Вадим Норд

Вероника желает воскреснуть

Приятель. Вот завел я этот разговор, а стоит ли его продолжать – не знаю…

Ёноскэ. В таком случае не продолжай.

Приятель. Не могу. Ведь я уже начал.

Ёноскэ. Тогда говори!

Приятель. Не так это просто…

Акутагава Рюноскэ, «Рассказ Ёноскэ», перевод Т. Редько-Добровольской

1. Тот самый последний шанс

Выбирать вообще трудно, а выбирать последний раз в жизни, наверное, труднее всего. Особенно если приходится делать выбор между веревкой и двумя упаковками таблеток снотворного.

Веревка, конечно, проще. Спрыгнула со стула – и все, дело сделано. Просто, но неэстетично. Будешь висеть с посиневшим лицом, вывалившимся изо рта языком и мокрыми трусами. Вероника где-то читала, что сколько раз перед Этим в туалет ни ходи, все равно непроизвольно, да случится.

Ей-то, конечно, уже будет все равно, но не совсем. Вероника всегда думала о том, какое впечатление она производит на окружающих. Даже в самые интимные моменты. Даже наедине с собой. И еще она всегда думала о том, что о ней скажут или напишут. Даже сейчас думала, несмотря на то что о ней уже года два ничего не писали.

Но ведь потом-то напишут! Непременно напишут! Статьи, воспоминания, биографическую книгу. И будет в той книге последняя фотография великой актрисы – с вывалившимся языком. Лицо-то ладно, его синевой уже не испортишь, но последней фотографии с вывалившимся языком совсем не хотелось…

За стеной зарокотала низкими басами дурацкая музыка.

– Был вечер музыки и ласки, – сказала Вероника. – Все в дачном садике цвело…

Марина, кстати, тоже повесилась (решимости уже было столько, что слово «тоже» не испугало нисколько). Но тогда времена были другие – страшные и в то же время деликатные. Не принято было публиковать все, что только в голову взбредет или под руку подвернется. И это правильно. Вот в прошлом году Ира Грунько разбилась в аварии, так все газеты на первых полосах напечатали ее фотографию с кровавым месивом вместо лица. Смотреть было страшно. Вероника даже всплакнула, забыв былые раздоры. Разве можно так неуважительно…

С эстетической точки зрения таблетки, конечно, выигрывали – никакого вывалившегося языка, спокойное, умиротворенное лицо Великой Актрисы, заснувшей вечным сном, но… Но вот длительность процесса Веронику совершенно не устраивала, она вообще была не из терпеливых. Положить в рот две штуки (больше за раз проглотить все равно не получится), запить водой, положить еще две, снова запить… И так пока не съешь всю сотню. Ужас! Глотать таблетки и думать о том, что это нудное занятие – последнее, что ты делаешь в жизни. Думать и глотать. Ужас-ужас-ужас! А меньше сотни никак нельзя – может не сработать. Нет, не получится у нее, духу не хватит. Одно дело – спрыгнуть вниз с петлей на шее (раз – и все!), и совсем другое – битый час таблетки поедать.

Ах, если бы под рукой был пистолет! Застрелиться – это быстро, просто, удобно, стильно и довольно эстетично, если стрелять в висок, а не в рот. Вероника столько раз стрелялась понарошку – на сцене и на съемочных площадках… Томный прощальный вздох, неуловимое движение бровью, дуло к виску, неслышное «прощайте все» или «прощаю всех» и… У режиссера Миндасова, любящего выворачивать-переиначивать классику, Вероника-Бланш в «Луне и гроше» стрелялась так, что зал сначала умолкал на две-три минуты, а потом взрывался та-а-акими аплодисментами. Аплодировали, а из глаз слезы. Как человек Миндасов полное ничтожество – подлец с замашками тирана, но дело свое знает и фишку рубит. Выстрел в висок гораздо более сценичен, чем отравление кислотой или каким-нибудь другим ядом. Совсем другой эффект.

Одна беда – пистолета у Вероники не было, и как его можно раздобыть, она не представляла. Купить? Где? У кого? И на что, в конце концов? Настоящий пистолет должен стоить дорого, тем более если покупать его в обход закона, а с деньгами у Вероники было туго.

Можно было спрыгнуть вниз с какой-нибудь высоты, но это комильфо, показуха. Приличные люди умирают у себя дома, в родных, можно сказать, стенах. К тому же не факт, что повезет упасть с высоты красиво, так, чтобы лежать на асфальте надломленным цветком. Надломленный цветок – надломленная жизнь. Красивая, хоть и немного примитивная аллегория. Увы, упасть можно по-разному, вполне может получиться из Вероники кровавая лепешка, а не надломленный цветок. Фу!

Как все просто в кино и как все сложно в жизни! А ведь когда-то казалось наоборот. Были времена…

Трубка радиотелефона, валявшаяся рядом на диване, запищала и замигала желтым. Музыка за стеной тотчас же стихла – совпадение. Вероника сначала не хотела отвечать на звонок, потом представила себе заголовок: «Последний разговор с Великой Актрисой», нет, лучше так: «Прощальные слова Великой Актрисы» и взяла трубку.

– Да? – выдохнула она, стараясь вложить в голос как можно больше отстраненного равнодушия, приличествующего тем, кто одной ногой и всеми своими мыслями уже ТАМ.

– Здравствуйте! – зарокотал приятый мужской баритон. – Скажите, пожалуйста, это квартира госпожи Алецкой?

– Да, – столь же отстраненно подтвердила Вероника.

Ответным «здравствуйте» она пренебрегла намеренно. Неуместное слово, совершенно не подходит к трагическому моменту.

– Могу я поговорить с Вероникой Николаевной?

Голос из прошлого. Не в том смысле, что Вероника узнала своего собеседника, а в том, что такие приятные и вежливые голоса звонили ей раньше, до того… Сразу чувствовалось, что собеседник не из нынешнего круга знакомых.

– Я вас слушаю.

Журналист? Не похоже. Журналисты нахрапистые и говорят быстро-быстро, торопятся. А этот говорит медленно, с расстановкой, и никакого нахрапа. Но в то же время никакого заискивания. Ровное нейтральное дружелюбие.

– Вероника Николаевна, меня зовут Михаил Петрович, – представился собеседник. – Я помощник Виталия Виленовича Соймонова и звоню вам по его поручению…

Кто такой Виталий Виленович Соймонов, Вероника сразу не сообразила. Сначала почему-то решила, что это адвокат, представляющий интересы соседей снизу. Не далее как три дня назад Вероника снова их залила, и соседи грозились судиться. У адвокатов же есть помощники, без них никуда. А потом словно молния сверкнула в голове – Соймонов! Неужели тот самый Соймонов? Владелец заводов, газет, пароходов и чего-то такого монструозного металлургического с длинным царапающим слух названием? Вот это да! Вот так номер! Зачем этому магнату вдруг понадобилась Вероника? Кроме нее, больше некому корпоратив провести?

Или это чей-то розыгрыш? На розыгрыши актерская братия традиционно сильна. Как на добрые, так и на жестокие. И первое место среди розыгрышей занимает звонок от какой-нибудь влиятельной особы. Году в девяносто пятом весельчак Ваня Габин позвонил домой Глебу Тютюнникову и, мастерски копируя голос и манеру речи тогдашнего президента, славящегося своими неожиданными кадровыми решениями, поздравил его с назначением на пост министра культуры. Сказал, что минуту назад подписал указ, который завтра будет опубликован, и решил первым сообщить «легенде отечественной сцены и светочу российской культуры» эту новость. Габин был убедителен до невозможности. Тютюнников клюнул, повелся, поверил, а на следующий день угодил в реанимацию с крупноочаговым инфарктом. Не выдержала тонкая натура горькой правды. Хорошо еще, что жив остался. Подобных случаев можно вспомнить сколько угодно, было бы желание.

«Кто это может быть?» – начала лихорадочно прикидывать Вероника. Любопытство не оставляло ее даже на пороге смерти, да и в дурацкое положение, стоя на этом самом пороге, попадать совсем не хотелось.

– Виталий Виленович давний поклонник вашего таланта, Вероника Николаевна, – продолжал помощник. – «Таежный кордон» можно назвать его настольным фильмом…

«Таежный кордон»! Ах, как давно это было! Так давно, что кажется, будто и не с ней вовсе… Вероника еще поначалу не хотела сниматься в «Кордоне», потому что ей не нравилась сама идея фильма – переплетение роковых страстей в глухой-преглухой глубинке. Кто это будет смотреть? Кого можно заинтересовать военно-провинциальным адюльтером после блистательного «Анкора»?

Спасибо режиссеру Кудлянскому – настоял, убедил, можно сказать, за руку затащил Веронику в свою картину. Уже на первой неделе съемок Веронике стало ясно, что это будет нечто. Шедевр! Бомба! Точнее – блокбастер! У нее был нюх на удачу. Безошибочная, можно сказать, интуиция. Снимали какую-то третьестепенную сцену (Кудлянский, подобно многим режиссерам, не любит начинать со сложного и главного, дает возможность людям «вжиться» в картину), и, когда прозвучало «стоп», Веронику осенило.

Предчувствие сбылось. Положа руку на сердце (как же оно сейчас колотилось!), можно было назвать роль Ксюши в «Кордоне» лучшей ролью Вероники. Неделю назад еще надо было говорить «лучшей из сыгранных», а сегодня можно сказать просто «лучшей». Ясно же, что больше никаких ролей Вероника Алецкая не сыграет. Это давно было ясно всем и наконец-то дошло до самой Вероники.

Черта подведена. Осталось только поставить точку.

Предавшись воспоминаниям, Вероника перестала слушать собеседника, но слова «Виталий Виленович хотел бы встретиться с вами» вернули ее из прошлого в настоящее.

– Встретиться? – переспросила она, окончательно убеждаясь, что это все же розыгрыш.

Ну, зачем, скажите на милость, миллиардеру с ней встречаться? Цыпочек-лялечек ему не хватает или в рекламном ролике больше не с кем сняться? Ага! Только, как говорится, свистни… С чего бы это?

– Да, встретиться, – тем же своим ровным тоном подтвердил собеседник. – Где и когда вам, Вероника Николаевна, было бы удобно?

Вот теперь-то Вероника окончательно убедилась, что ее разыгрывают. Не поняла только кто, потому что голос в трубке был совершенно незнакомым. Кто-то так виртуозно меняет свой голос, подобно покойному Габину, или подговорил приятеля? А впрочем, какая разница.

– Мне удобно сегодня! – тоном, не допускающим возражения, сказала Вероника, желая как можно скорее поставить точку в этой затее. – Через час. У меня дома.

Прозвучало это как «Отвяжись, идиот». Можно было ожидать, что «помощник Соймонова» стушуется, впадет в замешательство, но он как ни в чем не бывало спросил:

– А можно через три часа, Вероника Николаевна? Раньше Виталий Виленович не успеет.

– Хорошо, – согласилась Вероника, – пусть приезжает через три. Адрес сказать?

– Спасибо, Вероника Николаевна, ваш адрес я знаю, – ответил собеседник и отключился.

Вероника раздраженно отшвырнула от себя трубку. Напрасно ответила на дурацкий звонок, только время зря потеряла. Не так уж много у нее осталось времени, чтобы тратить его понапрасну на всяких шутников. Хватит! Баста, как говорят итальянцы! Больше никаких контактов! Все кончено! Вероника Алецкая уходит! И может, кто-то когда-то напишет о ней столь же трогательно и проникновенно, как написал об Ахматовой Евтушенко. «Не верилось, когда она жила, не верилось, когда ее не стало. Она ушла, как будто бы напев уходит в глубь темнеющего сада…» Какие слова! Какие замечательные слова! «Как будто бы напев уходит в глубь темнеющего сада…» Как это верно! Что есть человеческая жизнь, как не напев, песня, пронзительный крик истерзанной души? И не в тьму уходит, не в небытие, а «в глубь темнеющего сада». Красиво, утонченно…

Будучи не в силах больше сдерживать эмоции, Вероника разрыдалась от жалости к себе и прорыдала добрых полчаса. Кое-как успокоившись, закусила губу и отправилась в ванную, приводить себя в порядок. Из ванной прошла в спальню, села перед резным трельяжем (ручная работа, стилизация под XIX век) и по новой начала накладывать макияж. При нынешней «морде лица» макияж особой красоты Веронике добавить не мог, но все же, все же… Здесь сгладить, там подчеркнуть, обычное дело.

Глядя на себя в зеркалах (анфас – жуть и мрак, а вполоборота и если голову слегка наклонить, то еще терпимо), Вероника определилась окончательно. В пользу таблеток. Долго, нудно, зато – элегантно. Только надо правильно срежиссировать это действие, завершающий аккорд.

Таблетки выдавить из блистеров заранее – так будет удобнее. И не в тарелку, а в изящную хрустальную вазочку из числа уцелевших. В последнее время у Вероники сильно дрожали руки, из-за чего она перебила много разной посуды. И запивать не водой, а вином. Красным. Красный – цвет крови, цвет страсти, цвет смерти. И не просто так сидеть в кресле и запивать, а читать стихи. «Дохлую томную лирику», как выразился Есенин. Вероника любила и чувствовала поэзию. И черное вечернее платье лучше сменить на серебристое с оборками. Умирать в черном слишком пошло, тем более что еще не вечер. Далеко не вечер.

Вероника накрыла журнальный столик тяжелой белой скатертью. Скорее даже не накрыла, а задрапировала. Складки до полу превратили столик в подобие некоего алтаря смерти, придав ему монументальной величественности. Заодно скатерть скрыла царапины. Веронике никогда не было свойственно бережное отношение к вещам, а в последний год и подавно.

Дрожащими нервными пальцами Вероника начала выдавливать в вазу таблетки. Несколько таблеток, упав на пол, разбежались по комнате, но Вероника не стала их искать. И без того хватит, незачем мелочиться. Вазу она поставила в центр, положила рядом томик поэтов Серебряного века, поставила перед ним бокал для вина и только тогда спохватилась, что вина-то у нее нет. С известных пор спиртное у Вероники не задерживалось, выпивалось сразу же, благо повод – плохое настроение – наличествовал постоянно.

Досадно, но ничего не поделаешь – пришлось Веронике отправляться за вином в супермаркет, находившийся в соседнем доме. Магазинная суета совершенно не отразилась на торжественности момента. Вероника не раздумывая взяла с полки две бутылки самого дорогого вина (шестьсот восемьдесят семь рублей сорок копеек за бутылку) и терпеливо отстояла очередь в единственную работавшую кассу, думая о том, какая же, в сущности, гнусная штука жизнь. Недаром кто-то из древних римлян утверждал, что высшее счастье заключается в том, чтобы вообще не родиться.

Ничего, скоро все закончится. Немного осталось. Совсем чуть-чуть.

На душе было печально и… спокойно. Решение принято, выстрадано, нет смысла колебаться и медлить. Сейчас Вероника придет домой, сменит кроссовки на элегантные, но крайне неустойчивые шпильки, откупорит бутылки, сядет в кресло и начнет играть последнюю в своей жизни роль. Степень погруженности в себя и отстраненности от мира была настолько высокой, что Вероника надела к платью кроссовки, чего в обычном состоянии никогда себе бы не позволила. Даже будучи сильно нетрезвой. Кроссовки – к спортивному костюму и к джинсам, к платью – туфли, и желательно сочетающиеся по цвету и стилю. Поход в магазин был не действием, не спектаклем, а всего лишь подготовкой. Можно не обращать внимания на мелочи.

Вероника не обращала внимания на мелочи настолько, что проигнорировала предложенный кассиршей пластиковый пакет и ушла из магазина, держа в каждой руке по бутылке. «Полное вульгаритэ», как сказала бы мама. Интересно, а мама ее ТАМ встретит? А если встретит, то что скажет? Мама у Вероники была строгой, с вечной складкой на переносице…

Много позже Вероника будет вспоминать свое возвращение домой в узком кругу так:

– Представьте себе, как захожу я во двор, вся такая целеустремленная и решительная, бутылки держу крепко, аж пальцы судорогой сводит, а во дворе машин – не протолкнуться, и у подъезда моего стоит целая делегация! И все так понимающе на бутылки смотрят. Приспичило среди бела дня винца попить, что тут такого особенного?

2. Пластический хирург

– Я – пластический хирург! Пластический, а не пластичный. Улавливаете разницу, Геннадий Валерианович?

– Улавливаю. Вы мне не в первый раз это говорите, Александр Михайлович. Но взгляните на эту проблему с другой стороны. Что есть наша жизнь, как не бесконечная череда компромиссов? Точнее говоря – один сплошной компромисс. Или я не прав?

– Начальство всегда право. – Александр сдержанно улыбнулся. – Но…

– Зачем вы так? – скривился Геннадий Валерианович. – Я же разговариваю с вами не как директор с сотрудником, а как умный человек с умным человеком.

– Одно не исключает другого, – заметил Александр.

– Ну, вы же поняли, что я хотел сказать, – Геннадий Валерианович устало вздохнул. – Я же мог бы просто при… распорядиться. В вашем контракте, Александр Михайлович, черным по белому написано, что вы обязаны выполнять распоряжения администрации.

– А еще в нем написано, что я имею право отказаться от лечения пациента с обоснованием причин отказа, – напомнил Александр.

Этот пункт был вставлен в контракт по его настоянию. Пациенты бывают разными. Взгляды на лечение бывают разными. Интересы у клиники и сотрудника могут быть разными. И вообще, не стоит связывать себя по рукам и ногам обязательствами, не оставляя пространства для маневра. Все хорошо в разумных пределах.

– Я не считаю ваш отказ обоснованным! – помотал лысой головой Геннадий Валерианович. – Не счи-та-ю!

– Почему, Геннадий Валерианович? – искренне удивился Александр. – Кажется, я довольно подробно все объяснил. Могу повторить.

Лицо главного врача побагровело. Официально должность Геннадия Валериановича называлась «генеральный директор клиники», но, по устоявшейся традиции, его гораздо чаще называли главным врачом, нежели директором. Руководитель медицинского учреждения, значит – главный врач. Только сам он неизменно употреблял слово «директор». Как положено. Геннадий Валерианович был педантичен до невозможности. И, соответственно, до невозможности занудлив. У него были два любимых конька – порядок и спокойствие. За присказку «спокойствие, только спокойствие», употребляемую к месту и не к месту, сотрудники прозвали Геннадия Валериановича Карлсоном. Он и внешне был немного похож на Карлсона – невысокий бодрый толстячок, только пропеллера нет и волос на голове.

– Я помню то, что вы мне сказали, – нахмурился Геннадий Валерианович. – Но это же детский лепет. «Я не склонен исправлять чужие ошибки». «Прошло столько времени». «Я сейчас очень занят». Это, по-вашему, основания для отказа?

Александр молча кивнул.

– А по-моему, нет! – Геннадий Валерианович негромко хлопнул ладонью по столу, словно аукционист молоточком, давая понять, что торг окончен, и, не удовлетворившись этим, строго посмотрел на строптивого сотрудника.

Строптивый сотрудник никак не отреагировал. Сидел, улыбался краешками губ и смотрел на Геннадия Валериановича. «Как баран на новые ворота!» – раздраженно подумал Геннадий Валерианович и тут же одернул себя, напомнив про вожделенное спокойствие, которое он уже успел утратить начисто. Сердце колотится, в висках стучит – давление, и так и подмывает сказать собеседнику нечто резкое.

Сказал бы, да нельзя. Доктора Берга примет с распростертыми объятиями любая московская клиника. «Любая европейская», – педантично уточнил Геннадий Валерианович, привыкший быть честным с самим собой. Перегнешь палку – лишишься уникального сотрудника. Так нельзя.

Геннадий Валерианович был не просто генеральным директором клиники, но и ее совладельцем. Самым маленьким, «семипроцентным» совладельцем, но эти семь процентов побуждали его обуздывать начальственные амбиции и всегда исходить из интересов дела. А в интересах дела никак нельзя было расставаться с таким сотрудником, как доктор Берг. Поэтому Геннадий Валерианович выдержал небольшую паузу, стараясь максимально подавить раздражение, и дипломатично зашел с другого боку.

– Это же Соймонов, – тоном отца, объясняющего маленькому сынишке очевидные вещи, начал он. – Человек с волшебной палочкой…

«Скорее – с бездонным карманом», – подумал Александр.

– Его расположение стоит очень дорого, – продолжал Геннадий Валерианович. – Это реклама, это статусность, это новые возможности, это связи, это кредиты на супервыгодных условиях. Наша клиника, конечно, крепко стоит на ногах, и мы ни от кого не зависим, но пренебрегать расположением Соймонова было бы неправильно. Как тактически, так и стратегически. Я, как руководитель и совладелец клиники, не могу позволить себе…

«Не позволяйте», – прочел Геннадий Валерианович во взгляде Александра, и раздражение снова овладело им.

– Соймонов хочет, чтобы именно вы занялись его протеже! Вас ему рекомендовали как прекрасного специалиста, Александр Михайлович! Вам бы радоваться, а вы вместо этого нервы мне треплете! Вот как я должен поступить? Позвонить Соймонову и сказать: «Ах, Виталий Виленович, к сожалению, доктор Берг очень занят и вообще он не любит исправлять чужие ошибки»? И что будет потом?

– Соймонов найдет другого пластического хирурга, – предположил Александр.

Геннадий Валерианович изобразил на лице крайнюю степень страдания и махнул рукой. В этом взмахе было столько безнадежного отчаяния, что Александру стало жаль директора. Хороший ведь, в сущности, человек Геннадий Валерианович, не злой, не подлый, не самодур какой-нибудь.

– Поймите меня правильно, Геннадий Валерианович, я же не выпендриваюсь и не цену себе набиваю. Я просто не хочу связываться с этой вашей Алецкой. Я давно уже зарекся что-то за кем-то переделывать и взял за правило…

– Ну почему? – Главный врач совершенно по-женски всплеснул руками. – Почему вы придумали себе такое правило, Александр Михайлович?!

– Во-первых, далеко не все можно исправить, – начал перечислять Александр, загибая пальцы на правой руке. – Увы, испортить легко, а исправить трудно. Про «сделайте мне так красиво, как мне тогда обещали» я вообще промолчу, чудеса – это не по моей части. Во-вторых, пациенты, имеющие в анамнезе негативный опыт, крайне сложны в работе. Сознательно или неосознанно они переносят весь этот негатив со старых врачей на новых. Это очень сильно мешает работе, потому что никак не получается установить контакт. А я, например, не могу работать без контакта с пациентом. Я должен понимать пациента, и пациент должен понимать меня. В-третьих, я не очень-то люблю работать с богемой…

– Это вы не раз уже говорили, – поморщился Геннадий Валерианович. – Лучше скажите, с кем вы любите работать.

– Больше всего я люблю работать с деловыми людьми, – улыбнулся Александр. – С ними проще. Они прагматики, я тоже прагматик. Дальше продолжать, Геннадий Валерианович?

– Продолжайте, раз начали, – буркнул главный врач.

– В-четвертых, вы упомянули про проблемы с алкоголем…

– Проблемы с алкоголем? – саркастически переспросил Геннадий Валерианович. – Мы что с вами, Александр Михайлович, в Саудовских Аравиях живем? Да у нас сплошь и рядом эти проблемы. У каждого первого!

– У вас они есть, Геннадий Валерианович? – поинтересовался Александр.

– Нет, – Геннадий Валерианович немного опешил от столь неожиданного вопроса.

– И у меня тоже нет, – Александр снова улыбнулся. – И я могу назвать множество знакомых нам обоим людей, у которых нет проблем с алкоголем. Так что вы немного преувеличиваете. Я, кстати, не совсем правильно выразился, Геннадий Валерианович. Проблемы с алкоголем, как таковые, меня не смущают, в конце концов, каждый сам выбирает, что ему пить. Меня смущает недисциплинированность, ярким проявлением которой являются эти проблемы.

– Ну да, – кивнул главный врач. – Вы же немец. Порядок прежде всего и все такое.

Вообще-то Александр был потомком немецких переселенцев, перебравшихся в Россию при Екатерине Второй. За три века немецкая кровь изрядно разбавилась, и родным языком у Бергов давно стал русский, но тем не менее многие считали Александра немцем, тем более что ему были свойственны все канонические черты этой нации – любовь к порядку, пунктуальность, сдержанность. Со сдержанностью, впрочем, иногда возникали проблемы, и причиной тому были казацкие корни. Бабушка с материнской стороны, Анна Тимофеевна, происходила из старинного забайкальского казачьего рода Войлошниковых. От нее Александр унаследовал карие глаза и вспыльчивость, которая, как ее ни подавляй, время от времени проявлялась. Причем в самых неожиданных обстоятельствах.

Сегодня Александр был совершенно спокоен. Еще немного, минут пять-десять, и неприятный разговор закончится. Геннадий Валерианович вздохнет, скажет свое обычное «Вольному воля, спасенному рай» и отпустит Александра с миром. Подуется, конечно, дня три, а потом отойдет. Он вообще-то отходчивый и плохого старается не вспоминать.

– И в-пятых, у меня совершенно нет времени, – добавил Александр, загибая большой палец. – Все операции расписаны на два месяца вперед.

Об этом, впрочем, можно было и не напоминать. Но тоже ведь довод.

Александр разжал пальцы, давая понять, что закончил перечислять причины. Если Геннадий Валерианович все еще думает, что он набивает себе цену, то можно повторить все в более доходчивой форме. Рабочий день закончился, никаких планов на вечер нет, можно хоть до полуночи сидеть в кабинете главного врача и переливать из пустого в порожнее. Рано или поздно Геннадий Валерианович сдастся, но лучше бы, конечно, пораньше. Пререкания с руководством далеко не самый приятный вид досуга.

– Так-то оно так, – Геннадий Валерианович снова вздохнул и капитулировал. – Ох, не знаю, что сказать Соймонову…

– В нашей клинике работает столько высококвалифицированных специалистов… – как бы между прочим заметил Александр, желая немного подсластить Геннадию Валериановичу горечь поражения. – Можно сказать, что корифей на корифее сидит и корифеем погоняет.

Примерно так оно и было. В клинику «La belle Hélène»[1] врачей брали с большим разбором. Даже с очень большим, с огромным, можно сказать, разбором. Сюда вообще никого не брали в полном смысле этого слова, а настойчиво приглашали или переманивали. Устроиться в «La belle Hélène» по своей инициативе было невозможно, инициатива должна была исходить от администрации, то есть непосредственно от Геннадия Валериановича. В хедхантерстве[2] Геннадию Валериановичу не было равных. Он умел подать свою клинику, то есть обрисовать преимущества работы в ней, умел обаять, умел прельстить. И еще он никогда не мелочился, если, конечно, дело того стоило.

– Но он-то хотел, чтобы вы…

Договаривать Геннадий Валерианович не стал. Поморщился, словно кольнуло в поясницу или зуб вдруг заболел, покачал головой и сказал.

– Всего хорошего, Александр Михайлович.

– Взаимно, – коротко ответил Александр, вставая со стула.

Он подошел к двери, взялся за вычурную бронзовую ручку и в этот момент представил, как сидит сейчас где-то грустная женщина с некрасивым лицом и вспоминает свою прежнюю жизнь. Она еще молода, но у нее все в прошлом – работа, известность, красота. Впереди ничего, кроме унылых однообразных дней, похожих друг на друга как две капли воды. В прошлом – надежды, счастье, яркая, настоящая жизнь. В будущем – серая пустота. Женщина сидит у стола, вспоминает то, что было, и, ужасаясь этому «было» (нет ни в одном языке более безжалостного слова), медленно цедит вино из высокого хрустального бокала на длинной тонюсенькой ножке.

Glück und Glas, wie leicht bricht das.[3]

Воображение у Александра было богатое. Как и положено пластическому хирургу. Если обычная хирургия (отрезал-удалил) – это ремесло, то пластическая – искусство, творчество. Пластический хирург не столько хирург как таковой, сколько ваятель, творец. Великий Микеланджело брал глыбу мрамора и отсекал от нее все ненужное. Примерно так же действуют и пластические хирурги – ненужное отсекают, а нужное добавляют. И, прежде чем начать работать, надо четко представлять, что ты хочешь получить. Как же тут без воображения? Лев Яковлевич, учитель и наставник Александра, в докомпьютерную эпоху лепил лица своих пациентов из глины, чтобы показать, чего именно он хочет достичь. Сейчас благодаря компьютерным программам все гораздо проще, но все равно надо хорошо представлять, чего ты намерен добиться в конечном итоге.

Женщина подняла голову и встретилась взглядом с Александром. Взгляд ее был бесстрастным, и в то же время в нем явственно ощущалась тоска, переходящая в пронзительно-пронизывающую боль.

Александр постоял несколько секунд, держась за дверную ручку, а потом вернулся обратно. Сел на стул, достал из бокового кармана халата блокнот, а из нагрудного ручку и сказал:

– Я возьму Алецкую, Геннадий Валерианович. Сам ей позвоню. Продиктуйте, пожалуйста, телефон.

Около минуты Геннадий Валерианович боролся с удивлением. Потом хмыкнул, то ли выражая удовлетворение достигнутым результатом, то ли недовольство – незачем было столько времени тратить на пререкания, и продиктовал Александру оба телефона – домашний и мобильный.

– Запишите на всякий случай телефон помощника Соймонова, – предложил он, но Александр отрицательно мотнул головой.

– Олигархи – это ваша сфера, – сказал он, пряча усмешку. – Тем более что он не родственник пациентки.

– Поклонник – это больше, чем родственник, – заметил Геннадий Валерианович, но Александр уже убрал блокнот.

«Странные они, эти немцы, – подумал Геннадий Валерианович, когда за Александром закрылась дверь. – Сначала «нет-нет-нет», а потом вдруг «да». Удивительно…»

Поразмыслив еще немного над особенностями немецкой души (увы, материала для размышлений было негусто – знакомство с доктором Бергом да впечатления от туристической поездки по Германии), Геннадий Валерианович решил, что дело не в этих самых особенностях, а в его таланте психолога. Сумел же – убедил, несмотря на сопротивление. Можно гордиться.

– Что ни говори, а я все-таки умею находить общий язык с людьми, – сказал Геннадий Валерианович супруге за ужином. – Порой это так трудно, но я справляюсь…

Супруга улыбнулась и ответила своим обычным:

– Ты у меня вообще умничка. Положить еще рыбки?

Рыбку Геннадий Валерианович уважал. Вкусно, полезно, не слишком калорийно. И фосфора много, а фосфор это о-го-го…

Александр в это время тоже ужинал – грыз яблоко, запивал его зеленым чаем и попутно искал в Интернете сведения о Веронике Алецкой. Перед тем как начать общение с пациентом, надо узнать о нем как можно больше. Тогда и контакт наладится сразу, и проблем не будет.

Сведений было много, но все они были давними, как минимум двухлетней давности. А дальше – ничего. Пустота, информационный вакуум. Так бывает. Так часто бывает. Слава изменчива и капризна.

– Вероника Алецкая, – вслух сказал Александр, прислушиваясь к тому, как звучит это имя.

Алецкая. Редкая фамилия. У Александра не было ни знакомых, ни пациентов с такой фамилией. Или это псевдоним? Актеры любят брать звучные псевдонимы. Алецкая – красивая фамилия. И Вероника красивая. Была, во всяком случае…

3. Через тернии к славе

Алецкая – это не псевдоним, а настоящая фамилия, доставшаяся Веронике от отца. Кроме фамилии отец ей ничего не оставил – он ушел из семьи за месяц до рождения Вероники. Ушел и пропал, как в воду канул. Ни весточки, ни алиментов.

– У всех отцы как отцы, – вздыхала мать, гладя Веронику по кудрявой головке, – а у тебя не поймешь что.

– Папа хороший, – возражала Вероника. – Только он очень занят.

Про то, что отец занят какими-то важными делами, Вероника придумала сама, без помощи матери или кого-то еще. Детская логика – если папы нет с нами, значит, он сильно чем-то занят. Как освободится – сразу же приедет. С подарками.

– Занят, – соглашалась мать и меняла тему разговора.

Чаще всего она переключалась с отца на дочь – начинала хвалить Веронику. Не дочь, а сокровище – умница, красавица, помощница. Все на словах понимает, без ремня. В поселке, где родилась и провела свое детство Вероника, ремень был главным воспитательным атрибутом.

Главный воспитательный атрибут – ремень. Главный атрибут досуга – бутылка. Линия жизни прямая как стрела – детский сад, школа, техникум, замужество, семья, дети, завод, пенсия, кладбище. Осторожно, двери закрываются, следующая остановка… и так до конца.

Веронику работа на заводе не привлекала. Чего там хорошего – шум, грязь, смешные деньги, ноль перспектив. Еще в детском саду, сыграв мышку в спектакле про репку, Вероника вкусила сладость актерства и решила, что непременно, во что бы то ни стало, станет актрисой. Сдохнет, в лепешку расшибется, а станет. Потому что не видит для себя другого пути, другой стези.

Класса до восьмого мать относилась к этому спокойно. Какая девочка не мечтает стать актрисой? Мечтать не вредно. Но, поняв, что Вероника не просто мечтает, а всерьез намерена ехать в Москву и «учиться там на артистку», мать встала на дыбы.

– Какая Москва?! – кричала она чуть ли не каждый вечер. – Не пущу! Хочешь в институт – поступай в Красноярске! И специальность выбери нормальную какую-нибудь!

Самыми нормальными специальностями в ее представлении были бухгалтер или педагог.

– В Красноярске скучно! – огрызалась Вероника. – И специальность у меня самая лучшая, другой не надо.

Мать выходила из себя и начинала говорить про артисток нехорошее. И лентяйки они все, и алкашки, и проститутки, и детей почти ни у кого нет из-за постоянных абортов. Вероника поначалу возмущалась такой злобной дремучестью, спорила, пыталась переубедить, но быстро поняла бесперспективность подобного подхода и начала отмалчиваться. Правильная, в общем-то, тактика, ведь если не подливать масла в огонь, то огонь быстро погаснет.

Где-то через год мать частично сдалась. Смирилась с тем, что дочь будет артисткой, но по-прежнему выступала против учебы в Москве.

– В Красноярске же есть институт искусств, – убеждала она. – Красноярск близко, на выходные можно приезжать домой, да и спокойнее-то в Красноярске…

Веронике спокойствия не хотелось, даже наоборот – ей хотелось беспокойной столичной жизни, которая отсюда, из далекого сибирского поселка, представлялась вечным праздником, феерически ярким, упоительно радостным… В Москве была настоящая жизнь. Там были ВГИК, ГИТИС, «Щука»[4], «Щепка»[5], Школа-студия МХАТ… Окончишь – и все двери открыты перед тобой, выбирай любую. А куда податься после Красноярского института искусств? В местный ТЮЗ[6] на амплуа вечной Снегурочки – Дюймовочки? Такого «счастья» Веронике и даром было не надо. Ее манили заоблачные высоты, слава, признание…

– Жизнь – это спектакль, и от нас зависит, какую роль мы в нем получим, – говорила она подругам.

Подруги млели, закатывая глаза. Они верили, что Вероника станет актрисой, иначе бы они с ней не дружили. Верили и восхищались.

В Москву Вероника приехала со ста тридцатью рублями и большими надеждами. Сто тридцать рублей (семьдесят пять Вероника скопила, разнося почту во время летних каникул, пятьдесят пять дала мать) были по тем временам солидной суммой, можно сказать – средней месячной зарплатой. Во всяком случае, Вероника рассчитывала, что этих денег ей с лихвой хватит на то, чтобы прожить в столице два месяца, до тех пор пока она не поступит во ВГИК или в ГИТИС. А там уже и общежитие будет, и стипендия. Главное – поступить.

Двадцать пятого августа Вероника отправила маме телеграмму из трех слов «Поступила все нормально». Куда именно поступила, уточнять не хотелось, потому что никуда она не поступила, а устроилась уборщицей на автомобильный завод имени Ленинского комсомола, производивший почти забытые нынче автомобили «Москвич». Работа была не ахти какая, но зато давала деньги на жизнь, временную прописку в Москве и койку в общежитии. Домой Веронике возвращаться не хотелось. Точнее, она просто не могла вернуться в родной поселок, откуда уезжала совсем недавно вся такая возвышенно-одухотворенная, проигравшей, побежденной обстоятельствами. Нет уж, лучше так, уборщицей, зато в Москве. «Главное, зацепиться в столице, а там все сложится», – рассуждала Вероника.

Обиднее всего было то, что во всех местах, куда Вероника пробовала поступить, от «Щуки» до ГИТИСА, она неизменно срезалась на творческом конкурсе, во время демонстрации своих актерских способностей. Чрезмерное волнение (а кто бы на ее месте не волновался бы?) обернулось скованностью и излишком пафоса. Короче говоря – держалась Вероника ненатурально. Человек, менее уверенный в себе и своей одаренности, сдался бы и начал искать себе новое поприще, но Вероника верила в себя и в свою счастливую звезду. Ей просто не повезло, но это же не означает, что ей никогда не повезет. Повезет, да еще как повезет, так повезет, что все ахнут!

Пока что ахала только Вероника. С непривычки от швабры и тяжелых ведер с водой немилосердно болели спина и руки. Хорошо еще, что симпатичную Веронику поставили уборщицей в здание заводоуправления, а не в какой-нибудь из заводских цехов. Постепенно Вероника привыкла, втянулась, освоилась, даже записалась в театральную студию при заводском Дворце культуры. У завода (подумать только!) имелся свой собственный молодежный драматический театр. Не бог весть что, обычная, в сущности, самодеятельность, но название! Не «коллектив самодеятельности», а «театр»! В названиях вся соль, вся сокровенная суть. В письмах матери и подругам Вероника с упоением рассказывала об учебе, о своих достижениях, о ролях, которые она играла, о новых знакомствах, о хорошей московской жизни… На самом деле все обстояло далеко не столь радужно, но в студии Веронику «обтесали» (сама она в этом контексте употребляла глагол «отшлифовать»), научили правильно держаться на сцене и правильно подавать себя, в результате чего на следующий год она поступила в вожделенный ГИТИС. Повезло, звезды выстроились на небе наилучшим образом, творческий конкурс прошел на ура, остальные экзамены удалось сдать на четверки и пятерки (память у Вероники была отменной и голова варила хорошо), в результате чего Вероника наконец-то стала студенткой.

На дворе был 1985 год, разгар всесоюзной борьбы с пьянством и алкоголизмом. Жестокой, надо сказать, борьбы. Партия и правительство насаждали поголовную трезвость крайне суровыми, беспощадными мерами.

Новый год без шампанского и салата оливье – это не праздник, а так – дата в календаре. Сразу же после боя курантов в общежитие на Трифоновской улице нагрянула комиссия, возглавляемая заместителем декана режиссерского факультета. Вероника, немного перебравшая шампанского, наговорила комиссии дерзостей, некоторые из которых можно было счесть политически провокационными, в результате чего была исключена не только из института, но и из комсомола. Остальные участники застолья получили выговора с предупреждением, потому что сидели тихо и не качали права.

Вероника до последнего не верила, что ее исключат. Надеялась, что поругают-поругают и простят, сжалятся, спустят на тормозах. В сущности, она ничего такого страшного не сделала. Ну, сказала, что раз шампанское продается в советских магазинах, то почему бы советским людям его не пить? Ну, назвала генерального секретаря Горбачева «минеральным секретарем». Ну, вырвала из рук секретаря институтского комитета комсомола початую бутылку шампанского и демонстративно допила ее. Разве можно из-за этого ломать человеку жизнь? Тем более что, протрезвев, Вероника осознала содеянное и выразила раскаяние не только в устной, но и в письменной форме.

Оказалось, что можно. Пришлось Веронике снова устраиваться на работу. На сей раз это оказалось сложнее. «Вы не состоите в комсомоле? – удивлялись кадровики. – Почему? Ах, вот оно что… К сожалению, ничего вам предложить не можем» Еле-еле удалось устроиться на один из деревообрабатывающих комбинатов, разнорабочей в столярный цех.

Перспективы вырисовывались самые мрачные. Назад, то есть домой, пути нет, впереди – ни единого просвета. Поступать на будущий год заново? В ГИТИС можно больше не пытаться, да и в другие учебные заведения тоже не возьмут. Спросят: «А вы разве не комсомолка?» – и дадут от ворот поворот. Что же теперь, до двадцати восьми лет[7] шваброй махать и доски тягать? Вероника попробовала было вступить в комсомол заново, но ей отказали. «Возможно, через год-другой, – туманно ответил секретарь организации комбината. – Если вы проявите себя должным образом…» «И как, интересно, проявлять себя?» – негодовала Вероника. Вместо одной доски сразу три перетаскивать? Или оставаться сверхурочно для уборки цеха?

Чтобы не свихнуться от безнадеги, Вероника пробовала вести «светскую жизнь» – ходила в театры и на выставки, гуляла по центру Москвы. Надо было врастать в «культурную среду», заводить приличные знакомства. Одним из таких знакомств оказался помощник оператора с «Мосфильма», представившийся Веронике режиссером. От него Вероника узнала о том, что на территории ВДНХ находится учебное заведение – творческая мастерская эстрадного искусства, готовящая актеров разных жанров. Поступить туда не так уж и сложно, потому что это не высшее, а среднее специальное учебное заведение, но, закончив курс обучения, становишься дипломированной актрисой. А дальше все в твоих руках…

– Это настоящая кузница звезд! – горячился помощник оператора, поминая Бондарчука, Райкина и других небожителей. – У меня там очень неплохие связи, могу свести с нужными людьми.

От предложенной протекции Вероника отказалась, потому что помощник оператора в обмен на протекцию хотел близости, а ей этого совершенно не хотелось. Веронике нравились красивые, статные, представительные мужчины, помощник оператора был плюгавым заморышем с потными ладонями и неприятным запахом изо рта. Но никто не мешал ей поступить в мастерскую самостоятельно, что она и сделала. К тому времени началась так называемая перестройка, и на многое начали смотреть проще. Про комсомол при поступлении ничего не спрашивали. Не состоит Вероника в рядах, так и не состоит, ничего страшного.

Дальше дела пошли в гору, видимо, кто-то там, в незримых горних высях, решил, что хватит испытывать Веронику на прочность, пора бы и вознаградить за все пережитое. Шишки перестали сыпаться с неба, настал черед пряников. Две эпизодические роли в нашумевших «перестроечных» картинах, некогда безумно популярных, а ныне совершенно забытых, сделали Веронику узнаваемой. Не столько среди зрителей, сколько в профессиональной среде. С подачи известного кинорежиссера Гуцула к ней прилепилось прозвище Большеглазый Одуванчик. Одуванчик – потому что худая и кудряшки на голове. Веронику стали часто приглашать на роли восторженных простушек и неисправимых идеалисток. Роли были далеко не главными, платили ей немного, но Вероника и не думала отказываться от съемок. Она использовала любую возможность для того, чтобы «засветиться» на экране, лишний раз побывать на съемках. Съемки – это среда, съемки – это знакомства, съемки – это шанс. Когда Ира Анисимова закатила скандал режиссеру Большакову («не нравится, как я играю, – играй сам!») и покинула съемочную площадку, гордо вскинув остроносую голову, Большаков не побежал за ней (надоело бегать, не мальчик), а отыскал в толпе отдыхавших актеров Веронику и велел заменить Анисимову. «Разве ж я смогу?!» – сгоряча ахнула Вероника. Момент был такой судьбоносный, что называется «из грязи в князи», вместо роли соседки (два минутных эпизода, три фразы за весь фильм) – главная роль! «Слушай меня – и все получится», – успокоил Большаков. Вероника слушалась, и все у нее получилось. Анисимова потом рвала на короткостриженой голове волосы, кусала локти, и честила Веронику на чем свет стоит, и падала перед Большаковым на колени, но вернуть роль так и не смогла. Сама виновата, незачем было истерить попусту. Подумаешь – режиссер замечание сделал. Режиссеры для того и существуют, чтобы руководить процессом, делать замечания и говорить свое вечное «пробуем еще раз!».

У каждого актера есть своя «фишка», своя особенность, фирменный отличительный знак. У Вероники таким знаком стала легкость. Она играла легко и естественно, и, кроме этого, с ней легко было работать. С вменяемыми и исполнительными людьми вообще легко работать. Вероника старалась не создавать никому проблем. Мудрое качество, ведь создавая проблемы кому-то, мы в первую очередь создаем их самим себе. Имея далеко не самый покладистый характер, Вероника тем не менее держала себя в руках и старалась идти на компромиссы.

– С Алецкой приятно работать, – говорили режиссеры. – У нее крышу никогда не сносит.

В личной жизни Вероника была далеко не столь покладиста. Работа – это одно, а личное – совсем другое. Режиссеру можно простить многое, а если столько прощать спутнику жизни, то зачем он нужен? Лучше другого поискать, тем более что недостатка в кандидатах не было. Однажды почти сложилось, то есть это Веронике показалось, что сложилось, а на самом деле совсем не сложилось, потому что любимый (да еще как любимый!) человек оказался таким нехорошим, что и слова подходящего для характеристики в русском языке не найти. В цензурных его пределах, во всяком случае. Узнав, что Вероника беременна (случайность, но, может, и не случайность, а намек свыше – пора бы уже), он взял ее в такой оборот, так затерроризировал, так запугал, что она сделала аборт. Решающим доводом стал рассказ о множестве генетических дефектов, унаследованных любимым вместе с орлиным профилем и фамилией от предков-аристократов. «Нормального ребенка от меня все равно не родишь», – сказал он как припечатал. Ну и еще много чего наговорил, язык у него был хорошо подвешен, и уязвимые места Вероники он изучить успел, времени было достаточно. На Веронику от всего этого, главным образом от сознания того, что ее, оказывается, нисколечко не любят, накатила такая беспросветная тоска, даже не тоска, а ужас какой-то, что ей в какой-то момент стало все равно. Безразличие ко всему – это самое страшное из того, что может случиться с человеком. В подобном состоянии можно сделать то, о чем придется жалеть всю оставшуюся жизнь. «Пусть это никогда больше не повторится!» – взмолилась Вероника за секунду до того, как подействовал наркоз. Мольба была услышана, но неверно понята. Вероника имела в виду предательство, а получила осложнения с «почти стопроцентной», как выражались врачи, перспективой бесплодия.

На фоне пережитого былые мытарства стерлись в памяти, словно и не было их никогда. Автомобильный завод? Деревообрабатывающий комбинат? Гулянка в общежитии? С кем это было? Среди множества полезных качеств, которыми обладала Вероника, было умение быстро забывать плохое. Впрочем, не все, потому что самое плохое намертво врастает в душу, и не до конца. При случае Вероника могла выхватить швабру у не слишком старательной домработницы и устроить мастер-класс по уборке помещений. Опять же любая актриса должна знать простую народную жизнь, чтобы правильно воплощать образы. А то ведь просто смешно, когда на экране девушка из народа неотжатой тряпкой полы трет. Все должно быть достоверно. Готовясь к роли Маши в сериале «Летопись счастья», Вероника научилась доить корову и освоила такой девайс, как самопрялка. В роль надо вживаться, ею жить, тогда и результат будет соответствующий. С каждого спрашивается по способностям и воздается по заслугам.

Года до девяносто пятого Вероника соглашалась на любую предложенную ей роль. Потом приглашений стало так много, что пришлось выбирать то, что больше по душе, или то, что выгоднее. Многие актеры выбирали между кино и театром, совсем уходя со сцены, но Вероника так поступить не могла. Она дорожила театром, как возможностью прямого живого контакта со зрителями. Одно дело – аплодисменты по окончании премьерного показа и совсем другое – аплодисменты по окончании спектакля. Кино берет своей массовостью, но того уровня душевности, что есть в театре, в кино не будет никогда. Для Вероники было очень важно играть и наблюдать реакцию зала. Эмоциональная подпитка, вечное самоутверждение в профессии, ощущение единства с теми, для кого ты играешь, целостность действия, в конце концов. На сцене пьеса, действие отыгрываются от начала до конца и каждый раз по-новому. В кино же нет никакой целостности. Снимаются отдельные эпизоды, и потом уже из них монтируется фильм. В кино нет ощущения того, что ты выходишь и проживаешь жизнь своей героини, только потом, когда смотришь готовый фильм, можно ощутить нечто отдаленно схожее, да и то не всегда. В общем, кино – это кино, а театр – это театр, и этим все сказано.

К тому же Вероника была осторожной и в какой-то мере суеверной, поэтому не любила складывать все яйца в одну корзину. Уйдешь «с головой» в кино, а вдруг перестанут снимать и никаких «запасных аэродромов» не будет? Нет, лучше совмещать сцену со съемочной площадкой. Разумеется, если бы в театре Веронике доставались роли второго или третьего плана, то она бы без сожаления рассталась со сценой. Но роли были одна другой лучше, Вероника считалась если не «примой», то, во всяком случае, одной из ведущих актрис. Как говорил главный режиссер Майк Азаров: «На Алецкую зритель ходит». А еще бы ему не ходить, зрителю-то!

В новое тысячелетие Вероника вступила известной актрисой, лауреатом множества наград и премий, можно сказать – звездой. И все сама, сама, без посторонней помощи, без чьего-то могущественного покровительства. Классический пример селф-мейд вумен. Мечта сбылась, жаль только, что не с кем было разделить эту радость – мать давно умерла, а мужчины в жизни Вероники менялись так часто, что ни одного из них нельзя было рассматривать в качестве близкого, родного человека. Мужчина появлялся, очаровывал, некоторое время все было хорошо, а затем Веронике становилось скучно… Или она начинала замечать то, чего не замечала раньше… Или бурный жизненный ритм становился помехой дальнейшему развитию отношений… Очень часто все портила ревность, большей частью надуманная, но от того не менее противная. Непросто быть мужчиной известной актрисы, непросто сознавать, что твоя женщина, как выразился один из Вероникиных избранников, «принадлежит всем, кто вовремя включит телевизор». Да и характер у Вероники был не сахарно-медовый, а скорее уксусно-горчичный. На работе и вообще на людях она держала себя в строгих рамках, закрывая глаза на многое, что ей не нравилось, а дома не считала нужным притворяться. Если еще и дома притворяться и играть какую-то выдуманную роль, так получится, что вся жизнь – сплошное притворство, одноактная пьеса, растянутая на много-много лет. В общем, личная жизнь не складывалась, но до поры до времени Веронику это не беспокоило, потому что казалось, что все еще сложится, все еще у нее впереди. Да и некогда, в сущности, было размышлять на тему своего одиночества, потому что жизнь была насыщенной и даже перенасыщенной самыми разнообразными событиями.

Была жизнь. Была. Была и прошла…

4. Лучшее – враг хорошего

Годы не красят – это так. А если и красят, то чем-нибудь таким – внутренним светом, мудростью прожитых лет, но все, что только может обвиснуть, начинает обвисать, морщин становится все больше и больше, в волосах проступает седина… Грустно, грустно.

Когда-то давно, на заре артистической карьеры, Веронике казалось, что она всегда будет молодой. Такой, как сейчас – молодой, обворожительной, сексапильной. Прав был поэт, сказав, что «мы все сойдем под вечны своды», но до поры до времени об этом не задумываешься. И неумолимого бега времени не ощущаешь. Время не бежит, оно ползет или просто стоит на месте. Тик-так, а стрелки не шелохнутся. Но наступит день и…

Беда Вероники, ее личная трагедия, заключалась в том, что она не была готова принять свой возраст, не была готова к переменам такого рода и, как следствие, не смогла принять то, что надо было принять. У каждого возраста, как и у каждого времени года, есть свои преимущества и свои недостатки. Вместе со зрелостью приходит мудрость, приходит уверенность в себе, да много чего приходит. Важно разглядеть, понять, принять и жить с этим дальше. Кризис среднего возраста преодолим, иногда люди справляются сами, иногда им для этого требуется посторонняя помощь. Сорок лет – это всего лишь двузначная цифра, круглая дата, очередная веха, не более того. Это не рубеж, за которым жизнь превращается в увядание, и не роковая черта, делящая жизнь надвое. Это всего лишь цифра – четверка и ноль. Время вспять не повернуть, так какой смысл впадать в депрессию по поводу того, что мы не в силах изменить? Как верно сказано в общеизвестной молитве о спокойствии: «Господи, дай мне душевный покой, чтобы принять то, что я не могу изменить, дай силы изменить то, что могу, и дай мудрости, чтобы отличить одно от другого».

Веронику сознание того, что ей исполнилось сорок лет, угнетало неимоверно. «Надо же – сорок лет! – ужасалась она. – Бо́льшая половина жизни прожита… Бо́льшая половина… Страшно подумать!» Вспомнила, что мать умерла, не дожив неделю до шестидесяти двух лет, и ужаснулась еще сильнее – не бо́льшая половина, выходит, а все две трети.

А казалось бы…

А еще совсем недавно…

А закроешь глаза, и вроде как вчера…

Сорокалетие праздновать не принято – плохая примета. «Да никакая это не плохая примета, а просто очень гуманное правило, – думала Вероника, глядя с тоской в зеркало. – Чего тут праздновать? Какие могут быть поздравления? Впору соболезнования принимать».

Зеркало не радовало, оттуда на Веронику смотрела некрасивая немолодая женщина с неизбывной печалью в глазах и гримасой отвращения к себе самой на бледном лице. И еще эти мешки под глазами… И гусиные лапки вокруг…

– Года текут, года меняют лица. Другой на них ложится свет[8], – продекламировала вслух Вероника.

Меняют, да.

Ванная гостиничного номера была выложена зеленой кафельной плиткой, и на этом фоне лицо казалось еще более бледным. А лампа, висевшая над зеркалом, светила прямо в лицо (чей только воспаленный разум придумал ее сюда присобачить?), не только безжалостно высвечивая все недостатки, но и делая его шире.

Уже больше недели Вероника не высыпалась, потому что сон у нее был чутким, а слышимость в отеле замечательной. В таких отелях только шпионов селить, уж им-то тут было раздолье – подслушивай сколько хочешь. Ночами Вероника просыпалась по нескольку раз – от шагов в коридоре, дверных хлопков, разговоров и прочих звуков, которые производили другие постояльцы. А в шесть часов утра на улице начинали шкрябать метлами по асфальту дворники, и это шкрябанье было слышно даже при наглухо закрытых окнах. «Наглухо» – ха! К гостиничным окнам это слово не подходило – какое может быть «наглухо», когда все слышно? Противные дворники не ограничивались шкрябаньем, время от времени они гортанно-жизнерадостно перекликались друг с другом. Вероника закатила уже три истерики заместителю директора съемочной группы, ведавшему размещением актеров, требуя переселить ее в нормальную гостиницу. Заместитель директора разводил короткопалыми руками и бубнил: «Я бы с радостью, Вероника Николаевна, но это же Евпатория!» И взгляд у него при этом был словно у нашкодившего кота. Можно подумать, что в Евпатории нет нормальных гостиниц! Есть, конечно, только каждый норовит урвать в свой карман сколько-то от бюджета, вот и экономят на всем, на чем только можно.

Недосып, плюс ежедневные четырнадцатичасовые съемки, плюс выпитая в скорбном одиночестве бутылка текилы (все-таки дата!) совершенно не красили Веронику. Ей бы принять расслабляющую горячую ванну да лечь спать (после такого количества текилы сон должен быть крепким, невзирая на внешние раздражители), но вместо этого она продолжала стоять, опершись руками на края раковины, и смотреть на себя в зеркало. Смотрела и расстраивалась, расстраивалась, но смотрела. Охота пуще неволи.

Вероника стояла не прямо, а немного склонилась вперед, потому что раковина находилась низко. Эта поза добавила огорчения – полы халата распахнулись, и в зеркале хорошо были видны отвисшие груди. Не так уж они и отвисали, еще неделю назад Вероника по этому поводу практически не расстраивалась, но сегодня… Сегодня все ложилось один к одному, все происходящее нанизывалось только на черную нить.

Оператор Гордеев поинтересовался, доводилось ли Веронике пробовать легендарный советский портвейн «Агдам». То есть не портвейн, а эрзац-портвейн, в Португалии за продажу такого дерьма расстреляли бы без суда и следствия. Или с судом – какая разница, но расстреляли бы точно. Жуткой отравой был этот «Агдам», сногсшибательный в прямом смысле этого слова. Вероника, не поняв подвоха (Гордеев – корифей мелкой подлянки, потому что импотент), ответила, что доводилось. И только сейчас она поняла, что это был не просто вопрос, а толстый прилюдный намек на ее возраст. Советского Союза с его напитками и закусками уже почти четверть века не существует, а Алецкая пробовала советский эрзац-портвейн, то делайте выводы… Неутешительные.

Парикмахер Модест, у которого Вероника была накануне отлета из Москвы, нахваливал какую-то новую маску для волос, напирая на слово восстанавливающая. Восстанавливающая… Как говорили древние римляне «Sapienti sat» – понимающему достаточно. Вероника очень часто использовала это выражение, подхваченное еще во время недолгой учебы в ГИТИСе от одного из преподавателей, но сейчас оно прозвучало в уме словно приговор.

Понимающему достаточно. Ты все поняла, Вероника? Или тебе нужно еще…

Память услужливо напомнила о том, что двоюродная сестра Ира в сорок лет стала бабушкой. Мрак беспросветный. Нет-нет-нет! Это ветвь Иринина такая, непутевая, все девчонки беременеют в выпускном классе. Замуж со школьной скамьи называется. Вероника далеко еще не бабушка… Какая она бабушка? Она еще девочка…

Чтобы доказать себе самой, что года над ней не властны, Вероника отцепилась от раковины, грациозно раскинула руки в стороны (ей всегда нравились широкие рукава, при взмахе похожие на крылья), принужденно улыбнулась и попыталась крутануться перед зеркалом на одной ноге, благо размеры ванной это позволяли. Единственным, что радовало в этой паскудной гостинице, было обилие пространства. Крутанулась неудачно, подошва тапки скользнула по мокрой плитке (умывание холодной водой лица не освежило, а вот пол был залит основательно), нога уехала в сторону, и Вероника упала. Падение получилось неудачным – Вероника с размаху приложилась виском о край раковины (как только череп выдержал, ведь височная кость самая хрупкая) и потеряла сознание. Когда сознание вернулось, попыталась встать, но не смогла – голова кружилась, а ноги подкашивались. Пришлось на четвереньках ползти до кровати.

По пути Вероника два раза останавливалась – ее тошнило. Прямо на ковролин, а куда же еще? Взобравшись на кровать, она сняла трубку стоявшего на тумбочке телефона, набрала ноль с тройкой и простонала в ответ на «слушаю вас»:

– Я, кажется, умираю. Спасите.

Телефон был местный – набирай любые цифры или не набирай, все равно дальше ресепшен не пробьешься. Владелец гостиницы, которому надоело оплачивать из своего кармана чужие счета за межгород и за приватные разговоры, отключил номера от телефонной сети, рассудив, что в эпоху мобильной связи стационарные телефоны никому не нужны. Дежурный администратор вызвала «Скорую помощь» и, взяв на помощь охранника, прибежала спасать Веронику.

День рождения закончился в реанимационном отделении местной больницы. Вероника, уже протрезвевшая и оклемавшаяся, порывалась встать и уйти, а дежурный врач просил ее остаться и пройти обследование.

– Надо бы провериться, – бубнил он, – внезапная потеря сознания в вашем возрасте…

– Да я просто поскользнулась! – настаивала Вероника. – И ударилась головой о раковину… При чем тут мой возраст?

За упоминание о возрасте хотелось придушить улыбчивого доктора. Только вот шея у доктора была толстой-толстой, бычьей, неохватной. Совсем не по изящным рукам Вероники. Пришлось подавить желание.

Вероника ушла утром. На память о посещении ей выдали выписку, которая сразу же куда-то затерялась, и рентгеновские снимки Вероникиного черепа для последующей консультации у московских светил. Вероника нашла снимкам другое применение – продемонстрировала их на съемочной площадке. Так, ради прикола, хотелось оживить хмурое начало рабочего дня. Народ оживился, начал хвалить классические пропорции Вероникиного черепа, а скрипт-супервайзер[9] Жанна, волоокая длинноносая каланча, углядела внизу рядом с фамилией и инициалами Вероники год ее рождения. И не только углядела, но и озвучила, дрянь такая! Сказать, что едва-едва пришедшее в норму настроение было безнадежно испорчено, означало не сказать ничего. И зачем этим докторам понадобилось написать год рождения рядом с фамилией? Ладно бы была она Иванова или, скажем, Кузнецова, тогда еще понятно, зачем нужен год рождения – чтобы с какой-нибудь однофамилицей не перепутать. Но Алецкая – это же редкая фамилия! А Веронику Алецкую вообще ни с кем спутать нельзя!

Только открой дверь плохим думам, и от них не будет спасения. Сконцентрировавшись на возрастной теме, Вероника вспомнила многое – начиная с уменьшения количества приглашений от режиссеров и заканчивая все более частыми посещениями стоматолога. Проклятое время – бежит, бежит, торопится, и не угнаться за ним!

Вероника была человеком действия, иначе бы она и не стала известной актрисой. «Под лежачий камень вода не течет» – было ее девизом. Есть проблема, которая осложняет жизнь? Надо ее решить!

По существу решение было правильным и состояло из двух пунктов.

Пункт «а» – взять себя в руки и перейти наконец-то к здоровому образу жизни. Перейти на деле, а не в мыслях. Есть не то, что хочется, а то, что полезно или хотя бы не вредно, больше двигаться, регулярно, а не два-три раза в год по вдохновению, заниматься спортом. И наконец-то освоить навороченный велотренажер, подаренный два года назад очередным несостоявшимся спутником жизни. Короче говоря – взяться за ум!

Пункт «б» – отдаться в добрые и надежные руки пластических хирургов, этих кудесников и чародеев, возвращающих человеку утраченную молодость и исчезнувшую красоту. Одними шлифовками, массажами и масками уже не обойтись, пришло время серьезных мер. Радикальных.

Выражение «радикальные меры» очень импонировало Веронике. Звучное оно, убедительное. Скажешь «в случае отказа я буду вынуждена прибегнуть к радикальным мерам» – и собеседник тотчас же сдувается, уступает. Или, например, «примите радикальные меры, чтобы подобное больше не повторялось». Сразу понятно, что от собеседника требуются реальные действия, а не отговорки.

«Я еще стану прежней, – убеждала себя Вероника. – Все поправимо, спасибо прогрессу. Нынче из таких крокодилов Дюймовочек делают… А мне, в сущности, надо не так много – чтобы снова стало гладко и упруго».

Все знают, что аппетит приходит во время еды. Также все знают, что стоит только увязнуть коготку и… Еще на этапе формирования пожеланий (сначала надо решить, чего ты хочешь, а потом уже к докторам обращаться) Вероника подумала о том, что неплохо было бы и нос немного подправить, и губы сделать более сочными, а скулы – более объемными. Хорошеть так хорошеть! А грудь не только подтянуть, но и немного увеличить. До полноценного четвертого размера, не более. И тогда красоту Вероники можно будет назвать совершенной…

– Ах, какое блаженство, знать, что я совершенство, знать, что я идеал![10] – пропела Вероника.

В каком-то смысле она была права. Если уж идти на радикальные меры, то результат должен не только соответствовать ожиданиям, но и превосходить их. Чтобы явиться поклонникам такой жар-птицей, на которую без рези в глазах смотреть невозможно.

Эту аналогию с жар-птицей, неожиданно пришедшую ей на ум, Вероника потом вспоминала не раз, когда глядела на себя обновленную в зеркало и чувствовала натуральную резь в глазах, как будто песку в них кто-то насыпал. Зажмуривалась, трясла головой, открывала глаза и в который уже раз убеждалась, что наваждение никуда не исчезло. Вернее, убеждалась, что никакое это не наваждение, а горькая-прегорькая правда.

Маркетинг, в смысле – изучение рынка услуг, Вероника проводила самостоятельно. Столь важное и столь деликатное дело никому не поручишь – все сама, сама. И информацию приходится собирать по крупицам, потому что не принято как-то у нас хвастаться визитами к пластическим хирургам. Это не массажисты, которых открыто хвалят, ругают, рекомендуют. И не парикмахеры. И не домработницы. И не стоматологи с гинекологами, в конце концов, не говоря уже о психоаналитиках. Упоминать о том, что ты ходишь к психоаналитику, стильно и современно (Вероника тоже было, поддавшись модным течениям, лет пять назад завела себе личного психоаналитика, но занудство за собственные деньги ей не понравилось), хвалить своего стоматолога вполне допустимо, но ни в коем случае нельзя упоминать о том, что ты сделала пластическую операцию. В лучшем случае прослывешь дурой… И все подыгрывают – видят же, что человек только что с операционного стола, но говорят: «Ах, как вы похорошели!» И слышат в ответ: «Ах, эта моя новая диета – просто чудо!» Про диеты, кстати говоря, тоже можно рассказывать без проблем, никто тебя не осудит. Анеля Гагарина в прошлом году увлеклась сырым мясом настолько, что рассказывала всем, как стащила кусочек из собачьей миски и каким укоризненным взглядом после этого на нее смотрел ее доберман. Анекдот из домашней жизни звезды, не более того.

Вероника изучала сайты клиник, читала отзывы (не только на сайтах, где пишут только хорошее, но и в других местах) и, если клиника производила хорошее впечатление, звонила туда, не называя себя, и «зондировала почву». По телефону, во время первого же разговора, проясняется очень многое. Голос в трубке – своеобразная визитная карточка фирмы. Если сотрудники, отвечающие на звонки, любезны и компетентны, то есть толково отвечают на вопросы, клиника, скорее всего, хорошая. Если же любезности и компетентности не наблюдается, а в ответ на вопросы по десятому разу талдычат зазубренные фразы, толком ничего не объясняя, то ну их на фиг, таких корифеев. На «самые выгодные предложения» Вероника не обращала внимания. И ежу понятно, что хороший хирург, да к тому же пластический, за копейки работать не станет, это вам не маляр-гастарбайтер. И абы какие материалы, то есть самые дешевые, дорожащая своей репутацией клиника использовать не станет. И оборудование нужно хорошее, а все хорошее стоит дорого. Веронику интересовала не цена, а качество. Деньги у нее были, и экономить на себе она не привыкла. На себе вообще нельзя экономить, потому что если сама себя не побалуешь, то никто тебя не побалует, так небалованной и помрешь.

Из-за строгих критериев отбора итоговый список клиник, из которых надо было выбрать одну, оказался небольшим – всего восемь пунктов. Все восемь клиник следовало посетить, пообщаться с докторами вживую, посмотреть на клинику, прислушаться к интуиции.

Вероника посещала клиники инкогнито, не называя своей фамилии. Ей не хотелось, чтобы поползли слухи о том, что она собирается улучшать свою внешность при помощи операций. Уцепившись за факт посещения клиники, журналисты могут такого напридумывать… Им только повод дай. Три месяца назад какой-то проныра-папарацци сфотографировал Машу Неронову на территории второй инфекционной больницы, что на Соколиной Горе. И сразу же в Интернете и на страницах бульварных газетенок появилась «сенсационная» информация о том, что у Нероновой ВИЧ-инфекция и жить ей осталось недолго. То, что на самом деле Маша навещала сестру матери, отравившуюся несвежим творогом, никого не интересовало и не интересует. До сих пор нет-нет, да и выскочит в Сети заголовок вроде «Наша Маша скоро умрет». Бессовестные, бесчувственные люди! И вся эта грязь льется в таких масштабах, что о том, чтобы засудить клеветников, даже и думать не стоит. Всех засудить денег не хватит, да и толк какой? Не факт еще, что денежное возмещение морального ущерба покроет расходы (услуги адвокатов нынче ох как недешевы), да и извинения будут напечатаны где-нибудь на самом незаметном месте мелким шрифтом. Ну их всех! Гораздо лучше вообще не обращать внимания на все эти сплетни, слухи и домыслы. И нервы сбережешь, и время, и деньги. Некоторые так вообще радуются тому, что их лишний раз где-то упомянули, неважно в каком контексте. Как говорил покойный режиссер Бубновский (царствие ему небесное, хороший был человек): «Хоть горшком назови, только не забывай».

Один раз, правда, Вероника изменила своему правилу и сорвалась. Случилось это, когда Ада Феральская заявила в программе «Приоткрытая дверь», что в отличие от некоторых она никогда не получала роли через постель. Ведущий (им бы только рейтинг всеми правдами и неправдами поднять) поинтересовался, не может ли Ада назвать кого-нибудь из этих самых «некоторых». Фамилий Ада называть не стала, но зато назвала роли, якобы полученные через постель. Сделикатничала, называется, ха-ха-ха. Среди этих ролей две были Вероникиными, и получала она их без всякой постели. Ни у кого из посвященных не могло возникнуть в этом сомнений, поскольку обе картины снимал режиссер Югацкий, никогда не скрывавший своих гомосексуальных наклонностей. Какая тут может быть постель? Но это знали посвященные, а у миллионов телезрителей (аудитория у «Приоткрытой двери» была большая) создалось превратное впечатление о Веронике. Что ж, пришлось Веронике самой напроситься в «Приоткрытую дверь» и так же, не называя имен, а только роли, рассказать немножко интересного (и правдивого!) про Феральскую. Око, как говорится, за око, зуб за зуб, ушат грязи за ушат грязи. Феральская быстро сделала выводы – уже на следующий день после показа выпуска «Дверей» с Вероникой позвонила, начала рассыпаться в извинениях, ссылаясь на то, что бес ее попутал (Вероника знала этого беса, имя которому Зависть), и предложила заключить, как она выразилась, «пакт о ненападении». Побоялась, зараза такая, что Вероника еще в какой-нибудь передаче про нее правду расскажет. Вероника сказала Аде пару ласковых слов, идущих из глубины сердца, и приняла предложение. А не получи Феральская достойный отпор, до сих пор бы хаяла Веронику почем зря. Так что иногда, хочешь не хочешь, а приходится показывать зубы, без этого никак. Без этого тебя сожрут и не поперхнутся. Это в юности, по неопытности и незнанию, Вероника считала, что в актерской среде царят возвышенно-утонченные нравы и друг к другу здесь относятся с уважением и пониманием. А как же иначе, ведь культурная элита, служители Мельпомены, творческие натуры… Сейчас и вспоминать смешно про свой идеализм. У служителей Мельпомены такие же острые локти и зубы, как и у всех остальных, и нравы промеж них царят самые что ни на есть жестокие. Можно быть рядовым педагогом и жить спокойно, можно спокойно жить рядовым бухгалтером, но рядовой актер – это же, в сущности, никто. Ноль без палочки. Ни ролей, ни денег, ни славы, одна только радость – на Новый год подедморозить или поснегурить. Мельпомена сурова – или пан, или пропал, или ты звезда, или можешь считать, что тебя нет.

Вероника объехала все восемь клиник за два дня. Знакомство шло по стандартной схеме – общение на ресепшен, общение с докторами, приблизительная калькуляция. В двух местах Веронику, несмотря на большие дымчатые очки, узнали, поэтому вместо обычных врачей она общалась с руководством клиник. Впечатления были разносторонними, где-то понравилось больше, где-то меньше, но разница была не настолько большой, чтобы выбрать из восьми клиник одну, самую подходящую. Вероника колебалась, прикидывала, чертила таблицы с плюсами и минусами, даже на картах гадать пыталась (она интересовалась этим делом когда-то, нужно было для роли, и считала, что кое-что усвоила), но так и не смогла сделать выбор. Взяла тайм-аут на день-другой и решила, что если так все и будет, то просто ткнет пальцем в список. Наугад, наудачу.

Выбирать вообще очень трудно, а выбирать тех, кому доверишь самое ценное, что у тебя есть, – красоту и здоровье, еще сложнее. О том, как оно может получиться, Вероника имела представление, не первый день на свете жила. Может так получиться, что без слез на себя в зеркало не взглянешь. Но это больше у дилетантов-непрофессионалов, а Вероника выбирала наилучшую клинику из числа самых лучших.

Если затрудняешься в выборе – положись на провидение, оно сжалится и подскажет. Вечером, в первый день тайм-аута, на экране зажужжавшего мобильного телефона Вероники высветился незнакомый номер. Обычно Вероника не отвечала на неизвестно чьи звонки, потому что особо одаренные поклонники ухитрялись добыть номер ее мобильного телефона, хотя симку, из конспиративных соображений, покупала домработница Валя, по своему паспорту. Но в этот раз словно какая-то неведомая сила побудила ее ответить.

– Добрый вечер, Вероника Николаевна, – сказал звонивший, и Вероника тут же по характерному пришепетыванию узнала, что ей звонит директор клиники «Magia di Bellezza»[11], и сразу же вспомнила его имя-отчество.

– Здравствуйте, Борис Антонович, – ответила Вероника. – Чем обязана?

Суховатое «чем обязана?» должно было настроить собеседника на деловой лад. Звездам, случается, звонят не по делу, а просто из желания «пообщаться». Чтобы потом похвастать знакомством в кругу друзей.

– У меня осталось ощущение незавершенности после нашего последнего разговора, – прошелестел Борис Антонович, – вот я и решил… то есть рискнул вас побеспокоить. Даже больше – я рискну еще раз пригласить вас в нашу клинику…

– Зачем? – как ни в чем не бывало поинтересовалась Вероника, давая понять, что она еще ничего не решила.

– Для завершения переговоров, – нисколько не смутившись, ответил Борис Антонович. – Я созвал небольшой консилиум, обсудил с коллегами ваши пожелания и теперь готов разговаривать предметно…

– А как мы разговаривали до этого? – поинтересовалась Вероника.

– До этого мы разговаривали абстрактно. – Борис Антонович выдержал небольшую паузу, словно давая возможность Веронике прочувствовать разницу между абстрактным и предметным разговорами, и продолжил: – Наша клиника несколько отличается от других в плане работы с клиентами. Мы не только говорим об индивидуальном подходе, но и на самом деле работаем не по шаблону, а стараемся исполнить все ваши желания.

На это «стараемся исполнить все ваши желания» Вероника и купилась. Вроде бы ничего особенного, обычные слова, но зацепило. Очень важно к месту сказать нужное слово. Другие говорили про операции, сроки, гарантии, а этот – про исполнение желаний. Пустячок, а приятно. Вероника оттаяла и договорилась с Борисом Антоновичем прямо на завтра.

Борис Антонович продолжил приятно удивлять. Во-первых, показал Веронике на экране своего компьютера ее будущий облик. Не поленился найти в Интернете подходящие фотографии и смоделировал обновленную Веронику в полном соответствии с высказанными ею пожеланиями. Во-вторых, не дожидаясь вопросов, дал Веронике двадцатипроцентную скидку. Из уважения к ее таланту, так и сказал. Это же вдвойне приятно, когда тебе не просто делают скидку, но и красиво ее преподносят, причем без всяких условий, в духе: «Ну, мы надеемся, что вы станете рекомендовать нас своим знакомым». В-третьих, Борис Антонович твердо отметал прочь все Вероникины «а если?» и «а вдруг?», и не просто отметал, а давал по каждому пункту исчерпывающее объяснение. Вероника вдруг почувствовала себя в его кабинете как дома, такое спокойствие снизошло на нее. Определенно – у Бориса Антоновича была харизма, и, кроме того, он прекрасно разбирался в своем деле. Некоторые руководители могут только добиваться выполнения заданных показателей, а этот понимал все нюансы. И Веронику понимал буквально с полуслова, она еще вопрос не успеет сформулировать, а он уже отвечает.

Когда у Вероники не осталось вопросов, Борис Антонович пригласил в кабинет доктора Сидорова, отрекомендовав его как лучшего специалиста клиники. Сидоров Веронике понравился – не мальчик уже, лет сорок – сорок пять, опыт уже успел наработать, говорит веско, уверенность от него так и исходит волнами, глаза умные, руки сильные, мужские такие руки, не пухлые ладошки. Одно слово – мужчина (простонародного «мужик» Вероника не любила, ухо царапало). К такому не только на стол ляжешь, но и в постель… У Вероники сладко заныло внутри, лицо покраснело, а дыхание участилось. Оставалось только надеяться на то, что собеседники подумают, что это она от волнения, а не по какой другой причине. Стыд и срам! Но руки… Но взгляд… Но манеры…

Манерам Вероника придавала очень большое значение. Чем лучше человек воспитан, чем лучше он ведет себя, тем больше к нему расположения. Она еще в детстве смотрела на поселковую быдлоту и ужасалась: «Ну как так можно!» Врожденный эстетизм или что-то близко к тому.

Растаяв, как эскимо на солнцепеке, Вероника подписала договор с клиникой, не сильно вникая в его содержание, заплатила аванс (сорок процентов от общей предварительной стоимости услуг) и получила на руки Программу, то есть свою индивидуальную памятку-график. Из клиники она ушла окрыленная, радостная, преисполненная самых радужных надежд. Придя домой, разделась донага и впервые после долгого перерыва разглядывала себя в зеркало без тоски-печали. Ну да – не идеал. Ну да – есть над чем поработать. Но это поправимо, решаемо. Пройдет немного времени, и станет она такой красавицей, что все ахнут, да еще как ахнут!..

Прошло немного времени, и все знакомые действительно стали ахать, глядя на Веронику. Некоторые даже охали, а самые сострадательные, не умеющие радоваться чужому горю, говорили: «Бедная, несчастная Вероника».

5. Мастер-класс

– Кто бы мог подумать?! – анестезиолог Троицкая покачала головой и развела руками, выражая крайнюю степень недоумения.

– Про кого другого еще можно было бы подумать, но не про Локшинцева! – поддержал ее хирург Блувштейн. – Это же – Локшинцев! Живая легенда!

– А диплом-то, диплом у него настоящий? – поинтересовался хирург Коломыйко, педант в квадрате и буквоед в кубе.

– Диплом вроде как настоящий, но кто его разберет? – Блувштейн поднял правую руку и сделал жест, вызывающий ассоциации с вворачиванием лампочки в патрон. – Он же в Самарканде учился, туда вряд ли так просто можно запрос отправить – другое государство, как-никак.

– Через Интерпол, наверное, можно… – предположила Троицкая.

– Какой Интерпол, Анна Юрьевна, не смешите! – всплеснул руками Блувштейн. – Интерпол занимается террористами, торговцами наркотиками, фальшивомонетчиками, убийцами… Причем не рядовыми, а крупными, представляющими международную опасность. Станет вам Интерпол дипломы проверять!

– Ну, не Интерпол, так как-то иначе, – сказал Коломыйко. – Должна же быть какая-то процедура! Вот у моей соседки был случай. Домработница украла драгоценности и удрала на родину куда-то под Кишинев. Так ее там задержала молдавская полиция, даже часть драгоценностей вернули. Я думаю, что можно просто позвонить в ректорат института и спросить, учился ли у них Локшинцев.

– А они вам в ответ: «Твоя моя не понимай…»

– Бросьте вы свои шуточки, Леонид Аронович! – перебила Троицкая, которую немного раздражала манера Блувштейна обращать все в фарс. – Чтобы в медицинском институте не понимали по-русски? Скажите, что никому в голову не приходило поинтересоваться.

– Сейчас, за компанию, всех пластических хирургов проверять начнут… – вздохнул Коломыйко.

– Ну и пусть проверяют на здоровье! – Блувштейн пренебрежительно махнул рукой. – Или у тебя, Сережа, тоже документы фальшивые?

– У меня документы настоящие, и ты, Леня, это прекрасно знаешь! И ты знаешь, как у нас все делается – начнут с проверки дипломов и сертификатов, а чем закончат, еще бабушка надвое сказала. Хоть к чему-нибудь да прицепятся…

– Например? – Блувштейн любил конкретику.

– Ой, не хочу я каркать, а то еще сбудется! Сами придумывайте примеры…

– И все-таки кто бы мог подумать?! – повторила Троицкая. – Локшинцев – это же хирург номер раз!..

«Номер раз» – это, конечно, преувеличение, но вне всякого сомнения Эрнест Локшинцев был одним из ведущих специалистов Москвы, а стало быть, и России. Попасть к нему «на стол» было практически невозможно, очередь растягивалась едва ли не на годы. Говорить о нем полагалось с благоговейным придыханием: «Это же Эрне-е-ест!»

Несмотря на свою великую популярность, Локшинцев был незаносчив и прост в общении. Простота подкупала еще больше – как же, такой человек, а обращаться к нему можно по имени. Локшинцев действительно просил называть его Эрнестом, без традиционного величания по имени-отчеству. По мнению Александра, дело здесь было не столько в демократичности, сколько в гармонии. «Эрнест Рудольфович» звучит нормально, «Эрнест Александрович» или «Эрнест Яковлевич» – тоже, но «Эрнест Кононович» вызывает улыбку разительным несочетанием старинного русского имени с греческими корнями и современного германского имени. Короче говоря – не звучит, лучше уж действительно зваться только по имени.

В Москве Локшинцев появился семь лет назад, и его появление выглядело как возвращение на родину (из Лондона, не откуда-то там) после долгого периода учебы и работы за границей. О себе Локшинцев рассказывал мало, но места, в которых он стажировался и работал, перечислял часто и охотно. Список был длинным и впечатляющим, но еще больше впечатляла бронзовая рука с зажатой в ней волшебной палочкой, стоявшая на столе у Локшинцева. На подставке была укреплена табличка с витиеватой надписью на французском языке.

– Волшебнику от королевы, – охотно переводил Локшинцев.

Имени королевы он не называл, блюл тайну. Клиенты млели и преисполнялись благоговения. Коллеги отчаянно завидовали. Всезнайка и сплетник доктор Марыськин утверждал, что статуэтку Локшинцеву подарила королева Нидерландов Беатрикс. Доктор Блувштейн находил в статуэтке «выраженные британские мотивы» (что это такое, он не объяснял) и придерживался версии с английской королевой. Если недалекие люди замечали, что английская королева вряд ли бы стала дарить статуэтку с надписью на французском языке, Блувштейн многозначительно улыбался и интересовался, приходилось ли кому слышать о таком понятии, как конспирация.

Имен своих пациентов Локшинцев не разглашал (какой бы ты ни был бахвал, только начни делать это и положишь конец своей врачебной карьере), но, если верить слухам, у него оперировались «сливки из сливок» общества. Геннадий Валерианович не без оснований называл Локшинцева «придворным пластическим хирургом» и не раз высказывал сожаление в отношении того, что «та-а-акой специалист» работает на конкурентов.

И вдруг – грянул гром среди ясного неба. Оказалось, что все документы, подтверждающие профессиональную состоятельность доктора Локшинцева – от свидетельств об окончании клинической ординатуры по хирургии и специализации по пластической реконструктивной хирургии до многочисленных дипломов иностранных клиник, где он якобы стажировался, – поддельные. Только действующий врачебный сертификат настоящий, но выдан-то он на основании поддельных документов. Только диплом об окончании медицинского института в Самарканде вроде как был настоящим.

Разоблачила Локшинцева комиссия из Роспотребнадзора, пришедшая в клинику, где он работал, с обычной рутинной проверкой. Кому-то что-то не понравилось, начали уточнять, и чем дальше, тем больше вопросов появлялось к Локшинцеву. Закончилось тем, что Локшинцев, в качестве обвиняемого находившийся под подпиской о невыезде, сбежал от следствия, исчез в неизвестном направлении. Наверное, у него было достаточно поддельных документов для того, чтобы начать новую жизнь где-нибудь на новом месте или хотя бы «залечь на дно», пока не закончится весь этот шум-гам. Статей ему инкриминировали три – использование заведомо подложных документов; оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности жизни и здоровья потребителей, повлекших по неосторожности причинение тяжкого вреда здоровью и смерть человека (смертей, к счастью, не было, а несколько пациенток с осложнениями по делу проходило), и публичное оскорбление представителя власти при исполнении им своих должностных обязанностей. Уповая на поддержку своей влиятельной клиентуры, Локшинцев держался со следователями нагло и позволил себе несколько нецензурных выражений в их адрес.

Уже три недели Локшинцев был в бегах, но разговоры о нем среди коллег продолжали оставаться темой номер один. Уж очень все было неожиданно, уж очень высоко он поднялся и очень низко пал. Некоторые оригиналы считали, что к Локшинцеву прицепились почем зря – если уж человек на деле доказал, что он владеет своей специальностью, так можно было бы оштрафовать его на какую-нибудь более-менее значимую сумму, чтобы впредь неповадно было подделывать документы, и оставить в покое, пусть себе оперирует дальше. Оперировал же он нормально.

Геннадий Валерианович при упоминании Локшинцева приторно охал и качал головой (вот ведь какая оказия!), но глаза его светились откровенной радостью. Приятно же, когда у конкурентов проблемы. А с другой стороны, если рассуждать с юридических позиций, к любому пластическому хирургу можно докопаться по поводу документов-сертификатов. Специальность хоть и давняя, старая, появившаяся еще в Советском Союзе, но с юридической точки зрения новая (Минздрав РФ официально признал пластическую хирургию как самостоятельную специальность в 2009 году) и в смысле законов и стандартов еще довольно «сырая». Многие положения можно толковать двояко, ряд вопросов вообще еще не регламентирован, одним словом, каждый пластический хирург в своей работе ходит по лезвию ножа или по минному полю, это уж кому какое сравнение больше нравится.

Александр Локшинцеву сочувствовал. У человека определенно был талант, дар Божий. Можно было бы приложить немного усилий, потратить какие-то деньги на оплату обучения и вместо липовых документов иметь настоящие. В наш век повально-тотальной компьютеризации работать с поддельными документами очень опасно, потому что очень легко и просто разоблачить обман, сверившись с какой-нибудь базой. Впрочем, Локшинцев был не один такой «липовый» деятель. В прошлом году был скандал в клинике «Янина-Шарм», где врачом-косметологом работала дама с дипломом фармацевтического факультета. Геннадий Валерианович шутил по этому поводу: «Плох тот фармацевт, который не мечтает стать косметологом». В другой клинике пластические операции делал отоларинголог. Да – хирургическая специальность, да – много общего, но он ведь не только форму носа исправлял и пластикой ушных раковин занимался, но и пластикой молочных желез, которая ничего общего с отоларингологией не имеет. Никто не спорит, руку набить можно и без профессиональной переподготовки, но медицина – это не та отрасль, где место самоучкам. Фундаментальные знания необходимы. Надо хорошо представлять, где ты производишь то или иное вмешательство, какие сюрпризы могут тебя ожидать, какая методика предпочтительнее, какие возможны осложнения и так далее. Чтобы хотя бы не повреждать нервы при проведении операции круговой подтяжки лица. А то получают пациенты в нагрузку к омоложенному лицу опущенное веко или, скажем, искривленный рот. Вместо радости – печаль. А случается и хуже, много хуже.

С «много хуже» мысли Александра переключились на Веронику Алецкую. Сегодня в три часа дня их первая встреча, ответственное мероприятие, от успеха которого зависит успех всей дальнейшей работы. Точнее – ответственное мероприятие, от которого зависит, будет ли эта самая дальнейшая работа иметь место или нет.

Александр не обольщался в отношении Вероники. После того как тебе «испортили» лицо в прямом смысле этого слова, трудно сохранить доверие к врачам. Гораздо проще убедить себя в том, что «все они сволочи», тем более что и врач, оперировавший Веронику, и его непосредственный начальник – руководитель клиники, и эксперт, к которому обращалась Вероника (во всяком случае в телефонном разговоре она упомянула об этом), придерживались одного и того же мнения, считая все случившееся с Вероникой возможным послеоперационным осложнением, а не следствием врачебной халатности. А все риски, согласно договору, принимал на себя клиент. Мудро. Называется «где сядешь, там и слезешь».

А душа болит. Обидно, понимаешь.

Кроме того, два года унылого одиночества, в отрыве от любимой профессии и ее «плюшек», не могут не сказаться на характере. А если добавить сюда отчаяние, то получится в полном смысле слова адская смесь, постоянно разъедающая душу.

Можно ли надеяться, что общение с Вероникой Алецкой будет приятным и несложным?

Можно, если ты идиот.

Александр идиотом не был и потому готовился к трудному, возможно, крайне эмоциональному разговору. Он намеренно попросил Веронику приехать к трем часам, уже по окончании операций. Такой был у него принцип – до операций по возможности избегать любой нервотрепки, чтобы во время операции руки не дрожали и лишние мысли в голову не лезли. А после операции можно немного и понервничать.

Несмотря на свое «нордическое», как выражался Геннадий Валерианович, спокойствие, Александр многое принимал близко к сердцу и еще больше, как выражалась его мать, «брал в голову». Только вида не подавал, но порой под маской спокойствия бушевали такие бури, что только держись.

На сегодняшний разговор Александр настраивался с самого утра. Проработал в уме самые неблагоприятные варианты, постарался найти несколько «крючков», которые могут спасти положение. Очень трудно подбирать «крючки» к незнакомому человеку, это все равно что подбирать отмычки к замку, не видя самого замка. Но к трудным разговорам-переговорам положено готовиться заранее. Хоть немного, чтобы неблагоприятные повороты не застали тебя врасплох.

Кто-то мог бы подумать, что Александр излишне драматизирует, чересчур сгущает краски. Зачем «париться», ведь Алецкая целенаправленно обратилась в клинику «La belle Hélène», чтобы оперироваться у Александра. Ну не она, так ее спонсор-покровитель, разницы нет никакой. Стало быть, никуда она от Александра не денется. И он от нее никуда не денется, потому что уже взялся, дал согласие. Отнекивался-отнекивался, а потом дал. Никто за язык не тянул. Откажешься – никто не поймет, да и невозможно отказаться.

Еженедельная утренняя врачебная конференция была недолгой. Геннадий Валерианович подвел итоги прошлой недели (у всех нагрузка «выше крыши», никаких чрезвычайных происшествий), рассказал пару свежих сплетен из Департамента здравоохранения, после чего обсудили, что дарить отсутствовавшему Марыськину на юбилей, но к единому решению так и не пришли.

Сегодняшняя операция была давно отработанной до автоматизма и не предвещала никаких осложнений, то есть по закону подлости (а уж он в медицине срабатывает при первой удобной возможности) относилась к категории операций, во время которых нужно быть особенно внимательным. «Где тонко, там и рвется», – гласит народная мудрость. «Где все просто – жди беды», – дополняет ее мудрость врачебная.

Круговая подтяжка лица с пластикой век и липосакцией подбородка. Подтягивается не только кожа, но и находящиеся под ней мышечные ткани. На все про все – от трех с половиной до пяти часов, и это с учетом того, что Александр «легок на руку», оперирует быстро. Более точные временные рамки ставить нельзя, потому что никогда не угадаешь, как пойдет операция. Разрез на затылке, с таким расчетом, чтобы послеоперационный рубец был скрыт под волосами, удаление «лишнего», подтяжка, фиксация, удаление избытка кожи и жировой клетчатки с век, «откачать» через трубочки-канюли жир с подбородка. Липосакция подбородка с точки зрения эстетики – самый ответственный момент операции. Подбородок невелик и находится на виду, малейшие диспропорции, которые так легко получить, будут бросаться в глаза и сводить на нет эффект от всей операции в целом. Надо хорошо представлять, какой формы ты хочешь добиться и сколько откуда для этого надо откачать жира.

Изъян на лице пациента – изъян на репутации врача. Первое в большинстве случаев поддается коррекции, второе – нет. Напрасно надеяться, что о твоих промахах забудут. Разве что реже вспоминать станут, потому что найдутся более интересные темы. Но при случае вспомнят все – и то, что было пять лет назад, и десять, и пятнадцать. Если есть что вспомнить, то непременно вспомнят. «Memoria est signatarum rerum in mente vestigium» – «Память – это след вещей, закрепленных в мысли». Неизгладимый след. У Александра еще не было ни одного пятна на репутации, и он очень надеялся, что никогда не будет. Он не просто надеялся, а прилагал все усилия для того, чтобы пятен не было.

Если бы Геннадий Валерианович имел в три раза больше недостатков, то все их можно было бы простить ему за внимательное отношение к психологической совместимости сотрудников. Если, скажем, хирург не мог сработаться с анестезиологом, Геннадий Валерианович шел навстречу – перетасовывал график таким образом, чтобы все были довольны. В первую очередь – хирург, потому что анестезиолог готовит и обеспечивает, а хирург оперирует. Никакой дискриминации, один лишь прагматизм, здравый смысл. Например, анестезиолог Троицкая – молчунья, не склонная к пустопорожней болтовне. А хирург Блувштейн во время операции буквально не закрывает рта, ему так комфортнее. Сотрудники шутят – «если Леонид Аронович молчит, значит, он умер». Можно ставить Троицкую и Блувштейна на одну операцию? Разумеется – нет. Лучше поставить Троицкую в паре с доктором Бергом, а Блувштейн пускай работает с Гаспаряном, который тоже любит поговорить, тем более что у них есть одна общая тема, которую можно обсуждать бесконечно, – чей народ древнее.

Александр мог работать с кем угодно, лишь бы человек знал свое дело. Во время операций он думал о том, что он делает, и больше ни о чем. И не обращал внимания на то, что происходит вокруг. Перешагнул через красную полосу[12] – отрешился от всего постороннего, от мирской суеты. Молчит ли операционная сестра или делится с анестезиологом рецептом пирогов с мясом и грибами – какая разница? Делайте свое дело, не мешайте мне делать свое, и все будет хорошо.

«Ассистент здесь, операционная сестра здесь, анестезиолог с сестрой здесь, – начал методично фиксировать мозг, стоило только Александру войти в операционную, – пациентка подключена к наркозному аппарату, инструментальный столик «сервирован», биксы с перевязочным материалом есть…»

– Можно начинать! – разрешила Троицкая, переглянувшись со «своей», то есть – с анестезиологической, медсестрой Галиной Васильевной.

– Спасибо, – поблагодарил Александр, подмигивая ассистенту.

«Спасибо» было частью ритуала. Анестезиолог с медсестрой приготовили пациентку к операции, надо поблагодарить их за это. Подмигивание – тоже ритуал. Ассистент, доктор Кузоватый, немного мнителен, эта мнительность и мешает ему достичь высот в профессии, стать специалистом экстра-класса. Его обязательно надо подбодрить перед началом операции. И лучше не словами, которые слышны всем (подобно многим мнительным людям Кузоватый стеснителен), а жестом, который окружающие не заметят. Кузоватый улыбнулся в ответ (даже под маской заметно), плечи расправил – молодец.

В клинике «La belle Hélène» строго соблюдался принцип «один анестезиолог на один стол», иначе говоря, один врач анестезиолог-реаниматолог на одну операцию. На одну, а не на две, как во многих других местах. Да, в экстренных случаях, при наличии двух квалифицированных анестезиологических медсестер, один анестезиолог может «обеспечивать» две операции одновременно. Но это в экстренных случаях, в какой-нибудь скоропомощной больнице, при одновременном поступлении нескольких тяжелых больных, нуждающихся в срочной операции. В экстренных, а не в плановых! Анестезиолог же не просто так стоит возле пациента, дожидаясь, пока хирург закончит оперировать, он на протяжении всей операции следит за работой сердца, мозга и за дыханием оперируемого, принимая меры для предотвращения возможных осложнений. При необходимости оказывает реанимационное пособие. Как быть, если при работе «на два стола» оба пациента одновременно начнут умирать? Разорваться надвое? Для плановых операций ситуация «один анестезиолог на два стола» немыслима, но тем не менее в целях экономии многие клиники (в том числе и весьма престижные) предлагают врачам такую схему. Вместо «предлагают» можно поставить «заставляют», ибо предлагают весьма настойчиво и альтернативы не оставляют. Врачи соглашаются. У каждого свои мотивы, кто-то боится потерять хорошее место, кто-то хочет получать надбавку за интенсивность, не думая о том, сколько за такую «интенсивность» (не дай бог, конечно) может добавить судья.

Александр принял у Инны скальпель, поднес его к коже и легко, почти не нажимая, провел нужную линию. Принцип один и тот же, что в хирургии, что в каллиграфии – скальпель или кисть, то есть инструмент, должен стать продолжением твоей руки. Думай о том, что ты хочешь сделать, и не задумывайся о том, как ты это делаешь. Если приходится задумываться, то это означает, что навык отработан недостаточно хорошо.

– Мастер-класс! – восхищенно выдохнул Кузоватый, когда был наложен последний шов.

– Если что меня и погубит, так это ваша лесть, Виктор Артемович, – строго сказал Александр, не любивший, когда из него делали «культового» хирурга. – Всем спасибо! Мы сегодня молодцы.

Сегодня все были молодцы – и медики, и пациентка, которая вела себя исключительно хорошо. Каким образом человек, которому дали наркоз, может вести себя плохо? Вариантов уйма – от внезапной остановки сердца и…

Закончив операцию, Александр проверил список пропущенных вызовов на телефоне. Как обычно – четыре пропущенных звонка от любимой женщины и тревожная эсэмэска «Почему не отвечаешь? Я волнуюсь, не знаю, что и думать». А что думать, если звонишь хирургу в разгар рабочего дня, а он не отвечает? Тут думать нечего, раз не отвечает на звонок, значит, занят на операции. Или на перевязке, или на консультации…

Четыре звонка и одно сообщение означали, что ничего особенного не произошло. Если бы произошло, то пропущенных звонков было бы пятнадцать, если не двадцать, а сообщений не меньше семи-восьми. Любимая женщина при всех своих выдающихся достоинствах порой была настойчива до назойливости. Александр не стал перезванивать, зная по опыту, что разговор может затянуться на полчаса, а ограничился эсэмэской: «Извини, был на операции. Что-то случилось?» Ответ пришел мгновенно: «Ничего не случилось, просто хотела услышать твой голос». Упрек просвечивал явственно – я хотела услышать твой голос, а ты даже перезвонить не удосужился. Наверное, должно быть приятно, когда тебе звонят на работу для того, чтобы услышать твой голос… Наверное.

Без пяти три Александр сидел в своем кабинете, листал свежий номер Aesthetic Plastic Surgery[13] и поглядывал на часы. Наличие своего кабинета вдобавок к общей ординаторской было не привилегией, а вынужденной необходимостью. Где еще вести конфиденциальные беседы с пациентами? Не в коридоре же.

У Александра было железное правило – не ждать никого более четверти часа. Время дорого, а некоторые люди его совершенно не ценят, могут опоздать на час, а то и на два. Это их личное дело и их личное время, своим временем Александр разбрасываться не собирался, поэтому неизменно сообщал всем, с кем договаривался встретиться, что дольше четверти часа не сможет их ждать. Имея склонность к типологизации, он делал кое-какие выводы из того, во сколько человек приходил на встречу. А еще систематизировал женские характеры по типу ягодиц, но с широкой публикой этими данными не делился.

Вероника Алецкая опоздала на двенадцать минут. «Расстановка приоритетов? – подумал Александр, выходя из-за стола ей навстречу. – Или просто со временем не в ладах?» Скорее всего Вероника опоздала намеренно, желая таким образом обозначить свое доминирование, потому что по коридору она шла неторопливо (Александр слышал, как цокали по полу ее каблуки) и столь же неторопливо вошла в кабинет.

Усевшись в другое кресло (беседы «через стол» выглядят чересчур официально), Александр всмотрелся в лицо Вероники, оценивая характер и масштабы предстоящей работы. Всмотрелся деликатно, не пялился как баран на новые ворота, а, можно сказать, скользнул беглым взглядом, ему как профессионалу этого было достаточно. Да уж, наломали дров горе-коллеги, ничего не скажешь. Довольно неплохой нос, который требовал небольшого аккуратного вмешательства, превратился в некое подобие баклажана, лицо асимметрично искривлено, неестественность мимики говорит о повреждении нервов, кожа на подбородке обвисла складками, веки слева не смыкаются, да вдобавок лицо грубо отшлифовали, в результате чего кожа местами стала «мраморной». Не лицо, а пособие из серии «так делать нельзя». Бедная женщина, а у нее ведь еще и с грудью проблема, Геннадий Валерианович упоминал.

Вероника поерзала в кресле, затем закинула ногу на ногу, окинула Александра демонстративно-оценивающим взглядом и с неодобрением констатировала:

– А вы красавчик.

– Это плохо? – спросил Александр, немного озадаченный подобным началом разговора.

– Очень, – поджала губы Вероника (верхнюю губу, впрочем, специально поджимать было не надо, она все время выглядела поджатой) и пояснила: – Красавчики легкомысленны и самоуверенны. К тому же они плохие специалисты, потому что предаются радостям жизни в то время, когда другие сидят над книжками. Тот, кто меня изуродовал, тоже был красавчик. Лощеный такой. Выставочный экземпляр…

Проводив Алецкую, Александр несколько минут просидел в кресле, раздумывая над словами Конфуция, который сказал, что цзюнь цзы, или благородный муж, должен ясно видеть и четко слышать, должен быть приветливым, почтительным, искренним, осторожным, должен спрашивать, если сомневается, должен предвидеть последствия своего гнева и должен помнить не только о выгоде, но и о справедливости. Видимо, великий мудрец намеренно не оперировал понятием доброты, чтобы не оставлять благородным мужам лазейки. Доброта – очень растяжимое понятие, которое каждый может перекроить на свой аршин. Можно придраться к поведению или к словам Алецкой, отказаться работать с ней и продолжать считать себя добрым человеком. А еще можно говорить о себе «я добрый, но не добренький» и объяснять этим многое из того, что идет вразрез с понятием доброты.

Но если речь идет о приветливости, почтительности, искренности, справедливости и способности предвидеть последствия своего гнева, тут уже лазеек не остается. Совсем никаких. Если обойтись с Алецкой неприветливо и непочтительно, то контакта не получится. А контакт нужен, контакта искренне хочется. К тому же элементарная справедливость требует исправления ошибок. Кто что натворил и кому исправлять – это вторично, первично – само исправление. И о последствиях – если разозлиться и отказаться работать с Алецкой, то это может обернуться для нее новой трагедией. А вдруг она больше ни к кому другому не захочет обращаться? Обожжется два раза и решит не иметь больше дел с пластическими хирургами? «Не забывайте, что каждый клинический случай может стать чьей-то трагедией!» – часто повторял профессор Тепляков. Тепляков читал лекции по нервным болезням, но эти его слова можно (и нужно!) было отнести ко всей медицине в целом.

А говоря о том, что благородный муж должен ясно видеть и четко слышать, Конфуций имел в виду не остроту зрения и слуха (слишком уж эта трактовка примитивна), а способность видеть и слышать потаенную суть, то, что кроется за поступками и словами, понимать, что к чему и что откуда. Вот если бы олигарх Соймонов пришел в клинику и начал разговаривать с Александром так, как разговаривала с ним сейчас Алецкая, то очень скоро услышал бы в ответ неприятное и нелестное. Как говорится, каков привет, таков и ответ. Потому что Соймонов – успешный влиятельный мужчина без неудачных пластических операций в анамнезе. Ему не с чего вести себя вызывающе, в отличие от Алецкой, которая за этим вызывающим поведением пытается спрятать свои страхи и боль. Ясно видеть и четко слышать означает умение понимать. Не то Конфуций намеренно напустил туману, уповая на то, что умный и так поймет все правильно, а дуракам мудрые поучения ни к чему, не то переводчики ошиблись. Китайский язык емок и сложен до бесконечности, каждый иероглиф таит в себе множество смысловых значений…

Характер у Алецкой, конечно, тот еще. Бабушка Анна Тимофеевна сказала бы про нее «поперечная девка». В смысле – все наперекор делает.

6. С кем можно застрять в лифте

То, что мать умеет читать мысли, Александр понял еще в дошкольном возрасте, но до сих пор не мог понять, как ей это удается. Когда-то приставал с вопросами, неизменно получая один и тот же ответ: «Вот будут у тебя свои дети, тогда все поймешь».

Не чувствовать настроение, а именно – читать мысли. Стоило только Александру положить вилку с ножом на тарелку, как мать сказала:

– Теперь выкладывай свою проблему.

За едой о делах не разговаривают, это закон. Александр время от времени его нарушал, мать – никогда.

– А может, нет никакой проблемы, – прищурился Александр. – Может, я просто по твоим котлетам соскучился.

Котлеты у матери были замечательные и какие-то колдовские. Александр, не без оснований считавший себя «кулинарно продвинутым», повторял рецепт точь-в-точь, с поистине провизорской тщательностью соблюдая все условия, но результат неизменно разочаровывал. Котлеты получались съедобными, даже вкусными, но до маминых им было далеко. «Ты, наверное, мясо выбирать не умеешь или отвлекаешься во время готовки», – говорила мать.

– Котлеты – это само собой, – согласилась мать, – но у тебя, Саша, на лбу написано «хочу посоветоваться». Вот такими буквами. Я же вижу, не слепая.

Она развела насколько возможно большой и указательный пальцы, показывая размер букв.

– Да, я хочу посоветоваться, – признался Александр.

– Тогда загружай посудомойку, а я пока сварю кофе, – распорядилась мать.

Кофеварок она не признавала, считала, что кофе можно варить только в джезве и непременно на слабом огне. Над людьми, заваривающими молотый кофе прямо в чашке или френч-прессе крутым кипятком, посмеивалась («Разве так можно?»), пьющих растворимый кофе искренне жалела («Такая отрава»).

Александр управился первым. Нажал на кнопку, дождался звука льющейся воды, удовлетворенно кивнул (посудомоечная машина была капризной, любила, чтоб ей понажимали на кнопочки) и достал из шкафчика металлический поднос для чашек.

– Шоколад? – предложила мать, снимая джезву с плиты.

– Пять котлет съел, – ответил Александр.

Ответ надо было понимать так – рад бы, да нет места для шоколада.

– Тебя не мешало бы слегка откормить. – Мать начала разливать кофе по чашкам. – А то так отощал, что щеки втянулись.

– Зато живот вперед торчит, – отшутился Александр. – И вообще, мне сегодня сказали, что я красавчик и это очень плохо.

– Разве? – Мать поставила чашки на поднос и все-таки положила рядом с ними плитку горького шоколада, другого она не ела.

– Да, плохо. – Александр понес поднос в гостиную. – Потому что красавчики плохие специалисты. Они больше думают об удовольствиях, чем о работе. Собственно, из-за этого я к тебе и приехал…

Аромат кофе был так соблазнителен, что Александр сначала сделал глоток, а потом уже задал вопрос:

– Мам, а у тебя был кризис среднего возраста?

– Был, – нисколько не удивившись, ответила мать. – Только очень давно. Ему полагается приходить после сорока, но меня он посетил десятью годами раньше. Тебя интересуют мои впечатления или что-то еще?

Александр сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, заодно отпил еще кофе. Мать тем временем распечатала плитку и отломила от нее кусочек.

– Вот такое ощущение… как будто все закончилось и больше ничего не будет… – Александр не столько излагал, сколько рассуждал вслух. – В книгах об этом много написано, но хотелось бы обсудить этот опыт с тем, кто его переживал… Было у тебя чувство, что жизнь закончилась и ничего хорошего в ней больше не произойдет?

– Было, – кивнула мать. – Мне казалось, что я ужасно старая, что жизнь прожита. Сын, понимаешь ли, в школу уже пошел… Смешно! Сейчас, в свои пятьдесят семь, я чувствую себя молодой, ну, во всяком случае – не старой, а тогда… Ну дура я тогда была, что поделаешь. А хочешь знать, с чего все началось? К нам новая сотрудница пришла, молоденькая девочка, совсем еще ребенок, племянница главного бухгалтера. Она не поступила в институт, вот и устроилась к нам на год. Хорошая такая девочка, Мариной звали, очень вежливая. И начала она ко мне по имени-отчеству обращаться. Меня, поскольку я была самая молодая, все Леной называли, некоторые даже Ленкой, а тут «Елена Григорьевна, скажите, пожалуйста…», «Елена Григорьевна, можно вас побеспокоить…». Не успела я преисполниться сознания собственной значимости, как нашла на меня тоска. Натуральная тоска, Саша, ничего не преувеличиваю. Уложу, бывало, тебя спать, сяду за стол, подопру щеку рукой и думаю о том, какая у меня раньше веселая жизнь была, только-только свыклась… Короче, грустно мне было…

«Свыклась» – это про отца», – догадался Александр.

Отец умер от скоротечного лейкоза[14], когда Саше было четыре года, и сын помнил его смутно, частями. Помнил руки, поднимавшие его в воздух, помнил жизнерадостный смех, помнил ногу, на которой так любил качаться. А общий образ отца сформировался по фотографиям, которых было немного. Тридцать-сорок лет назад фотография не была таким повальным увлечением, как сейчас, да и, как рассказывала мать, фотографироваться отец особо не любил. Александр тоже не любит. Сфотографировать что-то интересное на память можно, а себя-то зачем на фоне всех достопримечательностей запечатлевать? Чтобы доказать, что ты там был. А кому доказывать?

– А примерно через месяц я разозлилась на себя, – продолжала мать. – Нельзя же так распускаться, ведь жизнь продолжается, и вообще… Короче говоря, перестала я себя жалеть, и кризис мой как рукой сняло. Жалость к себе – это хуже любой болезни, Саша. Я ответила на твой вопрос?

– Да, ответила, – быстро сказал Александр, заметив, что глаза матери предательски заблестели, следовательно – пора заканчивать с воспоминаниями.

– Вижу, что не совсем, – констатировала мать. – Что-то такое невысказанное у тебя в глазах осталось. Выкладывай.

Александр рассказал про свою новую пациентку, не называя ее имени. Врачебная тайна чего-то стоит только тогда, когда за пределы клиники не выносится никакой конкретики. А то сегодня назовешь пациентку в разговоре с матерью, а завтра в разговоре с соседом.

– Тебе нужно быстро и деликатно вывести ее из этого состояния, – подытожила мать. – Непростая задача… А к психологу ее направить не хочешь?

– И пробовать нечего, – убежденно сказал Александр. – Она не пойдет, да еще и воспримет это направление как оскорбление. Только все испорчу. Мне бы найти такой маленький рычажок…

– Волшебную кнопку, – поддела мать.

Кофе допивали в молчании.

– Ты, наверное, смотришь на нее не как на женщину, а как на пациентку, – нарушила молчание мать. – Она это чувствует и замыкается в себе еще больше. Женщина, что бы с ней ни случилось, всегда остается женщиной.

– Я на всех своих пациенток смотрю одинаково, – возразил Александр. – Пациентка – это пациентка. Отношения могут быть только рабочими. Все остальное – табу. Врачебная этика.

Врачебная этика плюс немного здравого смысла. Некоторые из коллег Александра были не прочь завести роман с кем-то из своих пациенток. Ничего хорошего из этого не выходило, что-нибудь да выходило боком. Доктору Блувштейну роман с пациенткой стоил места на кафедре. Не удалось расстаться по-хорошему – почувствовав себя отвергнутой, униженной и оскорбленной, пациентка припомнила кое-что из того, что сдуру рассказывал ей Леонид Аронович, изложила на бумаге и отправила прямиком в министерство. По сигналу на кафедру прибыла с проверкой комиссия, и перспективный ассистент, буквально со дня на день готовящийся стать доцентом, ласточкой вылетел с кафедры.

– Я не о том, – досадливо махнула рукой Елена Григорьевна. – С чего ты решил, что речь идет о романах? Речь идет об отношении, которое проявляется во всем – во взгляде, в словах, в жестах. Если хочешь, то можно назвать это галантностью, хотя не в одной галантности дело… Давай я попробую объяснить на примере, так проще. Если сравнить Романа Константиновича и Пашу-механика…

Оба были соседями матери, а когда-то и соседями Александра, до тех пор пока он не поселился отдельно. Роман Константинович работал каким-то не очень большим (персонального автомобиля, во всяком случае, ему не полагалось) начальником в архивном управлении, а Паша-механик трудился в автосервисе и подхалтуривал в собственном гараже. Хорошие люди, хорошие соседи – дружелюбные и несклочные.

– …то рядом с Романом Константиновичем я чувствую себя женщиной. Он щедр на комплименты, он всегда пропускает меня вперед и придерживает дверь подъезда, если у меня тяжелая сумка, он поможет донести ее до дома. Он за мной не ухаживает, просто он так воспитан, он так относится к женщинам. Паша тоже мне поможет, если надо, но его придется попросить. И никаких комплиментов от него никогда не дождешься. Он тоже хороший человек, нельзя сказать, что он хуже Романа Константиновича, но он другой. Не из тех, с кем приятно застрять в лифте.

– Мама, я тебя обожаю! – восхитился Александр. – Какая точная характеристика! Беру на вооружение!

– Дарю, – улыбнулась мать. – Я тут недавно рассказала Роману Константиновичу про твою классификацию женских характеров по форме ягодиц. Он так смеялся… Он просто ржал до слез.

– Мама! – укоризненно протянул Александр, качая головой. – Если ты хочешь похвастаться моими научными достижениями, лучше дай почитать мою последнюю статью.

– В твоих статьях без пол-литры не разберешься, – парировала Елена Григорьевна. – Они для узкого академического круга. А вот связь попы с характером интересна всем. Ты напиши об этом статью для какого-нибудь журнала…

Александр представил себе заголовок: «Сравнительная характеристика психологического профиля личности и формы ягодичных мышц». Брр! Ужас! Чего доброго, Роман Константинович станет считать его бабником, а то и сексуальным маньяком. А насчет отношения мать права, возможно, он был чересчур «зажат» и официален. И вежливость у него была холодной, а не теплой, не искренней. Трудновато быть искренне вежливым, когда на тебя с ходу выливают ушат холодной воды. «А вы красавчик!» Я не красавчик, а красавец, мужчина в полном расцвете сил! Мне бы еще пропеллер и домик в Стокгольме, так я бы…

Додумать Александр не успел, потому что в портфеле, стоящем в прихожей, зазвонил мобильный. Звук полицейской сирены – это Алена. Мать собрала со стола чашки и деликатно ушла на кухню. Она никогда не вмешивалась в личную жизнь сына, даже вопросов на эту тему не задавала. Надо будет – Александр сам расскажет, а если не рассказывает, то, значит, и не надо.

Алена, нынешняя подруга Александра, была кандидатом психологических наук и специализировалась на социальной психологии личности, но обсуждать с ней проблему Вероники Алецкой не хотелось. Алена ответит по книжке, а книжку Александр и сам может прочесть.

Полезный совет, это не когда рассказывают, что вообще надо делать для получения желаемого результата. Совет, это когда конкретно говорят: «Делай вот так».

Не каждый способен давать полезные советы.

И далеко не каждый способен им следовать.

7. Quid dubitas, ne faceris[15]

«Quid dubitas, ne faceris», по мнению Александра, звучало куда лучше, чем широко распространенное «не уверен – не обгоняй», поэтому он предпочитал употреблять латинский аналог. Не для того, чтобы лишний раз щегольнуть эрудицией, а просто потому что нравится.

Настроение было подпорчено с самого утра. Любимая женщина, не успев открыть глаза, устроила сцену ревности, обвинив Александра в том, что он изменяет ей с какой-то Вероникой. Снов сегодняшних Александр не помнил, но вполне допускал, что во сне мог произнести это имя. Слишком много в последние дни думал он об Алецкой, не в эротическом (боже сохрани!) смысле, а в сугубо деловом. Но объяснять ничего не стал, улыбнулся и сказал, что любимая не расслышала, на самом деле он говорил не «Вероника», а «Аленка». Похоже ведь, особенно если спросонья.

Похоже-то, может, и похоже, но свою порцию хрена с горчицей Александр получил и теперь медленно ее переваривал, думая о делах. Не придумали еще лучшего лекарства от хандры, меланхолии, тоски, депрессии и прочего минора, чем работа. «Все люди делом живы», – отвечает мать, когда некоторые не слишком умные и не слишком деликатные люди интересуются, почему она продолжает работать в пятьдесят семь лет. Хороший ответ. Александр думал, что мать сама его придумала, но оказалось, что это сказал Горький.

Александр намеренно не стал подводить Алецкую к подписанию договора с клиникой в день знакомства, несмотря на то что она была «нацелена» конкретно на него и на клинику «La belle Hélène». Нацелена-то нацелена, но при этом настроена недружелюбно, при знакомстве напряженность так и звенела в воздухе натянутыми струнами. Недоверие с оттенком презрения плюс сознание собственного могущества. «Теперь-то вы забегаете, врачишки, будете стараться, потому что за мной стоит Соймонов». Этих слов Вероника не произносила, но многое можно передать и без слов. А что касается недоверия, то его Вероника и не думала скрывать.

Все правильно, все закономерно, именно так все и должно быть. Кто обжегся на молоке, тот дует на воду. «Gebranntes Kind scheut’s Feuer», говорят немцы – «Обжегшийся ребенок боится огня». Отношение к частному легко переносится на целое (паршивая овца все стадо портит), люди склонны к обобщениям, подчас весьма неверным, и к противопоставлениям они тоже склонны. По нескольким врачам судят обо всех врачах вообще, противопоставляют пациентов и врачей, а зачем противопоставлять? Интересы ведь и у пациентов и у врачей общие. Но «паршивые овцы» создают иное впечатление, увы.

Не стоит принимать важные решения во взвинченном состоянии. Лучше не начинать сотрудничество со взаимной неприязни, а подождать день-другой. Возможно, новые впечатления, накладываясь на старые, изменят что-то к лучшему, хоть немного растопят лед. Первая встреча закончилась ничем еще и потому, что Александру нужно было некоторое время на раздумья. Не всегда получается определиться с методикой ведения пациента сразу же после осмотра. «Такие вопросы с кондачка не решаются», – говорил один киношный персонаж. Да, не решаются, особенно в том случае, когда речь идет об исправлении ошибок.

Чужих ошибок.

Множества чужих ошибок.

Сказать, что Алецкой не повезло, означало не сказать ничего. Ей сильно не повезло, очень-очень не повезло, все, что только можно было сделать не так, сделали не так. Объяснить подобное неудачным стечением обстоятельств можно только с большой натяжкой. Осложнения бывают, от осложнений никто не застрахован, это общеизвестно, но… Но существует еще и понятие качества оказанной услуги. Кто сказал, что качество – это когда все делаешь правильно, даже если никто за тобой не наблюдает? Очень верно сказано, свой внутренний контроль должен быть самым жестким, самым суровым, иначе не видать тебе никакого качества как своих ушей.

Если вдуматься, то делать все правильно гораздо легче, чем делать неправильно. Во-первых, потому что тебя учат, как надо делать правильно. Во-вторых, тот, кто делает все правильно, никогда не тратит времени на переделку сделанного. В-третьих, к тому, кто делает все правильно, никто не предъявляет претензий (ну – почти никто, потому что иногда сделаешь все правильно, а претензии все равно будут, люди ведь разные). В-четвертых, а может, и во-первых, это уж кому как, не стоит забывать о самоуважении. Приятно сознавать, что ты высококлассный специалист, а не бракодел какой-нибудь. И в-пятых, ничто не проходит безнаказанно, рано или поздно привычка работать спустя рукава доставит своему обладателю очень крупные проблемы.

Так какой смысл в том, чтобы плохо работать? Не получается? Так займись чем-нибудь другим. Взять хотя бы того же Кузоватого. Неуверенность в себе мешает ему самостоятельно делать большие операции, но зато как ассистент он выше всяких похвал. Если Виктор Артемович сознает, что ответственность за исход операции лежит на чужих плечах, он работает хорошо. Другой вопрос, зачем с таким характером вообще на врача учиться, ведь у врачей что ни шаг – то ответственность, что ни чих – то принятое решение, но, возможно, Виктор Артемович, только начав работать, осознал до конца свою неуверенность. Но ведь осознал и принял правильное решение, в результате живет спокойно, зарабатывает неплохо, даже весьма неплохо, и на работе его ценят как прекрасного ассистента. Какой бы ты ни был корифей и волшебник, но без толкового ассистента ни одну операцию на должном уровне не провести.

Главное в жизни что? Место свое найти. Тогда и жизнь, можно сказать, удалась.

Намерение посетить клинику «Magia di Bellezza» и пообщаться с тамошними врачами было не эмоционально-спонтанным, а осознанным, можно даже сказать – необходимым. Для того чтобы правильно оценить ситуацию, надо выслушать обе стороны, собрать как можно больше информации. Да, Алецкую буквально изуродовали, вместо того чтобы сделать ее красивее. Вина врачей не вызывает сомнений, но только ли одни врачи виноваты в случившемся?

Соблюдала ли Алецкая врачебные рекомендации?

Не «давила» ли она на врачей, указывая, что и как они должны делать? Александру приходилось сталкиваться с подобным диктатом со стороны пациентов. Кого-то не устраивали сроки, кто-то не желал слышать слово «невозможно», кому-то хотелось на следующий день после операции вернуться к активной жизни… С теми, кто упорствовал, Александр не связывался, себе дороже. Но некоторые все же связываются, надеясь, что пронесет.

И кто конкретно виноват? Бывает же так, что, не удовлетворившись результатом, человек обращается в другую клинику к другим врачам, а потом винит во всем тех, кто работал с ним вначале. У стоматологов подобное случается сплошь и рядом – пройдет бывший пациент через несколько рук, а потом возвращается в «исходную точку» и качает там права, утверждая, что виноваты именно те, кто установил протез или имплантат, а не те, кто улучшал-дорабатывал. Может, Вероника о чем-то умалчивает?

Ну и для налаживания контакта с Алецкой хорошо бы пообщаться с теми, кто лечил ее раньше, пусть даже это лечение вышло, что называется, боком.

Александр ехал в «Magia di Bellezza» не для того, чтобы обвинять и стыдить, а для того, чтобы разобраться в ситуации и найти ключик к Алецкой. Работать с ней так и так придется, раз уж взялся, но лучше бы превратить этот процесс из противостояния в сотрудничество.

В «Magia di Bellezza» его ждали. Будучи до мозга костей деловым человеком Александр никуда не являлся без предварительного согласования. Даже к матери или к любимой женщине. Мало ли что, лучше предупредить. По телефону подробности излагать не стал, только сказал, что хотел проконсультироваться по поводу одной пациентки. Главный врач не имел ничего против, и они быстро согласовали время. Возможно, главный врач решил, что консультация по поводу пациентки всего лишь предлог, а на самом деле Александр собирается прощупать почву насчет перехода в «Magia di Bellezza». Уж очень он был приветлив, прямо до приторности.

Оказалось, что в клинике «Magia di Bellezza» приторность была чем-то вроде визитной карточки. Краснолицый усач у входа улыбнулся Александру во все тридцать два прокуренных зуба и вместо обычного «Проходите» выдал: «Рад приветствовать вас в нашей клинике!» Только что книксена не изобразил, но книксен здесь был совершенно неуместен. Вместо книксена охранник поинтересовался, не возникло ли у Александра проблем с парковкой возле клиники. Еще никто никогда в Москве не задавал Александру подобного вопроса. «А если бы возникли – что тогда?» – спросил он. «Можно поставить за ворота, на стоянку для сотрудников», – продолжая улыбаться, ответил охранник.

Девушка на ресепшен смотрела на Александра столь проникновенно, что можно было подумать о любви с первого взгляда. Узнав, что Александр пришел к главному врачу, она не ограничилась тем, чтобы назвать этаж и номер кабинета. Нажатием кнопки была вызвана другая девушка, ростом под два метра (во всяком случае, Александр со своими метром восьмидесятью пятью доставал ей до переносицы), которая пригласила Александра следовать за ней. Ноги у девушки радовали не только длиной, но и совершенством формы, попка тоже была ладной, под стать ногам, поэтому Александр проследовал за ней с огромным удовольствием. Ничего особенного, никакого эротоманства, просто наслаждение созерцанием красоты. Красотой приятно любоваться во всех ее проявлениях. К тому же пластическому хирургу, как говорится, сам бог велел почаще созерцать подобное, чтобы четче представлять, к чему надо стремиться в своей работе.

Главный врач Борис Антонович не только вышел из-за стола навстречу (выходить навстречу – это нормально, вежливо, Александр и сам всегда так делал), но долго тряс руку и приговаривал:

– Рад, рад нашему знакомству. Очень рад. Давно пора, давно. Наслышан, наслышан…

Ну, совсем как у Чехова, только вокруг сплошной хай-тек, на собеседнике костюм от Brioni, и вообще на дворе двадцать первый век, а не девятнадцатый.

Мир пластической хирургии тесен, как детская песочница (его, кстати говоря, так иногда и зовут «песочницей»), но не настолько, чтобы все были друг с другом знакомы. По именам и то не всех знать можно, особенно с учетом того, что в последнее десятилетие в Москву хлынул поток пластических хирургов и желающих ими стать не только со всей России, но и из ряда бывших союзных республик.

– Взаимно, – ответил Александр на излияния главного врача.

Понимай как хочешь – то ли «взаимно рад», то ли «взаимно наслышан», то ли и то и другое вместе. Радости от знакомства Александр не испытывал, наслышан о Борисе Антоновиче не был. Знал, что есть такой Борис Антонович, что руководит он клиникой «Magia di Bellezza» и что по основной своей специальности он дерматовенеролог, а не хирург.

Интересно, как может изменить атмосферу одно-единственное слово. Услышав фамилию «Алецкая», Борис Антонович мгновенно лишился своего дружелюбия, поскучнел, как-то весь подобрался и теперь уже смотрел не приветливо, а настороженно.

– Ничего особенного я вам не расскажу, – ответил он на просьбу Александра поделиться информацией. – Алецкую оперировал Юрий Гелиевич Сидоров, один из ведущих специалистов нашей клиники…

Александр про такого не слышал, поэтому позволил себе усомниться насчет «ведущего». Уж кого-кого, а всех ведущих пластических хирургов Москвы он знал. С кем-то вместе учился, с кем-то встречался на конференциях, с кем-то оперировать доводилось, кого-то на корпоративных тусовках встречал. Впрочем, в каждой клинике свое понятие о том, кого называть «ведущим специалистом». Может, в «Magia di Bellezza» рядовых врачей называют «ведущими», а реально ведущих как-нибудь иначе – «главными» или, скажем, «лучшими». В каждой конторе свои традиции. В целом-то «Magia di Bellezza» – клиника не из последних. Ну и не самая лучшая в Москве, конечно, а так, из тех, что на слуху.

– …К сожалению, несмотря на все наши старания, у Алецкой были осложнения, – Борис Антонович развел руками. – Нашей вины тут нет, но она осталась недовольна…

«Еще бы!» – подумал Александр, вспомнив лицо Вероники Алецкой.

– …даже судом пугала, но экспертиза высказалась в нашу пользу, и скандал удалось замять в зародыше. Хотя – одним больше, одним меньше, – Борис Антонович скривился и махнул рукой, давая понять, что скандалы, конечно же, неприятны, но в то же время особой угрозы репутации клиники нанести не могут.

Александр решил, что цель его визита неправильно понята, и попытался объяснить, что информация ему нужна исключительно для работы с Алецкой, не более того, обвинять он никого не собирается. Обвинять он и впрямь не собирался – это дело Алецкой. Она пострадавшая сторона, ей и предъявлять претензии. Ей, и больше никому.

– Дам вам один совет, Александр Михайлович, – сказал Борис Антонович, когда Александр закончил. – Передайте вы эту Алецкую своему злейшему врагу, а сами с ней не связывайтесь. Жуткая баба – вздорная, склочная, невменяемая. Мы, конечно, тоже дурака сваляли – купились на ее звездный статус. Как же – известная актриса… И что получили в результате? Тонну головной боли. Гоните ее в шею, сбывайте с рук, только не связывайтесь – пожалеете!

Быть может, на свете и существуют женщины, подходящие под характеристику «жуткая баба – вздорная, склочная, невменяемая», но вряд ли Алецкая относилась к их числу. И совсем неуместна была подобная характеристика в устах руководителя клиники по отношению к пациентке. Да еще к той, кому в клинике испортили лицо в прямом смысле этого слова.

– Я так не думаю, – ответил Александр. – Алецкая ничем не отличается от других пациентов. С ней просто труднее наладить контакт, потому что она однажды уже обожглась…

– Это мы обожглись! – недовольно пробурчал Борис Антонович. – Сколько времени прошло, пора бы ей и уняться…

– Вы неправильно меня поняли, Борис Антонович, – терпения Александру было не занимать. – Я пришел к вам по собственной инициативе. Алецкая об этом ничего не знает.

– Вы что, за мальчишку меня принимаете?! – вспылил Борис Антонович. – Вы думаете, что я поверю в этот детский лепет насчет нахождения общего языка с Алецкой?! Распейте с ней бутылку коньяка и станете друзьями не разлей вода! Что вы мне пургу гоните?! Захотелось нас в грязь втоптать, чтобы самому возвыситься – так и скажите! Только имейте в виду, прыткий юноша, что любая палка имеет два конца!..

«Неделя определенно урожайная на прозвища, – подумал Александр. – То «красавчик», теперь – «прыткий юноша». Это из классики? Нет, кажется, там был «юноша бледный со взором горящим»[16]. Расскажу Алене – посмеемся».

– …Как аукнется – так и откликнется! Только попробуйте покатить на нас бочку и не заметите, как сами под ней окажетесь!..

«Культурный человек, врач, руководитель клиники, – Александр бросил взгляд на увешанную дипломами стену, – а лексикон оставляет желать лучшего. «Гнать пургу», «катить бочку»… Не хватало еще чего-нибудь типа «ты на кого батон крошишь, сучара?»

– …Есть еще люди, для которых понятие корпоративная этика что-то значит!..

«Этика тут при чем?» – обреченно подумал Александр, с сожалением констатируя, что разговор не сложился и его пора прекращать. То есть пора прекращать слушать гневный монолог Бориса Антоновича. А то его, не дай бог, кондратий хватит – вон покраснел как, и вены на лбу набухли. Пора, пора!

– Всего хорошего, – сказал Александр, вставая. – Приятно было пообщаться.

Насчет «приятно пообщаться» он упомянул намеренно. Тщательное соблюдение правил хорошего тона иной раз действует похлеще матерной брани. Материться Александр не любил – некрасиво.

Борис Антонович по инерции продолжал что-то говорить в спину Александру, но тот его уже не слушал. Вышел из кабинета, кивнул на прощание девушке на ресепшен, кивнул охраннику, вышел на улицу, сел в свой «Приус» и сказал негромко:

– Quid dubitas, ne faceris.

В смысле – «не надо было быть уверенным в том, что тебя поймут правильно». Надо было озвучить цель своего визита, когда договаривался о встрече по телефону. Тогда бы не пришлось впустую тратить столько времени на дорогу и бесполезное общение. И ехать на машине тоже не стоило. От Чистых прудов до Пятницкой гораздо быстрее на метро. Всего две остановки от «Тургеневской» до «Третьяковской».

Немного подмывало вернуться и высказать Борису Антоновичу кое-какие соображения, в том числе и по поводу корпоративной этики (чья бы корова мычала!), поэтому Александр поспешил завести двигатель. Бабушка Анна Тимофеевна, на что уж была остра на язык, придерживалась принципа: «Если хочется много сказать, то лучше всего промолчать». Оно и верно, молчание – золото. Тем более когда собеседник находится во взвинченном состоянии, напрочь исключающем возможность ведения дискуссий. Ну его, этого Бориса Антоновича. Все теперь ясно с его клиникой. Рыба тухнет с головы.

Чтобы немного отвлечься, Александр включил радио и обернулся назад, высматривая просвет в потоке автомобилей. Почти сразу же позади его машины остановился черный «Кашкай», водитель которого, встретившись взглядом с Александром, взмахнул рукой – выезжай, мол. Что бы там ни говорили некоторые, а хорошие манеры постепенно распространяются среди московских водителей. Пешеходов на переходах пропускать научились, а надсадно сигналить по любому поводу, наоборот, отучились. И вообще как-то внимательнее стали относиться друг к другу. Совсем не то что пятнадцать лет назад, когда Александр, будучи студентом второго курса, начал осваивать трудную науку вождения.

– Смешное сердце, способно только любить, – неслось из динамиков. – Смешное сердце, в окошко глянет заря. Смешное сердце, его так просто убить. Смешное сердце смешнее день ото дня…[17]

«Это про меня песня, – нескромно подумал Александр. – Я смешной человек со смешным сердцем. Другой бы уже принудил Алецкую к сотрудничеству методом «или-или». Или делаем, как я сказал, или ищите себе другого врача. Вы сами меня выбрали? То-то же. А я дурью маюсь, ключики подбираю, общаюсь со всякими… неумными людьми. Смешно! Надо меняться, пока не поздно».

Александр прекрасно знал, что он не смешной, а очень даже правильный, и что меняться ему незачем, но надо же выпустить пар, тем более что момент для этого весьма подходящий – машина ползет по Пятницкой, в салоне никого нет, песня хорошая, как раз под настроение. Вроде как из какого-то недавно виденного фильма… А-а, из «Кочегара». Неплохой фильм, напряженный…

Александру всегда нравились драматические фильмы и книги, повествующие о взаимоотношениях между людьми, о том, как меняются люди, проходя через те или иные испытания, то есть произведения, побуждающие к размышлениям. Самыми любимыми писателями Александра были Достоевский, Фолкнер и японец Акутагава Рюноскэ, которого он ценил за предельную лаконичность стиля и умение подмечать возвышенное в повседневном.

В живописи его больше всего привлекали портреты. С чисто профессиональной точки зрения было интересно наблюдать смену канонов красоты (вот где подлинная борьба противоположностей!). Также интересно было наблюдать за тем, как разные художники запечатлевали красоту. Александру нравились те, кто умел постичь и выразить совершенство не при помощи идеальных пропорций лица и тела, а посредством взгляда своих моделей. Глаза – зеркало души, так оно и есть. С точки зрения современных стандартов Мону Лизу трудно было бы назвать красавицей, если бы не ее глаза… А тициановская Венера, нарисуй ее художник с закрытыми глазами, могла бы в наше время претендовать на звание «миленькая», не более того.

Пар быстро улетучился, а неприятный осадок на душе остался. Неприятно, когда тебя не понимают, когда обвиняют не по делу. Благие намерения? Да этими благими намерениями дорога сами знаете куда вымощена.

Постепенно Александра разобрал азарт. Ах так? Обстоятельства складываются не самым лучшим образом? Ничего, заставлю сложиться так, как надо. Алецкая до сих пор не звонит? Позвоню ей сам, вот доеду до клиники и прямо из машины наберу не откладывая. И общий язык с ней найду, и красоту ей верну, а потом доклад по этой теме сделаю. Под названием «Частный пример исправления множественных чужих косяков». Ну, не так брутально, конечно, но смысл будет такой. И если меня спросят, где изначально оперировалась моя пациентка, я не стану уходить от ответа. Корпоративная этика, говорите? Будет вам этика! И щелчок по носу будет! Такой, что на всю жизнь запомните!

Щелчок по носу – это в переносном смысле. Возврат утраченной красоты Веронике Алецкой и будет этим щелчком. Александр Берг покажет всем, как надо работать!

Человек от природы способен на многое. Никто из нас не осознает до конца собственных возможностей. Но человек, которого задели за живое, способен не просто на многое, он способен творить чудеса.

Припарковавшись возле родной клиники, Александр, как и собирался, позвонил Алецкой. Поздоровался, уточнил, удобно ли ей сейчас разговаривать, и, услышав утвердительный ответ, сказал:

– Давайте начнем прямо завтра, Вероника Николаевна. Прямо в девять. Я ознакомлю вас с планом лечения, подпишем договор, затем вы пройдете небольшое обследование…

– А операция? – перебила Алецкая. – Когда вы собираетесь меня оперировать?

– Первую операцию можно будет назначить на следующую неделю, – с нажимом на слово «первую» ответил Александр. – День мы выберем завтра.

– Пе-е-ервую? – недовольно протянула Вероника. – А сколько их всего будет?

– Никак не меньше трех и никак не больше пяти.

– Вы меня убиваете, Александр Михайлович…

Интересно, она всерьез надеялась решить все проблемы при помощи одной операции? Лицо и грудь разом? Впрочем, она же не специалист, а неспециалистам сложное кажется простым, а простое сложным.

– Главное – начать, Вероника Николаевна! – Александр вложил в голос всю бодрость, на которую только был способен. – А там уже все пойдет быстро. Чем раньше начнем, тем раньше закончим.

– А результат меня порадует? – осторожно осведомилась Алецкая. – Или вы не даете никаких гарантий?

– Результат порадует не только вас, но и миллионы ваших поклонников! – Изрекая подобное, надо стучать по дереву, чтобы не сглазить, но за неимением дерева Александру пришлось стучать по собственному лбу. – Доверьтесь мне, Вероника Николаевна, и все будет хорошо!

– Вы сегодня какой-то другой, Александр Михайлович, – сказала Алецкая, и в тоне ее явственно ощущались растерянность и недоумение. – Во время нашей встречи вы были таким… сдержанным.

– Я отчаянно стеснялся, Вероника Николаевна, – соврал Александр, надеясь, что его грубая лесть сработает должным образом. – Я же ваш давний поклонник, в моей домашней фильмотеке есть все фильмы с вашим участием. Я даже не мог мечтать о том, что когда-нибудь судьба сведет меня с вами тет-а-тет! Вероника Алецкая! В моем кабинете! Я настолько растерялся, что даже автограф забыл попросить!

«Не все же время с отмычками возиться, иногда и ломом можно поддеть», – говорил какой-то детективный персонаж.

– Не переживайте, я вам завтра подарю свою фотографию с автографом, – обнадежила Алецкая. – В девять, говорите?

«Сработало! – возликовал Александр. – Неизвестно, что будет дальше, но лед тронулся. Лед тронулся, господа присяжные заседатели![18]».

– В девять, если вам будет удобно, – галантно ответил он.

8. Ставка больше, чем выигрыш

Пока не перепрыгнул, нельзя не только говорить «гоп», но и вообще задумываться о будущем и строить какие-то планы.

Планы? Ха-ха-ха! Чихало провидение на ваши планы и имело их в виду. В плохом смысле имело, в каком же еще? Недаром древние русичи говорили «загад не бывает богат» и дальше ближайшего приема пищи ничего не планировали. Не жизнь, а сплошная лепота – ни разочарований, ни нервных срывов, ни гипертонии. Нам так не жить. У нас – графики, планы, кредиты…

Сначала все шло хорошо. Алецкая явилась ровно в девять и вела себя если не дружелюбно, то, во всяком случае, нейтрально. Александр, как и было обещано, получил фотографию с надписью: «Доктору Бергу с наилучшими пожеланиями», которую принял со всей положенной благоговейностью и на время, до приобретения подходящей рамки, торжественно расположил на полке рядом с книгами.

Фотография была с каких-то кинопроб или со съемок. Вероника снялась вполоборота, в весьма выигрышном, надо сказать, ракурсе, с чашкой в руке. Одета Вероника была в старомодное платье, а чашку держала современную, с надписью «HOLD ME», поэтому Александр и подумал о съемках или пробах.

– Это я в Крыму, – прокомментировала Вероника, – пять лет назад на съемках…

– «Молчащего песка», – закончил Александр.

Назвался груздем – полезай в кузов. Представился поклонником – изучи материальную часть, дабы соответствовать. Фильмы с участием Вероники Алецкой за один вечер, то есть даже не за вечер, а за тот час с небольшим, пока Алена нежилась в ванной, не пересмотришь, но изучить фильмографию за это время можно. И главные театральные роли запомнить.

Мать дала хороший совет, а Александр немного доработал его. В конце концов, перед ним не просто Женщина, перед ним – Актриса, стало быть, упор делается на творчество. Комплименты общего характера тоже уместны, только, учитывая ситуацию, делать их надо с умом, вдумчиво и разборчиво.

Взгляд Вероники заметно потеплел, а губы растянулись в улыбке, явно искренней, но на вид искусственно-безжизненной. Александр вспомнил вчерашнее общение с Борисом Антоновичем, и, видимо, это воспоминание как-то отразилось на его лице, потому что взгляд Вероники изменился на вопросительный – что это с вами? Александр улыбнулся, показывая, что все в порядке, отступил на шаг от полки, еще несколько секунд «полюбовался» фотографией и сел за стол. Сегодня ему удобнее было беседовать, сидя за столом, чтобы по ходу беседы делать отметки в настольном ежедневнике и пометки в блокноте. На каждого пациента Александр заводил отдельный блокнот формата А5, куда записывал все, что выходило за пределы обязательной медицинской документации. В отличие от этой самой документации, которую полагалось хранить двадцать пять лет, блокнот отправлялся в шредер после завершения работы с пациентом. «С глаз долой – из сердца вон», – шутил Александр, скармливая листочки прожорливой «лапшерезке».

– Операций планируется четыре, – без предисловий начал Александр. – Две на лице, одна на груди плюс шлифовка кожи лица.

– То есть – три на лице, – поправила Алецкая.

– То есть три, – согласился Александр. – Вначале я планирую заняться носом, сделать ринопластику, затем – грудью, после чего сделаем круговую подтяжку лица…

– А нельзя ли разом – и нос, и лицо? – перебила Алецкая.

– Нет, – Александр покачал головой, – нельзя. Обе операции сами по себе довольно продолжительны, поэтому объединить их не получится.

– Я понимаю, – процедила сквозь сжатые губы Алецкая. – У вас свои интересы…

Можно было восхититься тем, как быстро переходила она от демонстрации одного настроения к другому, и тем, как четко подавалось это настроение. Талант, ничего не скажешь.

– Вероника Николаевна! – Александр немного повысил голос. – Хочу обратить ваше внимание на то, что в деле вашего лечения наши интересы полностью совпадают…

Давным-давно, лет пять назад, если не шесть, у Александр была подруга Женя, работавшая редактором в каком-то небольшом издательстве и сама писавшая прозу. Будучи сопричастной к литературе, Женя крайне резко реагировала на речевые штампы и неуклюжие обороты. За фразу «в деле вашего лечения наши интересы полностью совпадают» она могла бы убить. «Где сейчас Женя?» – подумал Александр, отвлекшись на секунду. Жуткий город Москва, гигамегаполис, в котором люди исчезают, как в небытие, в котором никогда не встретиться случайно. Или почти никогда.

– …За все время практики я ни разу не позволил себе «раскручивать клиента на бабки». Я исхожу из реального положения вещей и ваших, Вероника Николаевна, интересов. Если вы думаете иначе, то наше дальнейшее сотрудничество бессмысленно, ибо оно не имеет никаких перспектив. Вы меня поняли?

В любых случаях, при любых обстоятельствах, невзирая на любые лица, на первый же намек относительно «разности интересов» Александр отвечал жестко и непременно уточнял, поняли ли его пациенты. Иначе нельзя. Иначе замучают намеками. И вообще – или ты мне доверяешь, или мы расходимся в разные стороны. Кем бы ни был пациент, при выражении стойкого недоверия к врачу он переходит в категорию бывших или несостоявшихся пациентов. Толку все равно не будет, лучше закончить раньше. «Согласие есть продукт при полном непротивлении сторон», – говорил монтер Мечников из «Двенадцати стульев», и очень правильно говорил.

– Поняла, – лаконично ответила Алецкая.

– И четвертым этапом станет пилинг, то есть шлифовка, – продолжил Александр. – К сожалению, все проблемы устранить не получится…

Алецкая, до сих пор сидевшая в кресле свободно, правда, без закидывания ноги на ногу, подобралась и как-то сразу напряглась.

– «Мраморный» рисунок на некоторых участках кожи вам придется скрывать при помощи косметики. Медицина здесь пока что бессильна.

– Неужели нельзя сделать что-нибудь? – недоверчиво спросила Алецкая. – Пересадку кожи, например…

– Нет, нельзя, – ответил Александр. – А что касается пересадки кожи, то это весьма сложное дело. Без особой нужды кожу пересаживать не стоит. Оно, конечно, проще, чем пересадка сердца, но своих проблем хватает, а моя задача, Вероника Николаевна, избавить вас от проблем, а не создавать новые.

– Слова… слова… – сказала в пространство Алецкая.

– Хотите – верьте, хотите – нет.

Общение с Алецкой в чем-то сродни хождению по минному полю. Вообще-то по настоящему минному полю Александр никогда не ходил, бог миловал, но из книг и фильмов вынес определенное представление об этом процессе, главным отличием которого было постоянное напряжение – не расслабишься ни на секунду. Так и с Алецкой – не успеешь порадоваться тому, что она чуточку оттаяла, как снова в голосе металл, а в глазах – льдинки.

– Приходится верить. – Алецкая пожала плечами. – Хорошо, пусть будет четыре операции, пусть будет даже пять или шесть, лишь бы был толк! Надеюсь, что до Нового года мы с вами уложимся?

– Должны уложиться, – осторожно подтвердил Александр.

– Еще июль на дворе, – напомнила Алецкая.

– Должны уложиться, – повторил Александр и добавил: – Я не могу загадывать, но внутренне, интуитивно, я уверен в успехе. Иначе бы не брался вообще.

Такие слова надо говорить проникновенно и твердо, тоном киногероя, заявляющего, что придет день, и родина будет свободной (любимая женщина будет спасена… Карфаген будет разрушен… дворец будет построен… Берлин будет взят… сады в пустыне будут цвести… и т. д.). Так, чтобы те сразу же верили. Даже если верить не хочется или не можется, вот, например, как сейчас.

– Я должна что-то подписать? – Алецкая сделала жест правой рукой, словно расписалась в воздухе невидимой ручкой.

– Сначала ознакомьтесь, – Александр выдал ей для ознакомления стандартный договор и все полагающиеся приложения, дожидавшиеся своего часа на краю стола. – Если будут какие-то вопросы, то я вам на них отвечу.

Алецкая взяла бумаги и углубилась в чтение.

«Повезло, вроде как договорились», – самонадеянно и опрометчиво подумал Александр и, конечно же, сглазил. В три последующих часа он тоже думал о везении, но в несколько ином ключе – повезло, что сегодня не операционный день.

Три последующих часа прошли в бурном обсуждении договора, обычного стандартного договора, составленного грамотными юристами (клиника «La belle Hélène» с неграмотными не сотрудничала) и обычно не вызывающего неприятия у клиентов.

– Вот здесь написано: «Клиника вправе самостоятельно, с учетом медицинских показаний, определять объем диагностических и лечебных мероприятий, проводимых пациенту, а также привлекать необходимых для их проведения специалистов…» Я категорически с этим не согласна. Получается, что мы сейчас разговариваем с вами, Александр Михайлович, а оперировать меня будет какой-нибудь Ваня Пупкин!

Подробное объяснение того, что именно подразумевается под словами «определять объем диагностических и лечебных мероприятий, проводимых пациенту», Алецкая слушала невнимательно – смотрела то в окно, то в потолок, то на Александра. Дослушала, упрямо тряхнула головой и снова взялась за свое:

– А все-таки почему бы не написать, что клиника может делать все это после моего одобрения?

«Да потому что этот пункт может парализовать всю работу! – едва не вырвалось у Александра. – И вообще, сапоги должен шить сапожник, а пирог печь пирожник! Как можно обсуждать узкоспециальные вопросы с неспециалистом?!»

Но приходилось очередным усилием воли проглатывать слова, так и готовые сорваться с языка, и объяснять, объяснять, объяснять… Нордический характер, говорите? Да тут и каменная статуя взвоет от отчаяния!

Кое-как Алецкую удалось уговорить. «Не мог ей Соймонов юриста выделить? – раздраженно подумал Александр. – С юристами проще, они в теме».

– Ну а это вообще ни в какие ворота: «В случае отсутствия лечащего врача по уважительной причине и необходимости продолжения начатого курса лечения Клиника обязуется оказать Пациенту необходимые услуги силами другого врача, имеющего соответствующую квалификацию…»

«Куда бы в командировку уехать до весны? – с тоской подумал Александр. – Как у Высоцкого: «На войну бы мне, да нет войны…»[19]

За двадцать минут решили и эту проблему. У Александра появилась стойкая уверенность в том, что на этом вопросы не закончатся. Так оно и вышло.

– Клиника не несет ответственности за неисполнение, либо ненадлежащее исполнение своих обязательств, если она приняла все меры для надлежащего исполнения обязательств, но ожидаемый результат не был достигнут, несмотря на правильные действия, поскольку современный уровень развития здравоохранения не гарантирует стопроцентного результата… Александр Михайлович! Я уже однажды подписывала нечто подобное и в результате осталась ни с чем! С такой вот мордой лица осталась! – Алецкая подалась вперед и вскинула голову, словно давая Александру возможность получше рассмотреть ее лицо. – Это я не подпишу никогда! Вы понимаете? Ни-ког-да!

Подкрепляя сказанное, она грозно потрясла договором в воздухе.

– Вряд ли администрация согласится исключить этот пункт, Вероника Николаевна, – вкрадчиво сказал Александр. – Он в некотором смысле… м-м… краеугольный.

Осложнения, увы, случаются. Даже у добросовестных и квалифицированных специалистов. Далеко не все можно предугадать, не от всего можно уберечься… Только возьми на себя ответственность за осложнения, и скоро клиника будет разорена судебными исками.

– Поймите, Вероника Николаевна, речь идет не о халатности…

– Вы все очень мягко стелете! – взвизгнула Алецкая. – Только потом спать жестко! Этот пункт надо вычеркнуть! Иначе я не стану подписывать договор! Вы можете убрать этот пункт или мне надо обратиться к вашему директору?

– Геннадий Валерианович тоже не станет этого делать, поверьте.

– Я лучше проверю! – Алецкая вскочила на ноги и, не глядя на Александра, вышла из кабинета.

Пока ее не было, Александр успел принять пациента, назначенного на половину одиннадцатого. В наивности своей он никак не мог предположить, что общение с Алецкой растянется больше чем на полтора часа. «Бедный Карлсон, – посочувствовал боссу Александр, – нелегко ему сейчас. Ну ничего, ему по долгу службы не привыкать…»

Спустя час Алецкая вернулась.

– Непробиваемый у вас директор! – заявила она с порога. – Хоть кол на голове теши, а он все одно и то же талдычит!

– Я же предупреждал. – Александр вздохнул, натянул на лицо улыбку (на самом деле улыбаться не особенно хотелось) и сказал: – Мне так хочется поскорее начать работать с вами, Вероника Николаевна…

Сказал неправду, а что прикажете делать? Как намекнуть на то, что пора бы перестать страдать фигней и заняться делом? Так вот открытым текстом и сказать? Нельзя, некультурно. Сидеть с Алецкой до вечера тоже не хочется, да и дела другие есть.

– Знали бы вы, как мне этого хочется! – Алецкая закатила глаза. – Но разве я виновата?

Она уселась в кресло и снова углубилась в договор. Александр посмотрел на часы, а потом в ежедневник, прикидывая, насколько нарушается его сегодняшний график.

– Если в процессе оказания услуг возникла необходимость изменить план лечения с проведением дополнительных действий, то они выполняются с предварительного согласия Пациента и внесения изменений в ранее составленный план лечения, что фиксируется дополнительным соглашением к данному договору. Как это понимать, Александр Михайлович?

Александр объяснил, хотя чего тут объяснять, и так ясно написано. Возникнет необходимость дополнительных действий, будем делать их с вашего согласия. Насильно ничего делать не станем.

– А какие именно действия имеются в виду?

Александр привел примеры. Вроде бы преодолели и это препятствие.

Два раза в кабинет заглядывал главный врач – контролировал ситуацию. Встречался взглядом с Александром и тихо закрывал дверь.

– Перед началом оказания услуг, а также в процессе их оказания Пациент обязуется предоставлять известную ему информацию о состоянии своего здоровья… Очень расплывчато, Александр Михайлович, вы не находите?

Тут-то что не нравится? Вот уж действительно – к каждому слову придирается.

– Конкретнее тут не скажешь, Вероника Николаевна. Имеется в виду информация о болезнях, аллергических реакциях, проведенных операциях…

– И если я о чем-то забуду, вы потом прицепитесь к этому и переведете стрелки на меня, если что-то пойдет не так. Выставите меня виноватой. Я угадала? По глазам вижу, что угадала.

– Я понимаю вашу настороженность, Вероника Николаевна, – «хочешь победить в споре – продемонстрируй понимание», – говорит Алена, – возможно, что я и сам бы в подобной ситуации постоянно ждал какого-нибудь подвоха. Но прошу вас переступить через недоверие. Иначе у нас ничего не получится…

– Не знаю почему, но мне хочется вам верить, Александр Михайлович, – Алецкая тяжело вздохнула, давая понять, что все очень сложно. – Рада бы, но…

– Может, сделаем маленький перерыв? – предложил Александр. – Кофейную паузу? Или вы предпочитаете чай?

– Сегодня у меня кофейное настроение, – Алецкая положила бумаги на овальный журнальный столик. – Двойной эспрессо, если можно. С одной ложкой сахара.

– Что желаете к кофе? – тоном заправского официанта осведомился Александр. – Печенье, пирожные?

– Я, пожалуй бы, съела яблоко, – мечтательно протянула Алецкая. – Или персик. Если это не помешает анализам. Вы же говорили, что после подписания договора я сразу же смогу пройти обследование…

– Видите ли, Вероника Николаевна… – Александр запнулся в поисках подходящих слов, – я не думал… м-м… что чтение договора затянется. Так что сегодня вы можете спокойно есть яблоки и пить кофе…

– Какая жалость, – с досадой сказала Алецкая. – Опять проволочки! Ну, сколько можно!

Сказано это было с таким чувством, что Александр почувствовал себя виноватым…

В пятнадцать часов десять минут Александр вошел в кабинет директора клиники и молча положил ему на стол экземпляры договоров с подписями Алецкой.

Геннадий Валерианович никогда не подписывал договоры первым, была у него такая привычка.

– Неужели закончили? – криво улыбнувшись, спросил босс.

– Это только начало, – ответил Александр. – Ягодки будут впереди.

– Не подавиться бы нам с вами этими ягодками, – проворчал Геннадий Валерианович. – Мне около часа назад звонил помощник Соймонова. Интересовался, как себя чувствует Алецкая после операции. Ох, не будет нам покоя…

– Будет, – обнадежил Александр. – Когда-нибудь покой обязательно будет. Вечный покой.

– Нет бы что хорошее сказать. – Геннадий Валерианович определенно пребывал в миноре. – Про вечный покой я и сам в курсе. Вы присядьте, Александр Михайлович, у меня к вам есть разговор.

Александр сел, разговор так разговор.

– Сразу после соймоновского помощника мне позвонил директор «Магии» и наговорил про вас много интересного. Вы что, в самом деле были у него вчера?

Александр молча кивнул.

– И устроили скандал? – недоверчиво осведомился Геннадий Валерианович.

Александр отрицательно покачал головой.

– Оскорблять не оскорбляли, засудить не обещали?

Александр снова покачал головой.

– Зачем тогда ездили?

– Хотел собрать как можно больше информации перед началом работы с Алецкой. Но нарвался на агрессивное непонимание. Короче говоря – не сложилось.

– Я так удивился. – Геннадий Валерианович подвигал кустистыми бровями. – Зачем, думаю, Бергу устраивать скандал? Да и не в ваших это правилах – скандалы скандалить. А он еще намекнул на то, что вы по моему наущению действовали. В рамках конкурентной борьбы. Что бы это значило, а? Александр Михайлович?

– Я – пластический хирург, а… – начал Александр.

– Знаю, знаю! – перебил босс. – Пластический, а не пластичный.

– А не психиатр. Поэтому не могу ответить на ваш вопрос. Но Борис Антонович вел себя очень странно… Он еще и угрожать мне начал, представляете? Нес какую-то ересь про то, что в этой игре моя ставка будет больше, чем выигрыш. Я послушал немного и отключился…

«Да, манеры Бориса Антоновича не располагают к общению», – подумал Александр, чувствуя, как где-то там внутри всколыхнулось раздражение.

Денек выдался не из приятных. Кто бы мог подумать, что Алецкая вымотает все нервы, прежде чем подписать договор, а Борис Антонович позвонит боссу. Ну не придурок, а? От хорошего настроения, с которым Александр пришел на работу, не осталось и следа.

– Он больше не перезванивал, понял, наверное, что перегнул палку…

– Если бы понял, то непременно бы перезвонил и извинился, – жестко сказал Александр. – Но зато я все понял про Бориса Антоновича. Он из тех, про кого говорят «не тронь – не завоняет».

– А больше вы про него ничего не знаете?

– Нет.

– Его родной брат работает в министерстве. Заместителем директора департамента специализированной медицинской помощи. Так-то вот.

Александр понял то, что не было произнесено вслух. Такой высокопоставленный братец может при желании создать проблемы. Настроение окончательно рухнуло в тартарары. Не из-за страха, а из-за неловкости – сам того не желая и не ведая, подложил свинью Геннадию Валериановичу. И дернул же его черт… Надо было бы сначала собрать информацию о руководителе клиники «Magia di Bellezza», а потом уже ехать к нему за информацией по Алецкой. Знал бы, где упасть, как говорится… Но кто мог подумать, что из этого выйдет скандал? Ставка больше, чем выигрыш? Что за странный намек?

«Man soll den Tag nicht vor dem Abend loben», – говорят немцы. – «Не следует хвалить день, не дождавшись вечера».

У каждого народа – своя мудрость.

У каждого человека – своя правда.

Нет бы – одну правду-мудрость на всех.

Чтобы не было проблем.

Так скучнее, но спокойнее.

Так проще.

9. Не пропадай

Откинувшись на изогнутую спинку дивана (эргономичность прежде всего), Алена резко и в то же время элегантно забросила одну длинную ногу на другую, дразня Александра упругой плотью, обтянутой тонким ажуром чулок, и игриво качнула ступней. Начинай, мол, жду. Взгляд из томного стал пылким. Пылкость Алены оценивалась в двенадцать баллов по десятибалльной шкале.

– Я тебя боюсь, – сказал Александр, подняв правую руку с торчащим кверху указательным пальцем.

На средней фаланге указательного пальца еще сохранялся синюшный след Алениных зубов. Ничего личного, просто эмоции. Во время прошлой любовной игры он провел пальцем по губам Алены, а она, в избытке чувств, укусила его и слегка перестаралась. Пусть теперь полюбуется.

– Это тебе вместо обручального кольца, – поддела Алена.

Александр пропустил комментарий мимо ушей. Он ничего не имел против женитьбы, но… Ох, сколько всего можно вместить в это «но», оно поистине безразмерное. Начать можно с того, что далеко не каждая подружка годится на роль жены. Взять хотя бы Алену. Красивая умная молодая женщина с хорошим вкусом и большими амбициями. Интересная собеседница, упоительно хороша в постели, совсем не стерва (стервозность всегда отталкивала Александра), способна идти на компромиссы и так далее, и так далее. Достоинства Алены можно перечислять долго. Есть ли у нее недостатки? Крупный всего один, но он перечеркивает все достоинства – Алена ревнива, и ревнива настолько, что подчас это не просто создает проблемы, а отравляет жизнь. В полном смысле этого слова.

Флегматику Александру нравились темпераментные женщины, ярко и эмоционально проявляющие свои чувства. Но все должно быть к месту, и о чувстве меры забывать не стоит. Перец – хорошая пряность, но если его слишком много, блюдо есть невозможно.

Поначалу все складывалось хорошо. Поначалу часто все бывает хорошо, а потом уже – как всегда. В какой-то момент Александр даже не без удовольствия думал о том, что, кажется, он наконец-то встретил Ту Самую Женщину, С Которой Можно Жить Долго И Счастливо. Он не идеализировал, а делал выводы на основании собственных наблюдений. Наблюдения однозначно радовали.

Поначалу все складывалось хорошо, потому что нет смысла ревновать мужчину, когда отношения с ним только-только начали складываться. Ревность – чувство собственническое, сначала надо осознать, что это Твой Мужчина, и уже потом пускаться во все тяжкие.

Пускаться во все тяжкие, иначе и не скажешь. Ревновала Алена так, что становилось тяжко. Самый первый звонок прозвенел, когда Александра, едущего на свидание, срочно «дернули» обратно в клинику – прооперированная сегодня пациентка стала жаловаться на сильную боль под недавно наложенной повязкой. Разумеется, в большинстве медицинских учреждений, проблему пришлось бы решать дежурному врачу, а то и дежурной медсестре, но в клинике «La belle Hélène» были свои правила. И у Александра тоже были. Поэтому он развернулся в пятистах метрах от ресторана и поехал обратно. Разумеется – сразу же позвонил Алене и сообщил о том, что его планы внезапно изменились. Алена выслушала неприятную новость спокойно, но во время следующей встречи завела разговор о том, что ей не нравится, когда ею пренебрегают, что ей не хочется «быть на вторых ролях», что она не собирается делить Александра с кем-то… Претензии высказывались около полутора часов, на повышенных тонах, с надрывом и слезами. Александр терпеливо объяснял, что, к сожалению, характер его работы таков, что подобное может повториться, нет – подобное будет повторяться, и не раз, что существует такое понятие, как врачебный долг, и это не пустые слова, что он не изменял Алене, а действительно был в клинике… Алена вроде бы поняла и поверила, но вечер был безнадежно испорчен.

Спустя полторы недели после первого звонка прозвенел второй. Александр подвез до дома доктора Троицкую, сдавшую свою «Шкоду» в ремонт. Почему бы не подвезти коллегу, тем более если тебе по пути? По дороге в сумке у Троицкой зазвонил мобильный. Сумка у Троицкой знатная, «безразмерная», как шутит сама хозяйка, и вечно набита всякой всячиной. Доставая мобильный, Троицкая выронила тюбик с помадой и впопыхах не заметила этого. Александр тоже не заметил, потому что во время вождения смотрел на дорогу. Зато Алена увидела тюбик сразу, как только села в машину. Подняла, сняла колпачок и поинтересовалась, какую это блондинку подвозил Александр. Недобро так поинтересовалась, звенящим от негодования голосом. Объяснению не поверила, устроила истерику, во время которой не только рыдала и обвиняла, но и стучала кулаками по передней панели. Александр боялся, что от какого-нибудь особо сильного удара может сработать подушка безопасности, но обошлось. Обуреваемая эмоциями, Алена выскочила из машины, когда та остановилась на светофоре, и убежала прочь, оставив дверцу открытой. Бесплатное шоу – страсть в большом городе. На следующий день позвонила, попросила прощения, долго говорила о том, как сильно она любит Александра и как ей не хочется делить его ни с кем.

Где-то до седьмого или восьмого эпизода Александр относился к причудам подруги снисходительно и с выводами не спешил. Была надежда, что, узнав его получше, Алена поймет беспочвенность своих подозрений, и тогда все у них сложится наилучшим образом. А она поймет, непременно поймет, она же все понимает… только кое-что не сразу.

Затем он начал списывать «бури в стакане» на трудную Аленину работу. Это же только непосвященным кажется, что психолог ничего не делает, только задает дурацкие вопросы и выслушивает дурацкие ответы. На самом деле психологи ежедневно пропускают через себя столько всякого разного, что к концу рабочего дня (если они, конечно, работают, а не чаи гоняют) чувствуют себя выжатыми, опустошенными, разбитыми. В таком состоянии можно и сорваться, бывает. Ничего, это скоро должно пройти. Этим надо переболеть, примерно как ветрянкой. Рано или поздно Алена осознает беспочвенность своих подозрений, и тогда все у них сложится наилучшим образом.

Старая песня о главном, иначе это и не назовешь. Осознает, сложится…

А хватит ли жизни на то, чтобы осознать?

По идее, должно хватить.

Где-то с месяц назад Алена начала заговаривать о свадьбе. Недвусмысленно, безальтернативно и требовательно.

– Я уже начала подумывать о том, куда мы с тобой отправимся в свадебное путешествие, – сказала она, отдыхая после любви на руке Александра. – Мне лично хочется экзотики и уединения. А тебе?

От неожиданности Александр ненадолго лишился дара речи. О свадьбе он не думал и не заговаривал. Даже намеков никаких не делал, потому что уже осознал, что отношения с Аленой закончатся ничем. Еще сколько-то времени продлятся – и закончатся. Пик они уже прошли, начался спад. Едва заметный, но спад.

Рвать по живому не хотелось, да и повода не было. Александр предпочитал плавное развитие резким движениям. Когда-нибудь их роман затухнет, словно догоревшая свеча, а пока что им нравится проводить время друг с другом… Пусть будет так. «Let it be, let it be, let it be, let it be. Whisper words of wisdom. Let it be…»[20]

Человеку свойственно верить в хорошее и надеяться на лучшее. Будучи рациональным оптимистом, Александр хоть и сознавал итоговую бесперспективность отношений с Аленой, но в глубине души лелеял надежду на то, что она все-таки образумится и перестанет терзать его своей беспочвенной ревностью. Убрать бы эту ревность, будь она неладна, и можно задуматься о свадьбе.

Александр прекрасно понимал, что идеальных людей не существует, и не ждал встречи с идеальной женщиной. Но спутница жизни в его представлении, при всех своих недостатках, не должна была быть столь ревнивой. Это же не жизнь получится, а сплошное выяснение отношений, упреки и оправдания с утра и до вечера.

– Я пока не задумывался о свадьбе, – честно ответил Александр.

– Ни разу? – Алена перевернулась на бок, приподнялась на локте и испытующе посмотрела на него. – Почему?

Александр замешкался с ответом. Алена начала его щекотать, и к разговору о свадьбе они больше не возвращались, но с того дня эта тема начала то и дело всплывать вроде бы как в шутку.

Какое сходство между следом от зубов на указательном пальце и обручальным кольцом? Ровным счетом никакого! На указательном пальце и кольца-то никто не носит, не говоря уже о том, что следы от зубов ни на само кольцо, ни на след от кольца совершенно не похожи.

А еще в лексиконе Алены появился новый оборот: «Обещать не значит жениться». Точнее: «ну, ты ведь понимаешь, что обещать – это не значит жениться». С укоризненным таким подтекстом. Александр даже перебрал в уме по дням всю пятимесячную историю их отношений, выискивая фразы, которые Алена могла бы истолковать как предложение или намек на предложение, но так ничего и не вспомнил.

Алена рассмеялась, затем подалась вперед, обняла Александра, повалила на диван и склонилась над ним с таким расчетом, чтобы напрягшийся сосок левой груди, вывалившейся из плена кружевного боди, оказался у его губ. Александр попытался поймать его губами, но не успел – одно движение, и сосок ускользнул. С правым соском произошло то же самое. Александр застонал. Алена крепко сжала его бока ногами и, словно сжалившись, подставила ему для поцелуев свои губы. Александр впился в них, их языки соприкоснулись, тело Алены напряглось и на несколько секунд замерло в таком положении. Ее жадные, жаждущие губы сегодня имели отчетливый вкус меда, не иначе как лакомилась им до прихода Александра.

Алена вообще была большая лакомка. Во всех смыслах этого слова.

Александр резким движением высвободил свои руки и обнял Алену, которая, лишившись сразу двух точек опоры, упала на него всем своим горячим телом. Двойственное чувство охватило Александра – одновременно хотелось гладить Алену, ощущая руками все сладостные изгибы ее тела, и в то же время хотелось крепко прижать ее к себе и не отпускать. Стоило только отпустить ее, как она снова с жадностью поцеловала его в губы, глубоко просунув сквозь них свой язык, а затем начала медленно перемещаться вниз. Расстегивая на Александре рубашку, Алена сопровождала каждое свое движение быстрыми, жгучими поцелуями. Александр раскинул руки в стороны и закрыл от удовольствия глаза…

И в этот момент зазвонил мобильный телефон, который Александр никогда не выключал. Во-первых, не имел на это морального права как практикующий врач. Ну и что, что все операции плановые? И после плановых операций появляются экстренные проблемы. Назвался врачом – будь всегда на связи. Во-вторых, телефон нельзя было выключать по условиям договора с клиникой «La belle Hélène». Никогда, за исключением отпусков и периодов временной нетрудоспособности. Разумно, если сидишь дома с ангиной и температура зашкаливает за сорок градусов, то не только приехать не сможешь, но и мало-мальски вменяемой рекомендации по телефону не дашь.

– Извини, это может быть важно, – сказал Александр, высвобождаясь из сладкого плена.

– Что может быть важнее важного? – съехидничала Алена.

До сих пор ей везло – телефон Александра вел себя деликатно. Звонил в любое время дня и ночи, но сексу не мешал, мешал только сну и планам.

Номер звонившего не определился – странно. Или у оператора глюк какой-то, или звонит кто-то незнакомый. В тех кругах, в которых вращался Александр, не было принято включать антиопределитель номера.

Поздний звонок (двадцать два сорок две на часах), да еще с таинственного номера заинтриговал.

– Да? – сказал в трубку Александр.

– Добрый вечер, Александр Михайлович, – чуть низковатый, с примесью хрипотцы, голос Алецкой узнавался легко. – Вы не спите?

Идиотский вопрос – ну как может спать человек, ответивший на звонок? Даже если он и спал, то уже проснулся, иначе бы не ответил.

– Нет, – констатировал очевидное Александр.

– Вот и хорошо! – обрадовалась Алецкая. – А то у меня к вам есть вопрос. Очень важный. Вы меня слушаете?

Еще один идиотский вопрос. Разумеется, Александр слушает.

– Да, конечно, – не одеваясь, Александр прошел в ванну и закрыл за собой дверь, чтобы пообщаться с пациенткой без свидетелей. – Излагайте…

Не то чтобы он не доверял Алене, просто сработал рефлекс, который можно было назвать «рефлексом конфиденциальности». Приватные разговоры следует вести в приватной обстановке. Интересно, что ей надо накануне госпитализации?

Первая операция Алецкой была назначена на послезавтра. Обычно пациенты госпитализировались в день операции – приходили с утра, «готовились» и оперировались. В зависимости от сложности операции можно было оказаться дома вечером того же дня или на сутки-двое задержаться в клинике. Долго никто из пациентов не залеживался. Во-первых, незачем – если все прошло хорошо, то можно долечиваться амбулаторно, приезжая в клинику на перевязки и процедуры. Если же возникли серьезные осложнения, то в условиях клиники с ними не справиться, нужен перевод в крупный стационар. Во-вторых, коек мало и каждая из них буквально на вес золота. Но для Алецкой Александр с Геннадием Валериановичем решили сделать исключение и госпитализировать ее за сутки до операции. Не для того, чтобы выслужиться перед покровителем Алецкой, и не для того, чтобы получить больше денег, а в интересах самой пациентки. Пациентка непростая, истеричная, в анамнезе – неудачные пластические операции и проблемы с алкоголем. Пусть лучше полежит под присмотром, получит свою порцию седативных средств и внимания, немного освоится. Так будет лучше, правильнее.

И не зря ведь решили госпитализировать заранее – звонок тому подтверждение.

– Скажите, а после ваших операций меня будут узнавать?

– Простите, не понял, Вероника Николаевна. В каком смысле «узнавать»?

– В прямом, в каком же еще! Сейчас меня никто не узнает, а вот после операции я стану похожей на себя прежнюю или нет? Поймите меня правильно, я – Вероника Алецкая, и мое лицо – это моя визитная карточка. Нет лица, нет Вероники Алецкой!

– Разумеется…

– Подумайте хорошо! Мне нужно не просто новое лицо! Мне нужно мое лицо!

– Оно у вас будет, Вероника Николаевна, – мягко-мягко и в то же время очень уверенно сказал Александр, которому было не привыкать заниматься психотерапией как по телефону, так и тет-а-тет. Любой врач, контактирующий с пациентами, обязан быть психотерапевтом. Сертификат по психотерапии не обязателен, но навыки иметь надо. – У вас будет ваше лицо, обновленное, более привлекательное, хотя вы и без того были такой красавицей, что любо-дорого взглянуть.

– Вы мне льстите, Александр Михайлович.

– Нисколько. Ваша красота соразмерна вашему таланту, – чего только не скажешь для блага пациентов! – Вы можете на меня положиться. Скажу кратко – я сознаю меру взятой на себя ответственности, и я счастлив, что мне выпал шанс оказаться вам полезным.

Взялся – тяни. Думай о хорошем, не обращай внимание на плохое. Какими бы ни были пациенты, что бы они ни делали и ни говорили, работать с ними – счастье, потому что это твоя любимая работа. Альтернативы нет, и не надо никакой альтернативы.

Некоторые люди склонны мечтать о том, кем бы они могли стать, если бы да кабы… Александр и представить не мог себя вне медицины. Он с детства мечтал стать врачом, с тех пор как умер отец. Просто врачом, во врачебных специальностях он тогда не разбирался совершенно. В девятом классе понял, что хочет быть хирургом, а на четвертом курсе выбрал пластическую хирургию. Не из-за высоких заработков, а потому что захотелось не просто лечить, а создавать Красоту. Создавая Красоту, делаешь мир совершеннее, а это так здорово! Деньги вторичны, моральное удовлетворение первично. Можно зарабатывать много денег каким-нибудь недостойным способом, но они и впрок не пойдут, и радости не принесут.

Кстати, о деньгах. Многие люди почему-то уверены, что пластические хирурги гребут деньги сразу двумя лопатами. Это далеко не так. Да, труд пластических хирургов хорошо оплачивается. Но между «хорошо оплачивается» и «грести деньги лопатой» огромная пропасть. И вообще, хороший специалист везде получает хорошо, будь он стоматолог, кардиолог или пластический хирург.

Александру хватало того, что он зарабатывал на то, чтобы прилично жить и немного откладывать. Впрочем, откладывал бы он при любом заработке, и не потому, что был скуп, а потому что был рассудителен и привык надеяться только на себя. Не совсем правильно проживать все, что зарабатываешь, нужно же иметь какой-то резерв на всякий чрезвычайный случай.

– Я уже говорила, что вы мягко стелете. – Александру показалось, что Алецкая улыбается. – Ох, не знаю, что и думать…

– Ждем вас завтра к десяти, Вероника Николаевна, – напомнил Александр.

Заодно и намекнул на то, что разговор пора сворачивать. И желательно насовсем, чтобы до утра больше не перезванивать.

– Я помню.

– И прошу вас – постарайтесь расслабиться и поспать.

– Расслабиться?! – иронично переспросила Алецкая. – Вы же сами запретили мне расслабляться!

– Я просил вас не употреблять спиртное и не курить, – напомнил Александр. – Но ведь существуют и другие способы. Можно принять ванну или посмотреть какую-нибудь веселую картину…

– Например, «День бабочки»? – тон голоса Алецкой как-то странно изменился.

– Почему бы и нет? – на автопилоте ответил Александр и осекся, вспомнив, что Вероника Алецкая сыграла главную роль в этой картине.

– Ха-ха-ха! – делано рассмеялась Алецкая, но смех вышел чересчур нервным, едва ли не истеричным. – Вот уж расслаблюсь так расслаблюсь!

В трубке раздались короткие гудки. Александр понадеялся, что это не случайное отключение, что Алецкая намеренно прекратила разговор и больше перезванивать не станет.

Алена за время разговора успела сварить кофе. Разумное решение – чашка кофе сейчас была более чем уместна. Халат (вариация на тему японского кимоно с вышитым золотом на спине иероглифом «счастье») был не просто накинут, а запахнут наглухо и крепко подвязан – пояс Алена затянула дальше некуда. Все ясно – на романтику сегодня можно не рассчитывать. И кофе – это не просто кофе и не просто угощение, а сигнал «пей и проваливай». Да, точно «пей и проваливай». На столике, придвинутом к дивану, сиротливо стояли две чашки и больше никакого угощения. Тревожный сигнал.

– Пациентка волнуется перед операцией, – бодрым голосом сказал Александр, садясь на диван и беря в руки дымящуюся чашку. – Пришлось успокаивать.

– Иногда я жалею, что я такая красивая. – Алена недобро сверкнула глазами. – Было бы мне что улучшить, я могла бы стать твоей пациенткой, и тогда ты уделял бы мне гораздо больше внимания.

– Гораздо меньше, – поправил Александр. – Наши отношения были бы строго деловыми.

– Почему?

– Потому что этика.

– А если бы у нас сначала были отношения, а потом я решилась бы на операцию?

– Тебя бы оперировал другой хирург.

– Не ты?

– Ни в коем случае. Родственников и близких знакомых лучше не лечить.

Окончание фразы «чтобы не корить себя всю жизнь, если что-то пойдет не так» Александр предпочел не произносить.

– Жаль. – Алена наконец-то вспомнила о своей чашке и взяла ее в руки. – А я-то надеялась…

– Тебе же нечего улучшать, – отозвался Александр.

– Всегда можно что-то найти. Например – углубить пупок.

– А надо ли? – засомневался Александр, по мнению которого пупок Алены в пластике нисколько не нуждался, впрочем, как и все остальное.

– Был у меня один поклонник, – Алена прикрыла глаза, словно переносясь в прошлое, – так ему нравилось наливать мне в пупок жидкий мед и долго его вылизывать…

Алена часто вспоминала своих бывших «поклонников», как она неизменно выражалась, и нельзя сказать, что Александру это нравилось. Нет, он не ревновал, а просто недоумевал – зачем вспоминать бывших при нем.

– Это, наверное, вкусно? – улыбнулся Александр. – А сколько меда помещается в пупок?

– В мой – пол-литра! – с вызовом ответила Алена.

Кофе допили молча, одновременно поставив чашки на стол. Александр не прочь был остаться у Алены на ночь, но она считала иначе, это было ясно и без слов. «Обиделась, – немного смущенно подумал Александр. – Эх, было бы на что…» Возможно, Алена сменила бы гнев на милость, если бы Александр пустился в объяснения-извинения, но этого не случилось. Зачем объяснять очевидное и извиняться без вины?

– Я смотрю, ты предпочитаешь обувь на шнурках, – сказала Алена, наблюдая в прихожей за сборами Александра. – Я понимаю тех, кто носит обувь без шнурков – это удобно. А какое удобство в шнурках?

– Меня шнурки мобилизуют и стимулируют, – усмехнулся Александр. – Это сугубо личное, можно сказать – интимное.

– Расскажи! – потребовала Алена.

Ее повелительно-требовательный тон слегка покоробил Александра, но тем не менее он рассказал.

– В детстве мне никак не удавалось научиться правильно завязывать шнурки. Так, чтобы и ровный красивый бантик, и обувь с ноги не спадала. Не получалось – и все тут! Шнурки просто выскальзывали из пальцев, словно живые. Стыдно было за то, что я такой несамостоятельный, я всегда очень дорожил своей самостоятельностью. Пришлось взять себя в руки и учиться. Около недели я посвящал этому занятию все свое время. В детском садике и дома к моим тренировкам отнеслись с пониманием, не мешали целыми днями пыхтеть над ботинком. Мама даже молчала, когда я тащил ботинок в кровать…

– Я бы убила! – прокомментировала Алена.

– А мама не убила. У меня замечательная мама, она все понимает правильно. В результате спустя неделю шнурки стали меня слушаться и слушаются до сих пор. Это была моя первая большая победа над обстоятельствами и над самим собой. И когда мне начинает казаться, что я чего-то там не смогу или с чем-то не справлюсь, я опускаю взгляд, смотрю на шнурки и говорю себе: «Это всего лишь дело времени». Или «терпение и труд все перетрут».

– Мама оценила?

– Конечно. В честь этого было устроено вечернее чаепитие с тортом. Высшая детская награда.

– А у тебя куча комплексов, как я погляжу, – выдала Алена.

– Сколько ни есть – все мои, – ответил Александр, покоробленный этим неожиданным и необоснованным замечанием.

Прощание вышло сдержанным до предела.

– Не пропадай, – сказала Алена, открывая дверь.

– Не пропаду, – пообещал Александр и ушел.

«Не пропадай» – идеальные слова для прощания. Чувствуется в них какая-то примесь заботы. Не пропадай, что бы ни случилось. Не пропадай… Хорошее пожелание, лучше даже, чем «Будь здоров!».

10. Мафия Обещалкиных

Мысли, лезшие в голову, все как одна были злыми, колючими, едкими. Они прекрасно накладывались на боль от воспоминаний об утраченном счастье, потерянной красоте. Мысли были мучительными и одновременно сладостными в своей мучительности. «Ничего, они еще пожалеют… – думала Вероника. – Они еще поймут…» Кто поймет и кто пожалеет, она вряд ли смогла бы объяснить, потому что до конца не понимала этого и сама. «Они» – это они, те, кто когда-то льстил в глаза и злорадствовал за спиной. Теперь они не льстят (чему, то есть – кому льстить?), теперь они только злорадствуют. Гнусные, подлые ничтожества, которым неведомо чувство сострадания. О, сколько же зла вокруг! Сколько же зла! Иногда Веронике хотелось выйти к людям (на сцене, разумеется, и чтобы зал был набит битком) и призвать: «Люди! Не делайте зла! Оно возвращается! Добро тоже возвращается! Творите добро!»

Где только та сцена? В каком театре? Все ее забыли.

«И поделом! – подавала порой голос совесть. – Когда из-за чьей-то болезни роль доставалась тебе, ты радовалась или грустила?»

«Радовалась, – вздыхала Вероника, – но только радовалась. Сама никогда предпосылок не создавала и подножек никому не ставила».

«Не ставила? – приходила на выручку к совести память. – А кто в девяносто четвертом году…»

Вероника вспоминала девяносто четвертый (господи, как же давно все это было!), и девяносто пятый вспоминала, и девяносто шестой… Да любой год можно было вспомнить. В году – триста шестьдесят пять дней, а в некоторых даже триста шестьдесят шесть, за столько времени какую-нибудь гадость точно сделаешь, хоть одному человеку да подложишь свинью. Такова жизнь. Только два последних года Вероника жила иначе, потому что грустила и пила, пила и грустила. Свиней никому не подкладывала, не было под рукой ни свиней, ни достойных объектов, планов не строила, за место под солнцем не боролась. Только упивалась жалостью к себе самой да регулярно, то есть ежедневно (наедине с собой юлить нечего), напивалась. Где-то когда-то (деталей уже и не вспомнить) Веронике подарили глиняную пивную кружку с надписью: «Кто много пива пьет, тот много спит. Кто спит, тот не грешит. Кто не грешит, тот в рай попадет». Кружка давно разбилась, а надпись запомнилась, запала в душу.

– Я больше никогда! – выкрикнула Вероника. – Никогда, слышите!

Выкрикнула и разрыдалась. Невозможно было не разрыдаться. «Я больше никогда не буду делать зла, – хотела сказать миру Вероника. – Даже самого маленького зла и то не буду делать. Даже если мне очень захочется или будет очень надо, то все равно не стану. Я буду хорошей! Только верните мне мое лицо! То, с которым я родилась! Больше мне ничего не надо».

Ей действительно больше ничего не хотелось. Только бы вернуть потерянное лицо. Только бы стать той прежней Вероникой, уверенной в себе и в своем будущем. Вероникой, которая с нетерпением ждала наступления завтрашнего дня. Вероникой, которая сетовала на то, что время бежит слишком быстро. Вероникой, которая смеялась так звонко, что все оборачивались. Вероникой, у которой вся квартира была в зеркалах.

Потом осталось только два зеркала – в ванной и в спальне. Вынужденная необходимость, потому что если как следует наложить макияж, то можно будет смотреть на себя только с болью, без отвращения. Хоть как-то улучшить, хоть чем-то скрасить… Все понятия относительны, и «ужасно» в том числе. Есть просто ужас, а есть ужас-ужас-ужас.

А потом появилась надежда. Забрезжила где-то внутри, проклюнулась, но не успела распуститься красивым цветком. Почему не успела? Да потому, что Вероника опять попала в руки к коновалу! К шарлатану! Спасибо Виталию Виленовичу за содействие! Нашел, называется, «одного из лучших врачей»! Как бы не так! А есть ли они вообще, эти хорошие врачи?! Есть, наверное, вон из Маши Гарудиной врачи такую красавицу сделали, что глаз не оторвать. Но Маша умная, она нашим коновалам не далась, в Австрии оперировалась. А Вероника как была дурой, так и осталась – доверила лицо и грудь отечественным шарлатанам. Два раза подряд доверила! Господи! Да разве ж у нас могут что-то посложнее аппендицита оперировать?

Вероника была бы очень удивлена и, наверное, так и не поверила бы до конца, если бы узнала, что ее заклятая подруга актриса Мария Гарудина на самом деле оперировалась в Москве у доктора Берга, а про Австрию соврала в интервью, чтобы подчеркнуть свою «крутизну». А то вдруг поклонники и завистники решат, что у Гарудиной нет денег для лечения за границей? Как можно!

«Нет, это уже ни в какие ворота! – злилась Вероника, разглядывая свой нос на следующий день после снятия гипсовой лонгеты. – Точь-в-точь как в прошлый раз!»

После снятия гипсовой лонгеты отек может увеличиться, потому что гипс уже не оказывает «сдерживающего» влияния. Это закономерно, это не опасно, это преходяще, насчет этого Веронику предупреждали, но она пропустила предупреждение мимо ушей, потому что как раз в этот момент думала о том, у кого из режиссеров надо сняться, чтобы возвращение ее стало поистине триумфальным. Возвращаться надо так, чтобы все ахнули. Ну и чтобы поверили в сказку о том, что великая актриса Вероника Алецкая провела два года вдали от мирской суеты (надо бы какую-нибудь таежную деревушку подобрать или нет, лучше без конкретики, так меньше шансов спалиться), переосмысливая свою жизнь, переоценивая полученный опыт… А что – так оно все и было. Жила Вероника эти два года хоть и в Москве, но сильно вдали от мирской суеты, она больше внутри себя жила, если можно так выразиться, чем снаружи, переосмысливала, переоценивала… Ах, как переосмысливала! Ах, как переоценивала! Все человечество, можно сказать, переоценила и поняла, что среди толпы ее знакомых всего два хороших человека – массажистка Снежана и соседка по лестничной площадке Дарья Петровна. Снежана не только не отвернулась от Вероники, но даже за массажи свои чудесные стала брать вдвое меньше. И не столько за массажи Вероника была ей благодарна, сколько за слова: «Какие проблемы, Вероника Николаевна? Потом отдадите, когда у вас снова с деньгами хорошо будет!» Только она и верила в то, что у Вероники потом все снова будет хорошо. А Дарья Петровна, с которой Вероника цапалась чуть ли не со дня покупки квартиры (и чего ради цапалась?), оказалась очень душевной женщиной. По собственному почину взялась опекать Веронику, когда с ней беда случилась, словами подбадривала, продукты покупала, когда Вероника из дому выйти не могла, других соседей стыдила – оставьте, мол, человека в покое, горе у нее, вот и пьет, радуйтесь, что у вас такого горя нет, и помалкивайте в тряпочку. А то ведь стоило к Веронике гостям прийти, как сразу визг в подъезде слышался: «Да там у нее притон!» Притонов вы не видели!

«Меня снова изуродовали!» – обреченно констатировала Вероника и отошла от зеркала – хватит, налюбовалась, аж тошнит. Увы, жизнь – это не математика, минус на минус в жизни дает не плюс, а ужас. Если изуродованный нос изуродовать еще больше, то это уже не нос получится, а хобот! Или баклажан. Ох, одно другого не лучше… С таким носом только Бабу-ягу и играть, и то если возьмут!

Первым побуждением было позвонить Соймонову и пожаловаться, но Вероника благоразумно решила не надоедать своему покровителю. А то еще психанет и не захочет больше иметь с ней дела… Да и какой смысл, Соймонов ведь не врач. Нет, надо прямо сейчас, не откладывая, немедленно поехать в клинику и задать там всем перцу! Поставить их перед выбором – или они немедленно исправляют свои ошибки сами, или передают Веронику нормальным специалистам, желательно зарубежным – израильтянам, австрийцам, швейцарцам… В Японии тоже, говорят, хорошая медицина… Дело не в стране, а в конкретных людях.

А в противном случае их клинике кранты! Вероника устроит им такое… Такое… Такое… Что именно она устроит клинике «La belle Hélène», Вероника так и не придумала. Знала только одно – это будет ужасно. Это будет настолько ужасно, что об этом станут рассказывать шепотом.

Пожилой таксист, который вез Веронику в клинику, подлил горючего в пламя, пожиравшее ее изнутри. Завел, старый хрыч, песню о благословенных социалистических временах и то и дело требовал подтверждения у Вероники, то есть признал ее своей ровесницей. А самому в обед сто лет! Ну, не сто, так шестьдесят пять точно есть, раз еще Хрущева помнит. А Вероника уже при Брежневе родилась. Ну да, с таким-то носом, с такой-то мордой она на все семьдесят выглядит.

Глаза застилала красная пелена, а сердце изнутри било в грудь, побуждая к самым решительным действиям. Самым правильным из этих самых решительных действий было бы вернуться домой, принять снотворное и поспать. «Переспать», так сказать, свое плохое настроение, а там, глядишь, и отек уменьшаться начнет. Но Веронике сама мысль о сне была сейчас противна. Какой сон? Надо срочно решить вопрос с носом, иначе все будет, как в прошлый раз – разведут доктора потом руками, пожмут плечами, и останется Вероника снова с носом, в смысле с уродским носом. Нет, недаром же народная мудрость велит ковать железо, пока оно горячо.

У народа такой богатый набор мудростей, что всегда можно подобрать что-то созвучное настроению. Хочешь рвать и метать – вспомни про железо. Хочешь посидеть и подумать – вспомни «поспешишь – людей насмешить». Отсюда вывод – жить лучше всего своим собственным умом.

Ума у Вероники хватало, не занимать ей было ума, но сейчас ум словно отключился, и руководствовалась она только эмоциями. В выигрыше от этого оказался только таксист-брюзга, вместо трехсот восьмидесяти рублей получивший пятисотрублевую купюру. Вероника выскочила из машины, не дожидаясь сдачи – до сдачи ли в такие судьбоносные моменты.

Охранник заподозрил неладное (по выражению Вероникиного лица ладного заподозрить было невозможно) и попытался встать на пути, но был позорно повержен. Повержен в прямом смысле этого слова, сильным толчком в грудь обеими руками. В моменты высшего духовно-эмоционального напряжения (а у Вероники был именно такой момент) сил прибывает немерено. Горы играючи можно своротить в такие моменты, не говоря уж о том, чтобы восьмидесятикилограммового мужика с ног сбить.

Пока охранник смог поверить в то, что его «уронили», да пока он кряхтя и охая (неожиданные падения всегда болезненны) поднимался на ноги, Вероника уже успела дойти до кабинета доктора Берга и рвануть на себя дверь. Если бы дверь была закрыта на замок, Вероника все равно ее открыла бы, но дверь, к счастью, оказалась незапертой.

Там, где есть «к счастью», непременно найдется и «к несчастью», это закон. К несчастью, Александр сидел в кабинете не один, а с потенциальной клиенткой. Благополучно преодолев этап вопросов, ответов и сомнений, они только-только приступили к обсуждению деталей.

– А вот и я! – в лучших традициях отечественного театра объявила Вероника, врываясь в кабинет грозной валькирией.

Классики и корифеи учат действовать на сцене так, чтобы производить впечатление. Вероника определенно произвела впечатление, особенно на собеседницу Александра, которая осеклась на полуслове, втянула голову в плечи и, словно щитом, попыталась отгородиться от Вероники сумочкой.

Александр провел в оцепенении не более двух секунд. Поняв, что происходит, догадавшись о причинах (хотя бы в целом) и уже зная характер Алецкой, он принял единственно верное решение.

– Садитесь, пожалуйста, Вероника Николаевна, – сказал он, указывая рукой на кресло, с которого только что поднялся. – А вас, Наталья Дмитриевна, я прошу пройти со мной к главному врачу. Вероника Николаевна, прошу прощения, я сейчас вернусь…

Охраннику, заглянувшему в кабинет с выражением мрачной решительности на покрасневшем лице, Александр кивнул, все, мол, в порядке. Охранник вернулся на свой пост.

– Что это было? – шепотом спросила в коридоре Наталья Дмитриевна.

– Одна из моих пациенток, – спокойно сказал Александр и добавил: – Нюансы послеоперационного периода, ничего страшного.

– Я думала, что она меня… – Наталья Дмитриевна передернула точеными плечами. – Нервная у вас работа.

– Хорошая у меня работа, – улыбнулся Александр, открывая дверь кабинета главного врача и пропуская свою спутницу вперед.

Геннадий Валерианович служил для сотрудников своеобразной «палочкой-выручалочкой». Если надо срочно избавиться от клиента (мало ли какие бывают у врачей обстоятельства), а разговор не окончен, то можно передать клиента главному врачу и заняться срочной проблемой. Главное, чтобы клиенты ни на секунду не чувствовали себя «недолюбленными», как иногда выражался босс.

Вероника встретила Александра улыбкой из разряда «мрачный оскал». В кресло она садиться не стала, а стояла посреди кабинета, скрестив руки на груди и высоко вздернув подбородок.

– Садитесь, пожалуйста, – повторно пригласил Александр. – В ногах правды нет.

– А в носе моем есть правда? – уцепившись за слово, взвизгнула Вероника. – И есть ли правда вообще?!

Разведенные руки подняты вверх, голова откинута назад – воплощение отчаяния, квинтэссенция.

– Я прошу, давайте присядем. Сидя разговаривать удобнее.

– Разговаривать?! – с издевкой переспросила Вероника. – Не надейтесь на то, что я пришла к вам разговаривать!

– Зачем же вы пришли, разрешите полюбопытствовать? – Александр уселся в кресло – черт с ней, с Алецкой, пусть стоит, если ей так нравится.

– Зачем я пришла?! – задор был велик, но лишний раз накрутить себя не мешает. – Зачем я пришла?! Затем, чтобы сказать, что вы ничтожество, и поставить вам ультиматум!

Гнусный докторишка, окончательно забывший такие понятия, как честь и совесть, даже не подумал оправдываться. Понял, должно быть, что жалкие его оправдания Вероника слушать не станет. Сидел как истукан и пялился на Веронику в ожидании продолжения. Стоять рядом с сидящим собеседником глупо и ущербно для достоинства, поэтому Вероника тоже села. Хам он все-таки, этот доктор Берг, несмотря на внешний лоск и манеру культурно изъясняться, – сел вперед дамы. Видно птицу по полету, а добра молодца по соплям.

– Что это такое?! – Забывшись, Вероника ткнула указательным пальцем в свой опухший нос и взвыла от боли.

– Осторожнее, Вероника Николаевна! – попросил Александр. – Гипс я убрал, но… Сильно болит? Хотите – сделаем вам обезболивающий укол.

– Не нужно мне ваших уколов! – вытирая рукой выступившие на глаза слезы, отказалась Вероника.

Она не совсем отдавала себе отчет в том, что творит. Если бы отдавала, то ни за что бы не подумала вытирать слезы рукой. Это так вульгарно, совсем уж по-простецки, да и чистый платок в сумочке лежит.

– Вам бы только накачать меня наркотиками и отправить домой! Думаете, я ничего не понимаю?!

Какая связь между инъекцией анальгетика и наркотиками? Что значит «накачать»? Александр с сожалением подумал о том, что в клинике нет своего психиатра. Штатный психолог Нателла Луарсабовна есть, а психиатра нет, хоть Геннадий Валерианович иногда и грозится, то есть обещает учредить такую врачебную ставку. Вот что делать с Алецкой? К Нателле Луарсабовне ее отправить? А толку-то? Да и не пойдет она. У нее же ультиматум… Чем ей нос не угодил? Не нос ведь, а конфетка. Кузоватый, когда Александр швы накладывал, восторженно цокал языком и говорил: «Из такого шнобеля да такую красоту сделать никто другой бы не смог». Насчет «никто другой» это он, конечно, перегнул, Кузоватый, если операция проходит благополучно, радуется, словно ребенок, и всем комплименты говорит, но Александру удалось сделать то, что он хотел сделать. Из «шнобеля», как выразился Кузоватый, получился красивый прямой нос с аккуратными крыльями. Хочешь в профиль любуйся, хочешь – анфас. Ну чем она недовольна? Чем?

Вот такие моменты в своей работе Александр не то чтобы не любил, а просто ненавидел. Неприятно, обидно, досадно… Ты добросовестно делаешь свое дело, стараешься, порой прямо из кожи вон лезешь, а вместо благодарности получаешь недовольство – всякие там ультиматумы. Кто бы еще что понимал в пластической хирургии… Но у нас так принято – все, независимо от уровня образования и рода занятий, считают, что они превосходно разбираются в политике, медицине и педагогике. И чем дальше они от этих сфер отстоят, тем превосходнее в них разбираются. Смешно? Иногда смешно, иногда плакать хочется…

– Вы окончательно загубили мой подпорченный нос! – Алецкая гневно сверкнула глазами. – Я требую, чтобы вы его немедленно исправили! Не-мед-лен-но! Иначе вам придется плохо! Так плохо, что вы и представить не можете! Я устрою пресс-конференцию…

Вероника так увлеклась, что действительно верила в то, что она сможет предстать перед объективами в таком вот виде.

– И ославлю вас на весь белый свет!

Выпалив ультиматум, Вероника замолчала и стала ждать ответа, то есть просьб и мольбы в стиле «не губи нас, боярыня, смилуйся». Однако реакция Александра была прямо противоположной.

– Устраивайте, Вероника Николаевна, – сказал он. – Воля ваша. Только если вы порядочный человек, в чем я лично не сомневаюсь, то конференций придется устраивать две – одну сейчас, а другую недельки через три.

– Зачем? – опешила Вероника, крайне удивленная таким поворотом дела.

– Чтобы показать окончательный результат, – невозмутимо ответил Александр. – То, что вы сейчас видите в зеркало, это далеко еще не ваш нос.

– А чей?! – ехидно поинтересовалась Вероника. – Пушкина?

– Я имел в виду, что форма вашего носа по мере схождения отека будет меняться к лучшему…

– Пока что она меняется только к худшему – отек увеличивается на глазах!

– Он немного увеличился, потому что я снял гипс. Гипс перестал давить…

– Ах, не морочьте мне голову вашим гипсом! И не надейтесь, что я доверю вам лицо и грудь! Я найду себе другого врача!

Соблазн предложить содействие в поисках был крайне велик, настолько, что Александру пришлось на секунду-другую закусить нижнюю губу. Вот уж испугала так испугала! Да по поводу ухода на сторону таких пациентов, как Алецкая, полагается маленький праздник в узком семейном кругу устраивать, с вином и свечами! Так бы и сказал: «Скатертью дорога!» – но это было бы непрофессионально.

Профессионал не бросает начатое дело на середине, а непременно доводит его до конца.

Профессионал умеет найти подход к любому пациенту.

Профессионал никогда не сделает того, за что ему потом будет стыдно.

Профессионал просчитывает все возможные последствия наперед, а если уж чего и не учтет, то сразу выправляет.

Профессионал ценит результат и умеет его добиваться.

Профессионал не теряет клиентов.

Профессионал терпелив, невозмутим и неизменно доброжелателен.

«Когда-нибудь я сяду и напишу книгу, – пообещал себе Александр. – Под псевдонимом, разумеется. И назову ее «Чего не надо делать и говорить, общаясь с врачом». Может, некоторые люди просто не понимают очевидного? Пусть прочтут и поймут…»

– Хотя где я буду его искать?! – спросила у потолка Вероника. – Все вы только и умеете, что обещать, обещать, обещать… Мафия Обещалкиных, а не медицина! Подождите, скоро все пройдет, прогноз хороший… Вспомните, с каким лицом я к вам пришла, с каким носом! Так вот, тот, кто меня оперировал раньше, тоже говорил: «Потом, потом, подождите, вот увидите, все будет хорошо». А потом был суп с котом! Разве так можно?! Разве так можно, я вас спрашиваю?! Вот хотите верьте, хотите нет – если вы мне испортили нос, я оболью вас кислотой, а сама приму яд! Может быть, это послужит кому-то уроком!

В принципе Алецкая уже наговорила достаточно для того, чтобы быть переданной в заботливые руки психиатров. Недвусмысленно высказала намерение совершить суицид, угрожала Александру убийством (облитые кислотой выживают нечасто) и вообще вела себя неадекватно. Но Алецкую можно понять – настрадалась, извелась вся, и теперь, конечно же, ей не терпится увидеть себя красивой. Вот и истерит. Было бы у нее на душе спокойно, она бы вела себя иначе.

– Вероника Николаевна! – Александр подпустил в голос немного строгости. – Вы отдаете себе отчет в том, что вы говорите? Какой яд? Какая кислота? Давайте подождем пару недель! Если нам с вами что и стоит сейчас обсуждать, так это конкретную дату следующей операции…

– И не подумаю! – фыркнула Вероника.

– Время идет, – напомнил Александр. – Будем тянуть – до конца года не управимся.

– Не терпится сделать еще одну операцию, да? – прищурилась Алецкая. – Содрать с меня еще денежек хочется, да? Я понимаю…

– Вы ничего не понимаете! – перебил Александр, и на этот раз строгости в его голосе было изрядно. – Прежде всего, Вероника Николаевна, я хотел бы обратить ваше внимание на один нюанс. Существует только одна причина, которая может вынудить меня прекратить работу с пациентом, и эта причина – недоверие. Без доверия нет сотрудничества. Если вы считаете, что я хочу содрать с вас побольше денег, а все остальное мне безразлично, то нам лучше разойтись, как говорится, в разные стороны. Я попрошу нашего директора подобрать вам другую кандидатуру или…

– Прекрасный повод для того, чтобы выйти сухим из воды! – Алецкая всплеснула руками и огляделась по сторонам, словно ища чьей-то поддержки. – Замечательно! Переложили с больной головы на здоровую, называется! Не делайте из меня козу отпущения, вот что я вам скажу! Постыдились бы!

– Доверяем – работаем, – стоял на своем Александр, которому весь этот «театр одной актрисы» уже надоел до чертиков. – Не доверяем – не работаем. Я, Вероника Николаевна, довольно терпелив и спокоен, я многое могу понять и на многое способен закрыть глаза, но с теми, кто упрекает меня в профессиональной нечистоплотности, я никаких дел не имею.

– И что же теперь?! – тоном капризной принцессы спросила Алецкая.

– Два варианта, – для наглядности Александр показал собеседнице два пальца, растопыренных буквой «V». – Или вы берете свои слова насчет «содрать денежек» назад, и тогда мы сейчас пройдем в перевязочную, где я осмотрю вас, а потом мы определимся с датой маммопластики[21]. Или вы продолжаете считать меня нечистоплотным стяжателем, и тогда мы идем к Геннадию Валериановичу и просим его подобрать вам нового доктора.

– А вы не допускаете, что я захочу сменить не только доктора, но и клинику?! – Во взгляде Алецкой проступила растерянность.

– Ваша воля, Вероника Николаевна. Поступайте, как считаете нужным.

– А как это воспримет Геннадий Валерианович?

– С пониманием. Он все понимает и воспринимает правильно. Ну, не сложилось у нас с вами, Вероника Николаевна. Ну, не нравлюсь я вам, не доверяете вы мне…

– Я не лично вам не доверяю, а вообще всем врачам!

Заявление было пафосным, но по тону чувствовалось, что Алецкая готова пойти на попятный, только ищет возможность сделать это без особого ущерба для своего самолюбия. Александр, как и подобает врачу, в очередной раз проявил гуманность. Ему очень хотелось «дожать» Алецкую если не до извинений, то хотя бы до признания собственной неправоты (и этого достаточно), но он усилием воли подавил негативные эмоции и предложил:

– Впрочем, есть еще и третий вариант. Давайте забудем все, что мы здесь друг другу наговорили, и начнем сегодняшнее общение с чистого листа. Вы должны были прийти ко мне на прием завтра, а пришли сегодня, потому что вам так было удобнее.

– Да, мне так удобнее… – согласилась Алецкая, не уточняя, что именно удобнее – прийти или забыть высказанное сгоряча. – А дату операции назначайте на ваше усмотрение, мне все равно, лишь бы только не тринадцатого числа.

«Только женщины умеют капитулировать с высоко поднятым флагом, – подумал Александр, глядя на Алецкую. – Только настоящие женщины…»

11. Сюрприз

– Александр Михайлович, загляните ко мне, когда у вас будет минуточка!

Взгляд у бухгалтера Ларисы был многозначительно-серьезным, поэтому Александр нашел минуточку сразу же после ухода пациентки. Опять же – требовалась разрядка, потому что пациентка была непростой и общение с ней сильно утомило. Ничего на первый взгляд особенного – дама шестидесяти трех лет, желающая сделать круговую подтяжку и блефаропластику, но настолько говорливая, так часто перескакивающая с одного на другое, так много желавшая рассказать о себе… Дефицит общения налицо, да еще какой дефицит. Хуже всего то, что, отвлекаясь на посторонние темы, пациентка совершенно забывала об основной, и Александру пришлось четыре раза рассказывать о предстоящей операции «ab ovo»[22]. Было с чего устать.

У Ларисы был самый большой кабинет в клинике, потому что кроме бухгалтерии она занималась кадрами и ведала клиническим архивом. Часть документов, в основном те, с которыми шла работа, хранилась в кабинете, под рукой, а «отработанные» отправлялись в «бункер». «Бункером» в обиходе называлась архивная комната в подвале. Без окон, дверь металлическая – чем не бункер? Шкафы в кабинете Ларисы отгораживали от рабочего пространства маленький уютный уголок. Два стула и крошечный столик, на столике – чайник и какая-нибудь кондитерская снедь. Лариса была сладкоежкой, страдала от этого, вечно боролась с лишним весом, сидела на каких-то мудреных диетах, но при всем том «пустой» чай не пила никогда. Собираясь в «гости», Александр порылся в своих закромах (нижний ящик письменного стола, где хранилась часть «даров признательности») и вытащил коробку с любимыми Ларисиными трюфелями.

– Саша, ты сведешь меня в могилу! – традиционно «возмутилась» Лариса, увидев конфеты. – Я и так безумно толстая!

«Безумно толстая» на самом деле носила пятьдесят второй размер одежды. Ничего ужасного, но Лариса любила преувеличить. Конфеты тем не менее взяла и унесла в свой закуток. Александр услышал, как зашумел чайник.

– Я действительно на минуточку, Ларис, – сказал он, присаживаясь на стул к ее столу. – Дел много.

– Ладно, на минуточку так на минуточку, – нехотя согласилась Лариса.

Заперев дверь кабинета изнутри (Александр немного удивился этому), она села за свой стол и спросила:

– Саша, ты в курсе, что у нас была комиссия из министерства?

– Кто ж не в курсе? – вопросом на вопрос ответил Александр. – Но, кажется, она уже того… была и сплыла? Или я ошибаюсь?

– Сплыла или нет – еще вопрос, – пожала плечами Лариса, – но вчера мне вернули все истории, которые брались на проверку, и сказали «гуд-бай». Но вот насколько «гуд» будет этот бай для некоторых, я не знаю.

Пауза, многозначительный взгляд, качание головой.

– Ты меня заинтриговала, – улыбнулся Александр. – В числе проверяемых были и мои истории?

– Там было двадцать твоих историй! – понизив голос до шепота, словно кто-то мог их подслушивать, отчеканила Лариса. – Двадцать твоих, Саша, и по одной истории от Блувштейна, Коломыйко и Марыськина!

– Ты шутишь? – не поверил Александр.

– Нисколько, – уже обычным голосом ответила Лариса. – Заставляет задуматься, не так ли?

– Заставляет, – согласился Александр, думая о том, где и как он мог «проколоться».

Подобный интерес на пустом месте не возникает. Подобный интерес всегда имеет под собой определенную почву. Собака зря не укусит, департамент или министерство просто так ни к кому цепляться не станут. Двадцать историй против трех – это именно «цепляться», иначе и не скажешь. Почему? С чего бы такая «честь» доктору Бергу? Вроде бы все им оставались довольны?

Впрочем, быть довольным еще не означает оставаться им всегда. Пациенты могут обращаться к другим врачам, а те могут раскритиковать сделанное Александром. Люди, в большинстве своем, внушаемы, мнение может измениться с позитивного на негативное, нравившееся может разонравиться, и тогда пойдут жалобы в Департамент здравоохранения или выше. Но вообще-то работа по жалобе начинается с затребования письменных объяснений от того, на кого жалуются. Так положено.

Происки конкурентов? Вряд ли… Не такое уж суперсветило доктор Берг и не такие у него конкуренты, чтобы задействовать министерство. Слишком уж… тяжеловесно. Был бы Александр, к примеру, директором Института пластической хирургии и косметологии, тогда еще понятно…

– Ты ж меня знаешь, старую детективщицу, – продолжила Лариса, у которой детективы были не излюбленным, а единственным чтением. – Когда мне дали список историй с номерами, я сразу же заподозрила неладное. То есть не сразу, а чуть позже, когда разложила их по врачам. Ой, думаю, неспроста все это, а три истории от других докторов – всего лишь маскировка или демонстрация ложной объективности. Мол, не под одного Берга копаем, другими тоже интересуемся. Поэтому я пошла на хитрость – вложила в истории других врачей чистые бланки направлений на анализ мочи. Между вторым и третьим листами…

Бланки также хранились в кабинете Ларисы.

– …чтобы проверить – будут ли они вообще открывать эти истории. Если откроют – бланк выпадет, а поскольку он чистый, то его обратно вкладывать вряд ли станут, тем более что я вложила их хитро, отступила сверху ровно на два пальца…

Лариса показала сложенные вместе указательный и средний пальцы.

– Ну, ты прямо миссис Марпл! – восхитился Александр.

– Сравнивать молодую женщину с дряхлой старухой?! – шутливо возмутилась Лариса. – Вот уж не ожидала такого комплимента!

– Я в смысле ума, – уточнил Александр. – Ума и сообразительности. Молодец! Я не ошибусь, если скажу, что все три истории вернулись к тебе с бланками?

– Все три! – сверкнула глазами Лариса. – Их не открывали. Я еще вчера подошла к Карлсону, но он как-то без особого удивления отреагировал на мое сообщение.

– Вот как?

По идее, Геннадию Валериановичу положено было бы удивиться. Он знает что-то, что объясняет подобное поведение комиссии? Тогда почему же об этом не знает Александр? Уж предупредить или хотя бы намекнуть можно было бы, отношения позволяют. Даже более того – в какой-то мере обязывают, ведь Александр работает в клинике «La belle Hélène», и все, что направлено против него, направлено против клиники. Или Геннадий Валерианович просто не успел? Времени не нашлось? Да вряд ли. Две минуты при желании всегда можно найти. При желании? Да – при желании…

– Вот так! – повторила Лариса. – Что ты такого натворил, Саша?

– Поверишь – не знаю, – ответил Александр. – Как гром среди ясного неба, честное слово. Жил – не тужил…

– И геморрой нажил, – закончила Лариса. – Ты будь поосторожнее…

– Буду! – пообещал Александр, хотя и не понимал, в каком смысле надо быть осторожнее.

– Если я что еще узнаю, то сообщу, – пообещала Лариса.

Вернувшись к себе, Александр сел за стол, переложил перед собой чистый лист бумаги, взял карандаш (мягкий карандаш – неплохая замена кисти на работе или в дороге, только он должен быть по-настоящему мягким, 4В или 5В) и начал методично заполнять лист иероглифом «ю», обозначающим яшму.

Вроде бы ничего сложного – три горизонтальные черты, одна вертикальная и точка внизу справа, но все дело в гармонии и пропорциях. Занятия каллиграфией не только тренируют мелкую моторику (весьма ценно для хирурга, чьи движения филигранны), но и помогают сосредоточиться.

Три горизонтальных… Одна вертикальная… Точка…

Что бы это значило?.. Кому это понадобилось?.. Где мотив?.. Странно… Неожиданно…

Странно все… Двадцать историй болезни… Надо бы уточнить, чьих именно… Ну-ка, ну-ка… Опять плохо, точку надо было бы чуть повыше…

Валерианыч ничего не сказал… Считает неважным?.. Боится оказаться сопричастным?.. Забыл?.. Причастен?..

Что вообще происходит?.. Что вообще происходит, черт побери?.. Что вообще происходит, и почему это происходит с человеком, не чувствующим за собой никакой вины?.. Что вообще происходит, и кому надо сказать спасибо? Что вообще происходит, и как это объяснить?..

Уж не Алецкая ли подсуропила?.. С нее станется, у нее семь пятниц на неделе и восемь суббот, а сколько понедельников, лучше и не спрашивать… Обиделась в очередной раз, нажаловалась своему покровителю, а тот наслал комиссию… Стоп!.. Александр Михайлович, ты хоть и тугодум, но на сей раз точку поставил где надо, если бы у тебя еще и верхняя линия не ушла вправо…

Тугодум?.. Идиот, а не тугодум, нечего себе льстить! Идиот и склеротик!.. Забыл, как ездил в клинику «Magia di Bellezza» и как приятно пообщался с тамошним директором?.. А где работает его братец?.. То-то же!..

Два и два сложились в красивую цифру четыре. Последний, четвертый, столбик иероглифов вышел четким, а три заключительных так вообще идеальными. Босс все сразу понял, поэтому и ничего не сказал, знал, что Лариса все равно ему расскажет, а уж выводы… А вот с выводами вы, Александр Михайлович, что называется, «затупили». Ну конечно же, это Борис Антонович. Не то чтобы больше некому, но эта версия наиболее жизнеспособна, во всяком случае, про других недоброжелателей Александру ничего не известно, а у Бориса Антоновича еще и брат в министерстве работает, причем не на рядовой, а на высокой должности…

И что дальше? А ничего, ответил на свой вопрос Александр. Буду жить, как жил, и ждать, чем закончится вся эта история. Поводов для волнения нет, то есть особенно можно не волноваться. Работает он хорошо, отношения с пациентами в подавляющем большинстве ровные (таких, как Алецкая, единицы), сертификат не просрочен, диплом и все свидетельства не куплены, а честно получены. Так просто доктора Берга не прижать и голой рукой не взять.

Мелькнула мысль насчет того, что неплохо бы было поговорить еще раз с Борисом Антоновичем, объясниться и вообще как-то сгладить первоначальное впечатление, но Александр отогнал ее от себя, как бесполезную – можно еще сильнее дров наломать, то есть сделать еще хуже. Антоныч – полный неадекват, а ну как снова заведется… Нет, именно про таких и говорят – не тронь, вонять не будет. Как еще с ним люди работают, то есть под его руководством? Или он только с чужими так себя ведет? Навряд ли…

Александр решил подождать и посмотреть, что будет дальше. Утро вечера мудренее, поспешишь – людей насмешишь, и все такое. Суета утомляет и не приносит никакой пользы. Может, еще и ничего не будет, так зачем раньше времени голову ломать.

Это был первый звонок, а через три дня прозвучал второй.

– Александр Михайлович, здравствуйте. Это Сусанна Максудовна…

Сусанна Максудовна, супруга крупного бизнесмена, год назад делала у Александра ринопластику и круговую подтяжку. Осталась довольна настолько, что расщедрилась на серебряный коньячный набор из шести немаленьких рюмок и увесистого подноса. Набор был ценен не столько пробой и весом, сколько изяществом – смотришь и понимаешь, что перед тобой штучная работа, а не ширпотреб. Александр долго отказывался, поскольку подарок был из класса очень дорогих, даже с учетом статуса дарительницы, но Сусанна Максудовна умела настоять на своем, еще как умела. В итоге набор стоял у Александра дома, а до того, чтобы им пользоваться, руки как-то не доходили.

В звонках бывших пациентов нет ничего странного. Кто-то собрался делать еще одну операцию, кто-то хочет направить к доктору знакомых или родственников. Иногда нужна консультация или совет. Да мало ли причин, поэтому Александр не удивился, начал было расспрашивать Сусанну Максудовну о житье и самочувствии, но она скупо ответила, что у нее все хорошо, и перешла к делу.

– Я хочу вас предупредить, Александр Михайлович, что вчера мне звонил какой-то сотрудник Министерства здравоохранения и интересовался моими впечатлениями от лечения в вашей клинике и моим мнением о вас. У меня почему-то сложилось впечатление, что он был бы рад услышать о вас что-то плохое, так уж он вел разговор. Должность я не запомнила, он очень длинно представился, а фамилию запомнила. Резниченко его фамилия. Я сначала не собиралась вас беспокоить, но потом решила, что вы должны быть в курсе.

– Спасибо, Сусанна Максудовна, – поблагодарил Александр. – Это очень ценная информация.

– У вас все хорошо? – обеспокоенно спросила Сусанна Максудовна. – Вы в порядке?

– У меня все хорошо, и я в полном порядке, – ответил Александр. – Спасибо вам за заботу.

– Если что-то понадобится, то обращайтесь без стеснения, – предложила добрая женщина. – Мой муж не самый крутой человек на земле, но определенное влияние у него есть, и хорошему человеку он помочь не откажется, особенно если я его попрошу.

Александр еще раз поблагодарил Сусанну Максудовну и заверил ее в том, что способен самостоятельно решить свои проблемы, но в случае чего, конечно же, обратится, хотя и уверен, что до этого дело не дойдет.

Поиск в Сети, запущенный по фамилии Резниченко, не дал ничего.

На следующий день прозвучал третий звонок. В девять вечера. Александр, задержавшийся в клинике, только-только пришел домой.

– Александр-р Михайлович? Здр-равствуйте! Это Маша Остапчук, помните, вы мне мор-рду подтягивали… – затараторил в трубке бодрый женский голос.

Маша Остапчук работала где-то на телевидении. То ли занималась кастингом, то ли рекламой, этих деталей Александр уже не помнил. Но по своеобразному грассированию узнал Машу еще до того, как она представилась. Пациентки, работа с которыми заканчивалась, удалялись из памяти телефона, чтобы удобнее было пользоваться контактами.

– Подумать только, вчера мне звонил какой-то хр-рен из вашего министер-рства и дое…ался до меня с вопросами о вашей пер-рсоне. Спр-рашивал, не было ли у меня с вами каких пр-роблем и вообще. Что за хр-рень?

– Не знаю, Мария Витальевна, – соврал Александр. – Может, просто какая-нибудь чиновная затея, типа опроса.

– Типа опр-роса? – переспросила собеседница. – Пр-рикольно. Не думала, что вы все под колпаком у Мюллер-ра. Надо девчонкам подбр-росить эту тему, пусть пор-резвятся…

«Они что, всех подряд обзванивают? – подумал Александр, попрощавшись с пациенткой. – Не нарыли ничего компрометирующего при проверке и решили зайти с другого боку. Не мытьем, так сказать, а катаньем? Чудеса в решете или «хрень», как выражается Маша. Однако…»

Однако ситуация складывалась забавная, а если быть честным, то настораживающая и непонятная. Непонятно, чем все это закончится, непонятно, как быть, непонятно, какие меры нужно предпринять, но то, что это ничем хорошим не закончится, уже было ясно. Двое из бывших пациенток позвонили, а сколько не позвонили. А если кто-то в глубине души остался недоволен и сейчас решит свести счеты? Любую жалобу можно рассматривать тремя способами – объективно, субъективно со знаком «плюс», то есть трактуя и подгоняя в пользу того, на кого жалуются, и субъективно со знаком «минус». И если, образно говоря, цепляться не к каждому слову, а к каждой букве, то можно хорошо потрепать человеку нервы и серьезно запятнать его репутацию. «Доктор Берг? – подумают потенциальные клиенты. – Ах, это тот, про которого говорили, что он…» Слухами земля полнится, не обязательно в газетах печатать.

И ведь не позвонишь в министерство и не спросишь: «Люди, чего вам надо? Зачем вы ко мне прицепились?» Глупо. И сидеть сложа руки тоже, наверное, глупо, надо что-то делать, раз уже обозначились такие угрожающие тенденции.

Относительно новых встреч с Борисом Антоновичем интуиция высказывалась однозначно – не надо. Александр привык доверять интуиции, да и вообще как-то не тянуло общаться с неприятным человеком.

А что еще?

А ничего – сиди и жди, но сидеть и ждать уже не хотелось. «Надо бы осторожно прощупать почву, – подумал Александр. – Навести справки, попытаться собрать какую-то информацию, которая прояснит дело. Да, пожалуй, именно этим и надо заняться, тем более что больше ничего я сделать не смогу. И начинать надо с Валерианыча. Завтра же и начну…»

На сон грядущий Александр читал «Замок» Кафки. Самое подходящее чтение для человека, попавшего в абсурдную ситуацию, для человека, не понимающего, в чем он провинился и какие неприятности его ждут. Но чувствующего, что ждут.

Геннадий Валерианович поддержал подозрения Александра в отношении Бориса Антоновича и посоветовал «сидеть и не рыпаться».

– Я сразу же понял, что с комиссией этой что-то не так, уж больно «узконаправленными» они были – интересовались только качеством лечения и больше ничем. Обычно проверяющие ведут себя иначе, закидывают свои сети широко, чтобы улов был побогаче. Ну а когда Лариса мне сказала, чьи истории они затребовали, я понял, что это, так сказать, персональный, точечный удар.

– Странно, что вы мне ничего не сказали, – свой укор Александр облек в форму мысли, высказанной вслух.

– А чего говорить? – вроде как искренне удивился Геннадий Валерианович, даже плечами пожал. – Ушли они молча, оргвыводов не делали, ну и слава богу. Я подумал, что пронесло, у нас ведь во всем порядок…

В клинике «La belle Hélène» с организацией работы и ведением документов дело обстояло хорошо. Не идеально, но очень близко к тому, и принцип «при желании всегда можно найти, к чему прицепиться» здесь не срабатывал. Если все сделано правильно и правильно записано, то к чему цепляться? Вменяемые сотрудники добросовестно выполняют свои обязательства и должным образом отражают это в документах. Это в городской сети всегда найдется, к чему прицепиться, потому что пофигизма и нарушений хоть отбавляй, а в «La belle Hélène» все в порядке.

– …а оно видишь как обернулось. Землю носом роют… Александр Михайлович, а у вас в министерстве завязок нет?

– Откуда? – улыбнулся Александр.

– Я попробую осторожно навести справки…

– Спасибо, Геннадий Валерианович, но это вряд ли уместно, – решительно отказался Александр.

– Почему?

– Вы руководите клиникой, в которой я работаю. Ваш интерес может быть истолкован превратно. Там могут решить, что вы опасаетесь каких-то проблем или слишком во мне заинтересованы.

– Ну-у… – протянул Геннадий Валерианович, – в какой-то мере я в вас действительно заинтересован. И как руководитель клиники, в которой вы работаете, я обязан думать о последствиях…

– Вот этого как раз и не надо афишировать, чтобы у кого-то там не появился соблазн отыграться не только на мне, но и на всей клинике сразу.

– Не появится, – уверенно сказал Геннадий Валерианович. – У них свой расчет. Если наехать на клинику, то и Борису Антоновичу придется несладко. Баш на баш, око за око, зуб за зуб. Может завариться такая каша, что он сам не рад будет. Я далеко не мальчик-одуванчик…

«Это уж точно», – улыбнулся про себя Александр, глядя на лысую голову босса.

– …и компаньоны мои тоже не из тех, кто позволяет безнаказанно ставить себе палки в колеса. И вообще – худой мир лучше доброй ссоры, к тому же Бориса Антоновича задели за живое вы, а не я. Поэтому справки я могу наводить безбоязненно. А вы знайте, что наши с вами отношения от каких-то там Борисантонычей не зависят, мы как работали, так и будем работать. Я своим умом живу, а не министерским.

Чувствовалось, что Геннадий Валерианович говорит искренне. От его слов у Александра потеплело на душе. Такие слова всегда приятно слышать, а когда кто-то где-то под тебя подкапывается – приятнее вдвойне. Или даже втройне. Короче говоря – очень приятно.

– Они вообще-то сильно рискуют, – продолжил босс. – Вы же приезжали по поводу Алецкой, а ей покровительствует Соймонов… Как там, кстати, наша Вероника Николаевна?

– Все хорошо, сидит дома в ожидании следующей операции, которая запланирована на будущий вторник.

– Ну и хорошо, что все хорошо. Так вот, Александр Михайлович, если вас станут доставать слишком сильно, вы можете… э-э-э… напустить на Бориса Антоновича Алецкую. Уж она-то доставит ему много приятных минут, особенно если Соймонов ее поддержит. Борис Антонович получит нечто среднее между Рагнареком и последним днем Помпеи. Энергии у нашей Вероники Николаевны хоть отбавляй, так почему бы не направить ее в нужное русло?

Александру показалось, что он ослышался. Он даже зажмурился и тряхнул головой, чтобы отогнать наваждение.

– Что с вами такое? – участливо поинтересовался Геннадий Валерианович. – Остеохондроз?

– Я не смогу на это пойти, – Александр старался выразиться помягче, чтобы не получалось, что он читает отповедь боссу, который дал не самый лучший совет, но дал его из лучших побуждений. – Алецкая перенесла глубокую психическую травму и только-только начала от нее оправляться после периода длительной депрессии. Как я могу сталкивать ее в яму, из которой она пытается выбраться?

– Ну, насчет ямы это вы слишком… – уши Геннадия Валериановича стали пунцовыми. – Потом, не исключено, что она сама захочет…

– Захочет – ее дело, – пожал плечами Александр. – Но я не стану бередить ее раны, особенно сейчас, во время ее лечения. И я склонен подозревать, что если бы Алецкая сейчас захотела свести счеты с клиникой, в которой ее столь неудачно оперировали, то уже бы сделала это. Времени свободного у нее куча, энергии – хоть отбавляй, Соймонов опять же… Но она не хочет, и я ее понимаю. Счастливый билет она уже вытянула – у нее появился влиятельный покровитель. Жизнь начала меняться к лучшему – прекрасно! Какой смысл ковырять старые болячки, которые едва-едва затянулись? Ради получения компенсации? Такой ли большой она будет, да еще и адвокатам не меньше половины придется отдать?

– Не скидывайте со счетов такое понятие, как желание отомстить, – заметил Геннадий Валерианович. – «Графа Монте-Кристо» читали в детстве?

– Читал и удивлялся. Человеку дали шанс начать жизнь заново и богатство в придачу, а он вместо того, чтобы наслаждаться жизнью и возможностями, которые дают деньги, занялся местью. И что-то я не помню, чтобы у этой книги был хеппи-энд.

– А как же – мне отмщение и я воздам? – поддел босс.

– Не вырывайте слова из контекста, Геннадий Валерианович, – улыбнулся краешками губ Александр. – Полностью это звучит так: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь»[23]. Новый Завет, Послание к Римлянам, можете убедиться.

– Я в общем-то тоже не мстительный, – признался босс. – И зла предпочитаю не помнить и не записывать. По возможности, конечно.

Геннадий Валерианович не рисовался. В целом он действительно был незлопамятен и не любил сводить счеты. Разумеется, если его не задевали за живое.

12. Клиническое интервью

– Не подумайте, доктор, что я ненормальная, я не только про вас думаю, я вообще оцениваю всех мужчин. Я бы не сказала, что муж не соответствует моим запросам, то есть потребностям. Нет, в постели у нас все нормально, просто как-то пресновато. Скучно. Ложусь и знаю – сейчас он меня здесь поцелует, сейчас там погладит, сейчас начнет, сейчас остановится… Я же себя не переделаю, если мне хочется разнообразия. Я не могу жить без мечты. Это была бы не жизнь, а существование, без искры, без вдохновения. Меня многое не устраивает в жизни, но что с того? У мамы почти всегда было плохое настроение. Теперь я ее понимаю, когда сама постоянно хандрю. Я знаю, что я плохая жена, плохая мать… Я понимаю, что объясняю путано, но как уж могу. Мне кажется… как бы выразить… Красивая грудь должна изменить мою жизнь. К лучшему.

Тяжелая психическая патология, например – шизофрения, является противопоказанием к пластической операции. Каким бы ни был результат, он никогда не удовлетворит, а то и хуже – человек может решить, что с новым носом это уже не он, а кто-то другой, и болезнь выйдет на качественно новый уровень. На качественно худший.

Депрессивные и тревожные расстройства Александр умел выявлять не хуже любого психиатра. Да и что там «выявлять», люди, страдающие такими расстройствами, преподносят свое заболевание «на блюдечке», надо только не экономить время на общении (человек не шкатулка, сразу не раскрывается) и внимательно слушать все, что они говорят.

Тут главное что? Не злоупотреблять диагностикой, то есть не валить, образно говоря, всех в одну кучу, не считать всех, кто производит не слишком приятное впечатление, психически больными. Короче говоря – не обобщать. Взять, к примеру, Алецкую. Характер у нее, мягко говоря, не подарок. Вздорный, скандальный у нее характер, но речь идет о характере, а не о психическом заболевании. Если Алецкая и бывает немного неадекватна, то только на пике своих бурных эмоций, но на пике эмоций все мы немного неадекватны. А вот женщина, сидевшая сейчас перед Александром, явно имела психическое расстройство.

Ситуация сложная – так вот, в лоб про сокровенное не спросишь, а если и спросишь, то правдивого ответа не получишь. «Скажите, пожалуйста, вы у психиатра наблюдаетесь?» – «Да что вы такое говорите?! Да за кого вы меня принимаете?! Да чтобы я…» – И так далее, по типу крещендо.

Александр давно подметил одну интересную особенность. Обычно люди называют врачей, у которых они лечатся, по специальности. «Был вчера у невропатолога», «посетил окулиста», «надо бы к стоматологу», «терапевт направил меня к эндокринологу»… И только про психиатра говорят интимно-уважительно: «мой доктор», «был у доктора», «доктор мне посоветовал». Так-то вот.

Без объяснения причин отказываться делать операцию нельзя – некрасиво, невежливо. Можно, конечно, сослаться на занятость, но это тоже не выход. Пациент может оказаться настойчивым и изведет себя и тебя постоянными напоминаниями о себе. Или же пойдет к другому врачу и начнет досаждать ему… Некоторые коллеги, желая заработать побольше, берутся оперировать всех, кто к ним обращается, невзирая ни на что, но подобная «неразборчивость» ни до чего хорошего не доводит. Просто люди все разные, кто-то на чужих ошибках предпочитает учиться, кто-то на своих.

На такой вот случай в клинике «La belle Hélène» имелся психолог. Вернее, не только на такой, потому что разные проблемы решать приходится. Направляй на консультацию, психолог это не психиатр, то есть – ничего страшного, психологи нынче повсюду, общение с психологом репутацию не пятнает, поэтому на предложение проконсультироваться у психолога люди реагируют благосклонно. Ну а там уже видно будет. В подавляющем большинстве случаев психологу удавалось уговорить или объяснить. Если уж не удавалось, то тогда затрагивалась психиатрическая тема – «кандидата в пациенты» просили принести заключение психиатра.

– Изменить жизнь к лучшему непросто, – заметил Александр. – Скажу честно, Светлана Евгеньевна, я так и не понял, какие мотивы привели вас ко мне.

– Я сама это не всегда понимаю, доктор.

– Давайте сделаем так… – Александр изобразил задумчивость. – Проконсультируйтесь у нашего психолога. Это бесплатно…

Все «предварительные» консультации в клинике «La belle Hélène» были бесплатными. Не очень-то красиво брать деньги с пациента «ни за что», деньги всегда надо брать за что-то, хотя бы потому, чтобы человеку было бы не так жаль с ними расставаться. Как-то в городе Самаре у Александра заболел зуб, да так сильно, что потерпеть два дня до возвращения в Москву не было никакой возможности. В стоматологической клинике, выбранной за близость к отелю и более-менее достойный вид снаружи, Александра встретило большое объявление – «Первичный прием у врача – 500 рублей. При невозможности проведения лечения в нашей клинике деньги за первичный прием не возвращаются». Александр развернулся и пошел искать другую клинику. Ничего личного, просто принцип.

– А у вас хороший психолог? – уточнила «кандидатка в пациентки».

– Замечательный! – искренне ответил Александр. – Кандидат наук с большим опытом и человек хороший.

– Это очень важно, чтобы был хороший человек, – согласилась «кандидатка в пациентки». – Если бы вы знали, доктор, как мне не везет на хороших людей…

Повторение – мать мучения. Слушать историю жизни Светланы Евгеньевны по второму разу Александру не хотелось. Словно угадав его мысли, зазвонил мобильный. «Андрей», – высветилось на экране. Извинившись, Александр взял телефон, нажал кнопку ответа и чеканно-административным голосом сказал в трубку:

– Слушаю вас, Андрей Вячеславович!

– Я вообще-то Владиславович, – недоуменно ответил собеседник. – За столько лет пора бы и запомнить.

– Вас понял! – в прежнем стиле ответил Александр.

– Саш, ты чего? – обеспокоился собеседник. – Ты в порядке?

– Буду! Немедленно!

Александр отключился, сунул мобильный в карман халата, встал и развел руками – извините, мол, срочные дела, труба зовет и все такое.

– Я провожу вас к психологу, – предложил он.

– Нет, спасибо, – отказалась «кандидатка в пациентки». – Я в другой раз, как-нибудь потом… Всего хорошего.

По выражению ее лица явственно чувствовалось, что другого раза не будет. Оно и к лучшему. Все к лучшему в этом лучшем из миров. Даже то, что поначалу вроде бы не к лучшему, в итоге оказывается к лучшему. Во всяком случае, хочется верить, что окажется.

А есть еще пессимисты, полностью вменяемые, абсолютно адекватные пессимисты-ипохондрики. О, этот тип пациентов встречается очень часто, как в пластической хирургии, так и в остальных отраслях медицины. И не всегда пессимисты выявляются при знакомстве, во время первичной консультации. Лишь потом и по мере работы врач начинает замечать тревожные признаки, такие как, например, проявления неуверенности в себе, идеи о собственной никчемности, малоценности, о бесперспективности своего существования. Жизнь представляется в серых, если не черных тонах, человека ничего не радует, ему ни с кем не хочется общаться. Очень часто оперировать такого пациента бессмысленно, потому что, как ты ни старайся, все равно не угодишь.

Александр проводил Светлану Евгеньевну до выхода. Таких лучше всегда провожать до выхода, чтобы убедиться, что они ушли, а не отправились «вынимать мозги» кому-то из коллег, да и оставаться в кабинете было бы неправильно, ведь следовало изобразить «уход к Андрею Вячеславовичу». Затем он вернулся в кабинет и перезвонил Андрею.

– Извини за цирк, надо было от одной дамы отделаться, а тут как раз ты позвонил.

– А я думал – заработался Сашка, ум за разум заходить начал, вон, даже отчество мое перепутал. Я тебе, кстати, не просто так звоню, а по делу. Решил, понимаешь ли, наконец-то получить хоть какую-то пользу от нашей дружбы…

С Андреем Александр вместе учился в школе. Учились с первого класса, а сдружились в восьмом, когда вместе начали заниматься айкидо. Общие интересы сильно сближают, особенно в подростковом возрасте. С течением времени оба прекратили серьезные занятия спортом (Андрей еще в институте, а Александр – во время подготовки к защите диссертации), но на дружбе это никак не отразилось.

– Только не говори, что ты собрался делать какую-нибудь пластику! Я тебя оперировать не стану, друзей никто не оперирует.

– Нужда припрет – и сам себя прооперируешь, – резонно возразил друг, намекая на ставшую уже классической историю о том, как судовой врач вырезал у самого себя загноившийся аппендикс. – Но ты не волнуйся, Саша, ты ж знаешь мою профессию. Мне бы поговорить…

Андрей был журналистом. «Не раскрученным, но состоявшимся», как сам выражался. Два года назад он ушел на вольные хлеба, то есть стал фрилансером, и, судя по всему, не жалел об этом решении. Формальным поводом для такого решения послужил производственный конфликт с главным редактором глянцевого журнала, в котором Андрей тогда работал, но Александр подозревал, что друг стремился к фрилансу изначально, уж очень он любил жить по своему собственному расписанию и очень не любил начальство, как плохое, так и не очень. Есть такие люди, которым трудно смириться с тем, что им кто-то что-то приказывает, и Андрей был из их числа.

– Поговорить – это всегда, – ответил Александр.

– Например – сегодня вечером? – хватка у Андрея была журналистская. – Часиков в восемь?

– Хорошо, – согласился Александр, – только уточни, о чем мы будем говорить, чтобы я подготовился.

– Вот этого не надо! – возразил друг. – Мы просто поговорим о пластической хирургии. Клиническое такое интервью. Имени твоего я указывать не стану, не беспокойся.

– Можешь и указать, это реклама. Я же ничего приватного рассказывать все равно не стану, а неприватное анонимности не требует.

– Ладно, ты приезжай, а там мы разберемся.

– И еще учти, что клиническим интервью называется расспрос пациента врачом.

– Какой ты зануда! – притворно ужаснулся Андрей. – Это и будет расспрос пациента врачом, только в роли врача буду выступать я. «Клиническое интервью» – это вообще-то заголовок. Сам придумал. Одобряешь?

– Одобряю, – ответил Александр и не смог удержаться от колкости. – Особенно с учетом обиходного значения слова «клиника»…

– До встречи! – сказал Андрей и отключился.

Александр не успел спросить, что надо привезти для того, чтобы интервью прошло в теплой непринужденной обстановке. Подумал и решил, что бутылка красного вина никогда не будет лишней. Вспомнил, что сегодня пятница, и решил, что две бутылки вина лучше, чем одна. Три однозначно хуже, чем одна, а вот две – в самый раз. Таковы уж законы винной арифметики.

У Андрея были длинные волосы цвета мокрого песка и светло-голубые глаза, приветливо смотревшие на мир. Волосы он перехватывал шнурком, футболки предпочитал на несколько размеров больше и потому смотрелся каким-то древним славянином, добродушным, приветливым и все понимающим.

– Заходь! – пригласил он Александра. – О, да ты не с пустыми руками!

Вообще-то у них было заведено ходить друг к другу в гости не с пустыми руками, но Андрей каждый раз изображал удивление по этому поводу.

– Живем! – сказал он, забирая пакет с бутылками. – У меня есть хамон, ветчина и сало. Интересно, сало пойдет под вино? Настоящее, домашнее, Нинка привезла.

Нинка или, если повежливее – Нина, была у Андрея кем-то вроде домоправительницы или экономки, хотя он чаще всего называл ее домомучительницей. Почему? Да потому что вечно принуждает к порядку, да еще и ворчит.

– Сало под вино? – Александру это сочетание показалось неаппетитным. – Навряд ли. А сыра у тебя нет?

– Обижаешь! – надул щеки Андрей. – Какой хочешь – брынзу…

– Брынзу, – выбрал Александр. – Под красное вино нет ничего лучше брынзы.

– Под арбуз тоже. – Андрей перехватил удивленный взгляд Александра и пояснил: – Арбуз с брынзой – это неожиданно вкусно. Сам не знал, пока армяне не научили. И варенье из баклажанов тоже вкусно.

Андрей считал себя гурманом и знатоком различных национальных кухонь. Практический опыт благодаря частым командировкам у него был огромный. Иногда он пытался «блеснуть кулинарным талантом» дома, но, к сожалению, кулинар из него был никудышный. «Это ж надо так про́дукты испортить, – сокрушалась Нина, – пробуя Андрееву стряпню, перед тем как отправить ее в унитаз. – И плиту в придачу загадить…»

Неизвестное доселе вино, принесенное Александром, оказалось хорошим. Терпкий насыщенный вкус с едва уловимыми ягодными нотками, ничего сверхъестественного, но в целом приятно, даже душевно. Дегустация была обставлена по всем правилам – салфетка на горлышке, правильные пузатенькие бокалы на ножках, пробка на хромированном металлическом блюдечке. Александр сомневался насчет того, что надо делать с пробкой – созерцать и восхищаться или нюхать и восхищаться, поэтому вообще не обращал на нее внимания.

– Есть простейший метод определения качества напитков, – сказал Андрей, любуясь винными «ножками» на стенке бокала. – Любых. Если напиток не очень хорош, то его тянет выпить залпом, а все вкусное хочется смаковать мелкими глотками.

– А невкусное, соответственно, выплюнуть, – добавил Александр и отпил из бокала.

– Респектабельное вино, в смысле – респект виноделу. Под такое вино разговор пойдет легко, и ты выболтаешь мне все профессиональные тайны.

– Не надейся, – осадил прыткого приятеля Александр. – В крайнем случае я навру тебе с три короба. Но профессиональных тайн не выдам, у нас с этим очень строго.

Андрей выразительно чиркнул себя пальцем по горлу.

– Типа того, – подтвердил Александр. – У тех, кого «выставили» из профессии, шансов на возвращение практически нет.

– А за что выставляют из профессии? – сразу же спросил Андрей. – Один-два интересных примера, без имен, разумеется. Но с деталями. Наверное, в первую очередь выставляют тех, кто связан с криминалом, кто меняет лица преступникам, чтобы те могли жить, не опасаясь преследования?

– Откуда мне знать истинные мотивы, толкнувшие пациента на операцию? В душу ведь не заглянешь.

– Я имею в виду – подпольные операции, – уточнил Андрей. – Тайные, без оформления документации и прочих формальностей.

– За это уже не выставляют из профессии, а сажают, – усмехнулся Александр. – И про такие операции я ничего рассказать не могу. Сам не делаю ничего подпольного, а коллеги подобными интимностями не делятся.

– Давай тогда про другое, про то, что знаешь. За что пластический хирург может быть изгнан из профессии?

– В первую очередь – за непрофессионализм. Вот в прошлом году одна уважаемая клиника избавилась от доктора, который сделал подряд несколько неудачных операций…

– Саш, это банально и скучно, – поморщился Андрей. – Всем и так ясно, что врачей-бракоделов надо гнать поганой метлой. Ты мне что-нибудь такое расскажи, нестандартное. Лучше всего – с элементами романтики.

– Романтики, говоришь? – Александр поставил бокал на сервировочный столик на колесах, который служил Андрею и рабочим, и обеденным столом – удобно же, двигай куда хочешь, и полочки есть. – Тогда слушай. Был в одной клинике профессор, старый и умный. И была у него жена, молодая и красивая. Она ему обеды горячие на работу привозила, потому что у профессора была язва и фастфудом он питаться не мог. А в той клинике работал молодой доктор, красавец, умница, руки золотые. И положил тот доктор глаз на профессорскую жену…

– Сдается мне, что ты врешь, – перебил Андрей. – Какие-то былинно-сказочные мотивы зазвучали.

– Тебе не угодишь! – рассмеялся Александр. – Сам же просил, чтоб с элементами романтики.

– Сказки сочинять я и сам умею. Ладно, проехали. Скажи мне, пожалуйста, а трудно ли стать пластическим хирургом?

– Платная ординатура по пластической хирургии стоит двести пятьдесят тысяч рублей в год. Полмиллиона за два года. Для поступления желательно иметь первичную хирургическую специализацию, то есть пройти интернатуру или ординатуру по общей хирургии. «Желательно» надо понимать как «обязательно», потому что сначала надо освоить хирургию вообще, а потом уже углубляться в узкие специальности.

– А есть бесплатная ординатура?

– Очень мало бюджетных мест в ординатуре, потому что потребность в кадрах значительно меньше предложения. Да и ординатуру по нашим законам только один раз можно пройти за счет государства. А поскольку подавляющее большинство приходит в пластическую хирургию после ординатуры по общей хирургии или, скажем, отоларингологии…

– Понятно, – перебил Андрей. – А сложно ли овладеть ремеслом, так сказать? Освоить, научиться…

– Это сложнее всего. Как учатся хирурги? Никто же из опытных врачей не отдаст новичку «свою» операцию. Мало ли что, а ты отвечай. Максимум – разрешат ассистировать, но, стоя на подхвате, всему не научишься. Хирурги набивают руку на дежурствах в скоропомощных больницах, где вечный аврал и каждый человек на счету. Там широкий простор для практики. А в пластической хирургии все операции плановые, авралов нет, рук всегда хватает. Пока ты не докажешь, что ты умеешь…

– Тебя к операционному столу не подпустят, – подхватил Андрей. – А как научиться?

– В этом-то весь вопрос.

– А как учился ты? Поделись личным опытом.

– Ну… сначала на трупах, это уже при наличии общехирургического опыта. Отрабатывал операцию до совершенства, потом набивался в ассистенты к кому-то из корифеев и по ходу дела выполнял отдельные манипуляции. Через энное количество раз мне доверяли что-то серьезное, дальше – больше. Кто хочет научиться, тот всегда найдет способ.

– То есть это долгий и нудный процесс?

– Долгий и интересный, – поправил Александр. – Если учеба кажется нудной, то надо учиться чему-то другому. Учиться надо азартно, бодро, жадно…

– Я понял. А судебные иски вас часто «достают»? Пластические хирурги скорее всего самая судящаяся врачебная специальность? Вы, наверное, на первом месте по количеству исков?

– Отнюдь! На первом месте – стоматологи, на втором – акушеры-гинекологи, на третьем – анестезиологи-реаниматологи, и только потом уже мы.

– У нас на всю страну, согласно статистике, которой я более-менее склонен доверять, за год суды принимают в производство около восьмисот гражданских исков медицинского характера. Около половины решений выносится в пользу пациентов. Как ты это прокомментируешь?

– Восемьсот исков на всю Россию? Что-то маловато, – усомнился Александр. – Сведения верные? Или, может, это московская статистика, а не российская? В нашей маленькой и очень достойной клинике кто-нибудь из врачей постоянно судится, а ты говоришь – на всю страну около восьмисот гражданских исков медицинского характера.

– Я уточню. А по каким поводам судятся твои коллеги?

– Не смогли удовлетворить клиента, осложнения какие-то возникли. Более подробно я рассказывать не буду.

– Никогда не думал, что тебя так тяжело интервьюировать. – Андрей подлил вина в бокалы. – Ну, хоть хохму какую-нибудь расскажи. Медицинский анекдот…

– Анекдот можно, – согласился Александр. – Только учти, что это чистая правда. Один наш доктор делал подтяжку лица некой пациентке. Прооперировал, наблюдал – все как полагается. А потом у доктора был день рождения, который выпал на пятницу. Разумеется, праздник продолжался и в субботу, и в воскресенье, ввиду чего в понедельник доктор вышел на работу в несколько расслабленном состоянии. И первой же на приеме оказалась пациентка, которую он недавно прооперировал. Только почему-то без каких-нибудь следов операции на лице – вся в морщинах, будто бы и не было никакой операции. Доктор так испугался, что пообещал самому себе, что больше никогда-никогда не станет пить ничего крепче кефира. Ясное дело – когда такие сдвиги происходят, что кажется, будто ты оперировал пациентку, а на самом деле ты ее не оперировал, со спиртным лучше завязывать.

– А на самом деле оказалось, что это сестра-близнец! – сказал Андрей.

– Я уже рассказывал тебе эту историю? – усомнился Александр.

– Да нет, просто все это очень предсказуемо. Как и история о враче, к которому пришла на прием сестра умершей пациентки.

– Знаешь что, Андрюша? – разозлился Александр. – Придумай-ка ты интервью сам, только имя мое нигде не упоминай. Насочиняй всякой веселой фигни, получи гонорар и успокойся. У меня довольно скучная на посторонний взгляд специальность, в ней ничего феерически интересного не происходит. Работаем, «делаем людям красиво», как выражается мой босс, и все тут! Медицина вообще скучна для непосвященных.

– Ну, тут я с тобой не соглашусь. – Андрей поднял свой бокал. – Врачебная литература в наше время весьма популярна. Книги о своей работе пишут врачи всех специальностей – от патологоанатомов до педиатров. Людям нравится. Давай выпьем за медицину!

– Давай!

Они негромко, интеллигентно чокнулись и отпили понемногу из бокалов. При всем уважении к медицине залпом такое вино пить не хотелось, не заслуживало оно того, чтобы пить его залпом.

– Ты бы подумал на досуге о книге, – вернулся к теме разговора Андрей.

– Я об одной книге иногда подумываю, но она такая… по узкой тематике, – уклончиво ответил Александр. – Не беллетристика, какой из меня беллетрист.

– Да уж, – Андрей вздохнул, выражая сожаление о неудавшемся интервью. – Беллетрист из тебя, как из меня кавалерист.

Александру стало неловко – обломал друга, лишил его верного заработка. Человек надеялся, заголовок придумал, и все зря? Нехорошо…

– Знаешь что, Андрей? – хорошие идеи, они как молния – бабахнут и озаряют. – Я тебе дам телефон одного нашего доктора, Блувштейн его фамилия. Это очень хороший доктор, с огромным опытом, большой любитель поговорить и самозабвенный фотограф. Он тебе столько всего наговорит, что ты не только статью, ты роман в трех томах напишешь. И еще фотографиями поделится. Скажи, что ты от меня, и можешь рассчитывать на самый теплый прием. А еще он умеет делать такую вкусную ореховую настойку…

– Я все-таки знал, что какая-нибудь практическая польза от знакомства с тобой будет! – просиял Андрей, хватаясь за блокнот (блокноты и ручки были равномерно разбросаны по всему его жилищу). – Диктуй номер!

– Он еще и фаллопластикой занимается, – продолжал «соблазнять» Александр. – Представляешь, сколько пикантного может рассказать? Тебе, как моему лучшему другу…

– Номер! – простонал лучший друг. – Диктуй номер, и я сейчас же ему позвоню!

– Сейчас не советую, – посмотрев на часы, предупредил Александр. – Леонид Аронович – жаворонок. Встает вместе с солнышком и вместе с ним спать ложится. Ты его разбудишь, он рассвирепеет и обложит тебя отборным матом. Забыл сказать – он еще и ужасный матерщинник. Халаты с простынями краснеют, когда он ругается, не то что люди. Ты ему где-нибудь часа в три позвони, в полчетвертого, когда он закончит операции, пообедает и будет добрый. И непременно напрашивайся в гости.

– Почему?

– Потому что там тебя вкусно накормят. У Ароныча что супруга, что мама – академики кулинарных наук.

– Вот таким и должен быть настоящий доктор, – сказал Андрей, записав номера мобильного и домашнего телефонов доктора Блувштейна. – Не то что ты, двух слов связать не можешь.

– Зато я узлы вяжу так, что глазом не уследить, – похвастался Александр. – А слова вязать мне не надо. Истории болезни пишутся стандартными штампами, а для мемуаров я еще не созрел.

– Ты просто очень скрытный и зажатый, слова лишнего боишься сказать.

– Кстати, вот. Ты спрашивал, за что могут выставить из профессии. За длинный язык. Если врач, желая покрасоваться и повыпендриваться, начнет разглашать имена знаменитостей, которые у него оперировались, то очень скоро он останется не у дел.

– Я рад, что тебе это не грозит, – проворчал лучший друг. – Искренне рад. А не пора ли нам переключиться с вина на кофе? А вино потом допьем?

К варке кофе Андрей относился творчески, то мускатный орех добавлял, то корицу, то имбирь, то несколько капель какого-нибудь ликера. Конечный результат получался неизменно вкусным, вероятно, благодаря тому, что исходный продукт брался качественный и с избытком, совсем как в старом анекдоте, в котором для получения хорошего чая рекомендуется брать побольше заварки. По запаху, донесшемуся с кухни, Александр понял, сегодня Андрей отдал предпочтение старой доброй корице. Корица хороша, корица «углубляет» вкус кофе, только класть ее надо совсем немного, чуть-чуть. Переборщишь – получишь горькую бурду, в которой коричный запах напрочь забьет кофейный.

Перебарщивать вообще не стоит.

13. Десять раз по десять копеек

Если знакомый профессор, когда-то входивший в число твоих учителей-наставников (правда, не самых основных), вдруг вспоминает о тебе, звонит и приглашает «встретиться и пообщаться», то будь уверен – ему от тебя что-то надо. И не стоит придавать слишком большое значение тому, что встреча состоится не на кафедре, а в ресторане, и не в будний день, а в воскресенье вечером. Кто сказал, что в выходные дни нельзя говорить о делах?

По привычке Александр заранее просчитал варианты. Собственно, просчитывать было нечего. Из-за разницы в возрасте и статусе разговоры по душам отпадали. Бывает же так, что человеку хочется обсудить нечто животрепещущее с кем-то из «дальнего» круга, потому что «ближний» круг пристрастен или не подходит по другим причинам, но вряд ли на роль такого слушателя подходят бывшие ученики.

Варианты интимного характера тоже можно было не рассматривать. Профессор Карачевский любил женщин, а не мужчин. Об этом Александру (и не только ему одному) было достоверно известно, ибо время от времени на кафедре случались небольшие разборки между клиническими ординаторами или аспирантками, которые никак не могли поделить благосклонность профессора или вообще не собирались ею делиться. Для своих шестидесяти с хвостиком Карачевский выглядел превосходно – был подтянут, энергичен и смотрелся лет на сорок пять, не более того. Немного седины в волосах не старит, а только добавляет импозантности.

Оставалась работа, то есть приглашение работать под началом у профессора. Вопрос только где – на кафедре или в клинике «О-Гри», которой Карачевский владел на паях с известным певцом Остапом Григорьевым. Карачевский руководил процессом, а Григорьев «решал вопросы» и привлекал клиентуру. Симбиоз, обоюдовыгодное партнерство. Судя по слухам, дела у «О-Гри» шли весьма неплохо.

Кафедра или клиника?

На кафедре Александр не отказался бы работать. Совместителем, на условиях частичной занятости. Или, скажем, участвовать в каком-нибудь крупном исследовании. Время для научной работы можно выкроить всегда, точнее – не «можно», а «нужно», ибо плох тот кандидат, который не мечтает стать доктором. Докторская диссертация – это вам не кандидатская, она требует серьезного научного «фундамента». Редких публикаций в научных журналах для докторской недостаточно, тем более что публикации эти посвящены не каким-то научным новшествам, а описанию случаев из собственной практики, то есть имеют не научный, а практический характер. А время идет… Эйфория от «кандидатского» статуса давно прошла, пора ставить себе новые рубежи, да все руки никак не доходят. А тут, можно сказать, зверь бежит на ловца. Если, конечно, бежит…

А вот клиника «О-Гри» по ряду причин была далеко не тем местом, в котором Александру хотелось бы работать. Хотя бы потому, что его жизненные принципы расходились с политикой «О-Гри». Для уважающего себя человека этого достаточно. Кроме того, от прочих столичных клиник «О-Гри» отличалась высокой текучестью кадров. В наше время, может, и принято менять места работы как перчатки, но не в пластической хирургии. Здесь работают подолгу на одном и том же месте. Во-первых, потому что от добра добра не ищут, во-вторых, мест не так уж и много, это вам не абдоминальная хирургия в городской лечебной сети, в-третьих, пластическими хирургами становятся, если можно так выразиться, «усидчивые» люди, в смысле – люди нацеленные на долгие усилия ради достижения желаемого. «Geduld bringt Rosen», – как говорят немцы[24].

Александр никогда не интересовался причинами частой смены сотрудников в «О-Гри», но знал, что такое явление имеет место.

Карачевский ценил все радости, которые дает человеку жизнь, иначе говоря, он был не только бабником, но и гурманом. Ресторан, в который он пригласил Александра, открылся недавно, но судя по общему впечатлению (обстановка, персонал, папки меню из натуральной кожи), заведение было вполне достойное. Или лучше сказать так – заведение претендовало на звание достойного.

– Проклятье отечественного общепита в том, что спустя полгода после открытия ресторан быстро скатывается в пропасть, одновременно с этим повышая цены, – сказал Карачевский, совершенно не стесняясь стоявшего рядом в ожидании заказа официанта. – Сюда, по моим прикидкам, можно ходить еще два месяца.

Меню отличалось художественным вдохновением (ни одного слова в простоте, все «а la» да по чьему-то старинному рецепту) и богатейшим выбором спиртного – одной текилы Александр насчитал четырнадцать сортов, любой мексиканский ресторан позавидует. Не мудрствуя лукаво, он внял рекомендации Карачевского и заказал «морские гребешки с лососем по-гишпански» (именно так – «по-гишпански») и телячье рагу в горшочке по рецепту графа Потемкина-Таврического. То, что на самом деле Потемкин-Таврический был князем, составителя меню не волновало. Подумаешь, какие мелочи.

Будучи знатоком истории, любителем старины и в каком-то роде историком-архивистом (поиски корней рода Бергов), Александр не любил исторических неточностей. Да, конечно, все мы люди, всем нам свойственно ошибаться, но уж титул Потемкина-Таврического надо помнить, коль уж в меню вставить решил. Увы, неточности в наше время шли сплошь и рядом, и в книгах, и в фильмах, и в повседневной жизни, как вот, например, сейчас. Мнение о ресторане по исторической ошибке в меню составлять не стоит, надо сначала рагу попробовать, но вот в литературе и кинематографе грубые исторические ляпы служили для Александра предостерегающим сигналом. Если в июне сорок первого года у советского лейтенанта на плечах погоны (хоть и лейтенантские – один просвет и две звездочки) или генерала Российской империи называют «вашим благородием», а он спокойно на это реагирует, то дальше можно не смотреть или не читать. А то можно дочитаться до невообразимого и невероятного. Так, например, в одном, с позволения сказать, детективе, действие которого происходило в конце девятнадцатого века, Александру встретился город Ульяновск[25]. Дальше, как говорится, некуда.

Александр думал, что Карачевский сразу же начнет говорить о деле, поскольку откладывать и тянуть было совсем не в его характере, но ошибся. В ожидании заказа профессор начал рассказывать о своей недавней поездке, точнее – командировке в Воронеж. Поводом для командировки стала смерть молодой женщины, которой делали ринопластику в одной из воронежских клиник. Карачевского пригласили в качестве эксперта. Одного из экспертов.

– Сама операция была проведена безукоризненно, как-никак мой ученик оперировал, причем не только ученик, я у него еще и научным руководителем был, а вот анестезиолог, к сожалению, допустил халатность…

Это вечная проблема, вечное противостояние между хирургами и анестезиологами. Они сходятся вместе у операционного стола, но в мнениях постоянно расходятся. Когда в шутку, а когда и всерьез. Александр никогда не противопоставлял себя анестезиологам (ну какие могут быть противопоставления, когда делаем одно и то же дело в одной команде?), но от некоторых коллег слышал высказывания вроде: «анестезиолог обеспечивает операцию, а проводит ее хирург» или что похуже. Анестезиологи тоже в долгу не остаются – непременно стараются подчеркнуть, что они, в отличие от хирургов, работают не только руками, но и головой (от большого ума, конечно, подобные заявления не делаются), или просто говорят «обезболить – это вам не зарезать». Бывает.

– …Пациентка была подключена к аппарату ИВЛ[26] с закрытым контуром[27]. Во время операции отказал абсорбер, развилась гипоксия, которую анестезиолог прозевал, и пациентка впала в кому, из которой ее вывести, увы, не удалось.

– Прозевал анестезиолог? – удивленно переспросил Александр. – Как можно прозевать очевидное? Он что – пьян был? Или три операции сразу обеспечивал?

– У них не было газоанализатора[28] – развел руками Карачевский. – то есть вообще-то их было аж два, но ни один не работал. Давно.

– Константин Владиленович, вы не шутите? – Александр понимал, что подобными вещами в здравом уме не шутят, но в то же время не понимал, как так можно работать.

– Какие могут быть шутки? – поморщился Карачевский. – Умерла двадцатитрехлетняя девушка…

Александра немного удивил акцент на слове «двадцатитрехлетняя». А что – пятидесятитрехлетнюю не так жалко разве?

– Главный врач и анестезиолог под следствием, родители скорбят, общественность возмущается – какие уж тут шутки? Но, несмотря на то что аппарат ИВЛ эксплуатировался с нарушениями, то есть – без положенных инженерно-технических аппаратов, и несмотря на отсутствие газоанализатора во время операции, была предпринята попытка перевести стрелки на хирурга, который делал операцию. Якобы он долго копался, затянул время, из-за чего пациентку пришлось дольше держать под наркозом, отсюда, мол и гипоксия… Детский сад, короче говоря, потому что операция не растягивалась, никаких технических осложнений не было, просто анестезиолог был племянником главного врача. Да и для руководителя клиники, как вы понимаете, в подобном случае лучше, чтобы хирург оказался неумехой. За ошибку хирурга, имеющего на руках действующий сертификат, главному врачу отвечать не придется, а вот за нарушение правил эксплуатации аппаратуры и проведение операций без должного обеспечения ему светит до пяти лет лишения свободы. Ну как можно быть таким беспечным! Я, как вам известно, буквально разрываюсь надвое между клиникой и кафедрой, но у меня везде порядок! И все осмотры вовремя проводятся, и все работает, как надо… Это же мое дело, мой кусок хлеба с маслом!

Судя по тому, как был одет профессор, и по тому, какие часы он носил, кусок хлеба был не только с маслом, но и с черной икрой. Впечатление довершал перстень с бриллиантом на среднем пальце правой руки – фамильная реликвия дворянского рода Карачевских. Константин Владиленович с удовольствием рассказывал всем путаную историю этого перстня, который то пропадал, то находился, и непременно, как бы вскользь, упоминал о том, что род Карачевских внесен в Бархатную книгу. Людям, которые не знали, что такое Бархатная книга, Константин Владиленович снисходительно пояснял, что это есть родословная книга наиболее знатных дворянских фамилий Российской империи. Пояснял тоже с удовольствием, как же иначе. Александр, привыкший доверять, но проверять, однажды поинтересовался – есть ли в Бархатной книге Карачевские. Оказалось, что есть. Рюриковичи[29], не кто-нибудь там. Странно, но о своей принадлежности к Рюриковичам склонный к самопиару профессор никогда не упоминал.

От чужих недостатков легко переходить к собственным достоинствам. За полчаса Александр узнал о том, как хорошо, если не сказать идеально, организована работа в клинике «О-Гри» благодаря неусыпному бдению Константина Владиленовича и его организаторскому таланту.

– Мой принцип прост – на ключевых позициях должны стоять штучные люди. Вы меня понимаете?

Александр кивнул, хотя на самом деле считал, что все люди «штучные», как выражался Карачевский, «нештучных» просто нет.

Также Александр узнал о том, как много делает для клиники компаньон Константина Владиленовича.

– Остап – умница! – забывшись, Карачевский взмахнул рукой, словно салютуя кому-то вилкой. – Принято считать, что все поп-кумиры непроходимо тупы и способны только рот разевать под фонограмму, но это не про Остапа. Хотите верьте, хотите нет, но более хваткого человека, чем Остап, я в нашем бизнесе не встречал. Он просчитывает перспективу на лету! Он умеет дружить с людьми! Он понимает, что для того, чтобы хорошо получить, надо сначала как следует вложиться! Он очень добрый…

«Где-то вы привираете, Константин Владиленович, – подумал Александр, глядя на разрумянившееся от выпитого коньяка лицо собеседника (сам Александр был за рулем и потому пил гранатовый сок). – Бизнесмен не может быть хватким и добрым одновременно. Бизнесмен, наверное, вообще не может быть добрым, в полном понимании этого слова. Он может быть справедливым, чутким, доброжелательным, отзывчивым, но не добрым… А может, я и не прав?»

– И самое главное – у него есть Имя! Имя – это мед, на который слетаются клиенты. Я вообще-то изначально предлагал ему назвать «О-Гри» «Клиникой Остапа Григорьева». Элегантно и доходчиво. Но он отказался, счел это нескромным. Сказал, что он не врач, и предложил назвать клинику «Клиникой профессора Карачевского», но это уже мне показалось нескромным. В итоге остановились на «О-Гри»…

«Огры», – улыбнулся про себя Александр. В пластико-косметологических кругах нередко говорили: «оперировался у огров», «огры отличились», «ушел от огров» и тому подобное. Стоит ли ассоциировать клинику пластической хирургии с безобразными великанами-людоедами из кельтской мифологии? Как-то не очень…

– Единственная моя проблема – это кадры, – Константин Владиленович закатил глаза к потолку и пару раз качнул головой, показывая, насколько большой проблемой для него являются кадры. – Прав был товарищ Сталин, говоря, что кадры решают все. Или первым это Ленин сказал? Впрочем, неважно, важно, что кадры действительно решают все. Вы знаете, Александр, что самое трудное в руководстве? Найти людей, которые сочетают профессионализм с организаторскими способностями. Такие люди ценятся на вес золота. Они в некотором смысле и являются золотом, самородками, тонны песка просеешь, пока один самородок найдешь…

Александр почувствовал, что застольный треп переходит в серьезный разговор. Тот самый разговор, ради которого и была затеяна эта встреча.

– Я всегда сам подбираю кадры для клиники, – продолжал Константин Владиленович, – такой важный и, с позволения сказать, интимный процесс никому не поручишь. Все сам, сам… Вот и с вами сам решил переговорить. Именно что переговорить, тет-а-тет, а не по телефону и не по скайпу. Я, знаете ли, придаю очень большое значение личному контакту. Мне очень важно видеть глаза собеседника…

«Это всем важно», – подумал Александр.

Профессор отложил вилку и нож, промокнул губы салфеткой, пригубил коньяк и сменил тон на деловой. Взгляд тоже стал другим, из рассеянно-игривого превратился в сосредоточенно-строгий.

– Забот у меня с каждым годом все больше и больше, не исключено, что в скором времени меня таки уговорят на заведование…

Александр оценил «меня таки уговорят». Восхитительный оборот.

В принципе разговор можно было бы и не продолжать, потому что Александр не собирался переходить в «О-Гри» и совмещать там тоже не собирался, но правила вежливости настоятельно рекомендуют сначала выслушать предложение, а потом уже от него отказываться. И, желательно, в мягкой форме. В жизни вообще следует как можно чаще говорить «нет» в мягкой форме, желательно – с сожалением, чтобы не создавать на пустом месте casus belli[30]и не наживать врагов.

– …клиника наша тоже растет, а разорваться на части я не могу. Поэтому я, то есть мы с Остапом решили, что мне нужно два заместителя. Должность так и называется – заместитель главного врача клиники. Один – по хирургии, другой – по косметологии. Хирург и дерматолог, соответственно. На посту заместителя по хирургии мне бы хотелось видеть вас, Александр.

Карачевский замолчал, ожидая ответа. Наверное, он ждал, что Александр обрадованно просияет и начнет благодарить за доверие или высказывать кокетливые сомнения в своей пригодности (скромность украшает не только девушек, но и подчиненных, не так ли?), но Александр просто сказал:

– Спасибо за предложение, Константин Владиленович, но я его не приму.

– Подождите отказываться! – предостерег Карачевский. – Вы еще не знаете условий! Сколько вы сейчас зарабатываете в месяц?

Александр вежливо улыбнулся в ответ, намекая на вопиющую нескромность заданного вопроса.

– Не хотите – не говорите, – немного обиженно сказал Карачевский. – Но это секрет Полишинеля[31]. Все руководители клиник прекрасно осведомлены о том, сколько платят своим сотрудникам конкуренты.

«Если прекрасно осведомлены, то зачем тогда спрашивать? – подумал Александр. – Или это прелюдия к соблазну и торгам?»

– Умножьте на три ваш нынешний доход, добавьте к нему нехилый бонус по итогам года и получите то, что вы будете иметь в качестве моего заместителя по хирургии.

Александр тоже знал один секрет Полишинеля. В клинике «О-Гри» помимо системы премий и поощрений существовала поистине драконовская система штрафов. За каждый чих, за каждый шаг в сторону, за мельчайшую провинность, а нередко и без причины. При желании всегда можно найти, к чему придраться. В результате треть, если не половину, ожидаемого дохода «съедали» штрафы. Мудрая в какой-то мере политика, хоть и подлая – привлекать сотрудников возможностями большого заработка, а на самом деле платить им значительно меньше. Систематически, перманентно платить значительно меньше. Сразу приходит на ум каноническая притча о пучке сена, подвешенном перед носом у осла.

– Нет, Константин Владиленович, – повторил Александр. – Я не гожусь в заместители по хирургии.

– А это уж позвольте мне решать, – резонно возразил Карачевский. – Ваш единственный недостаток в том, что вы молоды, но это, увы, быстро проходит. Вы хороший хирург, на кафедре вас помнят как организованного и дисциплинированного ординатора, ваш начальник отзывается о вас крайне лестно, по тому, как стремительно вы защитили диссертацию, можно судить о ваших амбициях и вашей целеустремленности. Так что я думаю, что вы справитесь.

«Стремительно» – это год и восемь месяцев вместо положенных трех лет. Уникальный, можно сказать, случай, но при желании возможно почти все. При условии, что научный руководитель пойдет навстречу.

– Как вам, кстати, здешняя кухня? – вдруг спросил Карачевский.

– Нормально, – ответил Александр.

Что «морские гребешки с лососем по-гишпански», что телячье рагу в горшочке по рецепту графа Потемкина-Таврического не представляли собой ничего особенного. Съедобно, в какой-то мере даже вкусно, но не шедеврально.

– Не Франция, – с ноткой сожаления констатировал Карачевский. – Кстати, Александр, а вам известно, что во Франции едва ли не каждый отоларинголог дополняет операции носа коррекцией его формы?

– Теперь буду знать, – ответил Александр.

– А нам кто мешает? Раз уж оперируем в этом месте, так почему бы немного форму не улучшить. Пациент уже на столе, под наркозом…

– И чем меньше он пролежит на этом столе, тем лучше, – полушутя-полусерьезно заметил Александр, радуясь смене темы.

Рано радовался – просто Карачевскому хотелось поделиться впечатлениями о Франции, которую он, как и подобает российскому дворянину, предпочитал всем другим европейским странам. Или, возможно, он просто решил сделать перерыв, чтобы дать Александру время на размышление и осознание.

Под кофе Карачевский вернулся к делу.

– Чем закончится наша встреча, Александр? – спросил он, пытливо глядя на собеседника. – Каково будет ваше последнее слово?

– Таким же, как и первое, Константин Владиленович. Благодарю вас за предложение и добрые слова в мой адрес, но лучше уж я останусь работать на старом месте.

Карачевский изменился в лице – посуровел, построжал, напрягся. «Как кот, у которого отняли добычу», – подумал Александр.

Кошек он любил, в первую очередь за их грациозную красоту, а во вторую – за свободолюбие и стремление к приватности, но не заводил, потому что некому было бы оставлять четвероногого друга при отъездах. У матери была выраженная аллергия на шерсть и пыльцу, которую, к счастью, Александр не унаследовал. Сдать на время свою кошку или своего кота в какой-нибудь приют, в чужие руки, Александр никогда бы не решился. Как так можно? Это же все равно, что ребенка на время командировки в детский дом сдать. С кошками вообще очень сложно, они не столько к хозяевам привыкают, сколько к дому, поэтому лучший вариант на время отсутствия хозяев – это кто-то приходящий «в гости» к оставшейся дома кошке. К сожалению, мать даже на такой подвиг была не способна.

– Нехорошо как-то получается, Александр, – резюмировал Карачевский и принялся развивать свою мысль. – Я, уважаемый человек, старший как по возрасту, так и по статусу, изгаляюсь тут перед вами, уговариваю, соблазняю, а вы даже причину объяснить не соизволите. Только твердите «нет, лучше уж я останусь работать на старом месте»…

«Потекло дерьмо ручейком», – говорила в подобных случаях бабушка. Профессор явно обиделся.

– Вы изложите причины, изложите ваши доводы! Может быть, мы все-таки придем к согласию. У нас же – диалог! Мне чисто по-человечески обидно такое отношение, поймите меня правильно.

– Простите, Константин Владиленович, я ни в коей мере не хотел вас обидеть, – Александр на самом деле этого не хотел. – Просто я считал, что нет смысла тратить время на объяснение причин, поскольку важен результат, а не причины. Какая разница, почему я не хочу работать в вашей клинике? Важно же, что не хочу. И потом, если начать вдаваться в причины, то может сложиться впечатление, что я пытаюсь набить себе цену и вытребовать у вас более лучшие условия. Хотя и то, что вы предложили, выглядит очень достойно.

– Так в чем же дело?

Александр улыбнулся и пожал плечами. Уточнять ему не хотелось. Выдумывать ничего не выдумаешь, а истинные причины собеседника не обрадуют.

– Нет, вы скажите! – настаивал Карачевский. – Выкладывайте все как есть.

– Стоит ли? – подумал вслух Александр.

– Стоит! – уверенно и вместе с тем требовательно ответил собеседник.

– Скажу так – мои взгляды на жизнь и профессию расходятся с принципами, принятыми в вашей клинике.

– Поясните! – сверкнул глазами Карачевский. – С чем это расходятся ваши взгляды?

– Одну минуточку, пожалуйста… – Александр достал из кармана пиджака мобильник и набрал в строке поиска «Клиника «О-Гри»; объяснять лучше наглядно, так проще и доходчивее. – Вот, например, Константин Владиленович, на сайте вашей клиники написано, что химический пилинг можно делать в любом возрасте и противопоказаний к нему нет, важно только правильно выбрать реагент.

– Написано, – согласился Карачевский, мельком взглянув на дисплей протянутого к нему телефона. – И что же?

– Но мы-то с вами знаем, Константин Владиленович, что раньше тридцати лет вряд ли стоит делать «химию», – проникновенно сказал Александр, пряча телефон обратно. – Я не говорю об отдельных случаях, которые можно считать исключениями. Исключения – это исключения, они не опровергают правило, а только подтверждают его. И противопоказаний к химическому пилингу имеется много…

– Вы что, не понимаете, что это маркетинг?! – вспылил Карачевский. – Ну придет молоденькая девчонка, ну помажут ей личико чем-то приятно пахнущим, ну уйдет она довольная – кому от этого плохо?! Всем хорошо! Прибыль впрямую зависит от оборота, уж это надо понимать!

– Вот в этом-то и вся суть, Константин Владиленович. Кому обороты важнее, а кому репутация.

– Вы хотите сказать, что у вас в «Бель Элен» не раскручивают клиентов на бабло?!

Слово «бабло» и все производные от него слова Александру не нравились. Коробили, резали слух.

– Не раскручивают, – подтвердил он. – И вам это должно быть известно, Константин Владиленович. При вашей-то осведомленности.

Неприятно было говорить собеседнику неприятные слова, но что поделать – сам захотел, можно сказать, напросился.

– Да бросьте вы! – скривился Карачевский. – Не морочьте мне голову! Всюду одно и то же, все одним миром мазаны.

– Вы ошибаетесь, – возразил Александр. – Как говаривала моя бабушка, царствие ей небесное, «десять раз по десять копеек когда рубль, а когда десять раз по десять копеек».

– Это вы к чему, Александр?

– К тому, что не все одним миром мазаны…

Карачевский поднялся, достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, открыл его не глядя, так же не глядя достал несколько купюр, швырнул их на стол и молча удалился.

«Знакомство закончено», – подумал Александр, подзывая взглядом официанта.

Поразительно, но Карачевский, не отсчитывая денег, тем не менее оставил на столе сумму, равную тому, что он наел и выпил. Точь-в-точь, с округлением до сотни. Чаевые за двоих оставил Александр.

– Прежде чем требовать объяснений, подумай о том, понравятся ли они тебе, – тихо сказал Александр, вставая из-за стола.

За отсутствием собеседника пришлось обращаться к стулу, на котором тот сидел.

«Schadenfreude ist die beste Freude»[32] – гласит немецкая пословица.

Иногда это верно. Иногда так и тянет позлорадствовать.

Хоть немного. Хоть самую малость.

Злорадство было наказано спустя какие-то считаные часы. Александр обмолвился Алене, что ел сегодня морские гребешки с лососем, и даже не успел высказать мнение об этом блюде, как получил допрос с пристрастием.

– Сколько это еще может продолжаться?!

В голосе Алены боль смешалась со страданием, она впала в глубокий минор. Она рассеянно царапнула ноготками по груди Александра и тотчас же отдернула руку, словно обжегшись. А затем засверкала глазами, начала раздувать крылья точеного носа, звучно хлопнула ладонью по матрасу, будто ногой притопнула, и вылила на Александра целую бочку обвинений. Разных – в неверности, в пренебрежении, в непонимании… Это просто пытка, когда сидит рядом с тобой в постели очаровательная обнаженная женщина, которой гнев добавляет изрядно шарма, сверкает глазами, манит желанным до ненасытности телом, белым, гибким, страстным телом, каждый сантиметр которого излюблен до невозможности, и говорит тебе гадости.

Это очень похоже на контрастный душ, который принимаешь по принуждению, а не по своей воле. Только после водных процедур на душе не остается липкого жгуче-колючего осадка.

14. Луч света

Что такое «луч света в темном царстве», знает любой уважающий себя актер, потому что этой фразой критик охарактеризовал Катерину из драмы Островского «Гроза». Островский в русском театре подобен Шекспиру в английском, а Катерину можно сравнить с Гамлетом. Она и есть Гамлет, только в юбке – беспокойная мятущаяся душа, протестующая против того, что ее окружает.

Вероника часто использовала эту фразу, преимущественно в ироничном контексте, когда хотела проехаться по чьему-нибудь адресу. «Ах, он мнит себя лучом света в темном царстве». «Наш луч пришел – сейчас все вокруг засияет». «Мне этот луч света ни к чему, я в темные царства с фонариком хожу». Прикольное ведь выражение, не правда ли?

А тут вдруг в личном темном царстве появился луч света. Сначала тонюсенький, почти незаметный, забрезжил. Это когда после первой встречи с Соймоновым Вероника сидела у себя дома и безостановочно щипала себя за ляжку – все никак поверить не могла, что это наяву, а не в бреду и не во сне. Ущипнет, посмотрит на визитные карточки, которые оставили Соймонов и его помощник, вдохнет запах дорогого мужского парфюма, все еще витающий в квартире, тряхнет головой – и снова ущипнет. Ну, кто в такое поверит? Так только в кино бывает, да и то исключительно в индийском – чтобы с утра в петлю собираться лезть, а ближе к вечеру с поклонником-миллионером общаться. Пардон, не миллионером, а миллиардером. Круто-то как! От такой радости недолго и умом тронуться.

Но то был тонюсенький лучик, слабый. «Помнят меня! – радовалась Вероника. – Помнят! Да еще какие люди помнят! Но помнят и помнят, а дальше-то чего?

Лучик стал ярче, когда соймоновский помощник заговорил об операциях. Сначала Вероника и слышать ничего не хотела, боялась, что еще хуже сделают, но ее убедили. Ее вообще так легко убедить… Она такая доверчивая…

И в то же время очень недоверчивая. Еще бы, доверилась однажды каким-то шарлатанам, хватит! Доктор ей сначала не понравился – молодой, симпатичный, ясно дело, у такого на уме одни радости жизни. Вероника почему-то представляла, что ею будет заниматься какой-нибудь маститый профессор, а то и академик (Соймонов же договаривался, не кто-нибудь), седовласый, почтенный, окруженный толпой учеников. На этот раз все должно было быть серьезно, чтобы без проколов и осечек. А тут какой-то юнец, ну – не юнец, а молодой человек, внешне сильно похожий на непутевого сынка Леночки Горобейко. Бедная Леночка, три года назад о ее сынке вся Москва судачила.

Инфантильный молодой человек девятнадцати лет от роду, изрядно замордованный деспотичной матерью (Леночка та еще Марфа Посадница, ее даже режиссеры боятся), поднимал самооценку в Интернете, оскорбляя налево и направо совершенно незнакомых людей, а также регулярно совершая то, что на юридическом языке называется распространением заведомо ложных сведений. В общем, развлекался как мог. В конце концов дошел до того, что однажды утром опубликовал в Сети обращение, написанное от группы террористов-антиглобалистов, в котором сообщал, что сегодня, ровно в полдень, будет взорван международный деловой центр «Москва-Сити». Уповал на прокси-серверы, якобы обеспечивающие абсолютную анонимность, но был очень удивлен, когда за ним пришли еще до полудня. К кому Леночка только не ходила, перед кем только на коленях не стояла, добиваясь, чтобы ее дураку дали условный срок. Светило-то ему несколько лет отсидки, дело ведь нешуточное.

Видимо, это случайное сходство и настроило Веронику против доктора Берга. Подсознательно, нами ведь на самом деле управляет подсознание, это мы только льстим себе, уповая на свой разум и свою волю… Вероника даже подумала, что Соймонов пожалел о своем бескорыстном благородстве и решил подыскать для нее кого-нибудь подешевле. Да, представить трудно, но такая мысль закралась в душу и какое-то время сильно беспокоила Веронику. Дешево хорошо не бывает, молодо-зелено и так далее. Нет, если, конечно, выбирать, с кем пару недель в Тоскане или на Крите провести, то тут доктор Берг пришелся бы весьма кстати. Это же настоящий викинг, бог Тор в его земном воплощении – чеканный профиль, твердо очерченный подбородок (подбородок – это характер, а от мужчин с характером Вероника всегда млела), широкие плечи, сильные мужские руки, ладная попка (очень важная для мужчины часть тела, кстати говоря)… И карие глаза, которые (у Вероники создалось такое ощущение) видят тебя насквозь. Красавец! Отрада для души!

Но далеко не каждому, кто может стать отрадой для души, можно доверить свое лицо и свою грудь. Доверить сокровенное можно только тому, в ком ты на все двести процентов уверена. А где найти такого пластического хирурга? Кто его порекомендует? Вот и пришлось довериться выбору Соймонова. Соймонова сильно озадачивать не стоит – он как вспомнил о Веронике, так и забыть может. Сказано, что доктор Берг – один из лучших, значит, надо в это верить. Как бы трудно ни было поверить, а надо.

Акции доктора Берга резко скакнули вверх (до заоблачных, можно сказать, высот) в тот день, когда Вероника устроила ему скандал по поводу отека на носу. Стыдно теперь вспомнить, как она себя вела и чего наговорила. Боже мой! Даже кислотой облить грозилась… Мама дорогая, откуда только такая мысль в голову пришла? Живого человека – и кислотой? Вероника на такое никогда бы не решилась. «Одно дело – ляпнуть, другое – сделать», – говорил покойный режиссер Басовский, требуя от актеров настоящей игры. Но ляпнуть-то ляпнула…

Этот грех Вероника за собой знала – на пике эмоций из нее так и рвалась наружу девчонка из рабочего поселка, наглая, хамоватая, никому не дающая спуску и не слишком разборчивая в словах и жестах. Сколько Вероника ни работала над собой, как ни пыталась сдерживаться – все без толку. Еле-еле отучилась от плебейской привычки упирать руки в бока, вместо этого скрещивала их на груди, так выходило гораздо достойнее, аристократично выходило. А вот языку укорот давать не могла. Это все знали, что у Алецкой язык по-настоящему без костей. Кто-то осуждал, кто-то относился с пониманием. Она же не просто так, с места в карьер, а только когда на нервах. И потом – женщине простительно. Женщина – тонкое, нежное, утонченное и оттого весьма нервное создание. Если у женщины нервы, как корабельные канаты, то это уже не женщина, а баба. Или, согласно буддийским верованиям, человек, достигший полного просветления, когда ничто мирское уже не способно волновать. Доктор Берг, наверное, тоже буддист – уж больно он невозмутимый. А может, и не буддист, с чего ему быть буддистом, может, просто такой человек – вежливый и все понимающий. Понял, что не со зла Вероника свирепствует, а потому что беда у нее, и повел себя наилучшим образом. Молодец! Другой бы наговорил в ответ гадостей и отказался бы иметь с ней дело. Берг тоже чуть не отказался (по тому, как подернулись ледяной коркой его глаза, было видно, что он не шутит и не понтуется), но это не его вина – Вероника, не встретив отпора, сорвалась с катушек окончательно и начала нести такое, чего ни один уважающий себя человек не потерпит. Но обошлось, слава богу, что обошлось! Когда отек стал сходить, Вероника окончательно осознала, какой дурой она выглядела в тот злополучный день. Даже извиниться потянуло, но, с другой стороны, инцидент был предан забвению, а старое лучше никогда не ворошить. Забыли – и навсегда. «А кто забудет – тому два долой», это не совсем правильно. Это так – для красного словца.

Влюблялась Вероника каждый раз по-новому, единого стандарта у нее не существовало. Иногда – с первого взгляда. Реально – с первого. Увидит человека и влюбится. Иной раз так сильно, что истома по телу волнами проходит, на чувства Вероника никогда не была скупа, любить так любить, гулять так гулять, не любить так не любить… А иногда не с первого взгляда, а со второго или с третьего. Бывает же так – присматриваешься к человеку попристальнее, и он начинает перед тобой раскрываться, показывать себя настоящего. Многие люди на первый взгляд неказисты и неинтересны, к ним непременно присмотреться надо. Классический пример – актер Евгений Леонов. Посмотришь – дядька как дядька, толстый, лысый, щекастый. Таких в каждом дворе можно найти. А вглядишься и понимаешь – это же талантище, глыба…

Приходилось влюбляться и с десятого, если можно так выразиться, взгляда. Это когда знаешь человека довольно долгое время, кажется, что всего уже знаешь, досконально, и вдруг он проявляет себя с такой стороны, что в него просто нельзя не влюбиться! В девяносто девятом году Вероника таким вот образом неожиданно влюбилась в Митю Пермякова, с которым лет пять уже к тому времени была знакома. Играли вместе, пили-гуляли вместе, не более того. Ничего личного. А когда Вероника, будучи на гастролях в Киеве, заболела ангиной, да так тяжело, что чуть ласты не склеила (то ли организм ослаб от переутомления, то ли микроб попался особо зловредный), Митя о ней трогательно заботился. Врачей вызывал, в аптеку за лекарствами бегал, полоскания готовил и следил за тем, чтобы Вероника вовремя пила таблетки и регулярно полоскала горло. Сама она была в таком тумане, что мало чего соображала. И никому, как это обычно бывает, не было до нее дела. Болеет Алецкая, ну и ладно, все болеют, не подохнет, так поправится. Кое-кто даже радовался – по поводу внезапно доставшейся роли или просто так. Есть же люди, которым приятно, когда ближнему плохо.

Вот в процессе выздоровления Вероника в Митю и влюбилась, да так страстно, так сильно, что, не дотерпев до Москвы, отдалась ему прямо в гостиничном номере, чего обычно никогда не делала. Роман в гостинице, на виду у всей кодлы, – это комильфо и лишняя пища для сплетен. Романы – дело приватное. Пусть все знают, кто твой любовник, но никто не должен слышать, как страстно ты под ним стонешь или кричишь. Всему есть предел, всегда существует порог, дальше которого посторонних в свою жизнь пускать нельзя. Только глупые и недальновидные люди склонны считать, что любой скандал идет на пользу, ибо это реклама. Как говорила Кариша Пионтковская, «черный пиар – самый вкусный». На самом деле все не так, для актрис, во всяком случае. Любая известная актриса – это не просто актриса, а некий образ, созданный в представлении ее поклонников. Вот вдумайтесь в слово «поклонники» – откуда оно? От слова «поклоняться». Актрисам поклоняются, их боготворят, отсюда и вести себя им следует соответствующим образом. Не надо образ свой светлый грязью пачкать, ярче он от этого не засияет. Интимное неблаготворно сказывается на репутации. Поклонникам совершенно не обязательно знать, что ты кричишь на пике наслаждения или как называешь любимого мужчину. А уж в наше-то время, когда у каждого в кармане под видом телефона диктофон, фотоаппарат и видеокамера, надо беречь свою приватность особенно. Чтобы не появлялись потом в Интернете дурацкие ролики. Как нынче говорят: «Жизнь надо прожить так, чтобы о тебе знал Гугл и не знал Ютуб». Очень правильно.

Любовь к доктору Бергу пришла к Веронике во время перевязки. «Какая пошлость!» – скажут некоторые и будут абсолютно правы. Влюбиться во врача во время медицинской процедуры – это, можно сказать, заезженный штамп. Это как влюбиться в пожарного, который тебя из огня-пламени вынес. Если кто из сценаристов сдуру такое в сценарии напишет, то его засмеют и вряд ли в будущем станут иметь с ним дело. Но то в сценарии… У картины по имени «Жизнь Вероники Алецкой» свой сценарий. Интересно, кто его пишет? Увидеть бы, хоть одним глазком, что там дальше будет и долго ли еще до брутальной в своей безнадежности надписи «конец фильма»…

Дело было так – милый доктор (с того дня слово «милый» в мыслях Вероники шло в неразрывной связке со словом «доктор») снял повязку и осматривал недавно оскальпированный им (а как вы думали, что собой эта подтяжка представляет?) затылок Вероники. Вероника сидела с опущенной головой и закрытыми глазами, потому что сил уже не было смотреть на бело-кафельно-хромированное «великолепие» перевязочной. «Великолепие» в кавычках, разумеется. Вероника, подобно всем нормальным людям, больницы, поликлиники, диспансеры и прочие амбулатории не любила. Тягостно, мрачно, аура гнетущая. В клинике «La belle Hélène» было поприятнее, но в целом медицина, она и есть медицина. И пахнет всегда чем-то таким… стерильно-врачебным… Брр!

И вдруг – словно бабочки разноцветные пролетели по перевязочной. Сердце Вероникино забилось неровно (в самом деле неровно – бухнет и замрет, два раза бухнет и снова замрет), а где-то там, внизу, потянуло сладко-сладко. И от следующего прикосновения доктора Берга Вероника вздрогнула.

– Болит? – заволновался милый доктор.

– Немножко, – соврала Вероника.

Не станешь же признаваться, что вздрогнула, потому что было очень приятно. Особенно при медсестре. Сегодня в перевязочной работала неприятная медсестра. Коренастая бука с неровно подстриженными ногтями и складкой на переносице, улыбки от такой не дождешься, сколько ни жди, а доброго слова – и подавно. И имя у нее неприятное – Тамара. Тамар-р-ра! Тамар-р-ра! Как ворон каркает.

(Люди часто бывают поспешны и необъективны в своих суждениях, особенно если судят, не зная всех деталей и причин. Медсестра Тамара неделю назад похоронила мужа, сгоревшего за неполных три месяца от скоротечного рака легких, и оттого ей было не до улыбок, не до формы ногтей и много не до чего еще.)

– Это скоро пройдет, – обнадежил милый доктор, – а дозу обезболивающего можно увеличить. Вы не волнуйтесь, Вероника Николаевна, это не наркотики, никакого привыкания не разовьется… главное, натощак таблетки не принимайте или хотя бы запивайте изрядным количеством воды.

«Вероника Николаевна» вдруг покоробило, хотя обычно Вероника не имела ничего против того, чтобы к ней обращались по имени и отчеству. Это же не только одного возраста показатель, но и статуса, уважения. Некоторые вон и в шестьдесят лет Ниночки да Галочки и так Ниночками и помрут. А Веронике еще тридцати не было, когда ее начали по отчеству величать. Величать – именно так. Потому что она выделялась из толпы молоденьких актрис не только своей красотой (где-то внутри больно царапнуло), но и дарованием. А вот от доктора Берга ей хватило бы и просто Вероники. Или Ники, или Веры… Как ему больше понравится. Вероника – красивое имя, красивое и многогранное, по-разному сокращается. Вера, Ника, Вика, Ика… Икой Веронику звал оператор Зернов-Метлицкий, ее первый Настоящий Мужчина, пробудивший в неопытной, но весьма любвеобильной девочке Настоящую Женщину. А Вероника звала его по фамилии, такой уж у нее был прикол. Ей тогда казалось, что это очень оригинально звучит. Да и фамилия того стоила – двойная, звучная. Зернов-Метлицкий нынче работает где-то в Америках, чуть ли не в самой «Уорнер Бразерс». Зазнался, наверное, потому что ни с кем связей не поддерживает и весточек о себе не шлет. Или, напротив, сидит в такой глубокой жопе, что похвалиться совершенно нечем, вот не пишет никому и не звонит.

Вероника увлеклась новым (и неожиданным) чувством настолько, что совершенно оторвалась от действительности. С ней такое случалось – унесется на волнах воображения далеко-далеко и вернется не скоро. Свои печальные обстоятельства Вероника осознала лишь после того, как вышла из перевязочной. На подходе к выходу, в четырех-пяти шагах от охранника. Осознала – и замерла на месте, словно молнией шандарахнутая. Было с чего…

Разбежалась! Размечталась! Ах-ах-ах! Милый доктор… А в зеркало давно не смотрелась? А кто тебе сейчас утраченную красоту по кусочкам собирает, реставрирует, словно разбитую вазу? Твой милый доктор и собирает. И разве после этого между вами что-то может возникнуть? Смешно!

Смешно? Не смешно совсем, скорее обидно… Нехорошо, когда тебя так… Словно ледяной водой обольют, да еще и ведром по голове припечатают – опомнись, не чуди, не мечтай!

– Что с вами? – подкатился к Веронике шарообразный охранник. – Вам плохо?

– Кому сейчас хорошо? – огрызнулась Вероника и пошла дальше.

«Он такой молодой, – безжалостно напомнила себе Вероника, чтобы окончательно выкорчевать чувство, пустившее ростки в ее душе. – С некоторой натяжкой можно сказать, что он мне в сыновья годится… В сыновья…» Былое, мгновенно вспыхнув, принялось жечь Веронику изнутри, да так, что все остальное отступило куда-то на задний план. В доме повешенного не говорят о веревке, а несостоявшимся по собственной вине матерям не стоит употреблять оборотов вроде «в сыновья мне годится». С каждым шагом на душе становилось все поганее, а на плечи начала давить чья-то тяжелая рука. Вероника попробовала было взбодриться – приосанилась, вскинула голову (затылок сразу же отозвался болью – предупреждал же милый доктор, что не стоит делать резких движений), сделала парочку глубоких вдохов, чтобы «разжать» сердце, но эти ухищрения не помогли. Рука с плеч никуда не делась, да и ноги отяжелели вдобавок, и Вероника уже не шла, а плелась, шаркая подошвами по асфальту.

Ей было настолько не по себе, что она даже не стала торговаться с таксистом, запросившим втридорога. Таксист проникся настолько, что довез Веронику до самого подъезда и всучил свою визитную карточку. Карточка, которую Вероника рассмотрела от нечего делать в лифте, немного подняла настроение. Редко встретишь человека по имени Рамзес, а таксиста, если верить карточке, именно так и звали. Вероника представила диалог. «Алло, это Рамзес? Нет, сестра, это Тутанхамон, Рамзес колесо меняет…» Умора!

Уже зайдя домой, Вероника поняла, что здесь, в одиночестве, тоска добьет ее окончательно, если не принять срочных мер. С принятием этих мер дело обстояло из рук вон плохо, потому что с недавних пор дома у Вероники не было ни капли спиртного. Его и раньше, собственно говоря, не было, потому что оно очень быстро заканчивалось, но теперь заканчиваться было нечему, потому что Вероника попыталась вычеркнуть спиртное из собственной жизни. И до сегодняшнего дня ей это вроде как удавалось. А сейчас вот приспичило выпить…

Немного подумав, Вероника вышла на лестничную площадку, заперла дверь и, поскольку лифт уже успел уехать на чей-то вызов, по лестнице спустилась во двор. Двор был большим, на пять стоящих в каре домов, и многолюдным. Здесь можно было найти компанию на любой вкус.

– Я вообще-то хотел купить «Киевский», – обиженно говорил незнакомый Веронике потраченный молью мужичок лет пятидесяти, семеня за величавой толстухой в плаще цвета фуксии. – Я знаю, где продают замечательные «Киевские» торты, за которые любой киевлянин родину продаст…

– Не надо мне такого счастья! – отмахнулась толстуха. – Я не киевлянка и родиной не торгую, а места, где продаются торты и пирожные, знаю не хуже твоего. А почему ты цветы не купил? Мы, кажется, договорились?..

Вероника в минуты душевных терзаний и хандры цветы не жаловала. Они раздражали ее своей мимолетной красотой, которая быстро сменяется увяданием. Смотришь, как осыпаются увядшие лепестки, и ощущаешь, что сама тоже не вечна, что юность давно позади… Цветы, торты… «Киевский» он хотел купить! А чем тебе «Сказка» не угодила?

Это был пик раздражения, момент, когда не мил весь белый свет и хочется беспричинно цепляться к незнакомым людям. Апофеозом могла стать образцово-показательная истерика во дворе, такое маленькое камерное шоу для избранной публики, причем абсолютно бесплатное. Повод? Да поводов вокруг куча, выбирай – не хочу. Старухи со своей лавочки неодобрительно-сосредоточенно косятся на Веронику и тихо шушукаются. Это же они о ней судачат, вороны бескрылые, косточки нежные перемывают. Вот подойти бы к ним и сказать! По-простому сказать, как вот есть – так и сказать! Чтоб их… ветром сдуло, к такой-то матери!

А дворник-узбек сегодня подозрительно улыбчив. Он вообще улыбчив, а сегодня в особенности. И улыбается так хитро, с выподвывертом, сразу видно – это он не улыбается, а смеется над Вероникой, у которой нет ничего, что положено иметь уважающей себя женщине, – ни красоты, ни мужа, ни детей… Отвернулся и метлой задвигал быстрее – это от смущения. Догадался, что его подлые мысли прочитаны.

А чего эта малявка на велосипеде пялится? Знаменитых актрис не видела? Небось ждет, когда Вероника отвернется, чтобы язык ей в спину показать… Малявки нынче пошли вреднющие и наглые-пренаглые. Слова им не скажи! Права свои назубок знают, а про правила поведения и обязанности слыхом не слыхивали…

Следовало поспешить, чтобы ненароком ни на кого не сорваться. Несмотря на многолюдье, приличных людей, могущих составить компанию одинокой истерзанной душе, во дворе не было. Таких людей вообще немного – раз-два и обчелся. Что ж, придется заливать душевные раны в одиночестве…

Для радости – вино, потому что оно сладкое. Для горя – водка, недаром же ее «горькой» называют. Не водка горчит, у обычной водки нет никакого вкуса, это горе горчит, которое водкой заливают.

Закуской Вероника пренебрегла. В более веселые дни обходилась практически без закуски, а сегодня – тем более. Надо скорее тушить пламя, бушующее в душе, пока оно не вырвалось наружу…

Пройдясь взад-вперед по алкогольному ряду супермаркета, Вероника с удивлением поняла, что пить ей как-то не хочется. То есть запить горе стопочкой, может, и хотелось, но стопочкой дело не закончится (и двумя не закончится, и тремя), а скатываться в долгий пьяный угар не хотелось. Неприятно, мерзко, да и на послеоперационном периоде может отразиться. Удивляясь самой себе, Вероника ушла из супермаркета с пустыми руками, зачем только, спрашивается, надо было туда идти.

А затем, что при ходьбе вместе с калориями сжигается и негатив. Километр прошел – немного успокоился, два прошел – в себя пришел. Вероника намотала по переулочкам-закоулочкам (гулять же приятнее там, где машин поменьше и воздух почище) километров пять, если не шесть. Шла не свойственным ей размашистым шагом, ничего общего не имевшим с обычной грациозной походкой, по сторонам не смотрела, ни о чем не думала. И ничего – домой вернулась в ровном настроении. С оттенком меланхолии было настроение, совсем от меланхолии так вот сразу не избавишься, но в целом – нормально. Рвать-метать и цепляться к людям не хотелось, жалеть себя тоже как-то не тянуло. Вероника немножко поплакала (не без этого) и села смотреть телевизор. Если постоянно перепрыгивать с канала на канал, ни во что особо не всматриваясь, то просмотр телевизора становится чем-то вроде медитации. Кому-то для медитаций четки требуются, а кому-то и пульта с кнопками достаточно.

15. Гротескный детектив

Если добропорядочный обыватель, совершенно не связанный ни с криминалом, ни с терроризмом, чтущий Уголовный и Гражданский кодексы и понятия не имеющий о кодексе Уголовно-процессуальном, вдруг обнаруживает за собой слежку, то это, мягко говоря, озадачивает и напрягает. Если же за рулем автомобиля, «приклеившегося» к заду твоего «Приуса» (или не «Приуса»), сидит твоя подруга, то появляется повод срочно задуматься. Как о смысле бытия, так и о многих других вещах.

Алену Александр узнал «в два этапа», точнее даже в три. Этап первый – обратил внимание на едущую следом красную «Мазду», которая в точности повторяла все маневры Александра и соблюдала ту же скорость. Этап второй – отметил, что девушка за рулем «Мазды» похожа на Алену. Этап третий – узнал Алену, несмотря на то что она изменила прическу (стянула волосы в узел) и надела большие очки с затемненными стеклами, в которых стала похожа на черепаху. Алена Тортиловна Черпашко. Что-что, а память на лица у Александра была хорошей, можно сказать – профессиональной, и таким же профессиональным было умение «складывать» в уме лицо из частей, заменяя одну часть на другую. Своеобразный фейс-конструктор, программа для умственного моделирования.

Жизнь, как известно, полна сюрпризов. Ты можешь планировать провести вечер с подругой, но если директор клиники попросит срочно написать статью для глянцевого журнала (реклама никогда не бывает лишней, а тут представилась возможность разместить статью вполцены), то встречу с подругой лучше перенести на другой день. Точнее – встречу с Аленой лучше перенести на другой день, потому что она не выносит, когда в ее присутствии Александр чем-то занят. «Раз уж ты со мной, то все твое время принадлежит мне!» – вот ее принцип. А статью надо отправить завтра утром, до одиннадцати часов, иначе она не попадет в номер. Алена сначала станет дуться, а потом дело дойдет до открытого высказывания недовольства. В итоге статью не напишешь, а вот настроение испортится. И весь вечер пойдет псу под хвост.

Оборачиваться и махать ручкой Александр не стал. Останавливаться и мигать фарами тоже. Если Алена, изменив внешность, следует за ним на чужой машине, то это «ж-ж-ж», как говорил Винни-Пух, неспроста. Алена следит за ним, и мотив у нее ясно какой – ревность. Раз уж сказал, что занят в пятницу вечером, значит, что-то скрывает. Надо было сказать, чем именно занят, чтобы Алена не напрягалась. Мало ли что она себе надумает…

«А пусть напрягается!» – неожиданно разозлился Александр. Пора заканчивать. Пора расходиться в разные стороны, пока ревность Алены не начала создавать серьезных проблем. Она, чего доброго, может и в клинику явиться, чтобы устроить там скандал, с нее станется. И вообще – неприятно, когда тебя подозревают в том, чего ты не делаешь. Сколько можно терпеть? Сколько можно объяснять? Получается, как в поговорке – чем дальше в лес, тем больше дров! Все! Пора ставить точку! Позвонить прямо сейчас и…

Обдумывать решение не было необходимости. Все давно к тому шло, ничего нового и, в сущности, ничего неожиданного. Достала своей ревностью, иначе и не скажешь! И зачем играть в детектив? Получается смешно, гротескно. Ах-ах-ах, слежка за бойфрендом! Какой сюжет! Какой пассаж! Какая глупость!

Раздражение схлынуло столь же внезапно, как и накатило. Ставить точку в отношениях с Аленой Александр не передумал, но ему захотелось пошутить. Как? Да как-нибудь. Главное – немного позлить Алену напоследок. Пусть расставание получится более бурным, но зато и более коротким.

Увидев на обочине ярко накрашенную блондинку, минималистично-обтягивающий прикид которой вместе с выражением лица не оставлял сомнений в ее профессии, Александр остановился, приспустил справа стекло и вежливо (он никогда в жизни не имел дела с проститутками – какой пробел, подумать только!) спросил:

– Скажите, пожалуйста, а какой у вас тариф?

– У меня такса! – девица ощерила в улыбке толстогубый рот. – Час три тысячи, два часа – пять, ночь – восемь. Но до ночи еще далеко…

– Давайте на час, – Александр потянул за ручку и открыл дверцу. – Садитесь, пожалуйста.

Блондинка проворно уселась на сиденье. Салон сразу же заполнился приторно-сладким запахом дешевого парфюма.

– Время пошло! – жрица любви многозначительно постучала синим блескучим ноготком по своим наручным часам и осведомилась: – На хату или в машине?

– На хату, – ответил Александр. – Тут недолго, скоро приедем.

– По мне так хоть не скоро, время пошло.

До дома Александра доехали молча, слушали радио. Девица попалась не из разговорчивых или просто устала (хотя когда она успела устать, ведь вечер только начался?), а Александр вообще не представлял, о чем принято разговаривать в таких ситуациях. Время от времени Александр поглядывал назад и видел красную «Мазду». Свернув в свой двор, Александр остановил машину, достал бумажник, отдал недоуменно посмотревшей на него блондинке три тысячерублевые купюры и сказал:

– Спасибо, но я передумал. Метро – прямо в арку и налево. Пять минут идти.

– Бывает! – хмыкнула девица, пряча деньги в сумочку. – Слушай, в метро сейчас народу – тьма тьмущая, мне всю красоту испортят. Будь человеком, добавь несколько сотен на такси.

Александр не стал спорить. По книгам и фильмам он знал, что у проституток принято вытягивать из клиента как можно больше денег. Он дал блондинке еще триста рублей и предупредил:

– Только не возвращайтесь назад, хорошо? Пройдите в арку, сверните за углом налево и там уже ловите машину.

– Желание клиента для нас – закон!

Девица улыбнулась Александру на прощание, снова продемонстрировав все свои кривые зубы, и ушла той дорогой, которую он ей указал. Александр открыл два передних окна, чтобы проветрить салон (а то еще впитается этот удушливо-дурманный аромат), и несколько минут просидел так, не выключая двигателя.

Алена во дворе не появилась, ни на машине, ни пешком. Или стояла на улице, или же уехала. «Что это на меня нашло? – подумал Александр. – Алена, конечно, хороша со своей слежкой, но и я не лучше». Кураж уже прошел, оставив после себя смущение.

«Зато я теперь знаю, как это делается. Любой опыт ценен…»

Страдания порождаются нашим рассудком, считал де Монтень[33]. Мы счастливы или несчастны в зависимости от того, кем мы себя считаем. Те, кому хочется быть счастливыми, ищут поводы и причины для этого столь же усердно, как и те, кому хочется быть несчастными. Дело не в Александре и его поведении. Дело в Алене, в том, что ей нужно для «счастья». Она может и не осознавать всех своих мотивов, но против своего бессознательного она пойти не в силах. Ревновала, ревнует и будет ревновать. «Всякий, кто долго мучается, виноват в этом сам», – писал де Монтень в своих «Опытах», и разве можно оспорить это утверждение? Нельзя, однозначно. Наша жизнь есть не что иное, как непрерывный процесс удовлетворения наших потребностей. Алена удовлетворяет свою потребность ревности. Возможно, что кому-то нравится, чтобы его ревновали по десять раз на дню. В этом тоже ведь можно найти своеобразную прелесть. Ревнует – значит любит, и все такое. Ревность… Жаль, что ее нельзя выбросить или потерять…

Сзади несколько раз мигнули фарами – проезжай, не мешай. Александр спохватился и заехал в ближайший свободный просвет в шеренге автомобилей. Спасибо новому мэру – «расширил пространство» во дворах под парковки, а то раньше нередко приходилось оставлять железного коня на улице или же вступать в сложносочиненные отношения с соседями по схеме «кто раньше меня выезжает, тот может передо мной встать». А стоит только перед твоей машиной встать двум соседским, как в четыре часа утра тебя будит звонок из клиники, и ты, стесняясь будить других, едешь на такси. Закон подлости един, велик и бесконечно многообразен в своих проявлениях.

«Это я дурака свалял, – подумал Александр, поднимаясь в лифте. – Выбросил деньги на ветер и, что гораздо хуже, подлил масла в огонь – показал Алене, что ее ревность небеспричинна. Впрочем, Алене причины не очень-то и нужны. Ревность, в отличие от любви, в доказательствах не нуждается, это еще Лермонтов говорил. И вообще между нами все кончено. Какие могут быть отношения с женщиной, которая тайно следит за мной? Странно, что она до сих пор не позвонила».

Алена позвонила минут через десять после того, как Александр вошел в квартиру.

– Ну, ты и сволочь! – прочувственно сказала она. – И вкуса у тебя нет.

Можно было попробовать сказать сакраментальное: «Это совсем не то, что ты думаешь», но ведь не поверит, да и незачем. Поэтому Александр предпочел промолчать.

– Я не хочу больше тебя видеть! – Алена не кричала, но тон ее был яростнее любого крика. – Никогда! Никогда-никогда-никогда!

– Да, нам лучше больше не встречаться, – согласился Александр. – Извини, что расстаемся вот так, но как уж вышло. Можно дать тебе один полезный совет на прощанье?

– Можно! – разрешила Алена уже более спокойным тоном.

– Если хочешь остаться неузнанной, то не собирай волосы в пучок на затылке. Лицо получается «голым» и оттого легкоузнаваемым. Никакие очки не помогут.

– Так ты меня видел! – ахнула Алена. – А я-то…

– Прощай, – перебил ее Александр и отключился.

– Вот и все, – сказал он самому себе. – И снова пришлось обойтись без цветов и вина.

В идеале, в возвышенных своих мечтах, Александр был сторонником красивых расставаний. Любой роман – это отрезок жизни, приятный отрезок. Романы чаще всего, в подавляющем большинстве, начинаются красиво, так почему бы им не заканчиваться тоже красиво. Можно распить бутылку вина при свечах, обменяться прощальными подарками и прощальными поцелуями, наговорить друг другу комплиментов и расстаться хорошими друзьями. Перезваниваться, иногда встречаться (чисто дружеские встречи, не более), короче говоря – перевести общение в новые рамки. Это цивилизованно и приятно. Это замечательно, но…

Но жизнь вносила свои коррективы. Ни с одной из подруг не удалось расстаться подобным образом. В лучшем случае расставание выражалось в спокойном разговоре. Худшие варианты вспоминать не хотелось. После самого худшего из расставаний Александру пришлось срочно ехать закупаться посудой в Икее. Всей бьющейся посудой – чашками, кружками, бокалами, тарелками и салатницами. Так вот эмоционально прощаются некоторые (сам Александр ни одного предмета не разбил, только осколки сметал да в мешок ссыпал).

Двое из бывших подруг перешли в разряд дальних знакомых. Встречался Александр с ними только в Фейсбуке, и общение не шло дальше поздравлений с праздниками. «Как ты? Все нормально, а ты? Все ОК!» – вот и пообщались.

Ладно, если уж не удалось расстаться по красивому сценарию, то выпить бокал-другой вина никто не мешает, рассудил Александр. Беглая ревизия домашних запасов оказалась удачной – нашлись и красное вино, и плитка шоколада, и пакетик с сушеным инжиром. Легкую меланхолию лучше заедать чем-то сладким.

Но – сначала дело. Делу время – меланхолии час. Александр включил ноутбук и, пока он загружался, удивлялся тому, какой насыщенный выдался сегодня вечер. Насыщенный и непредсказуемый. В такие вечера особенно остро ощущаешь неупорядоченность жизни и наслаждаешься этим ощущением.

В самом деле – кто бы мог подумать, что Алена изменит внешность, раздобудет где-то незнакомый Александру автомобиль и будет выслеживать его?

А если бы кто-то сказал Александру утром или днем: «Сегодня вы снимете проститутку», то что бы он на это ответил? Точнее – что бы он об этом подумал, потому что отвечать на подобные глупости можно только улыбкой? Подумал бы, что у собеседника плохо с головой или с чувством юмора, – ну какие могут быть проститутки сегодня вечером! А девица была прикольная. И ушлая – как непринужденно выбила из Александра «бонус». Сейчас небось вспоминает и смеется. Ну и пусть смеется, на здоровье. Должна же хоть кому-то быть польза от всего этого гротескного детектива. А что? Хитросплетения нитей судьбы поистине неисповедимы. Возможно, что весь этот «детектив» был затеян только для того, чтобы девушка, как бы «снятая» Александром, получила три тысячи триста рублей? А он, Александр, всего лишь почтальон? Кто его знает. Но тогда что же получается? Что весь роман с Аленой был затеян ради спонсирования сегодняшней девицы? Ну это навряд ли… Слишком уж масштабно, как из пушки по воробьям. Цель явно не оправдывает средства… Хотя для того, чтобы выносить суждение, надо видеть всю картину целиком, а он, возможно, видит только часть, кусочек, который ему показали.

Вот так, кстати говоря, люди и сходят с ума или становятся великими философами. Слово за слово, мысль за мысль, и забредаешь в такие схоластические дебри, в которых разобраться невозможно. Бредни заводят в дебри – слоган получился.

– Принимайся за дело, Спиноза! – подстегнул себя Александр. – Расфилософствовался тут, понимаешь.

Ноутбук приглашающе мигнул диодами – пора бы и начинать.

«Я хочу любить и быть любимой», – не один раз говорила Алена. Но она ни разу не сказала: «Я любима, и я люблю». Только «хочу» и «быть». Не означает ли это, что никаких серьезных чувств к нему она не испытывала? Вряд ли. Ее любовь проявлялась во всем, в отношении, во взглядах, в сексе… а разве не говорила она: «любимый» и «я люблю тебя». Говорила, и не раз! А «Я хочу любить и быть любимой» – это всего лишь штамп, въевшаяся намертво фраза, которая произносится автоматически, без осмысления…

– Снявши голову, по волосам не плачут, – вслух напомнил себе Александр, вспоминая лицо Алены в зеркале заднего вида.

Когда надо от чего-то отвлечься при помощи работы, работается особенно хорошо. Статья была готова еще до полуночи, и это с учетом жестких рамок (строго оговоренного количества знаков и регламентированного содержания) и того, что раньше Александру ничего подобного писать не приходилось. Александру удалось найти, как ему показалось, удачную форму изложения материала. «Удачную» в смысле нестандартную, нешаблонную. Скучно начинать статью так: «В московской клинике пластической хирургии «La belle Hélène», расположенной в районе Чистых прудов, оказывают услуги…» Это же не отчет, в конце концов! Гораздо лучше начать так: «Вам хотелось бы побывать в сказке и познакомиться с волшебниками? Думаете, что это невозможно? Напрасно…» Малость нескромно, конечно, но статья-то рекламная, как сказал Геннадий Валерианович, «перехвалить невозможно, можно только недохвалить».

«Когда состарюсь и руки будут трястись настолько, что оперировать уже будет нельзя, но еще не настолько, чтобы не попадать по клавишам, стану подрабатывать написанием рекламных статей», – подумал Александр.

Для хирургов возраст и все, что с ним связано, значит гораздо больше, чем для терапевтов. Особенно для пластических хирургов, работа которых требует максимальной сосредоточенности и филигранной точности в движениях. Ну и выносливости тоже требует, потому что операции большей частью длительные, четыре-пять часов, и это при условии, что все идет хорошо, а уж если что пойдет не так, то и все семь-восемь. Кто-то может сказать, что у стола стоять – это вам не мешки ворочать. Кто-то всегда что-нибудь может сказать, но говорить легко, а вот стоит только попробовать…

То, что стоять на одном месте очень тяжело, Александр понял еще в первом классе. С первой учительницей ему очень не повезло, и не только ему, но и всему классу сразу. Звали учительницу Риммой, а отчества ее Александр уже не помнил. Она отличалась донельзя раздражительным характером, с таким характером разве что ночным сторожем работать или лесником, чтобы с людьми поменьше контактировать, а не педагогом, да еще в младших классах. Если дети шалили, перешептывались или делали еще что-нибудь неположенное, учительница орала на них так громко, что некоторые даже писались с перепугу, и заставляла выстаивать на ногах до конца урока. Некоторые не выдерживали и падали в обморок. Родителям никто из детей про своеобразный метод воспитания не рассказывал – боялись, что те будут ругать за непослушание. Видимо, кто-то из вершителей вселенской справедливости, пожалев детей, решил вмешаться и навести порядок, потому что в январе учительница Римма забеременела и тут же улеглась на сохранение. На замену ей пришла другая учительница, которая говорила тихо и стоянием никого не наказывала. Дети не преминули рассказать родителям о том, что нынешняя учительница гораздо лучше прежней, правда о методах Риммы всплыла, и директор школы, как рассказывала мать, поимела крупные неприятности. С тех пор Александр знал, что стоять на месте гораздо труднее, чем ходить или бегать. Знание, проверенное на собственном опыте, остается с нами на всю жизнь.

Удовлетворение от хорошо сделанной работы в какой-то мере размыло неприятный осадок, оставшийся после истории с Аленой. Но тем не менее настроение было, если можно так выразиться, неоднозначным, то есть так себе, серединка на половинку, ни то ни се. Самое подходящее настроение для умно-вдумчивого отвлекающего чтения, поэтому Александр взял с полки заслуженный, зачитанный том любимого писателя Рюноскэ Акутагавы, раскрыл его наугад и углубился в чтение. Само собой, книга раскрылась на рассказе «Безответная любовь»…

А утром Александра разбудила песня о любви. Везде любовь, никуда от нее не деться.

«Проходит жизнь, проходит жизнь,

Как ветерок по полю ржи.

Проходит явь, проходит сон,

Любовь проходит…»

Какой же огромный вклад в наше культурное развитие вносят соседи, любящие слушать музыку на максимальной или близкой к ней громкости! У Александра таких соседей было сразу два – юная любительница зубодробительного техно за стеной и поклонник шансона ниже этажом. К любительнице техно еще как-нибудь можно было приспособиться, потому что «музицировала» она нечасто, а вот нижний сосед, можно сказать, жил под любимые песни, слушая их с утра до вечера. А что еще делать одинокому пенсионеру, то есть отставнику? Сосед был артиллерийским офицером, а артиллерия, как известно, дело шумное, сказывающееся на слухе далеко не самым лучшим образом. Вот и приходится врубать погромче, а то не слышно. Зимой, при закрытых окнах, сосед доставал несильно, можно сказать – почти не доставал, то есть можно было не обращать на него внимания, но если окна были открыты, тогда держись! Льется песня в открытое окно, и весь дом знает – Артемыч проснулся. Наушники сосед не использовал, ссылаясь на то, что у него от них «голова потеет», к диалогам о добрососедском сосуществовании расположен не был, раньше семи утра и позже одиннадцати вечера никогда ничего не слушал (дисциплина, военная косточка), так что пронять его не было никакой возможности. Даже на автомобиле его не получалось отыграться за неимением такового. Приходилось терпеть и утешаться тем, что сверху и за стеной слева живут тихие спокойные обыватели.

– Саша, скажи спасибо, что твой ветеран любит песни, а не кошек! – сказала однажды мать, когда Александр рассказал ей про «замечательного» соседа. – Представь, что у него в квартире жило бы двадцать-тридцать кошек! Что бы тогда творилось у вас в подъезде?

– Тогда бы у меня был прямой стимул для переезда, – резонно ответил Александр. – А так вроде и мелочи, но достают…

Можно было бы и летом спать с закрытым окном, но Александр предпочитал естественную ночную прохладу искусственной атмосфере, создаваемой кондиционером. По будням он вставал рано, а в выходные дни хотелось поспать подольше.

«Проходит все, любовь пройдет,

Мелькнет мечта,

Как белый парус вдалеке…

Лишь пустота, лишь пустота

В твоем зажатом кулаке…

Но я люблю, я люблю, я люблю, я люблю…» [34]

«Интересно, а почему мне так не везет в любви? – задумался Александр. – Точнее – почему мне не везет в отношениях? Происходят досадные случайности, или отношения заканчиваются сами собой… Все вроде бы естественно, ну не складывается так не складывается, и я всякий раз надеюсь на то, что следующая моя избранница… Или я не надеюсь? А может, я хочу именно того, что получаю, только сам еще не осознал своих желаний? Может, кратковременные отношения, мало к чему обязывающие и совершенно не отягощающие, и есть мой выбор? Еще неосознанный, но тем не менее имеющий место быть? А когда я думаю о том, как бы хорошо было встретить женщину, с которой у меня могло бы получиться «нечто», я на самом деле притворяюсь, вру самому себе? Люди часто врут самим себе и не замечают этого. Может, к психологу сходить? Не к Луарсабовне, конечно, а к кому-то «постороннему»? Троицкая вон ходит…»

Доктор Троицкая уже второй год регулярно посещала психоаналитика. Тайны из этого не делала, даже Марыськину давала координаты, когда он переживал по поводу намечающегося развода, но и в подробности тоже не вникала. Говорила только, что лишь благодаря сеансам смогла разобраться в себе окончательно и что стала проще воспринимать то, от чего раньше бесилась, так как начала понимать «почему и отчего».

Психоанализ вообще-то классная штука, он реально помогает, в этом Александр не сомневался. Но нужен ли он ему? Надо бы, конечно, сначала попытаться разобраться в своих желаниях самостоятельно. Не сегодня и не завтра, а позже, когда улягутся эмоции, вызванные разрывом с Аленой. А разрыв ли это? Да – разрыв. Былого не вернуть, и Алена, кажется, это уже поняла, иначе бы перезвонила еще вчера вечером, а то бы и приехала для «серьезного разговора». Алена совершенно не умеет выдерживать пауз (а паузы надо уметь не только выдерживать, но и заполнять) и обожает «серьезные разговоры».

Александр «серьезных разговоров», то есть разговоров с прелюдией и разбивкой по пунктам, не любил. На его взгляд, такие разговоры сильно напоминали бюрократическо-дипломатические переговоры. Чем проще – тем лучше. О значимом, об очень важном, можно поговорить просто, естественно, без надрыва, экскурсий в прошлое, глупых обобщений и прочих атрибутов того, что многие считают непременными атрибутами «серьезных разговоров».

«А кого я ищу? – задумался после завтрака Александр. – Каков мой идеал?»

Сытость и обилие свободного времени (до занятий в спортзале было еще далеко) располагают к неспешным размышлениям. Вооружившись бумагой и ручкой, Александр сел за кухонный стол и под жалостливую песню о вязаном жакете (повеситься от тоски можно, когда ее слышишь) начал анализировать и записывать результаты.

Получилось вот что:

1. Возраст – желательно сверстница, плюс-минус три-четыре года, так больше взаимопонимания.

2. Профессия – без разницы, но хорошо бы, чтобы без долгих и частых командировок.

3. Внешность – на этот вопрос ответить очень трудно, а будучи пластическим хирургом – и подавно, потому что уж очень он многогранный и неоднозначный, поэтому Александр написал расплывчато, без конкретики: такая, чтобы нравилась. «Яблоко».

«Яблоко» относилось к ягодицам, для которых у Александра была своя классификация, не прочитанная где-то, а собственная, основанная на личных наблюдениях.

Классификация женщин по форме их ягодиц включала в себя пять типов.

Первый тип – «яблоко». Яблоко – это замечательные, совершенные в своей идеальности округлые и выпуклые ягодицы, без каких-либо складок или наплывов по бокам, ягодицы, каждая половинка которых похожа по форме на яблоко. (Сразу приходят на ум сравнения – «наливное», «спелое», «так бы и укусил»). Женщины, имеющие круглые ягодицы-«яблочки», уверены в себе, самостоятельны, самодостаточны, имеют выраженные творческие наклонности и развитое воображение, коммуникабельны, нередко – харизматичны, а если не харизматичны, то непременно обаятельны. Возможно, ее не всякий назовет красавицей, но все сойдутся на том, что «в ней есть изюминка».

Женщина, имеющая ягодицы первого типа, будет хороша в постели благодаря чувственности, богатым фантазиям и способности отдаваться чувствам полностью, без остатка. Секс для нее не просто наслаждение, а таинство, сакральный процесс. Она ощущает себя не столько любовницей, сколько партнершей, способной как получать наслаждение, так и доставлять его. Оперируя китайскими понятиями, можно назвать ее воплощением «Инь», космогонического женского начала.

В жизни Александра были две такие женщины. При воспоминании о них на душе сразу становилось тепло, а сердце начинало биться чуть быстрее обычного. Увы, с обеими жизнь свела его совсем ненадолго. Первая была скрипачкой, хорошей скрипачкой, настолько хорошей, что ей предложили контракт в Лондоне, в одном из известных симфонических оркестров. Ее совершенные ягодицы невероятно возбуждали Александра. Они бесподобно смотрелись хоть в джинсах, хоть под нежным шелком халатика, а не прикрытые ничем просто ослепляли, помрачая разум. Впрочем, в скрипачке все было совершенным, под стать ягодицам, но Лондон… Иногда расстояния связывают людей еще крепче, иногда – наоборот. Это оказался тот случай, когда «наоборот». Отношения со второй, нежной и невероятно искусной в любви, плавно перешли в дружбу, дружба – в приятельство, приятельство – в знакомство. Почему так, по нисходящей? Наверное, они были слишком разными людьми, которых, кроме постели, ничто по-настоящему не объединяло. Но и по сей день воспоминания о ней мгновенно оборачивались приятной тягучей истомой, ощущением праздника, навсегда поселившегося где-то внутри.

Женщины-«яблоки» – хорошие матери, спокойные, понимающие, умеющие находить общий язык с детьми любого возраста. Материнство привлекает их, и они с удовольствием заводят детей.

Второй тип – «груша». Женщины с ягодицами грушевидной формы, более выпуклыми внизу, нежели вверху, прекрасные спутницы жизни, всепонимающие, терпеливые, не склонные придавать большого значения мелочам. Они ранимы, порой обидчивы, но не злопамятны. Имеют выраженные способности к языкам, легко адаптируются к любым обстоятельствам, усердны в работе, имеют разносторонние интересы. Спокойные в общении, в постели могут проявлять неукротимый темперамент, тонко чувствуют настроение партнера, очень нежны.

Женщины с грушевидными ягодицами придают большое значение семейным ценностям, ради семьи они способны пожертвовать карьерой. Они имеют настоятельную потребность быть любимыми, потребность в ласке и заботе. Могут испытывать периоды неуверенности в себе, во время которых нуждаются в поддержке близких.

К этому типу, кстати говоря, относилась Алена. Будучи психологом, она весьма заинтересовалась классификацией Александра и даже назвала ее «диссертабельным материалом». Небось преувеличила из желания сделать приятное, что-что, а комплименты Алена делать умела.

Третий тип – «антигруша» или ягодицы-«сердечки». Не все знают, что именно контур женских ягодиц был положен в основу стилизованного рисунка сердца. Ягодицы-«сердечки», выпуклые в верхней своей части, в первую очередь свидетельствуют о богатом внутреннем мире, повышенной эмоциональности и способности на сильное, глубокое чувство. Такие женщины отличаются постоянством в любви и прочих привязанностях, они не склонны изменять своим идеалам, и идеалы у них не меняются. В браке они незаменимы, потому что стараются быть не только спутницами жизни, но и помощницами. При всем том они придают большое значение собственной независимости и очень часто добиваются выдающихся карьерных успехов. В сексе сочетают раскрепощенность с богатой фантазией, но, подобно сказочному цветку, способны раскрываться полностью только в достойных того руках. Женщины-«сердечки» крайне избирательны как в своих пристрастиях, так и в своих чувствах. Далеко не каждый может их покорить, и далеко не сразу это может получиться.

Детей женщины с ягодицами третьего типа воспринимают как высшее свидетельство любви и очень трепетно к ним относятся. Из них получаются самые внимательные матери, буквально сдувающие пылинки с любимого чада.

Иногда, за неимением детей, они переносят невостребованные пока еще материнские чувства на своих мужчин, причем переносят в полной мере – окружают заботой, интересуются всеми делами и, что хуже всего, постоянно советуют, а то и учат жизни. Однокурсница Света Ушинская, с которой у Александра на пятом курсе был головокружительный до умопомрачения роман, испортила все в тот день, когда начала доказывать Александру, что его настоящее призвание – иммунология, а не хирургия. До этого она не раз пыталась «давить авторитетом», но Александр не придавал этому большого значения, сводя все к шуткам. Но всему есть предел. Дважды повторенная фраза «Хирурги – это ремесленники от медицины, им голова нужна только для того, чтобы колпак носить» поставила крест на отношениях, потому что невозможно любить женщину, которая не только не понимает тебя, но и осознанно унижает. Кстати, иммунологом Света не стала, поступила в ординатуру по неврологии, ходит теперь где-то с молоточком в кармане…

Четвертый тип – «лунные» ягодицы, то есть имеющие форму полной луны, ягодицы, половинки которых больше выступают вбок, нежели вперед, то есть назад. «Лунные» ягодицы – признак спокойного уравновешенного характера, не склонного к крайностям и бурному проявлению эмоций. Такие женщины целеустремленны, они способны добиться очень многого, потому что не отвлекаются по мелочам, а усердно продвигаются к намеченной цели. Они чутки, сострадательны, легки в общении, из них получаются хорошие педагоги и врачи. Они вдумчивы, рациональны, предпочитают семь раз отмерить, а потом уже резать. Тяжело переживают ошибки и вообще склонны сильно переживать по поводу своих недостатков.

В отношениях женщины с ягодицами четвертого типа прежде всего ценят искренность и взаимность. Они готовы на все ради любимого человека, как в жизни в целом, так, в частности, и в постели, но ожидают взамен точно такого же самопожертвования и самоотдачи. Верные и надежные, так можно их охарактеризовать двумя словами. Детей такие женщины стараются заводить в более-менее зрелом возрасте, когда уже создана определенная материальная база.

«Это про меня! – рассмеялась мать, когда Александр знакомил ее со своей типологией. – Даже в зеркало смотреться не надо, потому что и так все ясно». Александр смутился немного, мама все-таки, а типология немного того, фривольная, но признал, что она права. Ее тип.

Пятый, и последний, тип ягодиц – гладкие, без выпуклостей. У таких женщин обычно сильный независимый характер и железная воля. Их не пугают препятствия, напротив, препятствия раззадоривают, подстегивают азарт, усиливают жажду победы. Это прирожденные лидеры, люди с выраженной харизмой, способные увлечь и повести за собой. Женщины с «гладкими» ягодицами крайне деятельны, они не могут сидеть сложа руки, отдых признают только активный.

Такие женщины склонны доминировать в отношениях, но благодаря врожденному чувству такта делают это деликатно, ничем не ущемляя мужского достоинства. Они могут признавать на словах главенство мужа, особенно если он значительно старше, но в конечном итоге все будет делаться сообразно их желаниям. Их доминирование в сексе в первую очередь проявляется в стремлении разнообразить сексуальную жизнь, сделать ее как можно более яркой и насыщенной. Они враги рутины во всех ее проявлениях. Обожают эксперименты и новшества, благодаря чему расположены к пластическим операциям, но делают их исходя из реальных, а не надуманных обстоятельств, то есть стремятся улучшить то, что действительно нуждается в улучшении.

В отношении детей чаще всего придерживаются принципа «лучше меньше, да лучше», то есть считают, что лучше иметь одного-двух детей и дать им всего по максимуму. Строгие матери, но в то же время хорошие советчицы. Стараются пробуждать в детях самостоятельность как можно раньше. Весьма требовательны и въедливы в общении с врачами, но, с другой стороны, дисциплинированны, строго соблюдают назначения и рекомендации.

С прирожденными лидерами иногда бывает очень трудно, даже если эти лидеры хорошо воспитаны и с чувством такта у них все в порядке. Просто иногда лидерство зашкаливает настолько, что вытесняет все остальное. Или затмевает, это уж кому какой глагол больше нравится. Одержимость – прекрасное чувство, одержимость – двигатель прогресса и вообще всех свершений, но быть рядом с лидерами порой ой как непросто. Обладательница глаз удивительной синевы по имени Лариса мечтала стать ни много ни мало, а директором сетевого гипермаркета, в котором она трудилась в должности шефа сектора. Этой мечте она посвятила всю свою жизнь без остатка. В прямом смысле слова – больше ни на что времени у Ларисы не оставалось, и желания, как понял Александр, тоже. Роман с Ларисой был самым странным в его жизни. Он был двойственным и противоречивым. С одной стороны, были все предпосылки к тому, что все у них сложится, с другой – очень скоро стало ясно, что ничего с Ларисой сложиться не может. Для того чтобы сложилось, Александр должен был стать гипермаркетом, в котором работала Лариса, нет – не гипермаркетом, а креслом в директорском кабинете.

Увлекательное дело – типология. Само по себе интересное, да вдобавок столько воспоминаний…

В планах у Александра значилось составление подобной же типологизации по форме груди и увязка обеих типологизаций в единую систему, но до этого все никак не доходили руки. Вроде как не первоочередное дело, вот и откладывалось постоянно «на будущее».

4. Семейный анамнез – однозначно не замужем.

Разбивать чужие семьи Александр не собирался. По его мнению, сначала следовало закончить одно дело, а потом начинать другое. Всякое, конечно, случается, но лучше бы не строить своего счастья на обломках чужого. Это некрасиво, это недостойно, это неприятно, в конце концов. Любовь должна приносить радость, а не выяснение отношений с соперником. Не то чтобы Александр был против соперничества, можно и посоперничать, если объект того стоит, но соперничество – это одно, а вклинивание, внесение разлада в чужие отношения – это совсем другое. Завоевать, но не отбирать, как-то так.

5. Характер – хороший…

Что такое – хороший характер? Ну, в первую очередь не вредный, спокойный… Так сразу и не опишешь, всего сразу не перечислишь. Желательно, чтобы не зануда. Хватит в семье и одного зануды, два – это уже перебор…

Внезапно накатило раздражение. «Сижу тут, непонятно чем занимаюсь, – подумал Александр, – цифирки с буковками пишу. Как будто заказ в небесную канцелярию составляю! Пошлите мне, пожалуйста, такую вот женщину… Хороший характер, не замужем, попка яблочком… А если все-все будет устраивать, а попка будет не яблочком, а сердечком, тогда как? Да и разве можно сказать, почему тебе человек нравится? Вот почему не нравится, сказать легко, потому-то и потому-то, а нравится – это просто нравится, и все тут! Вот пока мне Алена нравилась, я не мог перечислить причины, просто знал, что есть на свете такая женщина и мне с ней хорошо. А вот почему разонравилась, ясно – из-за своей чрезмерной ревности, которая начала уже не осложнять жизнь, а просто отравлять ее…»

Незаконченный список был смят в плотный комок и отправлен в мусорное ведро. Эх, если бы от всего неприятного и ненужного можно было так легко избавиться! Смять и выбросить! Если бы…

Раздражение сменилось меланхолией. Александр был привязчив и всегда в той или иной степени переживал по поводу расставаний с людьми, которых «впускал» в свою жизнь. Пришлось срочно прибегнуть к самому действенному средству от меланхолии – отправиться в любимый фитнес-клуб раньше намеченного времени. Раньше – не позже, а лишние полчаса в бассейне, лишние полчаса в спортзале и лишние полчаса в сауне идут только на пользу. Как душе, так и телу. Все одно лучше, чем сидеть на кухне да реестрики дурацкие составлять в рамках прикладного самоанализа. Вот он – вред праздности, когда человек делом занят, ему не до глупостей.

16. Корпоративная корреляция

– Надо, чтобы она ушла от меня. Сама, к другому мужчине. Так, с ее точки зрения, почетнее, нежели просто развестись. Поэтому, до тех пор пока на горизонте не нарисуется подходящая кандидатура, старый муж должен быть рядом. Опять же есть на ком оттянуться. Это называется… извини, проклятое профессиональное занудство.

– Нет-нет, мне интересно, продолжай.

– У нее глаза начали бегать. А раньше не бегали. Это очень важно, если глаза у человека не бегают туда-сюда. Я ей столько всего… эх!

– Творите добро – и воздастся вам. Что-то в этом есть…

– Ничего в этом нет. Одни слова. Мне вот за все добро лосиными рогами отплатили…

Юбилей родной кафедры пропускать нельзя, это все равно что к родителям на празднование годовщины свадьбы не прийти. Пятнадцать лет – вроде бы не очень большой возраст, другие кафедры столетние юбилеи справляют, но ведь кафедры пластической и реконструктивной хирургии одни из самых молодых. Двадцать лет назад ни одной такой кафедры не было.

В ожидании начала Александр рассматривал собравшихся в большом конференц-зале и пытался не вслушиваться в беседу соседей слева, но они, увлекшись обсуждением вечных тем, говорили громко, перекрывая шум, создаваемый другими людьми. Разговор глубоко личный, такое и слушать неловко, но оно ж ведь само в уши лезет, хоть затыкай.

За длинным столом, стоявшим на подиуме, начал рассаживаться президиум – заведующий кафедрой, один из кафедральных профессоров, женщина с озабоченным выражением лица, в которой за версту можно было угадать заместителя главного врача по медицинской работе, и трое незнакомых Александру мужчин, похожих друг на друга, словно деревянные солдаты Урфина Джюса. Возраст – между пятьюдесятью и пятьюдесятью пятью, костюмы темно-серые или темно-синие, телосложение – плотное, рост – чуть выше среднего, поредевшие волосы, изрядно тронутые сединой, зачесаны назад, важно-самодовольные маски на лицах. Министерские или департаментовские деятели, «магистры ордена Красного Креста», так иронично-выспренно называл чиновников доктор Блувштейн. С одним из «магистров» Александр общался позавчера и до сих пор находился под впечатлением от встречи…

Началось все в понедельник, когда в клинике «La belle Hélène» появился гонец, то есть курьер, из Департамента здравоохранения. Департаменту срочно понадобилась история болезни некоей гражданки Калюбасовой, которой полтора года назад доктор Берг «подтянул» лицо и убрал лишний жир с подбородка, то есть провел фейслифтинг и липосакцию. Александр, узнавший о визите курьера через десять минут после его отбытия, догадался, что Калюбасову уговорили написать на него жалобу. Интересно только, на что именно она пожаловалась, ведь ни конфликтов, ни каких других осложнений во время ее лечения не было. На прощание рассыпалась в комплиментах и торжественно преподнесла Александру бутылку армянского коньяка, содержимое которой, кстати говоря, ничего общего с армянскими коньяками не имело. Откупорив как-то вечером бутылку, Александр даже не стал пробовать – одного запаха хватило для того, чтобы немедленно вылить «коньяк» в раковину. Уж не получение ли взятки «шьет» ему Калюбасова? Нет, взятку надо «брать с поличным», да и назвать насильно всученный суррогат взяткой – это уж очень смело. Впрочем, недаром говорится, что на безрыбье и рак рыба – за отсутствием других сойдет и такой повод.

Во вторник утром (невероятная для бюрократии скорость!) Геннадию Валериановичу позвонили из Департамента здравоохранения и пригласили его и Александра явиться в шестнадцать тридцать к главному специалисту отдела стационарной и специализированной медицинской помощи Галанкину. От Галанкина они узнали, что гражданка Калюбасова считает, что ей, как она выразилась, «без наличия должных оснований и показаний рекомендовали сделать операцию». Геннадий Валерианович, услышав такое абсурдное обвинение, изменился в лице и не без ехидства поинтересовался, ознакомился ли уважаемый Игорь Рюрикович (так звали Галанкина) с историей болезни Калюбасовой.

– Странный вопрос. – Галанкин сдвинул брови, демонстрируя недовольство. – Разумеется, ознакомился.

– Тогда в чем же дело? – удивился Геннадий Валерианович, переглядываясь с Александром. – Там же все есть, включая и фотографии. Если вдруг какой лист отклеился – ничего страшного, у меня есть копия. Мы всегда снимаем копии с документов, которые у нас изымаются. Мало ли что…

– «Все» – это что? – Галанкин поправил сползшие с носа очки. – Что вы имеете в виду?

– Данные обследования, согласие, фотографии до и после операции… И о каком вообще отсутствии должных оснований и показаний может идти речь, если операция делалась по желанию пациентки? Вы, Игорь Рюрикович, понимаете ход моей мысли? Речь идет не о кишечной непроходимости, а о пластике. Здесь первично желание пациентки, хочет – оперируется, не хочет – ходит с морщинами и отвисшим подбородком. Ее дело, ее выбор, какие к нам могут быть вопросы, если мы предельно добросовестно выполнили взятые на себя обязательства. И разрешите полюбопытствовать, почему эти претензии появились только через полтора года после операции?

– Этого я не знаю. – Брови Галанкина сдвинулись настолько, что казалось, они вот-вот начнут налезать друг на друга.

Разговор закончился написанием объяснительных в стиле «я не верблюд, о чем и докладываю».

– …дак! – кратко, ярко и емко высказался Геннадий Валерианович перед тем, как сесть в свою «Тойоту». – Если они попробуют сделать выводы, я этого так не оставлю! Я прямо к Голубеву пойду!

– Вы с ним знакомы? – поинтересовался Александр.

Прийти просто к руководителю департамента или прийти к руководителю департамента, с которым ты знаком, это две большие разницы. Нет, это не большие, это очень большие разницы. И степени взаимопонимания абсолютно различны.

– Не так чтобы домами дружить, но при встрече ручкаемся, – ответил босс. – Мы с ним во Втором меде вместе учились, я на курс старше был, но по комсомольской работе много контактировать приходилось. Вы, Александр Михайлович, комсомола уже не застали?

– Нет, меня только в пионеры принять успели, – улыбнулся Александр. – И на барабане играть научили… Может, надо было по музыкальной части идти? Чтобы не было таких вот приколов?

– С вашими-то руками на барабане играть? – ужаснулся Геннадий Валерианович. – Что вы такое говорите? Александр Михайлович, я давно хотел полюбопытствовать – вы какую-нибудь специальную гимнастику для пальцев делаете? Или они от природы такие?

– В детстве я очень усердно тренировался завязывать шнурки, а сейчас под настроение занимаюсь каллиграфией.

Про любовь к вышиванию Александр по обыкновению умолчал. О том, что он мастерски владеет не только кривой хирургической, но и прямой вышивальной иглой, знала только мать. Она и вышивки хранила у себя. Долгое время Александр свои произведения выбрасывал сразу после окончания, поскольку ему был важен сам процесс, но мать, узнав об этом, попросила отдавать вышивки ей. Три или четыре наиболее удачных, по ее мнению, удостоились чести быть вывешенными в рамках дома. Александр очень надеялся на то, что мать выдает его вышивки за свои. Ничего такого – просто вышивающий мужчина – это как-то необычно. Александр не то чтобы стеснялся своего увлечения, а просто предпочитал о нем никому не рассказывать. Могут же быть у человека тайные страсти? Даже, наверное, не могут, а должны быть.

Ощущения, что на этом инцидент будет исчерпан, Александр не испытывал. Скорее, было другое ощущение, подсказывающее, что придирки будут продолжаться. А так недолго и притчей во языцех стать. Чего это доктор Берг так часто пишет объяснительные в департамент? Неспроста это…

Неспроста? Да все в жизни неспроста, если уж на то пошло.

По дороге домой Александр пересмотрел свою позицию и решил, что сидеть сложа руки нельзя – на удар надо отвечать ударом или хотя бы предупредить противника о том, что в случае повторения он получит по полной программе. Избегать контактов с Борисом Антоновичем не стоит, напротив, надо встретиться и поговорить, что называется, по душам. И никакая не интуиция отговаривала Александра от встреч с этим типом, а элементарная человеческая брезгливость. Не надо путать брезгливость и интуицию, хотя бы потому, что к интуиции стоит прислушиваться, а через брезгливость надо уметь переступать. Только как бы повести разговор, чтобы он вышел убедительным, ведь реальные проблемы Борису Антоновичу может доставить только Алецкая, а ее втягивать во все это нельзя. Надо бы поискать другой способ…

Способ нашелся быстро – Александр еще доехать до дома не успел. Алецкую втягивать нельзя? Не будем. Борис Антонович поминал корпоративную этику? Соблюдем и этику. Невозможно одновременно и невинность соблюсти, и капитал приобрести? А вот это спорное утверждение, весьма и весьма спорное… Ум для того человеку и дан, чтобы делать невероятное. Когда-то и колесо было чем-то невероятным.

Дома Александр обдумал свой план как следует и пришел к выводу, что задумка ой как хороша, потому что отвечает всем требованиям – и участия Алецкой не требуется, и неприятности Борису Антоновичу будут. А в качестве бонуса – немного рекламы доктору Бергу.

«И как это я раньше не додумался? – недоумевал Александр. – Это же так просто… Недаром говорят: «Добрая мысля приходит опосля».

Дело оставалось за малым – встретиться с Борисом Антоновичем. Предварительно договариваться о встрече было бы неосмотрительно, не факт, что тогда встреча вообще состоится. Лучше бы застать его врасплох. «При первой же возможности загляну в «Белеццу», – решил Александр…

До пятницы такой возможности не представилось, дел было много. Департамент молчал, но историю болезни Калюбасовой в клинику еще не вернули, а стало быть, проверка продолжалась или, во всяком случае, не была официально прекращена. Александр решил, что в понедельник непременно попытается выкроить время для общения с Борисом Антоновичем, но провидение пошло навстречу и свело их в пятницу, на кафедральном юбилее.

Сказать, что Александр обрадовался, увидев входящего в зал Бориса Антоновича, означало не сказать ничего. А как тут не радоваться? Во-первых, драгоценного времени на разъезды тратить не придется, а во-вторых, на людях Борис Антонович будет вести себя поспокойнее, то есть диалог выйдет более конструктивным. Уж каким бы идиотом он ни был, а на глазах у всей столичной «пластическо-косметологической» тусовки скандалить не станет. Вот и славно!

И сел Борис Антонович удачно – справа целых два свободных кресла осталось. Ай, как хорошо! Как говорила бабушка: «Кому везет, у того и петух несется».

Александр встал, вышел в проход, деливший конференц-зал надвое, и спустился на три ряда ниже. Борис Антонович высматривал кого-то в первом или втором ряду и на севшего рядом Александра поначалу внимания не обратил.

– Здравствуйте, Борис Антонович, – со всей елейностью, на которую он был способен, сказал Александр. – Давненько мы с вами не виделись.

Борис Антонович обернулся, вздрогнул, нахмурился и процедил сквозь зубы:

– Не уверен, что хочу вас видеть.

– Жаль, – поскучнел Александр. – А я-то надеялся… Вы знаете, Борис Антонович, я обычно придерживаюсь принципа «Quid dubitas, ne faceris»… Перевести или не надо?

Борис Антонович ничего не ответил. Александр решил, что невежда обойдется без перевода, и продолжил:

– Но сейчас вам придется меня выслушать.

Борис Антонович демонстративно отвернулся, но Александр продолжил говорить, зная, что собеседник его внимательно слушает.

– С недавних пор моей скромной персоной заинтересовалось наше родное министерство, – тон был ровным, даже с оттенком доверительного дружелюбия. – Я, конечно, был бы тронут таким вниманием и даже польщен, если бы оно не имело откровенно враждебного характера. Перебрав в уме всех, с кем я конфликтовал в последнее время, а в списке этом, кроме вас, никого нет, такие вот дела, я вспомнил, где работает ваш брат, сложил два и два и пришел к выводу, что это ваши пакостные происки.

Борис Антонович передернул плечами.

– Хорошо, что вы ничего не отрицаете, – похвалил Александр. – Это по-мужски. Зачем юлить?

В президиуме оживились, начали смотреть на часы и переглядываться. Заместитель главного врача встала, оглядела собравшихся и несколько раз хлопнула ладонью по столу, призывая аудиторию к тишине. Шум в зале начал стихать. Александр понизил голос.

– Во вторник я имел чудную аудиенцию в департаменте, – продолжил он, уже откровенно глумясь. – Один из тамошних деятелей пытался убедить меня и моего босса в том, что в нашей клинике операции делаются не по показаниям и без оснований. Вы только вдумайтесь, а?

Борис Антонович с преувеличенным вниманием наблюдал за тем, как заместитель главного врача грозит пальцем кому-то в задних рядах.

– Вот чувствую, – Александр положил правую руку на грудь, – что это происходит с вашей подачи. Поэтому хочу предупредить, что если меня и нашу клинику не оставят в покое…

– Уважаемые коллеги! Сегодня, в этот торжественный день, мы собрались здесь…

Голос у заместителя главного врача был сногсшибательно громким. Настоящий командирский голос, мечта любого полководца. Скомандуешь таким голосом «Вперед!», так враг дрогнет и побежит назад.

– …то последуют ответные меры.

Борис Антонович скосил глаза вправо. Презрительно так скосил, словно спрашивая: «Ты о чем, парнишша? На кого бочку катишь?»

– Вы чувствуете себя неуязвимым, потому что однажды уже «отбились» от Алецкой, – прокомментировал Александр, – а новых попыток она не предпринимает.

Борис Антонович снова смотрел вперед.

– За это недолгое время кафедра, возглавляемая Валентином Евгеньевичем, внесла огромный вклад…

«Неужели нельзя обойтись без штампов, тем более – таких неуклюжих? – подумал Александр. – «Внесла огромный вклад»… Куда она его внесла? В какой банк? Под какие проценты? Не лучше ли сказать «много сделала для развития пластической и реконструктивной хирургии»? Смысл тот же, а звучит естественнее».

– Но у меня появилась хорошая мысль, и я уверен, что вы оцените ее по достоинству. Я могу сделать доклад по Алецкой, разумеется, не называя ее имени. Это же очень интересный клинический случай – исправление такого количества ошибок. Интересный и познавательный. Я уверен, что мне удастся сделать доклад, который произведет нечто вроде фурора. Я буду очень стараться…

Борис Антонович продолжал смотрел вперед и демонстрировать полнейшую невозмутимость.

– Разумеется, я и клинику вашу в докладе называть не стану. Но в кулуарах могу и обмолвиться ненароком. Обмолвку ведь к делу не пришьешь, верно? Чего только не бывает… Вы представьте только, как всем будет интересно – а кто это так накосячил? Ах, это «Magia di Bellezza»… Ах, проказники! Многие, я уверен, копии слайдов попросят для того, чтобы демонстрировать клиентам. Смотрите, как в «Белецце» уродуют. Нелегко вам придется, а?

Уши Бориса Антоновича покраснели, а крылья мясистого носа начали раздуваться.

– Вы же прекрасно знаете, как в нашей песочнице любят пятнать чужие репутации и лить грязь на конкурентов. А тут и грязи никакой нет – сплошная горькая правда. С учетом того, что из уст в уста слухи распространяются со скоростью света, месяца через три вам придется закрывать свою клинику. Или перепрофилировать в ветеринарную. Если, конечно, вам, коновалам, кто-то кошечку любимую доверит. А этому вашему Сидорову, который оперировал Алецкую, придется на «Скорую» уходить.

– Почему на «Скорую»? – Борис Антонович не только нарушил молчание, но и соизволил обернуться к Александру, прогресс.

– Потому что больше его никуда не возьмут, – с печалью в голосе пояснил Александр.

Душу он отвел знатно, наглумился всласть. Нехорошо глумиться над ближним, но отдельные экземпляры этого просто заслуживают. И вообще, долг платежом красен – в прошлый раз Борис Антонович глумился, а сегодня очередь Александра. Только вот Александр, как и положено умному интеллигентному человеку, умеет глумиться изящно, не прибегая к брутальному хамству. Учись, Борис Антонович, учиться никогда не поздно.

– Я приезжал к вам без всякой задней мысли, – напомнил Александр, – но вы повели дело так, что мне приходится идти на крайние меры. Вы хотите потрепать мне нервы и подмочить мою врачебную репутацию? Смотрите, как бы ваша совсем не утонула. Тем более что я стану оперировать правдой, а не высосанными из чужого пальца домыслами. Поднявший меч – и так далее… Вы, я надеюсь, понимаете, что скандал в песочнице в некотором смысле опаснее судебного разбирательства? «Чреватее», если можно так выразиться, негативными последствиями. Одно дело – втихаря, не привлекая ничьего внимания, заплатить отступного, и совсем другое – в одночасье растерять клиентуру. Корпоративная корреляция – тонкая материя. Здесь тронешь – там отзовется. Я правильно мыслю, Борис Антонович?

Борис Антонович ничего не ответил – смотрел на Александра, ожидая продолжения.

– А я и подумать не мог, что вы такой молчун, – усмехнулся Александр. – Прошлая наша встреча оставила совершенно иное впечатление.

Александр пересел на свободное кресло справа от него, давая тем самым понять собеседнику, что разговор окончен и что ничего общего с ним он иметь не желает.

Торжественное собрание растянулось на два часа (нормальное, в общем-то, время для мероприятий подобного рода), и все это время Борис Антонович ерзал в своем кресле, то и дело косясь на Александра. «Проняло! – радовался Александр. – Дошло до дурака, что у палки два конца. Ничего, Антоныч, «Durch Fehler wird man klug», – говорят немцы. «Ошибаясь – умнеешь», дословно «через ошибки становишься умным». Наверное, у каждого народа есть мудрость, аналогичная русскому выражению «на ошибках учатся».

А с докладом мысль хорошая, доклад был бы интересен и полезен коллегам. «Ничего, – решил Александр, – если Антоныч продолжит в том же духе, то будет доклад, приправленный скандалом. Если же образумится, что более вероятно, ведь не совсем же он дурак, то можно будет написать статью в журнал «Вопросы реконструктивной и пластической хирургии». Описать клинический случай, не раскрывая никакой приватной информации. Можно даже мельком упомянуть, что пациентка ранее лечилась в одной из зарубежных клиник. Для пущей конспирации, так сказать…»

Разговор состоялся в пятницу, а уже в понедельник, в половине третьего, в клинику «La belle Hélène» снова приехал курьер из департамента. В конверте, который он вручил Геннадию Валериановичу, вместе с историей болезни гражданки Калюбасовой лежали объяснительные записки, написанные Геннадием Валериановичем и Александром в Департаменте здравоохранения. Резолюции на объяснительных записках отсутствовали.

– Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит! – раздувая щеки и немилосердно фальшивя, пропел Геннадий Валерианович во время торжественного вручения Александру его объяснительной. – Порвите или оставьте себе на память.

– Не тот случай, чтобы хотелось вспоминать, – ответил Александр.

Рвать ненужную и не содержащую никаких тайн бумажку не было смысла. Александр просто смял ее и бросил в корзину для мусора, приставленную к столу Геннадия Валериановича.

– Они поняли, на кого замахнулись! – Геннадий Валерианович горделиво приосанился. – Нас голой рукой не взять, мы такие колючие…

Александр не рассказал боссу о своем втором и, как он надеялся, последнем разговоре с Борисом Антоновичем. С одной стороны, вроде как незачем рассказывать, а с другой – босса может покоробить то, что его подчиненный столь фамильярно общался с руководителем другой клиники. Черт его разберет, дорогого и любимого начальника, вдруг у него какие-нибудь субординационные заморочки есть? И вообще – долг любого подчиненного оберегать свое начальство от лишней и не очень нужной информации. Пусть лучше Геннадий Валерианович упивается своей крутизной, он заслужил эту радость хотя бы потому, что поддержал Александра, не пытаясь дистанцироваться от проблемы. А может, где-то там и вправду осознали, что не стоит так вот нагло и беспардонно наезжать на Валериановича. Он же тоже не лыком шит, не пальцем делан и не вчера родился.

– Чему вы улыбаетесь? – спросил Геннадий Валерианович и тут же сам ответил на вопрос: – Радуетесь, что все хорошо закончилось?

– Радуюсь, – подтвердил Александр. – Есть за мной такой грех – люблю, когда все хорошо.

– Кто ж этого не любит! – хмыкнул главный врач. – А Калюбасова – сволочь. На операцию мы ее подбили, как бы не так!

– Может, у нее настроение было плохое, – заступился за Калюбасову Александр. – Или наговорили ей про нас с три короба и убедили в том, что только она может спасти мир от вселенского зла.

– Это мы-то – вселенское зло?

– Ну, наговорить-то можно, Геннадий Валерианович? При желании.

– Наговорить можно, – согласился босс. – Язык – он без костей… Интересно, как она нам будет в глаза смотреть, когда придет на следующую подтяжку? Меня еще со времен студенческой поликлинической практики интересует один вопрос – как можно продолжать лечиться у врача, на которого ты писал жалобы? Ведь сплошь и рядом жалуются на врача и продолжают к нему ходить. Что лежит в основе этого парадокса – слепая вера в гуманизм врача или же убежденность в том, что после одной жалобы врач будет бояться следующей и оттого станет лечить лучше?

– Мой ум еще не созрел для решения таких проблем, – ответил Александр, пряча улыбку. – Но хочется надеяться, что люди верят в наш с вами гуманизм. Это побуждает делать добро и не делать зла.

– Боязнь возмездия побуждает не делать зла, а не гуманизм, – проворчал Геннадий Валерианович.

У каждого свои мотивы.

17. Buratino must die

Магазин специализировался на антикварной мебели и если снаружи выглядел неказисто – небольшая витрина плюс скромная, без вычурностей, вывеска, то внутри смотрелся очень даже респектабельно. Два дивана, банкетки-козетки, кресла, шкафы, бюро, столы и стулья… Добираться до пожилого продавца – хотя нет, судя по важному виду, это был владелец или директор – пришлось боком, с величайшей осторожностью, чтобы не «купить» ненароком какую-нибудь разбитую статуэтку. «И кому только охота платить деньги за эти хрупкие безделушки?» – подивился Александр, разглядывая пять фарфоровых балерин, одна другой меньше, крутивших свои пируэты на лакированной поверхности старинного секретера. Мебель – еще ладно, мебель – куда бы ни шло, но совершенно бесполезные статуэтки?

– Добрый день, – степенно поприветствовал Александра не то владелец, не то директор. – Что вам угодно?

Старомодное «что вам угодно?» – лучший вариант обращения к покупателю. Все эти набившие оскомину «показать что-нибудь?» или «что-то подсказать?» не вызывают никаких реакций, кроме негативных, потому что заведомо ставят покупателя в подчиненную роль. Продавец покажет или подскажет, а ты – слушай и смотри. Нет, что ни говори, а умели раньше общаться, даже без психологии, чисто интуитивно, находили правильные формы.

– Добрый день, – Александр достал из портфеля фотографию. – Меня интересует каслинское чугунное литье. Хотелось бы приобрести что-то для пополнения вот этой коллекции.

У доктора Троицкой через две недели «полукруглая» дата – тридцать пять лет. Доктор Троицкая коллекционирует чугунные фигурки Каслинского завода. Редкое по нашим временам хобби. Троицкая – приятный человек, и оттого хочется не просто подарить ей подарок, но и порадовать. Опять же – тридцать пять лет – это юбилей, подарок должен соответствовать.

Коллекционерам трудно угодить, и всегда есть риск подарить то, что уже есть в коллекции. Учитывая, что каслинские фигурки стоят дорого (к дореволюционным лучше вообще не прицениваться), ошибки подобного рода следовало исключить. Главная медсестра Надежда Олеговна, дружившая с Троицкой, срочно напросилась к ней в гости, пришла с фотоаппаратом и как бы на память сфотографировала подругу возле полочек с ее коллекцией. Не на фоне, а именно возле, чтобы были видны все фигурки. При помощи всемогущего фотошопа фрагмент с фигурками был вырезан, обработан, чтобы они смотрелись как можно четче, распечатан и вручен Александру вместе с деньгами и напутствием:

– Кому еще можно поручить такое ответственное дело, Александр Михайлович? Если Марыськина попросить, то он вместо чугунной фарфоровую статуэтку запросто купит, Леонид Аронович будет собираться, да никак не соберется, а у меня на пыль аллергия, я в эти антикварные лавки ни ногой.

Главная медсестра с аллергией на бытовую пыль – мечта любого главного врача. Люди, страдающие подобным заболеванием, вынуждены не просто соблюдать чистоту, но, если можно так выразиться, возводить ее в культ. А одной из главных обязанностей на этой должности является контроль соблюдения чистоты и порядка в учреждении. В медицине вместо слов «чистота» и «порядок» употребляется более емкое и грозное слово «санэпидрежим».

Александр с удовольствием согласился. Отчего бы не посвятить выходной поискам подарка для хорошего человека? К тому же день рождения матери не за горами, вдруг что-то подходящее попадется. Мать коллекционированием не занималась, но к красивым вещам была неравнодушна. Красота всем нравится.

Пришлось, правда, пойти на некоторые жертвы – немного сократить воскресную тренировку, то есть обойтись без плавания в бассейне по окончании «обязательной программы», но это не страшно. Александр подозревал, что в первом попавшемся магазине он может не найти ничего подходящего, поэтому начал поиски в два часа дня.

– Ничем помочь не смогу, – поморщился антиквар, бросив взгляд на фотографию. – Банальный ширпотреб, вторая половина двадцатого века. Я таким, с позволения сказать, товаром не торгую. У меня – штучная старина, каждая вещь с историей. Но вы не расстраивайтесь. Походите по магазинам, может, и найдете чего. Это же все-таки не штучная вещь. Вот если бы вы хотели найти пару вот этому шкафчику, – последовал тычок пальцем, чтобы Александр понял, о каком именно шкафчике идет речь, – то я сразу бы сказал, что это совершенно безнадежное дело…

Александр позволил себе усомниться в «штучности» кособокого лакированного шкафа, но только про себя. Каждому купцу положено нахваливать свой товар, таковы традиции, возведенные в ранг неписаных законов. Или это как раз неписаные законы, ставшие традициями? Впрочем, все равно. Троицкая шкафов не коллекционирует. К счастью.

– Начните с Арбата, – посоветовал антиквар, – а лучше всего распечатайте себе список всех антикварных магазинов и идите сверху вниз. Только в Измайлово не суйтесь, там настоящих вещей нет, одни подделки. Время-то терпит?

– Терпит.

Это, должно быть, являлось нормой у всех антикваров – внимательно выслушать клиента, посетовать на отсутствие нужной вещи и обратить его внимание на что-то другое из имеющегося в наличии. Первый антиквар ненавязчиво перевел разговор на шкафчик. В следующем магазине, уже на Новом Арбате, Александру предложили приобрести «во-о-он то скромное бюро» («Где имение и где наводнение», – говорила в подобных случаях бабушка Анна Тимофеевна). Увидев на ценнике цифру с пятью нулями, Александр впечатлился и подумал о том, сколько же тогда стоит «нескромное» бюро. Впрочем, цены в антикварных салонах имели стойкую тенденцию к уходу в бесконечность.

Третий салон чуть было не осчастливил Александра альбомом с фотографиями важных мужчин, преимущественно – в мундирах, и не менее важных дам в шляпках и без шляпок.

– Собрано из частных коллекций, – шелестел над ухом долговязый продавец, – и альбом аутентичный… Оцените, как замечательно сохранилась обложка… А страницы…

Александр оценил, но купить не купил, хотя по меркам антикварных салонов просили за альбом сущие копейки – всего пять тысяч двести рублей.

В четвертом магазине Александра встретили крайне нелюбезно.

– Если вам надо оценить вещь, так приносите, – сказала, хмуря брови, немолодая женщина, на бейджике у которой было написано крупными буквами «эксперт-консультант», а мелких буковок Александр не разобрал. – Оценка – платная услуга. В этом мире за все надо платить, а не выдумывать всякие истории, пытаясь обдурить честных людей.

– Какая оценка? – опешил Александр. – Я просто хотел спросить, нет ли у вас…

– И подготовили такие качественные фотографии, что хоть сразу в каталог, – недобро усмехнулась эксперт-консультант. – А когда я отвечу, что ничего такого у нас нет, вы разохаетесь и как бы между делом поинтересуетесь, сколько вообще это сейчас стоит. Я не первый год в этом бизнесе. И не второй. А начинала я на серебре, если вы понимаете, что это такое!

Александр не понимал, но догадался, что нигде так не облапошивают друг дружку, как в торговле антикварным серебром.

– Про меня сам Арсюхин говорил: «Тамару Владиславовну на кривой козе не объедешь»…

Александр уважительно покивал – да, конечно.

– Я людей насквозь вижу, а вы меня вот так запросто…

– Нет-нет, – пробормотал Александр и поспешил уйти.

Вслед ему раздался короткий сухой смешок. Как будто дважды спустили курок незаряженного пистолета. На улицу Александр вышел с таким ощущением, будто его выпустили из тюрьмы после многолетней отсидки. Да, тяжелый человек эксперт-консультант Тамара Владиславовна, что бы там ни говорил о ней неведомый Арсюхин.

Пятый магазин тоже ничем не порадовал, зато здесь Александр увидел ритуал. Молодая женщина принесла, видимо для оценки, облезлый старинный веер. Сотрудник магазина извлек из-под прилавка белоснежные нитяные перчатки и кусок столь же белоснежной ткани. Надел перчатки, расстелил перед собой ткань, с благоговейным выражением на лице взял у женщины веер, осторожно развернул его и приступил к осмотру.

Пора было возвращаться к машине, чтобы переставить ее вперед, к следующим салонам-магазинам. «Ничего, – подбадривал себя Александр. – Антикварных магазинов в Москве немного, каких-то три десятка. Половину обойду сегодня, половину в следующий выходной. Время терпит…»

В девятом по счету магазине, расположенном близ Арбатских ворот, Александру наконец-то улыбнулась удача. Да еще как улыбнулась – от души, во все тридцать два зуба. Словоохотливая продавщица бальзаковского возраста, бросив взгляд на протянутую ей фотографию, выставила на стеклянном прилавке перед Александром сразу четыре фигурки – вышивающую девочку, девочку с лукошком, всадника на коне и лошадь с опущенной вниз головой, должно быть, пьющую воду.

Александр дотошно сличил фигурки с теми, что были изображены на фотографии, убедился, что ни одной в коллекции Троицкой не было, и начал выбирать. Вообще-то он всегда выбирал легко, будь то вещи в магазине или, скажем, фильм, который хочется посмотреть. Но то – для себя, сообразно своим вкусам и пристрастиям, а выбирать за другого тяжело. Да еще в такой незнакомой сфере, как чугунное литье.

Все фигурки были красивыми, изящными, с отлично прорисованными деталями. Накануне Александр немного почитал про каслинское литье в Интернете и знал, что отличительной его чертой являются четкость силуэтов и тщательная прорисовка деталей. Сейчас, увидев фигурки наяву, Александр подумал о том, что Троицкую можно понять. Это, наверное, здорово – иметь дома такие красивые работы и подолгу их рассматривать.

Всадника Александр отодвинул в сторону первым.

– Это, между прочим, Юрий Долгорукий, – сказала продавщица. – Совсем не такой, как на памятнике.

Александру показалось, что она немного разочарована тем, что он пренебрег основателем Москвы. Но в любой коллекции важна гармония, а всадников в латах у Троицкой не было. А вот девочки, лошади и собаки имелись, но лошадь была отодвинута второй. Не то чтобы она не понравилась Александру, просто в опущенной голове было что-то грустное, приниженное, как будто лошадь склонялась перед кем-то. Нет, лучше девочку. Ту, которая с лукошком. Она и самая «живая», и лицом чем-то похожа на Троицкую. Анна Юрьевна будет довольна, во всяком случае, хочется на это надеяться. Немцы говорят: «Allen Leuten recht getan ist eine Kunst, die niemand kann»[35], кто-нибудь из коллег, хотя бы тот же Марыськин, может и высказаться по поводу выбора, сделанного Александром, но подарок-то предназначен для Троицкой и должен нравиться ей.

– Я возьму девушку с лукошком, – объявил Александр.

– Я уже догадалась. – Продавщица вернула вышивающую девочку на ее место на стеллаже и достала откуда-то снизу синюю картонную коробку. – Вы так друг на друга смотрели…

– Она на меня тоже? – удивился Александр, провожая девочку взглядом. – Скажите, пожалуйста, а у вас нет коробки попраздничнее? Синий – как то слишком мрачно, а я подарок на день рождения покупаю.

– Синий – это стильно, – тоном, не допускающим возражений, сказала продавщица. – И других коробок такого размера у нас нет. Но зато у нас есть бумага для упаковки на любой вкус и цвет.

– Спасибо, не надо, – отказался Александр.

Какой смысл упаковывать подарок, если придется демонстрировать его коллегам? Лучше уж потом.

– Всего-то сто рублей стоит… – как бы про себя сказала продавщица.

«Я ей явно не понравился, – подумал Александр. – И Долгорукого не купил, и на упаковке сэкономил. Придет домой, будет жаловаться – что за день, мол, такой, ни одного нормального покупателя…»

Получив пакет с покупкой, Александр облегченно вздохнул и подумал о том, как хорошо бы было сейчас посидеть где-нибудь на террасе за чашкой кофе. Ушедшее, казалось бы, давно и насовсем бабье лето ненадолго вернулось в начале октября – день солнечный, теплый, весь какой-то ласковый. Сегодня так, а завтра осень вновь утвердится в своих правах. Это у Пушкина она «очей очарованье», а в Москве не поймешь что – уныние и слякоть. Очей очарование сегодня – сиди, пей кофе и наслаждайся. Одно только плохо – одному пить кофе скучно. Или все-таки посидеть где-нибудь?

Желания, высказанные и невысказанные, надо всегда уточнять. Иначе коварное провидение исполнит их каким-то извращенным способом, с особым цинизмом сочетая формальное соблюдение просьбы и максимальное отступление от сути. Задумаешься о том, как хорошо бы сейчас уйти в отпуск на две недели и посидеть на даче у камина с книжкой в руках – проваляешься эти две недели с гриппом. Дома, с книжкой в руках, возле электрического камина – почти то, чего хотелось, разве не так? Подумаешь о том, что на вечер нет никаких планов, и слегка из-за этого заскучаешь, так сразу же нагрянут какие-нибудь дальние родственники с Украины. Всем семейством, без предупреждения, с радостной вестью «мы к вам всего на недельку, максимум на две». И никогда не стоит думать о том, что при первом же случае надо сменить старую машину на новую. Случай представится очень скоро, и вердикт угрюмых мужиков в сервисе будет только один: «восстановлению не подлежит».

Александр хотел компании для «посидеть за чашечкой кофе»? Он получил ее сразу же по выходе из магазина. И компанией этой оказалась красивая утонченная женщина, известная актриса и пациентка Вероника Алецкая.

– Александр Михайлович! – ахнула она, отступая на шаг. – Какая встреча! Здравствуйте! А вы, оказывается, интересуетесь антиквариатом?

Выглядела Алецкая замечательно – отечность почти не заметна, глаза блестят, на губах улыбка. Большие темные очки – это, можно сказать, необходимый послеоперационный атрибут. Под кожаной курткой табачного цвета – светло-коричневый облегающий топик, который просто кричит о том, какую красивую грудь он обтягивает, а вельветовые брюки, подобранные в тон куртке, подчеркивают изящество длинных ног. Шею Вероника очень элегантно обмотала полупрозрачным золотистым шарфиком, а на голову надела клетчатую желто-коричневую шляпу с узкими полями. Все, кроме шляпы, Александру понравилось, а больше всего ему понравилось состояние лица Вероники. Сколько там после круговой подтяжки прошло? Три недели с хвостиком, скоро последняя операция, самая легкая из всех – пилинг.

– Здравствуйте, Вероника Николаевна! Простите, не узнал вас сразу. Вы прекрасно выглядите.

– Вашими стараниями, – прочувствованно ответила Вероника. – Только благодаря вам я выгляжу так и очень надеюсь выглядеть еще лучше. Как, однако, приятно вас встретить. Двойная польза!

– Почему двойная? – не понял Александр.

– Во-первых, мне теперь не придется приходить к вам в среду…

– Увы, вынужден вас разочаровать, приходить придется. Если вам неудобна среда, мы можем перенести нашу встречу на другое время.

– Но вы же меня видите! – Вероника сняла очки, оттянула книзу шарфик и замерла на несколько секунд, давая возможность Александру рассмотреть ее получше.

– Вижу, – согласился Александр. – Но между тем, что я вижу, и врачебным осмотром в клинике огромная разница. И еще я должен посмотреть, в каком состоянии ваша грудь.

– В идеальном! – Вероника вернула очки на место и поправила шарфик. – Она мне безумно нравится. Лицо тоже нравится, но грудь – больше. Она именно такая, как мне всегда хотелось, и соски торчат так вызывающе-дерзко. Простите мне мою нескромность, но вы же доктор и это вы сделали мне такую грудь. Раз уж вы настаиваете, я, конечно же, приду к вам в среду, ваше слово – закон. Надеюсь, что хотя бы по второму пункту вы меня не обломаете. Не обломаете, по глазам вижу. Не пугайтесь, Александр Михайлович, речь идет всего лишь о небольшой любезности…

– О какой? – Александр немного насторожился, знал он эти небольшие любезности.

– Пригласите меня в кафе, – легко и непринужденно попросила Алецкая. – Сегодня такой хороший день…

– Да, день неплохой, – согласился Александр, которому еще никогда не приходилось приглашать пациенток в кафе или ресторан. – Я, знаете ли, и сам думал о том, что неплохо бы посидеть где-нибудь, и буду рад, если вы составите мне компанию, Вероника Ни…

– Просто Вероника, – перебила Алецкая. – Давайте всего на час забудем о наших взаимоотношениях и о наших отчествах тоже. По рукам?

– Договорились. – Александр пожал руку Вероники, дивясь тому, как ловко его взяли в оборот. – Только я хотел бы оставить свою покупку в машине.

– Да, конечно, – разрешила Алецкая, не согласилась, а именно разрешила. – Тем более что вы с этим пакетом смотритесь не лучшим образом. Пластиковые пакеты плохо сочетаются с галстуками…

Александр оставил в багажнике и портфель. Нужды в нем никакой нет, прихватил его только для того, чтобы было куда положить большой конверт с фотографиями коллекции доктора Троицкой, да и вдруг черные портфели тоже плохо сочетаются с синими галстуками.

Кафе долго не выбирали – остановились на втором попавшемся, потому что там приятно пахло ванилью и корицей, а в первом не пахло ничем и обстановка была неуютной, бело-хромированной. Летних террас, о которых думал Александр, в конце октября уже не было, но если занять столик у витрины, с видом на улицу, то нетрудно представить, что ты сидишь на террасе.

Вероника заказала капучино и тирамису, Александр, которому совершенно не хотелось есть, ограничился двойным эспрессо.

– Совсем как в детстве, – прокомментировала Вероника и, не дожидаясь уточняющих вопросов, начала рассказывать: – Был у меня в восьмом классе один кавалер, мальчик по имени Вадик, так он водил меня в кафе, угощал мороженым, а себе брал какао. Врал, что не любит мороженого, но на самом деле экономил. А я все удивлялась – ну как можно не любить мороженого?

Вероника с легкостью перескакивала с одной темы на другую. Без каких-то переходов и связок. Взглянет в окно, улыбнется и скажет:

– Неизвестно, что хуже, понимание того, что самое худшее уже случилось, или ожидание этого самого худшего. «Лучше не делать ничего, чем стремиться наполнить что-либо», – сказано в книге «Дао дэ цзин», которую принято считать мудрой, хотя на самом деле она просто скучная. А еще в ней сказано, что побеждающий людей силен, а побеждающий самого себя – могуществен. А я не то чтобы победить, я познать сама себя не могу. Хотя, казалось бы, чего уж проще – познать себя? Сама от себя ведь ничего скрывать не станешь. Вы, Александр Михайлович, Достоевского любите?

– Очень.

– Все считают его тонким психологом, а на самом деле он просто не знал, что ему делать со своими героями, вот и переливал из пустого в порожнее…

И так далее – от Достоевского к джазовой музыке, от джазовой музыки к сравнению десертов в отечественных и зарубежных ресторанах, от ресторанной темы к пластическим операциям, от операций – к тяготам и лишениям актерского служения. Александр пытался следить за нитью разговора, отпускал замечания, там где надо выражал удивление или восхищение, а сам думал о том, сколько ему надо высидеть здесь, чтобы не нарушать приличий (час или, может, сорока минут хватит?), и как бы половчее сослаться на занятость, чтобы не обидеть Алецкую.

За соседним столиком говорили о жизни двое молодых парней.

– Можно подумать, что красный диплом, полученный в Московском текстильном институте, помог отцу устроиться на автостоянку ночным сторожем. Черта с два! Однако это не мешает ему ежедневно колоть мне глаза отсутствием честолюбия, тяги к знаниям и других полезных качеств!

– Я приехал в Москву, не имея ни профессии, ни какого-либо плана по покорению столицы. В моем арсенале, кроме амбиций, ничего не было. Но я же не утонул – пятый год риелтором работаю!

Александр откровенно заскучал, но держался молодцом, то есть светским человеком. В конце концов, именно этого он и хотел – посидеть немного где-нибудь, да не в одиночестве. Все сбылось, впору радоваться, но почему так скучно?

Провидение снова пошло навстречу Александру, сделав общение гораздо более интересным.

– Знаете, Александр, а ведь вы мне не безразличны! – вдруг, без какой-либо прелюдии, выдала Вероника. – Я еще когда в первый раз вас увидела, восхитилась – какой мужчина! Но виду не подала, потому что тогда мне было не до романтики, ну, вы понимаете. А сейчас я стала собой, той самой Вероникой Алецкой, меня вчера в «Атриуме» трижды узнавали, несмотря на очки. А раз я уже стала прежней, то без романтики мне никак нельзя. Я вообще очень романтичная натура…

– Вы актриса, а актриса не может быть не романтичной, – сказал Александр, лихорадочно прикидывая, как он станет выбираться из этой ловушки, в которую столь неосмотрительно изволил угодить.

Пригласил пациентку в кафе, ага.

– Вы правы. – Вероника игриво повела бровями. – Но давайте не будем уклоняться. Или вам женщины так часто делают намеки, что вы от них устали?

Тон ее голоса в конце фразы звякнул металлом.

«И говорила же мне мама: «Саша, исключения из правил до добра не доводят», – с тоской подумал Александр. – Надо было прислушаться».

Сложившуюся ситуацию можно было сравнить с гордиевым узлом. Распутывать, то есть выкручиваться бесполезно, только еще больше запутаешься. Выход один – рубить сплеча, но осторожно, чтобы ненароком не обидеть Алецкую. И не в предстоящем пилинге тут дело, а в том, что, вернув Алецкой утраченную красоту, нельзя лишать ее веры в себя, веры в свои чары. Что такое красота без чар, без возможности обольщать и очаровывать? Пустой звук. На что похож человек, не верящий в себя? На воздушный шар, из которого выпустили воздух, сколь бы банально и даже пошло это выражение ни звучало, точнее сказать невозможно. Шар без воздуха никогда не взлетит, и человек, не веря в себя, ничего не добьется.

И если сейчас повести себя не так, как следует, то на работе с пациенткой Вероникой Николаевной Алецкой можно ставить жирный-прежирный крест. «Незачет», как принято выражаться нынче, потому что оболочку ты сделал красивую, но зачем-то выпустил из нее воздух.

– Вероника! – Александр выдержал небольшую паузу, во время которой не отрываясь смотрел в глаза, скрытые за стеклами очков. – Мы с вами сейчас находимся в неформальной обстановке, и поэтому я могу сказать вам все…

Только бы не перегнуть палку! Только бы сказать нужные слова правильным тоном! Алецкая умна и весьма наблюдательна, такую на кривой козе не объедешь. Только бы сделать все правильно!

– Буду откровенен – вы мне глубоко небезразличны. Скажу больше – я часто думаю о вас. Вы не представляете, как часто я о вас думаю и с каким наслаждением я это делаю. У меня и сейчас, наверное, очень глупый вид, потому что я сижу здесь и не столько поддерживаю беседу, сколько наслаждаюсь. При других обстоятельствах я бы мог надеяться на что-то большее, но, увы, это невозможно.

– Вы любите мужчин? – Вероника нервно сглотнула. – Или…

– Я врач, а вы моя пациентка, – Александр вздохнул, давая понять, как ему тяжело; тяжело было на самом деле, что да, то да. – И это обстоятельство полностью исключает возможность развития наших отношений. Навсегда.

– Но почему? – удивилась Вероника. – Возможно, в момент лечения это и оправданно, но потом, когда все будет позади… Мы же взрослые люди! Я еще понимаю, когда у педагогов с девятиклассницами…

– Вы всегда остаетесь моей пациенткой, – возразил Александр. – Вы можете обращаться ко мне за консультациями и приходить на операции, если они вам понадобятся… Но дело не в вас, Вероника, а во мне. У меня есть железное, стальное, основополагающее правило – не иметь никаких отношений с пациентками, кроме деловых. Вы знаете, что делает мужчину мужчиной?

– Ну… – замялась Вероника, – это в общем-то ни для кого не секрет, если вы имеете в виду физиологию.

– Мужчину делает мужчиной способность устанавливать правила и соблюдать их.

– Да, вы правы, – согласилась Алецкая.

– Что же касается табу на отношения врачей с пациентами, то это все неспроста. На эту тему написано много книг, но я изложу самую суть, чтобы вы меня поняли и, если можно, простили… Очень коротко. Врач, любой уважающий себя врач, не должен делить пациентов на плохих и хороших, добрых и злых, любимых и нелюбимых. Подобное деление может стать серьезным препятствием в работе. Даже такое светлое чувство, как любовь, если оно направлено по отношению к кому-то из пациентов, способно принести вред. Стоит только впустить эмоции в сферу отношений с пациентами, как полностью окажешься у них в плену, я имею в виду эмоции. Начнешь, даже сам того не желая, делить пациентов на плохих и хороших, симпатичных и несимпатичных и кончишься как врач. Диплом останется, сертификат останется, а врача не будет…

Несмотря на намерение быть кратким, Александр говорил долго – минут десять, не меньше. Дважды сбивался и уходил в философские дебри, ссылаясь то на Платона, сказавшего, что быть обманываемым самим собою – хуже всего, то на Канта с его категорическим императивом[36]. Вроде как Александру удалось найти правильные слова, потому что Вероника слушала его спокойно. Когда он закончил, просидела молча около минуты, выглядывая за стеклом на улице что-то интересное только ей, а потом подвела итог:

– Жаль. Давайте забудем.

А по глазам ее, даже сквозь очки, было видно, что ей больно.

Наверное, это и есть настоящая любовь, когда больно, подумал Александр, терзаясь от того, что вынужден столь откровенно лгать, и от общей неловкости положения. И Веронику было жаль. Но лучше уж так, лучше подсластить горькую пилюлю, чем сказать правду. Алецкая все-таки пациентка, «не навреди» – главный принцип, который Александр должен соблюдать по отношению к ней.

Выйдя из кафе, они немного погуляли по городу, разговаривая обо всем и ни о чем. Гулять было приятно, потому что у обоих было такое ощущение, будто все неловкое и сковывающее осталось в кафе, где-нибудь под столом. В одном из переулков на асфальте им попалась надпись: «BURATINO MUST DIE»[37], которая почему-то вызвала у обоих бурный смех (ну прямо совсем чуть-чуть не хватало до истерического). Буратино, длинноносый деревянный человечек, и вдруг должен умереть! Это же так смешно.

Немного позже, когда Александр отвезет Веронику домой и поедет по пустынным воскресным московским улицам (эх, каждый день бы так!) к себе, он вспомнит про надпись на асфальте и будет искренне удивляться тому, как сильно она их развеселила. И главное – почему. В конце концов, он придет к выводу, что им с Вероникой после тяжелого разговора был нужен повод для «выправления» настроения, и они его нашли. Алена бы объяснила происходящее с точки зрения психологии, но Алена уже ушла из жизни Александра, так что впредь все объяснения придется находить или придумывать самому.

18. Совершенное несовершенство

Под утро снился дурной сон, дурной в полном смысле этого слова. Чем дурной сон отличается от плохого или от кошмара? Плохой сон, при всех своих недостатках, содержит определенное рациональное зерно, то есть какая-то логика в нем имеется. Кошмар пугает, и от этого испуга просыпаешься, то есть кошмар недолог. А дурной сон – это вязкая бессмысленная муть, наполняющая душу тревогой. Непонятной и оттого еще более тревожной.

Во сне Александр покупал мотоцикл. Только подумать – Александр покупал мотоцикл! Александр – и мотоцикл! Где имение и где наводнение? С мотоциклами у Александра с детства были напряженные отношения. С тех самых пор, как его, пятилетнего, едва не задавил кретин, которому вздумалось на полной скорости проехать через двор. Впечатление было столь сильным, что вызвало нечто вроде идиосинкразии к мотоциклам – нелюбовь плюс боязнь плюс стремление держаться подальше. Смешно, конечно, но что поделать – детские комплексы привязчивы и стойки. Возможно, с этим следовало что-то делать, возможно, надо было обратиться к психоаналитику, но идиосинкразия не мешала жить, поэтому на нее можно было не обращать внимания. Александр ездил на машине, а то, что он крайне настороженно относился к встреченным на дороге мотоциклистам, было только на пользу – к мотоциклистам на дороге именно так и стоит относиться, уж очень они шустры. Осторожность никогда не вредит.

Так вот, во сне Александр покупал мотоцикл. Стоял в огромном, забитом мотоциклами ангаре (стеллажи в три этажа и кругом мотоциклы, мотоциклы, мотоциклы…) и пытался узнать у симпатичной грудастой девушки в байкерской косухе (а во что еще одеваться продавцам мотоциклов?), какая из моделей пользуется наибольшим спросом. Логично, в общем-то – если ты сам несведущ в теме, то обратись к помощи коллективного разума, то есть если ничего не понимаешь в мотоциклах, то тупо купи наиболее востребованную модель. По отдельности люди ошибаются часто, а вот коллективный разум редко когда подводит, если он действительно разум, а не стадный инстинкт.

– Нельзя, к сожалению, – трагически взмахивая густыми ресницами, отвечала девушка. – Эти данные есть только в бухгалтерии, и их строго-настрого запрещено разглашать. Уволят сразу же, как узнают. У нас вообще очень строго.

– Жаль, – вздыхал Александр. – Но мне очень-очень нужно…

– Извините – ничем не могу вам помочь.

– Но мне очень-очень нужно… Если можно…

– Нельзя, к сожалению. Эти данные есть только в бухгалтерии, и их строго-настрого запрещено разглашать…

И так без конца. В какой-то момент девушке надоело твердить одно и то же, и в ответ на очередное «мне очень-очень нужно» она строго посоветовала:

– Советую вам сменить психоаналитика. Тот, к которому вы сейчас ходите, вам не поможет.

– Почему? – удивился Александр, забыв о том, что ни к какому психоаналитику он не ходит.

– Потому что у каждого в шкафу свой скелет, но не у каждого в шкафу свой дневник, – туманно ответила девушка и ушла куда-то в глубь ангара.

Александр проводил ее взглядом (попка у девушки была грушевидной) и наконец-то проснулся. Потряс головой, прогоняя остатки сна, и отправился под душ.

День обещал быть насыщенным. Одна ринопластика, довольно масштабная – из большого, если не огромного, носа предстояло сделать маленький, аккуратный, чуть вздернутый кверху носик. А пластическая операция – это вам не скульптуру подправить. У скульптур нет сосудов и нервов, с ними проще. И осложнений никаких не бывает… Хорошо скульпторам…

Ринопластика была не только масштабной, но и очень ответственной. Пациентка, девятнадцатилетняя студентка ГИТИСа, напрямую связывала будущую жизнь, карьеру и личное счастье с формой носа, и связывала весьма категорично, заявив Александру на первом осмотре, что жить она с таким носом не хочет и не будет. Это прозвучало как обещание покончить с собой, если врачи не помогут. Александр успокоил пациентку, заверил, что все будет хорошо, что жить ей с таким носом осталось недолго (в хорошем смысле – ключевые слова не «жить», а «с таким носом»), и начал готовить к операции. Молодые люди – самые недисциплинированные пациенты. То накануне операции накачаются спиртным под завязку, то опоздают часа на два, что равносильно отмене операции, то вообще про нее забудут. Поэтому Александр взял за правило звонить всем юным пациентам утром в день операции и напоминать, что через пару-тройку часов он ждет их в клинике.

– Я все помню! – бодро откликнулась обладательница большого носа. – Сейчас как раз фотографируюсь.

– Зачем? – вырвалось у Александра.

– На память! Чтобы не забыть, какой уродиной я была когда-то.

– Ну, вы совсем не уродина, Лана, – сказал Александр. – Не выдумывайте.

Девушку и впрямь нельзя было назвать «уродиной». Даже с большим своим носом она выглядела милой. Не красавица, конечно, но определенный шарм есть. Шарм – он же или есть, или его нет, и от размеров носа общее впечатление, производимое человеком, не зависит.

– Докторам положено утешать, – ответила Лана, – но мне виднее. Скажите, Александр Михайлович, а нельзя ли мне будет уйти домой прямо сегодня? Так не хочется ночевать в больнице…

– Нельзя, – тоном, не допускающим возражений, сказал Александр и напомнил: – Мы же это уже обсуждали. Если все будет хорошо, завтра сможете уйти домой. И если честно, то наши послеоперационные палаты не столько похожи на больницу, сколько на четырехзвездочный отель.

Что правда, то правда – послеоперационные палаты были уютными и от номера в отеле отличались только функциональными медицинскими кроватями и наличием прикроватных мониторов. При известной доле фантазии можно было представить, что монитор – это телевизор, который деятельные, но недалекие люди подвесили над изголовьем кровати. Одно время в палатах даже висели картины – спокойные умиротворяющие пейзажи средней полосы или морские виды, но к ним постоянно цеплялась санэпидстанция, нынче называемая потребнадзором, и после третьего по счету акта Геннадий Валерианович распорядился убрать картины из палат. Чтобы картины не пропадали, их развесили по врачебным кабинетам. Александру достался осенний пейзаж с уходящей к горизонту грунтовой дорогой. На обороте картины был прилеплен бумажный ярлык с информацией: «Конаковские дали. Худ. Вл. Ахальцев. х/м». «Х/м», должно быть, означало «холст/масло». Дали Александру нравились, к тому же картина расширяла пространство, что для небольшого кабинета было очень ценно.

«Какое интересное совпадение, – думал Александр по дороге на работу. – С одной актрисой я сегодня прощаюсь, другую – оперирую. Замкнутый цикл. Может, кто-то когда-то напишет статью о вкладе доктора Берга в… Во что? В мировую культуру! Ах, не смешите людей, Александр Михайлович, своей манией величия… Хотите сделать вклад в мировую культуру – купите билет в театр. Вот это будет вклад…»

«А вернуть этой самой мировой культуре актрису Веронику Алецкую – это разве не вклад? – возразил самому себе Александр. – Вклад, да еще какой! Она снова выйдет на сцену, снова начнет сниматься…»

Сразу же стало немного неловко – сижу сейчас, хвастаюсь, горжусь собой, а как поначалу не хотел работать с Алецкой, буквально отбивался от нее… Стыдно вспомнить. Сделал из милой женщины какого-то монстра. Она, конечно, сама тоже немного постаралась, но ей простительно – она пациентка, у нее – горе. А вот ему непростительно, потому что он врач. Врачу положено быть терпеливым, снисходительным, сострадательным… И не на словах, а на деле. На деле, Александр Михайлович!

Во время стояния в пробках очень удобно заниматься самобичеванием и прочей самокритикой. Во-первых, «пробочное» время уже нельзя считать потерянным, потому что оно было посвящено самосовершенствованию. Во-вторых, думая, отвлекаешься и не нервничаешь. Почаще бы в пробках стоять, так никаких недостатков не останется…

Закончив операцию, Александр начал готовиться к приходу Алецкой. Распечатал в двух экземплярах расписку об отсутствии у пациента претензий к клинике (если пойдут судебные иски, то эта расписка не поможет, но таковы традиции) и в одном экземпляре рекомендации, так сказать – памятку для пациентки. Что можно, что нельзя, всего пятнадцать пунктов. Слова забываются, а написанное можно прочесть. Закончив с бумажками, Александр подумал о том, что непременно сходит на какой-нибудь спектакль, в котором будет играть Алецкая. Только сесть надо будет подальше от сцены, чтобы не привлекать к себе внимания и не напоминать тем самым о неприятном.

Алецкая должна была прийти в половине пятого. В шестнадцать двадцать пять дверь кабинета открылась, пропуская роскошный букет цветов, размерами больше похожий на венок. Следом за букетом в кабинет вплыла Алецкая.

После обмена приветствиями и ритуально-положенными фразами («право, вам не стоило так утруждаться», «нет-нет, что вы» и т. п.) Александр дал Алецкой подписать расписку, вручил памятку и сказал свое обычное:

– Будет желание – приходите еще.

– Приду! – пообещала Алецкая. – Я собираюсь жить долго, поэтому мы с вами еще будем встречаться. Если, конечно, вы не поспешите забыть меня как страшный сон.

Сегодня Алецкая выглядела великолепно. Во-первых, все операции уже были позади – красота вернулась. Во-вторых, искусно наложенный макияж усиливал впечатление в разы. В-третьих, сознание того, что все уже позади, наполняло душу радостью, и Вероника словно светилась изнутри. Александр искренне порадовался за нее и за себя – приятно же не просто созерцать красоту, но и знать, что это ты ее в какой-то мере сотворил. Такие вот моменты по приятности стояли на втором месте. Более приятным было только завершение операции, когда накладываешь последний шов и понимаешь, что все сделал как надо. Успешное завершение операции – это такое чувство, которое нехирургам, наверное, и не понять, это очень своеобразный кайф. Словами не описать, надо попробовать.

– Вчера я встречалась с Виталием Виленовичем, благодарила его за все, что он для меня сделал, и в первую очередь за то, что он рекомендовал мне вас…

На самом деле Вероника около четверти часа пела дифирамбы доктору Бергу. Было за что.

– Виталий Виленович расценивает то, что вы сделали для меня, как услугу, оказанную ему лично…

– Это просто моя работа, – перебил Александр. – Давайте не будем делать из нее культа.

– Какой культ?! – возмутилась Вероника. – Вы меня за ногу с того света вытащили, Александр Михайлович! Виталий Виленович меня за эту ногу ухватил, а вытащили вы! Я же с горя самоубиться хотела, Виталий Виленович, можно сказать, в самый последний момент меня остановил! Но он только остановил, а вы вытащили обратно! Если бы не вы! Если бы я снова попала к таким же коновалам, как в первый раз… Да я… Да мне… Да меня бы уже на свете не было! А вы говорите!

От избытка чувств Веронику так и подмывало разрыдаться, но она сдержалась, только всхлипнула разочек. Не такой сегодня был день, чтобы рыдать. Даже на радостях.

– Виталий Виленович просил передать вам его визитку и сказал, что в случае необходимости вы можете обращаться к нему за помощью…

Визитка у Соймонова оказалась неожиданно простой, без всяких изысков. Ни золоченого герба, ни многоцветья – плотный белый шероховатый на ощупь картон, на котором простым черным шрифтом, без вензелей и завитушек, написаны фамилия, имя, отчество и два телефонных номера.

– Спасибо, – поблагодарил Александр, пряча карточку в визитницу. – Я ничем не заслужил, но…

Алецкая нахмурилась и кокетливо погрозила ему пальцем.

– Я на самом деле не заслужил, – повторил Александр. – Хорошо сделать свою работу – это норма.

– Это у вас в Германии это норма, – улыбнулась Алецкая. – А у нас, к сожалению, пока еще нет. Пережитки социализма.

– Мои предки по отцу приехали в Россию во второй половине восемнадцатого века, так что для меня Германия это «у них», а Россия – «у нас», – уточнил Александр. – А со стороны матери корни у меня сугубо русские – Кострома да Забайкалье.

– Надо же! – обрадовалась Алецкая. – Оказывается, мы с вами практически земляки – я из Красноярска. Сибиряки, одним словом. То-то я сразу к вам такое расположение почувствовала…

Расположение поначалу у нее было весьма и весьма своеобразным, но кто старое помянет… Хотя темперамент у Алецкой был похож на бабушкин. К бабушке, когда она была не в духе, лучше было не подходить, могла и прибить сгоряча.

От Александра Алецкая отправилась к Геннадию Валериановичу. Спустя полчаса тот позвонил Александру и попросил зайти. Судя по голосу, босс пребывал в наилучшем расположении духа, близком к эйфории.

– Ну что, сегодня можно устроить себе праздник? – спросил он, как только Александр вошел в кабинет. – Я лично устрою – такая гора с плеч!

Александр улыбнулся, признавая за боссом право на праздник.

– Я так люблю, когда клиенты уходят полностью удовлетворенными, – доверительно, словно делясь чем-то сокровенным, поведал босс. – Особенно такие, как Алецкая. Знаешь, как она тебя назвала?

В минуты душевного подъема Геннадий Валерианович мог перейти на «ты», если, конечно, сотрудник стоил подобного расположения.

– Мой милый доктор Берг! Каково, а? Тебя кто-нибудь из пациентов так называл?

– Нет, «милым» меня еще никто не называл.

– Гордись! А еще она пообещала упоминать нашу клинику и тебя лично во всех интервью.

– Это она… мягко скажем, преувеличила, потому что нас в интервью упоминать не принято, – «обломал» босса Александр. – Мы вроде как есть, но нас вроде бы нет, потому что красота у всех природная. В интервью Алецкая будет рассказывать, как, устав от мирской суеты, она уединилась в какой-нибудь благословенной глуши, где ходила босиком по траве, пила парное молоко, питалась экологически чистыми дарами природы, а заодно отмякла душой, переосмыслив свою жизнь, в результате чего и похорошела. Почитайте недавнее интервью Регины Поляничко журналу «Обана-ру», вот то же самое будет говорить Алецкая. А Поляничко, если не ошибаюсь, обещала вписать мое имя золотыми буквами в историю отечественной медицины. Я, можно сказать, уже губы раскатал и место для мемориальной доски у подъезда присмотрел, а она, оказывается, полгода в Непале духовным практикам предавалась.

– Впишут! – обнадежил Геннадий Валерианович. – Впишут! Благодарные потомки впишут!

– Да мне, если честно, без разницы, – улыбнулся Александр. – Пусть лучше в историю собираются вписывать, чем жалобы строчат.

Услышав слово «жалобы», Геннадий Валерианович трижды постучал согнутым указательным пальцем по столу.

– Вам будет выплачена премия в размере месячного оклада, – переходя на «вы», сообщил он.

– Спасибо, Геннадий Валерианович, – внезапными премиями в клинике «La belle Hélène» баловали редко, считалось, что сотрудники и так нормально получают. – Так неожиданно…

– Ожиданно, ожиданно, – проворчал босс. – Это не только за профессиональное мастерство, но и за совпадение ваших взглядов на жизнь с принципами, принятыми в нашей клинике…

«Откуда ему известно про мой разговор с Карачевским? – изумился Александр. – Земля настолько полнится слухами? Не может быть! Вряд ли Карачевский стал бы кому-то рассказывать, как он предлагал мне должность своего заместителя, а я отказался. Это совсем не в его характере. Он скорее расскажет, как я домогался этой должности правдами и неправдами, а он мне отказал. Но откуда тогда Карлсон узнал? Ведь он явно неспроста упомянул про совпадение взглядов с принципами. Не совпадение случайное – вон как глаза-то сверкнули…»

«There are more things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy»[38], – писал Шекспир и был тысячу раз прав.

Букет, подаренный Вероникой, Александр разделил на три. Один оставил в кабинете, другой отнес на ресепшен (цветы на ресепшен смотрятся замечательно), а третий вечером того же дня торжественно вручил матери.

– С чего бы это? – удивилась мать.

– Знак признательности от благодарной пациентки, – ответил Александр. – А поскольку всеми моими достижениями я обязан тебе, то и цветы тебе.

– Так уж и всеми…

– Всеми-всеми! – убежденно ответил Александр. – Ты научила меня сначала думать, а потом делать. В этом-то и корень всех моих достижений!

19. Каламбур

Вероника в Вероне – это каламбур или что-то другое? Наверное, каламбур, решила Вероника, ведь все словесные приколы делятся на анекдоты и каламбуры, а ничего анекдотичного в том, что она приехала в Верону, нет. Но тем не менее звучит прикольно. Вероника в Вероне. Как «Римма в Риме» или «Веня в Вене».

Помянув в уме Рим, Вероника нервно передернула плечами. С Вечным городом у нее не сложилось – была там трижды, и всякий раз с приключениями. Неприятными. В первый свой приезд Вероника подвернула ногу на Испанской лестнице, да так неудачно подвернула, что полторы недели проковыляла на костылях. Хорошо еще хоть, что без перелома обошлось. Разумеется, при такой ограниченной подвижности многое осталось не увиденным, и при первой же возможности Вероника снова посетила Рим и во время первой же прогулки по городу лишилась сумки, в которой лежали все ее банковские карты, мобильный телефон и, что хуже всего – паспорт. Классика жанра, какой-то негодяй на мотоцикле сдернул сумку с плеча благодушествующей Вероники и умчался прочь. Вместо осмотра достопримечательностей Вероника была вынуждена убить кучу времени в полиции и в посольстве. Для оформления временного удостоверения личности требовалось эту самую личность подтвердить. Никаких документов на руках у Вероники не было, путешествовала она в одиночестве (отдыхала от общения), поэтому с подтверждением личности возникли определенные проблемы. «Да вы что, издеваетесь?! – заламывала руки Вероника. – Веронику Алецкую не узнаете?! Вы что, кроме футбола, ничего больше по телевизору не смотрите?! (Все это случилось вскоре после выхода на экраны «Таежного кордона»)». Вальяжные посольские бюрократы разводили руками и талдычили про установленный порядок. Пришлось Веронике тащить в посольство администратора гостиницы, в которой она остановилась, и гостиничного швейцара. Они подтвердили, что знают ее как «синьору Веронику Алецки», после чего Вероника наконец-то получила на руки заветный документ. Сказать, что поездка была испорчена, означает не сказать ничего.

В третий приезд (Вероникиной настойчивости завидовали многие, и вообще Бог любит троицу) она неделю провалялась в номере с жуткой ангиной. Температура, слабость, и рта раскрыть невозможно. Нет, с подвернутой ногой было все же лучше – хоть как-то ходила, хоть как-то развлекалась. Три попадания – это уже система. Вероника сделала выводы и больше в Вечный город не стремилась. Рим – это Рим, но тем не менее на нем белый свет клином не сошелся.

Странно, что в Вероне нет памятника Шекспиру. Удивительная неблагодарность. Данте Алигьери, прожившему в Вероне дюжину лет и никак не воспевшему этот город в своем творчестве, памятник поставили, а Шекспиру – нет. А кто бы сейчас знал эту Верону, если бы Шекспир не сделал ее местом действия одной из самых шедевральных своих пьес? Ну, может, историки бы знали и какие-нибудь особо продвинутые туристы, а больше – никто. В сознании большинства людей Верона неразрывно связана с трагической историей Ромео и Джульетты. Джульетте веронцы, кстати говоря, памятник поставили. Бронзовый. Прямо под ее балконом. Чтобы туристам было с кем сфотографироваться на память. Только одной Джульетте, без Ромео. Неправильно как-то. Выходит, что и в вечности Ромео и Джульетте не суждено быть вместе… Жаль.

Сама Вероника, если бы от нее что-то зависело, установила бы в Вероне памятник всем троим – Ромео, Джульетте и Шекспиру. Например, такой – автор сидит в кресле, с гусиным пером в руках (как же без пера, перо непременно должно быть, как атрибут и символ) и смотрит на стоящих рядом влюбленных. Или же соединяет их руки. Нет, лучше всего сделать небольшой постамент в виде сцены, и пусть на нем стоят Ромео с Джульеттой, а снизу на них смотрит Шекспир.

– Что в имени? То, что зовем мы розой, и под другим названьем сохраняло б свой сладкий запах! Так, когда Ромео не звался бы Ромео, он хранил бы все милые достоинства свои без имени. Так сбрось же это имя! Оно ведь даже и не часть тебя. Взамен его меня возьми ты всю! [39] – шепотом продекламировала Вероника, разглядывая балкон Джульетты.

Тот самый балкон. Балкон Любви.

Балкон (если, конечно, он тот самый) оказался каменным, тяжеловесным, некрасивым. В театральных декорациях он представал куда более изящным, воздушным. Красиво изогнутые псевдометаллические прутья, тоненькие перила… Как же давно Вероника играла Джульетту! Очень давно. Еще в прошлом веке. Дай бог памяти, в каком году… Ох, лучше и не вспоминать эти даты. Достаточно того, что роль она помнит от «а» до «я», от первой строчки до последней.

– О жадный! Выпил все и не оставил ни капли милосердной мне на помощь! Тебя я прямо в губы поцелую. Быть может, яд на них еще остался, он мне поможет умереть блаженно…[40]

Вероника прикрыла глаза и перенеслась на много лет назад, но ее тут же вернул обратно чей-то надсадный фальцет.

– Ася! Помаши мне ручкой! Замри! Куда ты смотришь? На меня смотри! Улыбочку! Замри, говорю!

Очередной папаша торопился запечатлеть любимую дочь на самом романтическом балконе на свете. А может, это были не отец с дочерью, а папик с молодой пассией? Скорее всего именно папик с пассией, уж очень они были непохожи друг на друга – коренастый, плосколицый брюнет с грубыми чертами лица и утонченно-рафинированная блондинистая тростиночка из тех, про которых говорят «насквозь просвечивает».

– Балкон построили в прошлом веке, – донеслось сзади, тоже по-русски. – Вообще-то здесь испокон веку был публичный дом, а потом городские власти выкупили здание и превратили его в культовый объект…

Дальше Вероника принципиально слушать не стала. И на балкон она не полезла – зачем? Одно дело выйти на него в тихую лунную ночь, ощутить легкое дуновение ветерка, послушать шелест листвы (ну и так далее, в полном соответствии с канонами романтизма). И совсем другое – выйти сейчас, чтобы полюбоваться сверху толпой туристов, заполнившей небольшой дворик. Никакой романтики, одна суета и многоголосый шум. Туристы, надо сказать, могли бы вести себя здесь и потише, без воплей и громкого смеха. Не то место. Здесь уместнее не вопить, а благоговеть. Верона – город любви, город вечной юности.

Внутренние стены арки, ведущей во двор с улицы, были испещрены именами влюбленных. Веронике бросилось в глаза обилие китайских иероглифов, некоторые из которых были выписаны с поистине шедевральной четкостью. Наверное, только китайцы способны заниматься каллиграфией в такой толкотне.

Предусмотрительные веронцы налепили на стены арки специальное покрытие, нечто вроде огромных белых бумажных листов – пишите на здоровье. Интересно, что они делают со старыми листами, подумала Вероника. Уничтожают? Или бережно хранят как будущую историческую ценность? Лучше бы хранили, ведь каждая надпись – это частичка чьей-то души, можно сказать – историческая деталь.

То ли покрытие давно не сменяли, то ли сегодня было особенно много желающих оставить след в истории, но свободного места на стенах практически не было. Некоторые находили выход из положения, оставляя свои надписи поверх других, но Веронике виделось в этом какое-то кощунственное неуважение. Подчиняясь внезапно накатившему порыву, она присмотрелась, нашла крохотное свободное пространство, достала из сумки ручку, нарисовала красивое выпуклое сердечко и своим мелким бисерным почерком вписала в него «Вероника + Александр».

Пусть не сбудется. Пусть это всего лишь мечта. Пусть листы с именами влюбленных не хранятся в каком-то местном подвале, а выбрасываются или сжигаются. Ничто не исчезает бесследно, след всегда остается.

Вероника вышла из арки, зачем-то перевернула бейсболку козырьком назад, словно отмечая что-то, и отправилась гулять по Вероне. Шла куда глаза глядят, не имея никакой цели и не сверяясь с картой в путеводителе. Только старалась выбирать улочки, где было поменьше народу. Полакомилась на ходу мороженым, послушала игру уличного скрипача (дядечка не только профессионально владел смычком, но и душу вкладывал – у скрипачей это сразу чувствуется, с душой играет или нет), купила магнитик на холодильник с изображением местного Колизея, называемого Ареной. Чудесное изобретение эти магнитики – их можно не только разглядывать, освежая впечатления, но и менять местами, расставляя по-новому. Перетасуешь магнитики – и появляется ощущение того, что началась новая жизнь. С чего начинается новая жизнь? С перемен, пусть даже и небольших.

Настроение было хорошим, солнечным, под стать погоде, под стать Вероне, но с привкусом легкой грусти, неуловимой такой горчинкой. Здорово бродить по Вероне беззаботной туристкой, но еще лучше бродить по Вероне не одной. Держаться за руки, переглядываться, обмениваться комментариями по поводу увиденного, тянуть друг друга на перекрестках в разные стороны… Изрядно устав, Вероника сверилась с картой и направилась к главной площади, чтобы напоследок побывать в веронском Колизее. Тоже ведь достопримечательность, да еще античная, две тысячи лет с гаком простояла.

Не дойдя до площади, Вероника развернулась на ходу и, убыстрив шаг, пошла к дому Джульетты. Свернула в арку, нашла свою надпись, протиснулась к ней, повторяя «Excuse me», достала из сумки упаковку одноразовых влажных салфеток и затерла имена, вписанные в сердечко. Само сердечко оставила – пусть.

Так лучше. Свобода – это правильно осознанные возможности. А счастье – это тщательно выверенные желания.

Хорошо быть свободной и счастливой.

Хорошо неторопливо идти по улицам Вероны.

Хорошо неторопливо идти по жизни, не боясь никуда опоздать. Ведь сказал же поэт: «Остается одно: по земле проходить бестревожно. Невозможно отстать. Обгонять – только это возможно»[41]. А поэты не врут. Во всяком случае – в стихах.

20. Из интервью доктора Берга журналу «Мега-макси»

– Большинство людей хочет быть красивыми. Какого человека можно назвать красивым? Есть ли какой-то стандарт у врачей?

– Все очень индивидуально, поэтому невозможно втиснуть такое понятие, как красота, в рамки некоего стандарта. Каждый красивый человек красив по-своему. Идеал красоты у каждого свой. Люди идут на пластические операции в первую очередь для того, чтобы нравиться самим себе. Я скажу так – красивый человек – это тот, на которого приятно смотреть. Прежде всего – ему самому.

– Вы с детства мечтали стать пластическим хирургом?

– С выбором специальности я определился не сразу, но стать врачом собирался с детства.

– Почему вы выбрали именно пластическую хирургию?

– Потому что она мне нравится. Это как любовь – выбираешь то, что нравится, или того, кто нравится. Все профессии хороши, но среди них есть одна-единственная, которая твоя.

– Что самое сложное в вашей работе?

– Принимать правильные решения.

– Что самое приятное в вашей работе?

– Результат. Когда ты видишь, что натворил, и радуешься этому.

– А что самое неприятное?

– Говорить пациентам «нет» или «это невозможно».

– Часто приходится говорить такое?

– К счастью, нет. Но хотелось бы вообще не говорить. За каждым «нет» стоит чье-то нереализованное желание, чья-то боль.

– Вот вы употребили слово «боль». А ведь на самом деле вы не лечите болезни, а устраняете какие-то внешние дефекты, с которыми можно спокойно жить. Значит, не так уж и страшно сказать «нет». Это же не приговор. Или я ошибаюсь?

– Дефект внешности – это дискомфорт. Иногда этот дискомфорт настолько силен, что люди начинают всерьез задумываться о суициде. Говорить пациенту «нет» всегда больно.

– Даже если он хочет сделать операцию, с которой вы не согласны?

– Если я с чем-то не согласен, то я объясняю причины, и пациенты со мной соглашаются. Главное – найти правильные слова и доходчиво объяснить. «Нет» я говорю, когда не могу что-то сделать, не имею такой возможности. Должен бы, а не могу. Хотел бы, а не могу. К сожалению, возможности медицины, и пластической хирургии в частности, пока не безграничны.

– Бытует такое мнение, что у пластических хирургов легкая работа, потому что их пациенты не умирают. Как вы прокомментируете это утверждение?

– Со стороны почти все кажется легким и простым. Я бы не назвал свою работу легкой. Что же касается того, что «пациенты не умирают», это, увы, далеко не так. Любая операция несет в себе определенный риск.

– Вы предупреждаете своих пациентов о возможных последствиях и осложнениях?

– Всегда. Это моя обязанность.

– Но они все равно соглашаются на операцию. Почему?

– Потому что хотят быть красивыми. Потому что доверяют врачам.

– А как быть, если пациент не доверяет врачу?

– Искать другого врача. Такого, которому можно доверять. Я часто повторяю, что сотрудничество без доверия невозможно. Я должен знать, что пациент мне доверяет, что он искренен со мной.

– Для чего нужна эта искренность? Она создает определенный настрой, комфорт?

– Искренность в первую очередь нужна для понимания мотивов, побуждающих человека к операции. Не зная мотивов, я не возьмусь за операцию, потому что не буду отдавать себе отчета в том, смогу ли я достичь нужного результата. Возможно, игра не стоит свеч. Возможно, пластическая операция нужна не сама по себе, а является некоей сублимаций, имитацией каких-то жизненных перемен… А иногда я вижу, что внятного мотива не существует, что человек не совсем адекватно воспринимает действительность… прошу прощения, это я совсем не в ту степь, как говорится.

– Нет-нет, очень даже в ту. Если я правильно вас поняла, то человек, который пришел к вам с деньгами и готов заплатить за операцию, тем не менее должен объяснить вам, зачем он на эту операцию идет, зачем она ему нужна. Простите мне такое сравнение, но когда я делаю дома ремонт, я высказываю мастерам свои пожелания, без мотивов…

– Я понял вашу мысль. С ремонтом – проще, в крайнем случае можно перекрасить стены или заменить плитку на паркет. С внешностью сложнее, человеческий организм, он такой непростой… И – результат, я уже говорил, что я должен знать мотивы, чтобы оценить как необходимость операции вообще и возможность достижения желаемого результата, так и адекватность пациента. Образно говоря, с желанием сделать ринопластику могут обратиться разные люди. К примеру, молодая актриса хочет сделать операцию, потому что крупный нос снижает ее профессиональную востребованность и является существенным препятствием для карьеры. Мотив ясный, обоснованный. Другой пример – женщина, давно состоящая в браке, замечает, что муж к ней охладел, и хочет изменить форму носа, чтобы стать более привлекательной и сохранить семью. Форму носа я изменить могу, но я не могу гарантировать, что ринопластика поможет сохранить семью. Я постараюсь объяснить это, попрошу не торопиться, еще раз как следует все обдумать. Возможно, в этом случае понадобится консультация психолога, возможно, даже и не одна. Если же взять и прооперировать, не вникая в нюансы, то есть – в мотивы, то можно получить в итоге негатив вместо позитива. Сначала надо подумать, а потом уже делать. Третий пример, и поверьте, я его не выдумал – приходит женщина и говорит: «Что-то мне скучно стало, доктор, давайте, что ли, нос мой из прямого сделаем курносым». В таком случае я попробую разговорить человека, наладить контакт, докопаться до истинных побуждений, но если я пойму, что человек идет на операцию «от нечего делать», то я ее делать не стану.

– И позволите клиенту уйти к менее разборчивым конкурентам, которые не станут задавать лишних вопросов?

– Да, позволю.

– Но вы только что сказали, что не любите говорить пациентам «нет».

– Не люблю, но приходится. И потом, я главным образом имел в виду те случаи, когда надо бы сделать, а нет возможности. Это же разные вещи.

– Если пациент колеблется, сомневается и не знает, с чего бы ему начать, с какой именно операции, вы можете что-то посоветовать?

– Да, конечно. В таких случаях единственно верный совет – подумать еще. Другое дело, если пациент знает, чего он хочет, но надо определиться с методикой. Тогда я советую наиболее подходящую.

– Наиболее быструю?

– Наиболее безопасную и результативную. Быстро – еще не означает хорошо. Можно поспешить и вместо того, чтобы удивить окружающих, насмешить их.

– Влекут ли за собой изменения внешности какие-то внутренние перемены?

– Да, конечно. Человек внешне меняется к лучшему, начинает чувствовать себя комфортнее, добреет, начинает иначе смотреть на жизнь. Все взаимосвязано.

– Александр, а вы можете привести примеры того, как после сделанной вами операции у человека круто поменялась жизнь? Примеры того, как вы изменили чью-то жизнь к лучшему. Реально изменили.

– Я не хочу приводить примеры. Даже если не называть имен, человек может прочесть это интервью, узнать себя, и ему может стать неприятно… Давайте говорить обо мне, о моей профессии, о моих коллегах, но не о моих пациентах. Тем более что жизнь меняю не я, а сам человек. Изменения во внешности придают уверенности в себе, стимулируют, побуждают к каким-то действиям, достижениям, свершениям. Я всего лишь делаю свое дело.

– Хорошо. Тогда у меня такой вопрос – а вы сами способны улучшить свою внешность при помощи операции?

– Вы считаете, что мне есть над чем задуматься? (Смеется.) А почему бы и нет? Ничто человеческое мне не чуждо и стремление к красоте в том числе. Возможно, когда-нибудь я решу изменить что-то в своем облике. Пока что я об этом не думал.

– Александр, а как вы относитесь к такой неоднозначной теме, как смена пола? Не секрет, что далеко не все пластические хирурги соглашаются делать подобные операции.

– Если человек реально нуждается в смене пола, если он не ассоциирует себя с тем полом, который достался, так сказать, от рождения, то пол надо менять. Этот вопрос не решается сразу, в одночасье, ему предшествует длительное обследование, определенная подготовка. Поменять пол ради развлечения вряд ли возможно. Я отношусь к этим операциям точно так же, как и ко всем остальным своим операциям.

– Вам доводилось менять кому-то пол?

– Мне доводилось делать некоторые операции из этого комплекса. Смена пола – это же не одна операция, а несколько операций, которые делаются поэтапно. Долгий процесс. Знаете, в этом случае сама готовность человека пройти все эти этапы уже говорит о том, что ему это действительно нужно.

– У вас не было ощущения того, что вы совершаете нечто запретное, вторгаетесь в высший промысел?

– Нет, не было. Я делал то, что должен был делать. Того, что я считаю запретным, я не делаю.

– А можно ли узнать, что вы считаете запретным?

– То, что идет во вред пациенту или идет вразрез с законами.

– У вас есть любимые и нелюбимые операции? Есть такие, которые вы хотите делать, и такие, которые вы делать не хотите?

– Нет. Я не делю операции на любимые и нелюбимые. Только на простые и сложные. Знаете, как только человек начинает в рамках своей специальности рассуждать о том, что это он хочет делать, а то не хочет, он сразу же умирает как профессионал. Если считаешь себя профессионалом, то обязан уметь все.

– А вы считаете себя профессионалом?

– Я смею надеяться на то, что мои коллеги считают меня профессионалом. Сам я вечно недоволен собой, мне кажется, что вот это можно было бы сделать лучше, и это вот тоже я сделал не так уж хорошо… Такое вот перманентное самоедство.

– У вас есть хобби?

– Есть. В свободное время я занимаюсь изучением истории своего рода, поиском своих корней. Кроме этого я увлекаюсь каллиграфией. Когда-то серьезно занимался айкидо. К сожалению, сейчас на айкидо не остается времени.

– На мой взгляд, врачебная профессия как-то не очень вяжется с восточными единоборствами. Или я ошибаюсь?

– Наверное, ошибаетесь. К тому же все восточные единоборства это в первую очередь философия, концепция жизненного пути, и только во вторую – собственно единоборство. Айкидо привлекло меня гармонией, заложенной в его основу. И это как раз очень вяжется с моей профессией, ведь я стараюсь сделать людей красивее, а красота – это гармония. Любое проявление красоты изначально гармонично. Без гармонии нет красоты.

– Как вы хорошо объясняете…

– Это часть моей работы.

– Если бы вы начали жизнь заново, то стали бы пластическим хирургом? Только честно, положа руку на сердце.

– Стал бы, непременно стал. (Смеется.) Только давайте я не буду начинать жизнь заново, потому что моя меня вполне устраивает.

Продолжение следует.

Примечания

1

La belle Hélène – Елена Прекрасная (фр.).

2

Хедхантер (дословно «охотник за головами» – от англ. head – «голова» и «hunter» – охотник) – человек, занимающийся поиском и переманиванием нужных компании работников.

3

Счастье и стекло, как же легко они бьются (нем.).

4

Театральный институт имени Бориса Щукина, ранее – Высшее театральное училище имени Б. В. Щукина.

5

Высшее театральное училище (институт) имени М. С. Щепкина при Государственном академическом Малом театре.

6

ТЮЗ – Театр юного зрителя.

7

Предельный возраст членства в комсомоле.

8

Искаженная цитата из стихотворения С. А. Есенина «Мой путь».

9

Script supervisor (англ.) – помощник режиссера по сценарию.

10

Н. Олев. Леди Совершенство. Песня из фильма «Мэри Поппинс, до свидания».

11

Магия красоты (итал.).

12

Красная полоса отделяет так называемую первую или стерильную зону (сюда входят помещения, в которых соблюдают наиболее строгие требования асептики, – операционный зал, стерилизационная) от других помещений операционного блока. Красную полосу можно переходить только в специальной одежде, бахилах и хирургической маске.

13

Aesthetic Plastic Surgery – издание Международного общества пластических и эстетических хирургов (ISAPS – International Society of Aesthetic Plastic Surgery), также является официальным журналом Европейской ассоциации общества эстетической пластической хирургии (EASAPS), Индийской ассоциации эстетических пластических хирургов (IAAPS) и общества Бразильских пластических хирургов (SBCP).

14

Лейкоз (лейкемия) – группа заболеваний, характеризующихся трансформацией нормальных кроветворных клеток в злокачественные.

15

В чем сомневаешься, того не делай (лат.).

16

Первая строка стихотворения В. Я. Брюсова «Юному поэту».

17

В. Кузьмин. Смешное сердце.

18

Знаменитая фраза из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев».

19

В. Высоцкий. Семейные дела в Древнем Риме.

20

«Пусть будет так, пусть будет так, пусть будет так, пусть будет так. Шепот мудрых слов. Пусть будет так…». Отрывок из культовой песни группы The Beatles «Let It Be».

21

Маммопластика – пластическая операция на молочной железе.

22

Ab ovo – в буквальном переводе «от (начиная с) яйца». Устойчивый фразеологический оборот, обозначающий «с самого начала». В сатирах Горация «ab ovo» употребляется в словосочетании «от яиц до яблок» («ab ovo usque ad mala»), то есть от начала и до конца трапезы (у древних римлян обед начинался яйцами и заканчивался фруктами).

23

Рим. 12:19.

24

Терпение приносит розы (нем.).

25

До 1924 года Ульяновск назывался Симбирском, а затем был переименован в память об уроженце города Владимире Ульянове (Ленине).

26

Искусственной вентиляции легких.

27

Аппарат, воздух в котором циркулирует по замкнутому кругу. В таких аппаратах есть абсорбер – фильтр, улавливающий избыток углекислого газа из воздуха, которым дышит пациент.

28

Если в аппаратах искусственной вентиляции легких и ингаляционного наркоза отсутствует контроль содержания кислорода во вдыхаемой газовой смеси, то для обеспечения адекватного дыхания пациента необходимо использовать газоанализатор – прибор, показывающий соотношение газов во вдыхаемом воздухе.

29

То есть потомки Рюрика, легендарного основателя Новгородского княжества на Руси.

30

Casus belli – юридический термин из римского права: формальный повод для объявления войны.

31

Секрет Полишинеля – секрет, который на самом деле известен всем.

32

Злорадство – лучшее из удовольствий (нем.).

33

Мишель де Монтень (1533-1592) – французский писатель и философ эпохи Возрождения, автор книги «Опыты».

34

Б. П. Полоскин. Я люблю.

35

Умение угодить всем людям есть искусство, которое никому не доступно.

36

Категорический императив – этическая концепция, согласно которой нравственные принципы человека существуют независимо от окружающей внешней среды.

37

Буратино должен умереть (англ.).

38

«И в небе и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио» (Трагедия «Гамлет», акт I, сцена IV, перевод М. Лозинского).

39

Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта. Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

40

Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта. Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

41

Иосиф Бродский. От окраины к центру (1962).

Content

Вадим Норд
Вероника желает воскреснуть

1. Тот самый последний шанс

2. Пластический хирург

3. Через тернии к славе

4. Лучшее – враг хорошего

5. Мастер-класс

6. С кем можно застрять в лифте

7. Quid dubitas, ne faceris

8. Ставка больше, чем выигрыш

9. Не пропадай

10. Мафия Обещалкиных

11. Сюрприз

12. Клиническое интервью

13. Десять раз по десять копеек

14. Луч света

15. Гротескный детектив

16. Корпоративная корреляция

17. Buratino must die

18. Совершенное несовершенство

19. Каламбур

20. Из интервью доктора Берга журналу «Мега-макси»

Примечания