, включая вскрытый вагон, от европейской валюты. Во время разговора Клим и Гришка-пройдоха бросали на меня косые взгляды, понимая, что именно я, а не Король, являюсь идейным вдохновителем намечающейся акции. А я сидел на стареньком диване, скромно потупившись и гадая, готовы ли Степа и Всеволод к тому, что сейчас начнется…

Все началось минут через двадцать. Толпы бомжей с сумками, котомками, рюкзаками, мешками кинулись к четырем товарным вагонам, что стояли за ржавыми пассажирскими вагонами, которым давно пора было на переплавку. Три до сих пор нетронутых вагона вскрыли мгновенно. Они, как и предполагалось, тоже едва ли не под самую крышу были наполнены кубами с пачками евро под толстой полиэтиленовой пленкой. А бомжей у вагонов все прибывало и прибывало, несмотря на то что первые, кто успел к вагонам, набив сумки и баулы пачками евро, отваливали в сторону и словно растворялись в воздухе.

Вслед за бомжами к вагонам потянулись служащие вокзала, рабочие, даже пассажиры, поскольку весть, что на запасных путях валяются бесхозные евро, распространилась по станции и вокзалу с невероятной быстротой. Несколько полицейских, что объявились у вагонов и пытались как-то помешать творящемуся безобразию (так будет написано впоследствии в одной из полицейских сводок), были вжаты в толпу, внесены в вагоны и также получили доступ к пачкам евро, чем и не преминули воспользоваться.

Зрелище было не просто примечательным, а феерическим. Я никогда не забуду лица одной пожилой женщины, наверное, служащей вокзала, которая буквально вывалилась из вагона с набитыми под блузку, бюстгальтер, юбку и колготки пачками евро. Глаза ее были круглыми и удивленными, как у любопытной кошки, а на лице застыла блаженная улыбка человека, познавшего наконец, что такое настоящее счастье. Впрочем, лица прочих действующих лиц акции были примерно такими же…

Два мешка из-под картошки, полные пачек евро, вынес из вагона Геша. Предназначались они для Короля и самого Геши. Ну а я набил пачками евро целлофановый пакет, который всегда носил в заднем кармане джинсов.

– Все, надо валить отсюда, покуда ОМОН не нарисовался, – сказал Король, взвалив один мешок себе на плечо, и потопал прочь. За ним заторопился Геша также с мешком на плече. Отойдя на несколько шагов, Король обернулся в мою сторону: – А ты молодчик. Если свидеться больше не придется, благодарю. Нет, – он ухмыльнулся и посмотрел на меня совсем не холодными глазами: – Спасибо.

Я кивнул в ответ. Несколько мгновений, и Король с Гешей пропали из виду. Умеют эти ребята вот так мгновенно исчезать…

Я потопал тоже. Возле четырех товарных вагонов, как листья осенью, валялись зеленоватые сотенные купюры евро. Их собирали мальчишки и медлительные от голода и недосыпания бомжи-«китайцы». Когда подоспел ОМОН, акция уже была на излете, а главные действующие лица с сумками и баулами попрятались так, что даже с собаками их было не разыскать. Словом, все получилось, как и было задумано…

Степа с Всеволодом пришли уже ближе к вечеру. Лица у них были усталые, но довольные.

– Все сняли? – не стал я тянуть кота за известные природные причиндалы.

– Все! – выдохнул Степа.

– И как ОМОН пришел?

– И как ОМОН пришел, тоже.

– Эксцессов никаких не было? – поинтересовался я.

– Нет, – ответил Степа слишком бодро, что меня, конечно, озадачило и ввело в сомнение относительно правдивости его слов.

– А если точнее?

– Да так, по мелочи, – как бы мимоходом, произнес Степа.

– Говорите, – приказал я.

– Ну, у нас камеру чуть не отобрали. Двое каких-то, в штатском.

– Они представились? – быстро спросил я.

– Нет, – ответил Степа.

– Это хорошо. И что дальше?

– Дальше подключился Всеволод, – нехотя продолжил Степа. – И камера осталась у нас.

– А те двое, которые в штатском? – усмехнувшись, спросил я.

– Они вскоре отстали от нас, – неопределенно ответил мой оператор.

– Потому что прилегли отдохнуть? – догадался я. Впрочем, тут и догадываться было нечего: Всеволод просто приложился к гражданам в штатском своим кулачищем, и те вынуждены были прилечь.

Ясно.

Ситуация не очень хорошая, но не безысходная.

– Они узнали, откуда вы? – снова спросил я.

– Да они ничего и не спрашивали, – усмехнулся Степа. – А на нас, что мы из телеканала «Авокадо», не написано…

– Хорошо, – кивнул я. – Если заварится какая буча, говорите так: снимали новостную передачу, тут подошли двое из братвы и стали отбирать камеру. Камера дорогая, собственность телекомпании, поэтому стали ее отстаивать. Они, мол, на нас с кулаками. И Всеволод, которому как раз вменено оберегать имущество телекомпании, начал отбиваться. Ну и отбился, так сказать… – Я усмехнулся, но быстро стер улыбку: – А вообще, откуда они взялись? Я же сказал: выждать время, не торопиться и уходить с точки съемки, когда все уляжется-успокоится…

– Так все и успокоилось, – ответил Степа вполне искренне. Впрочем, и так было видно, что он не врет. – Мы на всякий случай еще минут двадцать накинули, после того как все улеглось, и пошли. А эти двое будто из-под земли выросли…

– Ладно, выкрутимся, не впервой, – завершил я эту часть разговора, которую определил для себя официальной. Пора было приступать к части неофициальной…

Я встал, принес из прихожей пузатенький пакет и небрежным движением высыпал содержимое пакета на журнальный столик. Послышался протяжный свист…

Это свистнул Всеволод. Что означало для него не менее чем нахождение на пике эмоционального экстаза.

– Это что? – сглотнул Степа и уставился на меня немигающим взором.

– А ты не видишь? Это деньги. Валюта. Евро. Мани. Бабло. Бабки… Называй как хочешь! Эти фантики имеют множество названий.

– Это-то я вижу. А откуда?

– Оттуда! – Я посмотрел на Степу, как смотрят нормальные люди на людей не очень нормальных. – Из тех вагонов, откуда же еще! Это крохотная часть денег, конфискованных у акул мирового империализма. Им во вред, так сказать, а нам во благо…

С этими словами я разделил горку на три равные части. Каждому из нас досталось по шестнадцать пачек.

– Это сколько же будет? – спросил вконец ошалелый Степа.

– Считай сам: в пачке сто купюр достоинством в сто евро, – начал я. – Значит, в одной пачке…

Степа молчал. За него ответил Всеволод:

– Десять тысяч евро.

– Правильно, – констатировал я. – А если в одной пачке десять тысяч евро, то сколько евро в шестнадцати пачках?

Степа только сморгнул.

– Сто шестьдесят тысяч евро, – снова ответил Всеволод.

– Пра-а-авильно, – протянул я. – В переводе на рубли, принимая, грубо говоря, евро за сорок пять рублей, сто шестьдесят тысяч евро, это…

– Семь миллионов двести тысяч рублей, – закончил за меня тот же Всеволод.

– Правильно, Сева, – кивнул я для убедительности головой. – Поздравляю тебя, Степа, – слегка толкнул я оператора в бок. – Ты теперь миллионер. Только у меня одно условие.

– Какое? – быстро спросил Всеволод.

– Вернее, два условия, – поправился я.

– Какие? – спросил уже Степа, начавший приходить в себя. – Для тебя – все что угодно.

– Первое: вы не говорите, откуда у вас появились эти деньги…

– Ну, это само собой, – усмехнулся Всеволод.

– И второе условие: вы не тратите эти деньги на приобретение дорогих автомобилей, золота-бриллиантов и прочего барахла, иначе это просто бросится всем в глаза. Никаких крупных трат, по крайней мере, в течение текущего года. Тогда не придется соблюдать первое условие, поскольку про деньги вас никто и не спросит… Договорились? – обвел я взглядом обоих.

– Да, – ответил Всеволод.

Я посмотрел на оператора-миллионера…

– Да, конечно, – сказал тот.

– Тогда на этом все, – завершил я нашу встречу. – Вы припрячьте деньги и дуйте на базу. Степа, с тобой мы встречаемся в монтажной. Мы должны собрать сюжет об экспроприации бомжами и нищими четырех вагонов с евро для вечернего выпуска новостей…

Новости у нас получились длинными, минут на сорок. Это из-за нашего сюжета. Многие каналы осветили это событие только дикторским текстом. Дескать, толпы бомжей и нищих, количество которых на данный момент устанавливается, разбили четыре товарных вагона и похитили находящуюся в них продукцию. Что это была за продукция, об этом не было сказано ни единого слова. А вот телеканал «Авокадо» все показал и назвал своими именами.

Сколько было звонков в телекомпанию, вы даже и представить себе не можете. Одними из главных вопросов, которые задавались чаще всего, были вопросы: «А не остались ли в тех вагонах еще евро?» и «Не поздно ли уже будет, если вот прямо сейчас прийти к тем вагонам и набрать себе хотя бы немного денег, хотя бы полсумки?»

Были вопросы более интересные и каверзные. Например, одна из обычно не афишируемых организаций спрашивала, как это удалось операторам телеканала «Авокадо» запечатлеть всю акцию экспроприации четырех вагонов евро от начала и до конца? И не значит ли это, что про данную акцию руководству телекомпании было известно заранее?

Ну и, конечно, было несколько негодующих звонков с вопросами типа: «Как вы посмели!» и «Кто вам разрешил такое показывать?». Подобные звонки исходили как от известных организаций, так и от известных лиц…

Конечно, у шефа были неприятности. Но он их мужественно пережил.

А меня все время подмывало каким-нибудь образом обратиться к этим апостолам мирового правительства и сказать им: «Ребята! Шлите в Москву еще евро. Вагонами, самолетами, теплоходами. Чтоб на всех хватило. А то в прошлый раз хватило не всем…» Но такой возможности я не находил. Поэтому, пользуясь случаем и надеясь, что меня услышат, я заявляю:

– Ребята! Шлите в Москву еще евро…

Примечания

1

На глушняк вальнули – здесь: убили (жарг.).

2

Зенки не ухлят – здесь: глаза не видят (жарг.).

3

Хоровод – товарищество, группа, шайка (жарг.).

4

Масть легла – выпала такая судьба (жарг.).

5

Брать на дурняк – рассчитывать на глупость или на неосведомленность (жарг.).

6

Гнилой базар – нехороший разговор, разговор не по делу (жарг.).

7

Пять косарей – пять тысяч (жарг.).

8

Накосячить – неправильно себя вести, неправильно что-либо сделать (жарг.).

9

Нычка – тайник (жарг.).

10

В натуре – здесь: серьезно (жарг.).

11

Я не догоняю – здесь: я не понимаю (жарг.).

12

Башли – деньги (жарг.).

13

Головняк – проблемы, неприятности, ненужные заботы (жарг.).

14

Ксива – здесь: поспорт (жарг.).

15

Старшак – здесь: старший компании бомжей (жарг.).

16

Лаве – деньги (жарг.).

17

Фармазон – фальшивомонетчик (жарг.).

18

Перышко, перо – нож (жарг.).

19

Айе – да (тат.).

20

Юк – нет (тат.).

21

Эйбэт – хорошо (тат.).

22

Исэнмесез! – здравствуйте! (тат.)

23

Рэхмэт – спасибо (тат.).

24

Мортовать – думать (жарг.).

25

Хлявай – здесь: ступай, иди (жарг.).

26

Жох – нищий (жарг.).

Content

Евгений Сухов
Валютная могила

Глава 1. Всякий поступок имеет продолжение в грядущем, или Откуда евро, господа?

Глава 2. Легенда о том, как я стал бомжом, или Почему сорвалась операция «Сбербанк»

Глава 3. Клим и его команда, или Похороны Космоса

Глава 4. Разговор с шефом, или Таинственный вагон

Глава 5. Почему позеленел майор Чухонцев, или Сколько евро может поместиться в товарном вагоне

Глава 6. Как полковники думали, что меня «умыли», или Исчезновение кладбища бомжей

Глава 7. Нас у Клима опять на одного меньше, или Проводы Бабая

Глава 8. Что рассказал мне Гришка-пройдоха и что я домыслил сам благодаря хорошему воображению, или Я знаю, где этот вагон

Глава 9. Даже хорошему человеку может надоесть быть ментом, или Человек в сером костюме

Глава 10. Мои обоснованные опасения, или О чем мне рассказал Володька Коробов и что я домыслил самостоятельно

Глава 11. Конспирация, блин, или Как мне полковник ФСБ, сам того не ведая, дельную мысль подсказал

Глава 12. Визит, который мог закончиться для меня гораздо хуже, или Не все еще потеряно

Глава 13. Акция, или Шлите евро еще

Примечания