Вячеслав Пьецух

Плагиат

Повести и рассказы

От автора

Плагиат (от лат. plagio, похищаю) – литературное воровство, когда писатель или художник выдает чужое произведение за свое.

Полный толковый словарь иностранных слов Н. Дубровского.

Москва, 1905г.

Однако в том случае если автор сам признает за собой сей грех и даже простодушно называет свое сочинение «плагиатом», то это уже как бы не полное, а относительное воровство.

Тем более что фабульная основа — категория бессмертная, кочевая, как Вечный Жид, то есть она переходит по наследству от одного поколения писателей к другому наравне со словарным запасом и законами языка.

К тому же литература и жизнь не стоят на месте, а непрестанно развиваются в непонятном направлении, и если позавчера странствующий рыцарь был олицетворением благородного беспокойства, то сегодня может случиться так, что настоятельно требуется изобразить его в качестве баламута и дурака. Или наоборот.

Причем нельзя сказать, чтобы автору нечего было представить своего, единственного, рожденного и выстраданного собственным разумом, а именно что гуманистические идеи, настоятельно требующие художественной обработки, —  наперечет. Так, в свое время «Сказание о Гильгамеше» само собой перетекло в «Илиаду», та превратилась в «Гаргантюа и Пантагрюэля», эти трансформировались в «Божественную комедию» и в конце концов явилась «Война и мир».

С другой стороны, великие предшественники так много начудили по линии художественной обработки, что им остро хочется надерзить. И надерзить предпочтительно на их собственном материале, желательно устами их же персонажей и по возможности тем же самым каноническим языком. Например, Гоголь доказывал, что в XXI столетии русский человек станет совершенен духом, совсем как Александр Сергеевич Пушкин. А он почему-то получился невежа и обормот. Так же любопытно было бы перенести чеховских героев, сто лет тому назад бредивших светлым будущим, в наш злополучный век. То-то они заскучали бы по крыжовенному кусту. Отсюда и «Плагиат».

Льву Николаевичу

Баллада о блудном сыне

Детство

Когда я родился, Москва была совсем не та, какая она теперь. Тогда наша столица, на манер яичницы по-крестьянски, состояла из разных разностей, например: арбатского малолюдства, бедности, имперского неоклассицизма с бантиками, битком набитых трамваев, которые противно визжали на поворотах, деревянных домиков самого провинциального вида, трофейных автомобилей, инвалидов, заборов, покрытых матерными инскрипциями, дворников в белых фартуках, бараков, провонявших селедкой и жареным луком, гигантских портретов вождей на кумачовом фоне, конского навоза обочь тротуаров, офицерских шинелей, бандитов и запаха пирожков. Тогда еще Москва кончалась на Окружной железной дороге, Черемушки были обыкновенной деревней, и сразу за Калужской заставой начинался большой пустырь.

В те годы москвичи, жившие по ту сторону Садового Кольца, если смотреть с каланчи сокольнической пожарной части, считались людьми особенного разбора, то есть считались между нами, обитателями окраин, которые, кажется, и тогда составляли огромное большинство. Самих же себя — насельников Перова, Нижних Котлов, Измайлова, Останкина, Марьиной Рощи и прочая, и прочая — мы без обиды трактовали как более или менее простонародье, черный московский люд. Но, в свою очередь, нас считали аристократами жители ближних подмосковных поселков и деревень.

Я родился как раз на границе Москвы окраинной и ближнего Подмосковья, за Преображенской заставой, в селе Черкизове, в двух трамвайных остановках от первого очага европейской цивилизации — кинотеатра с мудреным названием «Орион».

Надо полагать, довольно долго география моей жизни ограничивалась размерами нашей комнаты, в которой вместе со мной существовали мать, отец, старший брат, потом скончавшийся от менингита, и няня Ольга Ильинична Блюменталь. Няня была еврейка, но из прогрессисток последнего имперского поколения и не водилась со своей богатой родней, ни слова не знала на жаргоне (а может быть, притворялась, что не знала) и считала еврейство пережитком античности, который рассосется во времени, как в человечестве растворились бургунды и вотяки. Когда я смотрел на ее милое, улыбчивое лицо с несколько выпученными глазами, то всегда спрашивал себя: отчего это быть евреем так же неприлично, как матерщинником, воришкой и, наверное, вотяком?..

Размер нашей комнаты не превышал десяти квадратных метров, но, правда, потолок был очень высокий, и по малости мне всё казалось, будто бы повыше абажура уже начинаются облака. Главной достопримечательностью этого помещения была голландская печка высотою почти до потолка, с медной отдушиной и слегка пожелтевшими изразцами, которые от старости подернулись паутиной тонких-претонких трещин, вечно складывавшихся то в профиль, то в географическую карту, то в какие-то древние письмена. Интересно, что топилась наша голландка не из комнаты, а из прихожей, по барскому образцу.

Сразу за печкой стояла моя детская кроватка, железная, выкрашенная больничной краской, с веревочной сеткой ромбами, которая не давала мне вывалиться вовне. На самых первых порах это «вовне» представлялось опасным, даже враждебным, поскольку по выскобленному полу временами проскальзывала мышь, и предметы смотрели пугательно, особенно радиоприемник «Телефункен», который моргал зеленым глазом и говорил непонятные, угнетающие слова. Сейчас кажется, что зачаточное понятие о родине возбудила во мне именно моя детская кровать — такое огороженное со всех сторон, теплое, пахнувшее крахмалом пространство, где тебя точно никто не обидит и не предаст. Помнится, я часами простаивал в ней, будто на капитанском мостике, ухватившись, словно за поручень, за обвод сетки, и наблюдал окружающий мир, как если бы это были неизвестные острова.

Вот родительская кровать красного дерева, необъятная в длину и ширину, на которой, по моим расчетам, могло бы поместиться все население нашей коммунальной квартиры плюс молочница Татьяна и дворник Афиноген. Вот трюмо (еще бабушкино трюмо) с тонкими вазочками из прозрачного стекла на один цветок, статуэткой, изображающей Адетту на полупальцах, шкатулкой с сокровищами и граненым флаконом, в котором держали вонючий одеколон. Вот отцовский письменный стол у окна, со множеством ящиков, где водится пропасть любопытных вещей, как-то: сломанный фотоаппарат размером чуть ли не со спичечный коробок, патефонные иголки, которыми ловко отколупывать оконную замазку, турецкий нож; на столе стоит проклятый «Телефункен», вывезенный отцом из Германии вместе с портативным патефоном, персидским ковром и выходным костюмом модели «гольф». Вот окно и вид из окна: палисадник с георгинами, наша немощеная улица, бревенчатый дом напротив, почерневший от дождей, с резными наличниками, левее — чугунная колонка, выкрашенная голубой краской, из которой мы берем воду, правее — чей-то глухой забор.

Далее в нашей комнате располагались старинный застекленный поставец, заменявший нам буфет, топчан, на котором спала няня Ольга Ильинична, и этажерка с книгами, почему-то нимало меня не интересовавшими до тех самых пор, пока я не выучился читать. Посредине комнаты стоял стол, на котором спал мой старший брат в его бытность с нами; в дневное время суток столешница была покрыта зеленой плюшевой скатертью с бахромой.

Этой микрогеографией исчерпывалось мое представление о макромире, наверное, лет до трех, хотя меня дважды в день возили в плетеной коляске гулять по улице и двору; странно, что в младенчестве разум совсем не аккумулирует новые впечатления, тогда как играючи осваивает самые трудные языки. Первое же мое воспоминание о большом мире таково: я сижу один на одеяле, расстеленном под каким-то кустом у нас на дворе, и держу в руках резиновый мячик, наполовину синий, наполовину красный, от которого пахнет как от нашей москательной лавки на углу улицы Хромова и Зельева переулка, где, в частности, продавалась металлическая посуда, гвозди и керосин. Следовательно, мне уже давали кое-какую волю, но за ворота еще долго не выпускали, так как по нашей улице два-три раза в день проезжали грузовики (легковые автомобили тогда еще были в редкость по окраинам), и даже взрослые боялись их как огня. Оттого в течение многих лет география моего детства была ограничена двором, но, впрочем, предосторожности оказались напрасными — в 1955 году возле дровяного сарая меня сбил пьяный мотоциклист.

Двор наш, который поди и сейчас показался бы просторным, в детстве представлялся бесконечным, как вселенная, так что в нем постоянно находились неисследованные уголки. Прямо напротив черного хода открывалась поляна, частью вытоптанная, частью поросшая муравой. По левую руку был сад, где росли яблони, сливовые и вишневые деревья, крыжовенные и смородиновые кусты. За садом стояла банька, в которой мылись, стирали и рожали поколения моих предков, а при мне уже жила бывшая прислуга Марья Ивановна, ее муж Степан, которого никогда не видели трезвым, и их сын Борька по прозвищу Шмаровоз. За банькой были заросли конопли; вот ведь как время летит: сейчас за эту коноплю полдома пересажали бы, а тогда она росла себе и росла.

По правую руку чередой стояли сараи, в которых держали всякую всячину, но по преимуществу березовые дрова. Запасались ими по осени, и где-то в начале октября у нас на дворе то и дело появлялся одноглазый мерин Задор, запряженный в телегу на резиновом ходу, которая была нагружена березовыми чурками и рамой кубометра, сваренной из железного уголка. За сараями была помойка, то есть большой дощатый ящик, похожий на секретер, который распространял тошнотворный запах в диаметре от крайнего сарая до кучи битого кирпича.

Вся эта география с трех сторон была огорожена сплошным забором в человеческий рост, а с улицы — палисадником по фасаду и двумя огромными воротами на массивных петлях, которые скрипели душевынимательно, как визжит ножик, царапающий по стеклу. Странно сказать, но все это была Москва — в десяти минутах неспешной ходьбы уже тренькали трамваи и фланировала, по тогдашним моим понятиям, праздничная толпа…

Ничего этого теперь нет. Видимо, нигде так искрометно не бежит время, как в России, хотя по существу в ней не меняется ничего. Ведь и пятидесяти лет не прошло, а решительно не узнать географии моего детства, точно ты спьяну очутился в другом городе, —  всё другое, одна Яуза, образец постоянства, как текла себе с юго-востока на северо-запад, так по-прежнему и течет. Под стать ей разве что вечная обостренная памятливость детства, которую объяснить можно, постичь нельзя. Почему, спрашивается, я ни синь пороху не помню, что любопытного произошло со мной в 1981 году, но вижу, точно это было вчера, как Борька Шмаровоз вертит над головой благим матом орущего кота, держа его за пушистый хвост…

По мере приближения к школьному возрасту мой большой мир постепенно расширялся, расширялся, и потом я уже забредал столь далеко, что не раз пугался не на шутку, обнаружив себя в нескольких кварталах от дома, в местах настораживающе-незнакомых и романтически-невозможных, как Принцевы острова. Но сначала я освоил нашу улицу, сплошь состоявшую из одноэтажных и двухэтажных бревенчатых домов, одной стороной упиравшуюся в Халтуринскую улицу, а другой — в Преображенский Вал, где было уже настоящее городское движение, попадались даже экскурсионные автобусы, видимо, сбившиеся с маршрута, «опель-адмиралы» с брезентовым верхом и огромные телеги, обитые жестью, которые собирательно назывались — ломовики. На нашей улице стояло кирпичное здание школы, куда меня впоследствии записали восьми лет отроду, детская библиотека, похожая на сельскую, маленькая фабрика, где шили рабочие рукавицы, —  больше достопримечательного не было ничего. За Халтуринской улицей открывался довольно большой Черкизовский пруд, из которого вытекала река Хапиловка, грязная и зловонная, почему-то часто вторгавшаяся в мои сны: мне снилось, будто бы я купаюсь в этой самой Хапиловке среди гадов и каракатиц мелового периода, которые норовят меня укусить.

А за Преображенским Валом начиналась настоящая, форменная Москва. Тут уже сплошь стояли огромные каменные дома, проезжая часть была вымощена булыжником, блистал кинотеатр «Орион» с небольшим садом на задах, где еще при нэпе наладили тир и продажу пива, прохаживались милиционеры, которых тогда называли милицейскими, в кубанках и красным шнуром на шее, тянувшимся к тяжелой, толстокожей, коричневой кобуре. С противоположной стороны мир кончался на Метрогородке, где, по-видимому, в тридцатые годы жили строители московской подземки, а за ним начинались гиперборейские просторы, и так до самого острова Сахалин.

Даром что мы считали себя полноправными москвичами, в центр города я в детстве выбирался считанные разы. Каждый раз это было настоящее путешествие, связанное с известным риском, и в пределах Садового Кольца я чувствовал себя первопроходцем и чужаком. Я боялся переходить улицы и ступать на ступеньки эскалатора в метро, пугался клаксонов и прохожих в редких тогда темных очках, меня смущало многолюдство, незнакомые запахи, буйство вечерних огней, невиданные одежды, —  словом, в своем родном городе я был сущий провинциал.

Впоследствии моя личная география значительно расширилась и простерлась вплоть до монгольских степей и непролазных снегов канадского острова Ньюфаундленд, но никогда я не испытывал того нервного восторга, как при переезде из своего Черкизова на Арбат. Любопытно, что с годами география стала сужаться, и мне отлично известно, до каких пределов она ужмется в конце концов.

Уже после того как я освоил свой двор, но прежде моих первых вылазок за ворота, мне предоставили свободу передвижения по всему нашему дому — от подвала до чердака. Теперь такие дома можно встретить только в глубокой провинции — двухэтажные, обитые тесом, крытые железом, которое насквозь прогнивало регулярно на каждый десятый год, —  а в пору моего детства ими было застроено пол-Москвы. Кроме них по окраинам господствовали строения как бы дачной архитектуры, с башенками, шпилями, верандами, застекленными красным и зеленым стеклом, а также уже упомянутые бараки, по которым ютилась тогдашняя беднота. Кстати заметить, от нынешней бедноты она отличалась тем, что была поразительно многодетна, и того ради собирала по соседям бросовую одежду, ходила в галошах на босу ногу, по праздникам безобразно пьянствовала под гармошку и питалась исключительно селедкой, дешевле которой тогда не было ничего. Что там ни говори, а за последние пятьдесят лет русский люд сказочно разбогател, но в том-то опять же и заключается загадка вообще загадочной нашей жизни, что в Европе мы, как и прежде, беднее всех.

Так вот в нашем доме было всего четыре коммунальные квартиры, по две на этаж, две лестницы — парадная, с мраморными ступенями, и «черная», сплошь деревянная, —  двухместная уборная внизу и вверху, замечательные такой слышимостью и вонючестью, что в сознательные годы было жутко туда ходить. Со двора наш дом украшали четыре застекленные веранды, по одной на квартиру, где при моей прабабушке сумерничали за самоваром и развлекались игрой во «флирт», а в мое время выставляли всякую рухлядь и хозяйки сушили постиранное белье. Слева от «черного» крыльца была выгребная яма, еще издали дававшая о себе знать, которую раз в полгода приезжали чистить золотари. В нижних квартирах имелись подполы, где держали кушанья в огромных кастрюлях, соленья в бочонках и разные овощи про запас. Один раз я по малолетству свалился в подпол и чудом остался жив.

В квартире №1 обитала собственно наша семья, сумасшедший Александров (то есть настоящий сумасшедший, воображавший себя прокурором Московской области) и старуха по прозвищу Колдунья с великовозрастным сыном Костиком и снохой. Костик ловко мастерил бумажные вертушки на палочках, и детвора его любила, а мать Колдунья была старуха злобная, ругательница и во время приступов вражды между нашими семьями делала нам такие гадости, в какие теперь и поверить трудно, например, возьмет и потихоньку положит обмылок в суп. В квартире напротив жили порознь две одинокие старухи, занимавшие крохотные комнатки, пожилой охотник, кажется, действительно ничем, кроме охоты, не занимавшийся и постоянно раздававший соседям подсушенные крылья селезней, плюс семья железнодорожника Прыщева, состоявшая из его жены, двух дочерей и древней-предревней матери, которая ослепла еще в Первую мировую войну, и про нее говорили — «выплакала глаза». В квартире над нами жили наши близкие родственники, всё потомство моей прабабушки женского пола, за исключением дяди Толи Черкасова, горького пьяницы, умудрявшегося пропивать даже женино поношенное белье. В квартире же №4 на втором этаже собрался своего рода интернационал: тут жила чета латышей с дочкой Алисой, моей ровесницей, семья высланных в центральные губернии еще по следам восстания 1863 года поляков во главе с Ядвигой Станиславовной Кавалерович, которая кругло выговаривала звук «л» и поражала нас деликатными, немосковскими повадками, и наш дворник, татарин Афиноген. Все квартиры были похожи друг на друга, как похожи собачьи конуры, однако, помимо мест общих, обыкновенных, были в нашем доме и таинственные места. Во-первых, чердак; мы много раз обследовали его на пару с Борькой Шмаровозом, надеясь обнаружить средневековые доспехи или клад старинных монет, но нашли только конский череп почему-то, цирковую афишу, относившуюся к 1911 году, и амбарный замок размером с футбольный мяч. Вo-вторых, чулан; мне отчего-то чудилось, что в нашем чулане непременно должен начинаться подземный ход, который мог вести, положим, к церковке на берегу Черкизовского пруда или в тюрьму под странным названием «Матросская Тишина».

В сословном отношении население нашего дома было скорее однородным, всё окраинный московский демос и простота, но среди обитателей нашей улицы уже встречался чужеродный, как бы аристократический элемент. Так, в доме напротив сплошь жила старая московская интеллигенция из Барановых и Кривцовых (уж не потомки ли последние были знаменитого декабриста?), которые отличались такой кротостью, покладистостью, что даже не оборачивались, когда наши уличные мальчишки дразнили их унизительными словами, а то и бросали вслед мелкие фракции кирпича. Кажется, кто-то у них сидел.

Мне с младых ногтей претила не то что всяческая жестокость, но даже простая неблагорасположенность к человеку, тем более не спровоцированная ничем, и во мне что-то обмирало и обрывалось, когда я встречался с таинственной, отталкивающей, бесконечно пугающей силой, побуждающей людей ни с того ни с сего обижать соседей или вертеть кошек над головой. И вот поди ж ты: меня тоже раздражали Барановы и Кривцовы своей вечной опрятностью, смирением и невозмутимостью в ответ на глупые выходки простонародья, каковые качества точно были паче гордости и нестерпимее хвастовства. Какими-то они казались противно чужими, эти люди, иноземными и по-настоящему сердили своей непохожестью на обыкновенное большинство. Помню, как Иннокентия Баранова, бывшего старше меня года на два, тогда первоклассника, спросил старик-завуч, живший с ним по соседству:

— Ты почему, Баранов, плохо учишься, отвечай?!

Кеша ответил:

— Потому что во многие знания многая печали.

И я отлично помню, как этот ответ меня озадачил и рассердил. Видимо, в то время мое детство было на исходе и ангельское во мне постепенно угасало, коли я уже был способен злиться и не любить.

На противоположной стороне улицы, рядом с Барановыми и Кривцовыми, обитала как бы племенем такая несусветная чернь, что даже обыкновенное большинство относилось к ней несколько свысока. Они были неясной национальной принадлежности, с европейскими чертами, но скуластенькие, и при этом отличались каким-то спотыкающимся произношением и немосковскими обычаями, чего ради каждый из них носил собирательное прозвание — печенег. Эти самые печенеги были прямо библейской беднотой, чуть ли не до лохмотьев, и наша улица постоянно собирала для них то детские вещи, то предметы мелкого обихода, то медными деньгами на еду; тогда еще существовала по окраинам своего рода общинность, народная солидарность в противовес людоедской направленности русского государства, и поделиться с соседом было таким же естественным побуждением, как попить; сдается, народы тоже по временам впадают в детство (например, под видом социальных революций), а потом выпадают из него больно и тяжело.

В двухэтажном бараке, населенном печенегами, постоянно случалось что-нибудь ужасное, неслыханное, вносившее в жизнь нашей улицы остродраматический элемент. То состоится дикая драка с применением рубящего оружия, то ребенок обварится кипятком, то удавится многодетная мать, и ее тело, завернутое в грязную простыню, зачем-то выставят напоказ. Разве еще у нас отличались супруги Ковалевы, то есть военный летчик Сергей Ковалев раза два в неделю гонялся с ножом по улице за своей Клавдией Ковалевой, а так жизнь текла мирно, благопристойно, и целым событием, живо занимавшим детей и взрослых, могли послужить новые сапоги дворника Афиногена или чей-нибудь пропавший велосипед.

Однако же были на нашей улице и люди по тогдашним понятиям фантастически богатые, но они не только не кичились своим достатком, а тщательно скрывали его от взыскующих глаз соседей, поскольку по какой-то таинственной причине благосостояние в те годы всем было сильно не по нутру. Вероятно, на фоне всеобщей бедности, причем бедности как способа существования и государственной философии, даже простая обеспеченность представлялась противоестественной и воспринималась как психическая болезнь. Много, если наши богачи позволяли себе пыжиковый воротник на новое пальто, подбитое ватой, и только в родных стенах, за запертыми дверями, роскошествовали почем зря. Я как-то попал в дом к директору комиссионного магазина (сейчас уже не упомню, по какому случаю) и был несказанно поражен увиденным: в комнате стояла полированная мебель и две напольные китайские вазы, под потолком висела хрустальная люстра, да еще к обеду хозяину подали запотевший графинчик водки и полбутылки вина, и я тогда подумал: «Какой разврат!».

Как и редкие богачи, то есть несколько особняком, жили на нашей улице еврейские семьи, все носившие русские фамилии, за исключением Гершензонов, с которыми я был не коротко, но знаком. Собственно, по-настоящему я водился с чернявенькой девочкой Розой Гершензон — с ней у нас впоследствии был роман. Семья Розы жила небогато, но в комнате у них меня заинтриговал старинный комод с непомерно объемными ящиками, в каждом из которых можно было разместить по маленькому слону. Я поинтересовался у бабушки моей подружки, древней еврейки, еще носившей парик по ветхозаветному обычаю, что они держат в этих огромных ящиках, уж не оружие ли на случай вторжения и войны? Бабушка отвечала, что в четырех ящиках старинного комода она спрячет четырех своих внуков, если начнется еврейский погром и станут резать детей Авраамовых, как это неоднократно бывало в прежние времена. «Выдумывает старуха…» — подумал я.

В общем же впечатление от человечества тогдашней поры, взрослых спутников моего детства, складывалось такое: некая поголовная озлобленность сплачивала этих людей в одну обширную, разношерстную, вечно чем-то озабоченную семью. Побудительное качество, судя по всему, объяснялось тем, что наше простонародье в 1917 году возвысили до гражданства, но физически оно по-прежнему существовало на положении податного сословия, которое, как черной оспы, боится городового, холит единственный выходной костюм, боготворит власти предержащие, но, впрочем, всегда имеет что-либо из горячего на обед. Гораздо позже я встречал такого рода озлобленность среди дворников с высшим образованием и крупных чиновников, разжалованных за казнокрадство и кутежи.

Кстати, о кушаньях той поры… При тогдашних плачевных достатках люди нашего круга питались куда положительней чем сейчас. Бутерброды в то время относились к дурному тону, и на завтрак, как правило, ели каши, например, пшенную с тыквой или гречневую с молоком; на обед подавались супы в широчайшем ассортименте и у добрых людей непременно с кулебякой вместо хлеба, на второе — какое-нибудь жаркое, иногда изысканное, с нынешней точки зрения, как-то: мозги с горошком и, положим, грушевый компот с котлетой из картофеля на десерт; в ужин обходились одним блюдом и главным образом пили чай. Такая гастрономия тем более замечательна, что моя мать в те годы зарабатывала на своем заводе семьсот рублей в месяц, моя няня Ольга Ильинична Блюменталь получала триста, муку и яйца выбрасывали (то есть пускали в продажу) изредка, любительскую колбасу покупали только с получки, бутылка водки стоила двадцать семь рублей с копейками, сайка хлеба — шестьдесят копеек, и два рубля двадцать копеек стоила пачка папирос «Беломорканал»; если ненароком испачкать новое пальтишко, то родители с горя могли побить.

К концу 50-х годов жизнь черкизовского мирка стала постепенно, но очевидно меняться к лучшему и приметы столичного быта мало-помалу явились в нашем глухом краю: по Халтуринской улице пустили автобус, и под него сразу же угодил мальчик из нашей школы, на углу Зельева переулка поставили будку телефона-автомата, куда поначалу бегала звонить вся округа, не столько по надобности, сколько из баловства, наконец, на нашей улице открыли настоящий продовольственный магазин. Прежде родители отоваривались в маленькой палатке на Просторной улице (предварительно выстояв фантастической длины очередь с номером на ладони, написанным химическим карандашом), где всегда можно было купить слипшуюся карамель подушечками, воблу, точно сделанную из жести, водку, запечатанную сургучом, и какую-то скукожившуюся, багрового цвета, почти несъедобную колбасу.

Но люди, на моей детской памяти, не становились ни лучше, ни хуже, а всё так же, как в эпоху маленькой палатки на Просторной улице, ссорились друг с другом, вечерами пели романсы под мандолину и так противно храпели, что я часто просыпался по ночам и потом долго не мог заснуть. Однако даже самые отъявленные хулиганы в те годы свято соблюдали правило не бить лежачего, и соседи могли накормить обедом, если мать задерживалась на работе, из чего я теперь делаю вывод, что неуклонный прогресс нравственности — выдумка и небылица, что человечество то вдруг дуреет, то вдруг умнеет, и эти колебания зависят неведомо от чего.

В детские годы мне дела не было до человечества, и, помнится, я был сосредоточен по преимуществу на себе. Вообще генеральное ощущение этих лет такое, что будто бы ты — первейшая фигура на свете, и ради одного тебя каждое утро всходит солнце, растут в палисаднике прекрасные цветы, курсирует автобус по Халтуринской улице и взрослые нарочно говорят малопонятные, но заманчивые слова. И это немудрено: незапятнанным сознанием начинающий человек по справедливости ощущает себя центром мироздания, исходя хотя бы из того, что он ровно счастлив, от будущего ждет только хорошего, что в детские годы не бывает мучительных мыслей и вечность непреложна, как небосклон. Между тем за окошком по временам стоят трескучие морозы, и родители не пускают гулять, большие грубят и делают неприятности, по радио передают всякие ужасы (например, про злодейства корейского диктатора Ли Сын Мана), и оттого ребенок чувствует себя избранником, счастливчиком из счастливчиков, причиной, объектом и заводилой всеобщего бытия. Недаром его глубоко оскорбляют уродства, к которым равно относятся собачьи отправления и матерные слова. В общем это суеверие, будто человек есть прежде всего общественное животное; он прежде всего — единственное дыхание на земле, ощущающее себя единичным, началом и концом в одном лице, центром мироздания, вокруг которого вертится всё и вся. Недаром одним из первых отвлеченных соображений, пришедших в мою детскую голову, было соображение, что до меня не было ничего.

Жизнь людей портит. Начинающий человек чист и предрасположен к добру, как яблоня к плодоношению, однако с годами он становится всё несовершенней и несовершенней по мере того, как приобщается к манерам больших людей. В этой деградации от ангела до пожирателя котлет заключается непостижимое противоречие, а именно: младенец становится человеком исключительно через общение с себе подобными (что, в частности, доказывает история действительного, не киплингского Маугли), но через общение же с себе подобными он постепенно растлевается до пожирателя котлет, равноспособного на неблаговидные поступки и вполне праведные дела.

Ребенку до этого дуализма сравнительно далеко. В первом детстве добро как некая всеобщность, вытекающая из наставлений, родительской ласки, красоты явлений и предметов, мудрости и безупречной порядочности старших, любви к животным, за исключением мышей, и строгого запрета присваивать чужие игрушки, —  это добро представляется нерушимой нормой, а всякое отступление от него — знаком постыдного заболевания, каким в мое время считался, к примеру, педикулёз. Во всяком случае, я, помнится, так ужасался матерной брани, как впоследствии не ужасался даже зрелищу мертвых тел. Отсюда такое заключение: детство как ангельская форма существования прекращается в ту самую минуту, когда является первая нечистая мысль, первое грешное побуждение, первый невозвышенный интерес. Конечно, и в зрелые годы нас обременяет прирожденное тяготение к добру, но человек, утративший ангельский чин вследствие неразрешимого противоречия между проклятой свободой и необходимостью, так до скончания дней и остается странным, неуравновешенным созданием, способным на неблаговидные поступки и праведные дела.

Разве что в человеке никогда не остывает детская страсть к игре, но поскольку ребенок честнее, прямолинейней взрослого, ему и в голову не приходит выдавать свои ребячества за важные занятия, потворствующие дальнейшему развитию цивилизации, хотя ему еще невдомек, что между игрой в биржу и игрой на бирже, игрой в театр и игрой в театре разницы, в сущности, никакой. При том что важных занятий у взрослого человека сравнительно немного (к таковым относятся продовольствование, отопление, освещение и просвещение страны), он до седых волос весь охвачен игровой стихией и даже исхитряется превратить в забаву такое серьезное дело, как земледелие, обставляя его то соитием на пашне, то как битву за урожай.

В нашем детстве игры были приличные и неприличные. К приличным причислялись, например, лапта, «штандер», отчасти «дочки-матери», классы, ножички, «казаки-разбойники», вышибалы, в войну, индейцев и городки. Сейчас эти игры так прочно позабыты, за редким исключением, настолько они не укладываются в нынешнее сознание, что объяснять их бессмысленно, равно? как и пафос музыкальных утренников, которые, бывало, устраивались по воскресеньям в советские времена. Однако самым интересным занятием из приличных было для меня чтение детских книг. Теперь вспоминается, что ими я заинтересовался как раз задолго до того, как выучился читать. Лет, наверное, пяти я записался в детскую библиотеку на нашей улице, взял здоровенный том «Истории Москвы» с картинками и так ею увлекся, что даже не всякий день выходил гулять. Меня и картинки восхищали, и какой-то особый запах, идущий от корешка, но больше всего меня занимало то, что вот мелкие черные буковки, похожие на паучков, складываются в разные слова, слова — в предложения, предложения — в абзацы, а абзацы — в разоблачение какой-то огромной тайны, от которой зависит благополучие всех людей. Словом, я относился к книге, как первые книгочеи, видевшие в ней некое волшебство, но читал почему-то в большинстве случаев за едой, —  оттого обед у меня, как у французов, занимал часа два, и если под рукой не случалось книги, то кусок, что называется, не лез в рот; напротив, когда я читал лежа на диване или за партой, на меня нападал аппетит и то и дело наворачивалась слюна. С тех пор чтение составляет главное увлечение моей жизни (как, видимо, и у всякого культурного русского человека), и хотя тайн не осталось, можно сказать, никаких, привычка сильна настолько, что иной раз я тоскую по доброй книге, как в разлуке тоскуют по женам, еще не успевшим порядочно надоесть. Вообще главной трагедией преклонного возраста оказалась та, что к пятидесяти годам человеку уже нечего почитать.

Отдельную статью в наше время составляли, так сказать, камерные игры, положим, пластилиновые войны, к которым готовились загодя, часами вылепливая разноцветных солдатиков всех родов оружия и нудно договариваясь о правилах ведения боевых действий вплоть до скорости передвижения легкой кавалерии по пересеченной местности, для чего привлекалась ученическая линейка и спортивный секундомер. Сюда же относилась ловля майских жуков, жуков-дровосеков и навозников, которых мы запрягали в миниатюрные тележки, сделанные из спичечных коробков, и долго мучили, покуда несчастные насекомые худо-бедно не приучались к должности лошадей.

Собственно неприличная игра, если не считать пристенка, была только одна: мы имитировали соитие с девочками или мальчиками, это смотря по тому, кто оказывался под рукой и соглашался с тобою пасть; с мальчиками было легче договориться, но с девочками блудить было куда интересней, особенно с латышкой Алисой, которая была странно похотлива для своего нежного возраста, —  интересно, что-то она сейчас… Замечательно, что эти имитации мы находили занятием не просто неприличным, даже не постыдным, а прямым извращением человеческого естества, вроде склонности к воровству; мы много раз зарекались, казнили себя за слабость, но снова и снова впадали в грех. Правда, кто-нибудь из товарищей время от времени сообщал, будто бы взрослые только и делают, что блудят, и будто бы дети именно от этого и рождаются, однако мы отказывались верить сей гнусной напраслине. Даже мой первый друг Артур Капанадзе рассказывал мне под большим секретом, что его отец почти каждую ночь делает матери больно, —  видимо, выворачивает ей руки, —  поскольку ночами она постанывает и сопит. После я видел, как занимаются продолжением рода собаки, как шпана насиловала смертельно пьяную нашу молочницу Татьяну, и мое воззрение на человека было уже не то.

Только на склоне лет я пришел к тому, от чего ушел: половое действо представляет собой низменное отправление организма, входящее в жестокое противоречие с культурной доминантой человека, которую он унаследовал от Высшего Существа. Недаром же ребенок, то есть создание, на живую нитку связанное с Божеством, противится половому инстинкту и его ужасает мысль, что такая грубая непристойность, как соитие, есть единственное средство продолжения рода человеческого и физиологическая норма, а между тем ему очевидно — заниматься любовью, в сущности, так же неприлично, как ковырять в носу.

Другое дело, что в зрелые годы человек перестает стесняться своего животного начала, сквернословия, предательства, примитивных страстей и прочих низостей, из чего я делаю следующее заключение: люди бывают людьми по преимуществу в детстве и старости, а пространство времени между ними, то есть собственно жизнь, —  это более или менее несчастье, репродуктивный период, связанный со многими бессмысленными мучениями, которые написаны на роду. Таким образом, библейская притча о блудном сыне, как никакое другое сказание человечества, вполне воспроизводит закон судьбы.

Вдруг ни с того ни с сего вспомнилось: сидим мы с моим первым другом Артуром Капанадзе на скамейке возле парадного, наблюдаем за передвижением лиловых облаков, за чьей-то кошкой, артистично пробирающейся по остриям штакетин нашего забора, за старьевщиком, который выменивает всякий хлам на оловянные револьверы, стреляющие пробкой, и полумячики на резинке по названьем «уда-уди», и тут я говорю:

— Внутренний голос мне подсказывает, что я буду великим человеком.

— Никакой это не внутренний голос, —  возражает мне Артур, —  просто у тебя в животе урчит.

В самом деле: внутренний голос науськивает человека, что он-де единственное дыхание на земле, ощущающее себя единичным, начало и конец в одном лице, центр мироздания, а в действительности это у него в животе урчит. И, может быть, культурная доминанта, довлеющая, в сущности, лишь нескольким тысячам психопатов разных национальностей, только и есть что извращение в природе, врожденный недуг, как у муравьев-кочевников — слепота. Во всяком случае, у людей слишком многое зависит от убеждения; для кого Эйфелева башня — Эйфелева башня, а для кого — громадная металлическая прищепка, поставленная на попа?.

Скорее всего, истина поверится смертью: мы точно дети Божьи, если окажется, что смерть сродни милости, что умирать — это так же просто, обыкновенно, как прямохождение, и ты напоследок подумаешь сквозь отходную дрему: «Только-то и всего?..»

Отрочество

Отрочество мое вот с чего началось: я произнес первые в жизни матерные слова. Я потому трактую это происшествие как рубеж, что я произнес матерные слова и вдруг почувствовал с болезненной остротой — что-то началось гадкое, но настоящее, а что-то хорошее, но фальшивое кончилось, словно оборвалось.

В те времена к словам вообще относились серьезно, даже и чересчур. Правда, уже давно не сажали за «политическую ошибку», которая сама по себе могла заключаться в сочетании двусмысленного существительного с сомнительным прилагательным, однако же нужно было готовиться если не к дуэли, то к сложным разбирательствам, когда бы вы сказали кому-нибудь «подлеца». Во всяком случае, так называемую площадную брань у нас считали привилегией отбросов общества, и, помню, я раз в нежном возрасте до смерти напугался, когда, оказавшись в компании солидных, положительных мужчин, услышал от них эти самые матерные слова. Не то чтобы мир в моих глазах перевернулся, но, полагаю, я был бы меньше ошеломлен, если бы мой кот Сашка внезапно заговорил.

Мое падение совершилось следующим образом: мы шалили на стройке напротив женской консультации, потом играли в «очко» в беседке через дорогу, я проиграл семь рублей пятьдесят копеек (дело было до реформы 1961 года), и мой товарищ Иосиф Бычков, названный в честь генералиссимуса Сталина, предложил: — Если скажешь …, то я прощаю тебе должок. Я помучился и сказал. Сказал и подумал: «Вот я считал себя хорошим мальчиком, вроде “Васька Трубачова и его товарищей“ [1], но мало того что я играю в постыдные карточные игры, да еще на деньги, да к тому же проигрываю, тогда как у меня сроду не водилось больше тридцати копеек на трамвай, —  я еще и матерюсь по малодушию, как босяк какой-нибудь, и, следовательно, я трижды мерзавец и четырежды негодяй!» Произнес же я основополагающее российское ругательство, которое, кажется, Борис Зайцев художественно преобразил в «напраслину про его мать», но упрекал я себя не столько за матерщину, сколько за то, что на поверку красная цена моей невинности была семь рублей пятьдесят копеек, не считая бесчестия и стыда. Любопытно, что из отрочества в зрелые годы не так помнятся мгновения блаженства, как мгновения бесчестия и стыда.

Объяснение этому феномену может быть таково: маленький человек, расставаясь с детством, еще машинально сосредоточен на лучших, возвышенных побуждениях, и всякое вольное или невольное отступление от них, равнозначное нарушению закона природы, производит в нем такое потрясение, что запоминается прочно и навсегда. Стало быть, опять же приходим к заключению, что жизнь людей портит, поскольку человек начинается именно как высшее существо.

Накануне моей отроческой поры пошли серьезные перемены: умер от менингита мой старший брат, отец оставил семью и, по слухам, сошелся с племянницей Маленкова, одно время возглавлявшего наше несчастное государство, мы с матерью, кругом осиротевшие, переехали из нашего допотопного домика в Черкизове на новую квартиру по Борисовской улице, в кирпичный дом, затерявшийся среди новостроек между Измайловским парком и Семеновской площадью, тогда казавшейся мне безлюдной и пространственной, как пустырь.

Мы долго не могли нарадоваться на наше новое жилище и считали себя окончательно присоединившимися к материальной культуре Европы, поскольку дом-то был каменный, а не деревянный, да еще пятиэтажный, как на Арбате или даже в Потсдаме, где стоял отец со своим полком, и хотя в нашей квартире жили еще две семьи, но были, что называется, все удобства: газ, водопровод, ванная комната, туалет. Всё это было для меня так ново, необыкновенно, сообщительно с последними достижениями цивилизации, что я подолгу просиживал в теплом ватерклозете, провоцируя праведный гнев соседей, по три раза на дню принимал ванну и недели две не ходил гулять.

А посмотреть было на что. Мое новое жизненное пространство со стороны запада ограничивалось речкой Хапиловкой, замусоренной и зловонной, за которой темнело старинное Преображенское кладбище, а по нашему берегу всё стояли красильные и ткацкие фабрики еще купеческой постройки и той веселой архитектуры, которую презирали большевики. С юга границей моей Москвы служила уже упомянутая Семеновская площадь с кинотеатром «Родина» во главе, а за нею простиралась пугательно далекая Ухтомка, Немецкое кладбище, смешной Госпитальный вал. С севера и востока меня окружали: недостроенный стадион гигантских размеров, производивший какое-то марсианское впечатление, руины загородного дворца царя Алексея Михайловича Тишайшего, измайловские Парковые, бандитские улицы, которые шли до самого пригородного совхоза «Памяти Ильича». Таким образом, я опять угодил на окраину, можно сказать, в предместье, однако же более напоенное городским духом, нежели родное Черкизово, поскольку по нашей улице ходил троллейбус, через две улицы курсировало три номера трамваев, по соседству был крытый бассейн, куда таскалась заниматься плаваньем чуть ли не вся окрестная молодежь, два настоящих магазина — продовольственный и галантерейный, и стоматологическая клиника в двухэтажном симпатичном особняке.

Дом, в который мы с матерью переехали, стоял на углу улиц Борисовской и Ткацкой, но, что называется, на задах. Его со всех сторон окружали: очень приличный каменный дом с завитушками, принадлежавший министерству геологии, два пятиэтажных дома новейшей постройки, картонажная фабрика, где делали коробки для обуви и футляры под градусники, фабрика целлулоидных игрушек, горевшая много раз. Немало было в округе и деревянных строений самого захолустного образца, но после они как-то незаметно поисчезали, на их месте поднялись невзрачные жилые дома с магазинами в первых этажах, и, стало быть, окраинный московский люд фактически ввалился в XX век. Правда, по дворам еще пили чай из самоваров, были в ходу междометия «ба!» и «ась?», а слово «интеллигент» считалось скорее ругательным, из окон гроздьями висели авоськи со скоропортящимися продуктами питания, и нужно было записываться в очередь за электрическим утюгом.

А в конце 50-х годов самым видным зданием в округе была моя новая школа с широким парадным подъездом, большими окнами и стенами какого-то особенного, багрово-красного кирпича. В новой школе меня поначалу приняли почти враждебно, как и всякого новичка. Со временем дело пошло на лад, с большинством одноклассников я свел приятельские отношения, однако настоящим другом обзавелся только несколько лет спустя.

Занятно, что в прежней, черкизовской школе я был «хорошистом», то есть учился исключительно на «четверки» и «пятерки» и в конце каждого учебного года получал какую-нибудь детскую книжку в награду «за прилежание и примерное поведение», а в новой школе перебивался с «двойки» на «тройку», и по итогам каждого учебного года мне грозили исключение и позор. Кое-как успевал я только по истории, географии и литературе, математику же и вообще все точные науки ненавидел так последовательно, что, кажется, по самый 11 класс не сделал по этим дисциплинам ни одного домашнего задания, и удивляюсь, за какие такие добродетели мне в конце концов выдали аттестат.

Теперь иногда думаю: до чего же я был в отрочестве бездельник и обормот! Ведь какое это, в самом деле, захватывающе увлекательное занятие — учиться, особенно в те годы, когда тебя не обременяют никакие прочие обязанности: ни долги, ни хронический бронхит, ни безденежье, ни семья… Тем более в эти годы человеческая голова устроена таким образом, что она способна аккумулировать несметный объем знаний, даже таинственно несметный, даже как бы противоестественный, отнюдь не соответствующий объему собственно головы. Ну не чудо ли это, из разряда настоящих, прямых чудес: подросток еще не до конца уверен, что игры со спичками ведут к беде, но он уже в совершенстве владеет бесконечно сложным русским языком, а если у него бабка говорит на жаргоне, мать — полька, а дед по матери — осетин, то он еще свободно говорит на идиш, по-польски, по-осетински и на крымско-татарском, если за перегородкой живет татарин из крымчаков.

Вот кабы можно было вернуть мои отроческие годы, с каким удовольствием я занялся бы португальским, чтобы прочитать в подлиннике подозрительного Камоэнса, неорганической химией, космогонией, палеоботаникой, античной эпитафикой, даже обыкновенной геометрией, к которой подростком я питал резкую неприязнь. Точно права была наша учительница математики Лариса Дмитриевна, говорившая мне во время оно:

— Мальчик ты положительный, но дурак.

Именно что дурак, поскольку в отрочестве я делал всё что угодно, только не учился и вообще школу замечательно не любил. Собственно, замечательное в этой антипатии было то, что, с одной стороны, я питал дружеское чувство ко всем моим одноклассникам, за исключением придурка, как-то легонько пырнувшего меня ножом, Кольки Малюгина по прозвищу Душегуб; я и учителей наших, мучеников, любил, хотя среди них попадались, как я теперь понимаю, люди малограмотные и не совсем в себе; я обожал нашего классного руководителя Юрия Григорьевича, который по понедельникам являлся к нам с замазанными синяками, пил воду графинами и, чтобы не омрачать начало недели, никого не вызывал к доске, а весь урок рассказывал о приключениях знаменитых капитанов, почему-то поголовно кончавших свои дни на маловероятных Кокосовых островах. Но стоило мне прикинуть с утра пораньше, что, положим, на первом уроке мне нужно будет представить перевод на английский сценки «На приеме у врача», после изнывать от скуки в связи с анализом образа Чацкого как потенциального декабриста (это только много лет спустя мне открылось, что декабристом в «Горе от ума» выступает как раз дурак Репетилов, а Чацкий скорее консерватор-позитивист), на третьем уроке бессмысленно потеть над графиком тригонометрической функции, на четвертом сорок пять минут считать мух, поскольку и я сейчас не понимаю, что такое электричество, на пятом с омерзением разбирать пищеварительную систему у жвачных животных, —  как меня начинала трясти лихорадка и хотелось немедленно умереть. Единственно по вторникам и четвергам, когда у нас было рисование, я не с таким отвращением думал о грядущем учебном дне, так как на рисовании мы имели моду смешно издеваться над учителем Семеном Моисеевичем, подслеповатым стариком, который как раз и был не совсем в себе. Как именно это делалось, сейчас вспоминать тошно, и о номенклатуре наших подлых шалостей я с прискорбием умолчу.

Стало быть, в отроческие годы, нарочно приспособленные для учения, я делал всё что угодно, только не учился, но что именно я тогда делал, хоть убей, не упомню, —  кажется, ничего. Вероятно, по преимуществу я скучал; я так часто, подолгу и сосредоточенно скучал, как не скучал на протяжении всей взрослой жизни, и, в сущности, генезис этого состояния для меня остается загадочным до сих пор. Поскольку из-за непричастности к учебному процессу времени у меня оставалось предостаточно, я мог часами складывать из спичек географические карты, играл сам с собой в «пьяницу» [2], от корки до корки изучал отрывные календари, просто лежал на диване, задрав ноги, и мечтал о том, как со временем стану знаменитым полярным исследователем и меня полюбит за это первая красавица нашей параллели Танечка Королева, или как на школьном вечере под Октябрьские праздники Танечка Королева пригласит меня на «белый танец» и наши парни будут пялиться на нас с завистью и тоской.

Итак, основным занятием моего отрочества была скука. Это неудивительно, потому что вообще подросток как бы подвешен во времени, и даже физиологически он ни богу свечка ни черту кочерга. Следовательно, дурацкое времяпрепровождение для него так же нормально, как для зрелого мужчины нормальна бурная деятельность и как печальные размышления о прожитом нормальны для старика. И, может быть, тут даже сказывается Высшее Попечение, что человек в отрочестве по преимуществу скучает, поскольку еще существуют такие соблазны, как бродяжничество, драки стенка на стенку, отвар из конопли и мелкое воровство.

Впрочем, кое-какие занятия у меня были. Например, одно время я собирал почтовые марки, каковое чудачество в те годы было очень распространено. По традиции школьников всех времен я экономил деньги на завтраках (на 15 копеек в школьном буфете покупались два пирожка с повидлом, карамелька и стакан чая) и по воскресеньям навещал ближайший книжный магазин, возле которого шла незаконная торговля почтовыми марками, спичечными этикетками, старинными монетами, значками, открытками, —  словом тем, что в наши романтические годы коллекционировали московские чудаки. Собрание мое было незначительным, но однако же в нем имелись такие раритеты, как суверенная Тува, Испанская Сахара и одна крошечная марка с портретиком Ленина, выпущенная малым тиражом в двадцать шестом году. Возиться с марками было чистое удовольствие; бывало, подцепишь пинцетом какую-нибудь Экваториальную Африку, осмотришь внимательно через лупу, прослеживая мельчайшие детали изображения, проверишь целостность зубчиков по краям и понюхаешь: пахнет какой-то дрянью, а кажется, что затхлой тропической стариной, как от дедовского сундучка, в котором когда-то держали китайский чай.

К чтению я в отрочестве поостыл. То я почему-то бесконечно перечитывал «Остров сокровищ», то вообще ничего не читал и прямо-таки возненавидел классическую русскую литературу за анализ образа Чацкого как потенциального декабриста, нелепые стихи Кольцова, большевизм Добролюбова и объем романа «Война и мир». Если меня, бывало, и заденет письмо Татьяны Лариной к Евгению Онегину, так только потому, что при этом в моих глазах вставала Танечка Королева, которая, впрочем, всегда стояла в моих глазах.

В первые отроческие годы во мне вдруг проснулся интерес к одежде, которого я знать не знал до этого и потом. В детстве мне было решительно все равно, какого покроя на мне штаны, но когда шестиклассником я влюбился в Танечку Королеву, как-то за обедом я сказал матери: делай что хочешь, но добудь мне соответствующие штаны. В те годы мы жили бедно, как и все граждане нашего несчастного государства, и справить новый костюм (тогда еще говорили «построить») — это было целой вехой в биографии человека, как выйти на пенсию или как в армии отслужить. Некоторое время мой ультиматум оставался без последствий, но вскоре я так надоел матери, что она перешила в модные брюки мои полубайковые шаровары, которые тогда носили лыжники, конькобежцы и вообще спортивная молодежь. В результате вышли приличные «дудочки» со швом впереди вместо положенной «стрелки» и небольшими разрезами по бокам. Я влез в обнову, вышел из дома и часа два таскался под окнами моей возлюбленной, надеясь, что она выглянет, увидит меня во всей красе, отдаст должное моей элегантности, проникнется всей громадностью свершившейся перемены, —  одним словом, не устоит. Но занавески только однажды зашевелились, и то, полагаю, из-за дуновения сквозняка.

Настоящих модников тогда еще не было, то есть, может быть, они и водились по ту сторону Садового Кольца, и даже наверняка водились, но окраинное юношество только-только рассталось с отцовскими бушлатами да гимнастерками, и самое большее если вдруг все влезали в куртки «бобочки», красные носки, крашеные черные рубашки и дерзко задирали воротники. Позже самые отважные стали носить «кок» вроде грибоедовского, пришедший на смену «политическому зачесу», появились остроносые туфли ценою в девять рублей ровно, за которыми нужно было «охотиться», вошли в моду светлые кепки «в рубчик», и все как один обзавелись невероятно узкими штанами, за исключением, разумеется, комсомольских вожаков, из чувства самосохранения таскавших широченные бесформенные брюки и куцые пиджаки.

За таковскую виртуальную связь с Западом уже не сажали, хотя это и была настоящая фронда унылым правилам социалистического общежития: мы демонстрировали как бы общенациональное тяготение к европеизму — комсомольские вожаки до самозабвения связывали всяческое неизящество, даже неопрятность, с символом веры своих отцов; мы разживались в нотном магазине на улице Кирова рентгеновскими снимками, на которых записывали англо-саксонскую музыку, —  они стойко испо-ведывали патриотическую песню и родительский вальс-бостон; мы зачитывались Хемингуэем — они цитировали присказки из романа «Как закалялась сталь».

Занятно, что впоследствии из комсомольских вожаков вышли многие заводчики, банкиры и видные деятели демократического крыла. Это тем более по-русски, то есть иррационально, что в годы моего отрочества комсомольские вожаки легко могли инспирировать большие неприятности за непоказанные музыкальные пристрастия, падкость на моду и несдержанность на слова. Помню, как-то на уроке литературы, когда речь зашла об историческом противостоянии передового Востока и деградирующего Запада (тогда все дисциплины кое-как сводились к противостоянию Востока и Запада), я сделал первое и последнее в своей жизни антисоветское заявление, поскольку как раз в это время мечтал об остроносых туфлях за девять рублей и был легковоспламеняемым на слова:

— Вместо того чтобы наращивать вооружения, —  сказал я, —  лучше бы наши выпускали побольше обувки для ребятни!

— Ага! —  с затаенной угрозой в голосе сказал комсорг нашего класса Самохвалов. —  Значит, ты призываешь противостоять американской военщине при помощи обувки для ребятни?! Вообще-то за такую платформу можно запросто вылететь из школы… Если, конечно, нас поддержит педагогический коллектив.

Я тогда прикусил язык и подумал: как бы из меня, действительно, не вышел антисоветчик, то есть трижды мерзавец и четырежды негодяй.

Теперь интересно, отчего это обстоятельства нашего прошлого представляются со временем на удивление неизящными и до странного наивными по сравнению с обстоятельствами настоящего, будь то система убеждений или форма автомобильного кузова, и неужели комод нелепее сканера, а идея всеобщего равенства глупее распределения по труду? В конце концов, наши деды, носившие крахмальные манишки и целлулоидные воротнички, прочно стояли на том, что вот как снову берегут рубашку, так смолоду берегут честь. Наши отцы, ездившие на немецких драндулетах и, выпивши, немедленно затягивавшие «Бродягу», во всех случаях жизни предпочитали участь жертвы должности палача. С другой стороны, что может быть изящнее венской коляски, бального декольтированного платья и оборота «господа офицеры благоволят…»? С третьей стороны, давно известно, что ничего нет нового под солнцем, что было, то и будет, и ничему небывалому не бывать. С четвертой (и последней) стороны, ясно, что через пятьдесят лет смешными покажутся свычаи и обычаи наших денежных тузов, наши сканеры, пиджачки о трех пуговицах, бритые головы и зулусские наклонности большинства.

Видимо, каждое новое поколение, в силу какого-то парафизического закона отталкивания от прошлого, неизбежно начинает с отрицания старины, как мы начинали с отрицания отцовских галифе, наши дети — коммунистической идеи, внуки — культуры как атавистического признака человечности, и как наши правнуки скорее всего оттолкнутся от традиции родителей и вернутся к тому романтическому императиву, что в человеке всё должно быть прекрасно: и «прикид», и мысли, и физиономия, и душа. Но тогда к чему эти треволнения, этот заковыристо-сложный путь?

Нет, неполон был Достоевский, написавший, что «человек есть существо двуногое и неблагодарное», нужно было написать — двуногое, неблагодарное и дурак.

Первый раз я выпил в тринадцать лет. Кто-то из нашей дворовой компании разжился поллитровой бутылкой водки, мы заняли позицию в беседке напротив строительной площадки и напились. Чувство опьянения показалось мне настолько отвратительным, что я потом долго не брал в рот хмельного и удивлялся на пьяниц, которые в годы моего отрочества вечно дрались возле пивного ларька на Окружном проезде и валялись где ни попадя, включая такие неподходящие места, как, например, детская площадка и тротуар. Первого и пятнадцатого числа каждого месяца о них буквально спотыкались, а бедные жены метались по городу и сторожили у проходных. Именно в эту пору я вывел для себя, что отнюдь не все взрослые — хорошие люди, и тогда-то началось мое познание мира, который прежде воспринимался как вещь в себе.

Прежде, то есть в детские годы, настоящего интереса к познанию окружающего у меня не было и, несмотря на обыкновенное для малышей почемучество, я несравненно больше интересовался миром в себе, нежели миром вокруг себя, и мое «почему» существовало как бы отдельно от «потому». Тот сонм вещей и обстоятельств, среди которых я оказался, можно сказать, внезапно, мне представлялся в принципе непонятным, чуждым, а потому не стоящим моих умственных усилий, и я удовлетворялся такой простой наукой, как завязывание шнурков. Но позднее во мне вдруг обозначился острый интерес к миру, как бывает вдруг обозначается интерес к женщине, или к звездам на небе, или принципу колеса. Нужно было выяснить и по возможности срочно: откуда берутся дети? так ли уж нужно, чтобы взрослые каждый день ходили на работу, а дети — в школу, за исключением тех особо морозных дней, тогда температура воздуха опускается ниже 25°С? Почему люди бывают добрые и злые? Если социализм — передовой общественный строй, то отчего наши соседи изо дня в день едят пустые щи и селедку с луком? Выгодно ли учиться на круглые «пятерки», ибо отличников никто не любит, а троечников, как правило, любят все? Откуда берется музыка? Точно ли, что присваивать чужие вещи — нехорошо? Как только люди живут в этой страшной Америке, где свирепствует эксплуатация труда капиталом и прогрессивно настроенных деятелей убивают из-за угла? коли бога нет, то почему существуют церкви, богомолки, нищие на церковных папертях и попы? бывает ли любовь с первого взгляда? По какому такому щучьему веленью аккуратно ходят трамваи, а из кранов течет вода? что такое «честь мундира»? как бы разбогатеть?

Из этого синодика видно, что я был заметно старше своих вопросов как общественная единица и физическое существо, и сие несоответствие наводит вот на какую мысль: подросток есть прежде всего задержка в умственном развитии человека, которую затруднительно объяснить. В отрочестве мы надолго как бы останавливаемся в отупении раздумья: куда идти? Росту прибавляется, мышцы крепнут, голова становится всё пропорциональней объему тела, но в интеллектуальном отношении человек еще дитя, хотя он давно и решительно не дитя. Ангельского в нем ничего не осталось, за исключением непосредственности и плаксивости, но откуда-то взялась непонятная жестокость, и даже не жестокость, а такая тягостная пустота, отсутствие чего-то, что обыкновенно руководит человеком, склонным к добру и творящим зло. Поэтому подросток равно способен на благородный поступок и чудовищное преступление в зависимости от того, какой стих на него нашел. Как-то раз я с риском для жизни перехватил санки с малышом, неотвратимо катившиеся под колеса грузовика, но однажды ударил по лицу девочку за какие-то ядовитые слова и застрелил играючи из винтовки «маузер» восемь штук воробьев, тогда как в зрелые годы я стал такой благостный, что на меня бабочки садятся, и без тяжелого чувства вины не прихлопну и комара.

Словом, как минимум пять лет жизни начинающий человек стоит, словно на перепутье, не зная, куда идти. Трудно угадать, какая сила, вирус или даже неосновательное впечатление наставляют его на путь, будь то скитание по тюрьмам либо дипломатическая карьера. Однако же очевидно, что одно-единственное дуновение отделяет подростка от матерого уголовника, которому всё равно — что на воле безобразничать, что в тюрьме сидеть, и от великого пианиста, который на весь мир прославит Чебоксары своим туше. Из моих одноклассников (все они как один были самого демократического происхождения) пятеро еще школьниками сели за групповое изнасилование и убийство, одного зарезали его дружки-урки, с десяток моих однокашников стали инженерами и научными работниками, двое достигли немалых административных высот — об остальных мне неведомо ничего.

Непонятно только, зачем Проведение так жестоко оставляет подростка один на один со случаем, как бесшабашные отцы учат сыновей плавать: завезут на середину реки, сбросят с лодки в воду, и хочешь — плыви, хочешь — иди ко дну [3].

Меня случай миловал: я неоднократно бывал в воровских компаниях, но при мне наши урки так и не собрались идти грабить склад целлулоидных игрушек или галантерейный магазин — а то, если позвали бы, я, пожалуй, не устоял; при мне наши огольцы не раз раздевали шалых девчонок, но так, шутки ради, и дальше этого у них дело не заходило — а то, пожалуй, и я соблазнился бы, если бы девчонку поставили на поток; я неоднократно выходил из дома с кастетом в кармане и с ножом за пазухой, но мне ни разу не случилось это вооружение применить. Теперь пот прошибает, как подумаешь, что в отрочестве одна горошина отделяла меня от гибели и что на одну горошину порок отстоит от добродетели, свет — от тьмы, разум — от безумья и, в конечном итоге, человек по существу — от человека не полностью, не совсем. Страшная это пора жизни, отрочество, и, по-настоящему, медицинская наука должна была бы выдумать какой-нибудь препарат, который давали бы подростку перед едой, как рыбий жир в наше время, чтобы первую половину дня он в охотку учился, а другую половину спал беспробудным сном.

В 1961 году случилась очередная денежная реформа, и я отчетливо помню, как мы бегали в галантерейный магазин выменивать новенькие монеты, еще маслянистые на ощупь, и невиданные миниатюрные купюры (прежние были размером с наволочку), лоснящиеся, точно пергаментные, которые пахли загадочно и тепло. Помнится, нас очень веселило то обстоятельство, что по причине десятикратного повышения курса рубля всё вокруг страшно подешевело: позвонить из телефона-автомата стоило уже две копейки вместо пятнадцати, десяток микояновских котлет — рубль двадцать вместо двенадцати рублей, проезд в трамвае — три копейки, бублик — шесть, маленькая пачка сигарет «Дукат» кирпичного цвета — семь. Наши восторги, разумеется, немедленно рассеялись бы, если бы мы сразу почувствовали на себе, что заработная плата наших родителей обратным порядком сократилась десятикратно, но мы это почувствовали на себе не сразу.

Примерно в то же самое время как-то сама собой исчезла бедность, которая прежде была основным признаком нашей жизни, с ее вечной нехваткой денег до получки, когда сахар прятали, одно пальто носили полжизни, наручные часы считались роскошью, а любительская колбаса — деликатесом, когда пределом мечтаний всякого подростка был килограмм тянучек и самокат. Это случилось почти внезапно, как если бы наша окраинная беднота вдруг вымерла в результате какой-нибудь пандемии, или ее поголовно сослали на Колыму. Куда-то подевались бесчисленные калеки, дожидавшиеся подаяния у ворот Преображенского рынка, разного рода побирушки, ходившие по домам, сидоры из мешковины и плетеные чемоданы, ватники, галоши, которые носили все, чтобы обувь служила дольше, прибитые солдатские ушанки и прохаря [4]. Ни с того ни с сего народ стал одеваться, во всяком случае, прилично, прорезалась мода, появились первые заграничные товары, по преимуществу польская обувь и китайские плащи, а на женщин в резиновых ботиках и папахах из смушки уже смотрели как на тургеневских героинь.

Вообще на моем веку случились многие вещественные перемены, например, в начале 60-х годов поисчезали вещи моего детства, о которых вряд ли наслышана современная молодежь. Я еще застал следующие реликты: чугунные утюги, которые нагревались углями из печки, вальки, которыми отбивали белье при стирке и, в сущности, использовали вместо мыла, настенные коврики, на которых изображался Иван-царевич на сером волке, и лебедей, рисованных на клеенке, дамские муфты, лампы-молнии, полуторки и пикапы, представлявшие собой забавный симбиоз легкового автомобиля с грузовиком, этажерки, кальсоны, чернильные приборы и перьевые ручки, двухцветные окна, вышивки крестом и гладью в застекленных рамках, настоящую ливерную колбасу, унты и бурки из белого войлока с кожаной отделкой, чистописание, мраморную бумагу, колотый сахар и специальные щипчики, чтобы его колоть, слово «общественник», бисерные безделушки, люстры со стеклярусом и шелковые абажуры, оловянные пугачи, стрелявшие пробкой на веревочке, керосинки и примуса, которые, впрочем, еще долго были в обиходе по маленьким городам.

Из вещей же моего отрочества, пожалуй, исчезли только албанские сигареты и школьная форма на манер гимназической: для мальчиков — гимнастерки, кителя и фуражки голубовато-мышиного цвета, для девочек — коричневые платья и черные фартуки, в которых они были обворожительно хороши.

Диву даешься, как неузнаваемо изменился материальный мир при жизни, в сущности, одного поколения, точно сменилась целая геологическая эпоха, между тем нынешние подростки, вероятно, не хуже и не лучше нас, а всё среди них бытуют в извечной пропорции бессребреники, убийцы, книгочеи и уркота. Следовательно, отнюдь не приходится горько жалеть о том, что нельзя хоть одним глазком посмотреть, что будет с наукой через триста лет, как того желалось чеховскому профессору Николаю Степановичу, потому что с наукой всё будет хорошо, а с человеком плохо или, по крайней мере, так себе, ни шатко ни валко, как было и сто, и тысячу лет назад. Так что, выходит, не о чем горевать.

С другой стороны, эта обескураживающая константа кого хочешь выведет из себя. То есть любому мыслящему и просто здравомыслящему человеку мучительно трудно смириться с тем, что вещи из века в век становятся совершенней (хотя что может быть изящнее венской коляски), а история человечества в лучшем случае представляет собой процесс развития одного-единственного человеческого качества — стыдливости: триста лет тому назад не стеснялись прилюдно жечь ослушников на кострах и жгли, а теперь стесняются и не жгут. Они, может быть, охотно сожгли бы кого-нибудь и теперь, но как-то это прозвучало бы совсем уж несообразно после Пушкина и его многочисленных преемников по линии «трудов и чистых нег». Чего мы точно недооцениваем, так это влияния художественной культуры на психику обывателя, который в принципе может всё.

Не исключено, что процесс развития стыдливости на некоторых уровнях может идти и в обратном направлении, так, в наше время свободно показывают по телевизору любовные отправления человека, да еще в самые оживленные часы, а в годы моего отрочества мы постоянно стеснялись наблюдать, как вообще кто-то чем-нибудь занимается: как пишут письма, пьют чай и починяют бытовую технику, которая в России ломается как нигде. Мы стеснялись своей недалекости, сгоряча оброненного слова, идиотских поступков, невежества, кучек экскрементов в людных местах, бедняцкой одежды, даже невзрачного вида наших незатейливых городов.

Что до меня, то я больше всего стеснялся своей чрезвычайной похотливости, которая обуяла меня в раннем отрочестве, лет, наверное, в десять. Правда, у меня дело не заходило так далеко, как, например, у моего одноклассника Кольки Малюгина, который мастурбировал прямо во время уроков, сидя за одной партой с толстухой Соней Воронковой, и тем не менее стоило мне невзначай углядеть полоску тела между трусиками и чулком, что иногда случалось, когда мы с девчонками резвились на переменах, как сразу кровь ударяла в голову и находил полуобморок от чувства, которое очень трудно синтезировать, —  что-то вроде смеси ярости, гриппозности и тоски. Не знаю, как теперешние, а наши девочки были целомудрены, то есть они допускали кое-какие ручные вольности, но настоящее соитие было исключено, и я готов был удовлетворить свою похоть хоть с гладильной доской, если бы у нее нашелся соответствующий аппарат.

Поэтому мое теперешнее ощущение отрочества — это прежде всего ощущение нечистоты, постоянного присутствия задней мысли, как бы липкой на ощупь, которая охватывает тебя всего и не отпускает, чем бы ты при этом ни занимался, хоть ты решай задачки на встречное движение, хоть сочиняй стихи.

Следовательно, нет в человеческой жизни поры гаже и тяжелей, чем отрочество, даром что оно отнимает у нас ничтожно малый отрезок жизни, лет пять-семь, в зависимости от наследственности, характера и судьбы. У меня, во всяком случае, было так.

В сущности, отрочество — это изгнание из рая в протяженности, однако же с правом на помилование и протекающее как хроническая болезнь. Видимо, человеку необходимо преодолеть этот период времени, пройти через этот остракизм и разные мучительные испытания, через этот опыт свободы, чтобы в конце концов выработался человек положительно и вполне. Отсюда, в частности, вытекает, что свобода — это не право выбора между добром и злом, но возможность принять сторону добра вопреки всем выгодам и удобствам зла. Поелику человек есть не что иное, как чудотворный урод, который не понимает пользы от обмана и грабежа. Все прочее вполне вписывается в природу, то есть в упорядоченную уголовщину как положение, общее и для крокодила, и для наемного убийцы, и для сороки-воровки, и для деятеля демократического крыла.

Понятное дело, такие мысли не приходили мне на ум во времена моего отрочества (мне тогда собственно мысли вообще не приходили на ум), и единственной догадкой той поры, мало-мальски заслуживающей уважения, была догадка о пределе личного бытия. Почему это важно? Потому что если бессмертие — не химия, а продукт сознания, точнее сказать, природная способность незнания смерти, то по-своему бессмертны и, стало быть, бесконечно счастливы дети, собаки и деревенские дурачки; если же смертность — и химия, и продукт сознания, точнее сказать, природная или организованная способность постичь предел личного бытия, то человек бесконечно несчастен и неотступно мыслит, как и полагается высшему существу; то есть как только человек призадумался о смерти, так сразу в нем забрезжил человек положительно и вполне.

Особенно важно, чтобы это случилось вовремя, в отрочестве, когда подросток еще болеет изгнанием из рая и, как всякий тяжело больной, беспокоен, злораден, капризен, ожесточен.

Другое дело, что мыслящий человек всю оставшуюся жизнь проживает как ночь накануне казни и оттого, в сущности, только тем и занимается, что заговаривает, заговаривает, заговаривает смерть; он притворяется, будто сочиняет законы, строит здания, которые после простоят пятьсот лет, пишет книги, путешествует, делает деньги на разнице котировок, а на самом деле это он просто-напросто заговаривает смерть.

Весьма вероятно, что мы напрасно себя изводим, поскольку, может быть, смерть — это всего лишь ответ на вопрос: «Только-то и всего?..»

Юность и так далее

На веку, по крайней мере, двух последних поколений русского народа юность у людей длится столь несообразно долго, что это становится уже даже неприлично, —  до самых седых волос. У него дети школу заканчивают, а он все еще юноша (ему и поступки довлеют 15-летние, и мысли, и система ценностей), в том смысле этого понятия, что юность есть прежде всего глупость особого рода, глупость как норма периода, как скоротечная форма существования и как стиль. То есть юноша, во-первых, кругом дурак и только потом он сама свежесть, романтик, влюбчив, правдоискатель и, как правило, патриот.

Мои же сверстники в юношеском возрасте особенно не задерживались: бывало, поваляют дурака года три-четыре, и они уже вполне взрослые люди, которых просто так не надуешь, которые знают, почем фунт изюма, и свободно отличают добро от зла.

Моя собственная юность началась как раз с правдоискательства и закончилась на первом курсе университета, когда я неожиданно женился и стало не до высоких истин, поскольку жизнь вошла в простую и жесткую колею. А именно: по утрам я ходил на лекции, в обед обедал на скорую руку (обыкновенно я съедал две порции винегрета по семь копеек и несколько ломтей ржаного хлеба, который тогда подавался в столовых бесплатно), потом шел на работу, возвращался домой в двенадцатом часу ночи, заваливался спать и спал, как все спят в юности, —  мертвым сном.

Правдоискательство мое состояло в том, что я время от времени подвергал ревизии вечные ценности и своим умом доходил до ответов на следующие кардинальные вопросы: бытие ли определяет сознание, или сознание — бытие? точно ли, что коммунизм — неизбежное будущее человечества, или рынок возьмет свое, и наступит ли он к 1980 году, как обещано в III-й программе КПСС, или раньше, или позже, или, чего доброго, никогда? Мужчина и женщина всемерно равны друг другу, или все-таки курица не птица, баба не человек?

На первый вопрос я сам себе отвечал уклончиво, поскольку, с одной стороны, я одобрял марксистскую резолюцию по основному вопросу философии, но, с другой стороны, меня смущало то обстоятельство, что, к примеру, из одних и тех же городских низов на поверку выходят лавочники, святые, воры и бунтари. На второй вопрос я отвечал уверенно: бога нет. Откуда же ему взяться, рассуждал я и сам удивлялся вескости своих доводов, если ничто так не напоминает международные отношения, как кровавые драки двух кланов цейлонских макак за фиговое дерево, если капитал правит большей частью мира, добывающего хлеб в поте лица своего, если на свете существует сколько угодно злых болванов, вроде моего одноклассника Кольки Малюгина, если свирепствует бесчисленное множество церквей, враждебных друг другу, и уж в высшей степени сомнительно, чтобы бог понимал молитвы по-готтентотски и на фарси. Занятно, что мне пришлось довольно долго пожить, еще лет двадцать, не меньше по крайней мере, чтобы в конце концов прийти к неизбежному согласию с Мальро: мировое зло — это не отрицание Бога, а мучительная загадка, которая, возможно, будет разгадана со временем, а возможно, не будет разгадана никогда. Впрочем, это и не так важно, потому что существует фундаментальное и неопровержимое доказательство бытия Божия: человек.

И на третий вопрос я отвечал уверенно: коммунизм — точно неизбежное будущее рода людского, хотя бы по той причине, что производительные силы неуклонно развиваются и через некоторое время продукцию просто некуда будет девать, цены последовательно поползут вниз, и тогда распределение по потребностям логически придет на смену распределению по труду. Тут-то пролетарии Запада, обзавидовавшись на наше благоденствие, и свергнут свои буржуазные правительства, и возьмут курс на высший гуманистический идеал. Мне тогда, по юношеской дурости, было еще невдомек, что загвоздка не в соотношении производительных сил и производственных отношений, а загвоздка-то в неистребимых человеческих несовершенствах, в самом хомо сапиенс, настолько этически неуравновешенном, всеспособном, что даже идею свободы, равенства и братства ему ничего не стоит свести к безобразной практике, особенно при опоре на гильотину и балаган. Пришлось довольно долго пожить, еще лет десять, по крайней мере, чтобы прийти к согласию с нашим Дмитрием Мережковским, вообще небольшим мыслителем, писавшим во время оно, что «социализм, капитализм, республика, монархия — только разные положения больного, который ворочается на постели, не находя покоя». Замечу, что я и поныне держусь того мнения, что беда не в коммунизме, а в коммунистах, которых я еще в юношеском возрасте трактовал на такой манер: сравнительно дураки; не узурпаторы, не фанатики, не злодеи, а именно дураки. По этой причине я принципиально не подавал заявления в партию, при этом считая себя истинным коммунистом, для которого просто-напросто нет настоящей коммунистической партии, вследствие чего меня с младых ногтей подозревали в антисоветских настроениях и дважды не приняли в комсомол.

Однако по поводу III-й программы КПСС меня брали сильные сомнения, так как представлялось маловероятным, чтобы наш задумчивый русачок исхитрился за двадцать лет не то чтобы наладить распределение по потребностям, а хотя бы ликвидировать катастрофическую нехватку всего и вся. Действительно, в те годы народ отстаивал годовые очереди, чтобы купить на свои кровные самую обыкновенную мебель, автомобиль считался показателем сказочного богатства и навевал подозрения, загородные дачки строились чуть ли не из тарной доски, и нужно было обежать с десяток продовольственных магазинов, пока не наткнешься на искомую сырокопченую колбасу.

Что же касается вопроса о равенстве полов, то все-таки я отвечал на него по-старомосковски: курица не птица, баба не человек. Вернее, человек, конечно, но не настолько совершенный и всемогущий, как мужчина, поскольку представительницы прекрасного пола злопамятны, недобродушны, не умеют быть широкими, сочинять серьезную музыку, строить философские системы и коротко говорить. Пришлось довольно долго пожить, еще лет десять, по крайней мере, чтобы прийти к самостоятельному и, возможно, свежему заключению, поскольку до меня, кажется, никто такого не заключал: со временем мир преобразится по женскому образу и подобию, во всяком случае, миру следует как-то обабиться, чтобы спастись, хотя бы потому, что ничего другого не остается, —  ни красотою, по Достоевскому, он никак не спасается, ни ростом производительных сил, ни хитроумием политиков, умеющих коротко говорить, и вообще не нужно много ума, чтобы поправить дело, а нужна хорошая сиделка, желательно российского образца.

Между тем время поджимало, пора было подумать о выборе профессии, основных ориентирах и наметках жизненного пути. В детстве я долго мечтал стать сказочником вроде Андерсена, однако меня смущало, что это было все же легковесное, немужское, даже скорее старушечье занятие, ибо первые сказки я слышал от своей няни Ольги Ильиничны Блюменталь. В отрочестве я, как говорится, спал и видел себя полярным летчиком вроде Сани Григорьева из «Двух капитанов» [5], но у меня открылся хронический легочный недуг, и мать сказала, чтобы о летных профессиях я даже и не мечтал. После я хотел стать пограничником, дипломатом, кладоискателем, журналистом-международником, кинологом, шахматистом, мужем Татьяны Бабановой [6], но собственно в юношеские годы мне вдруг что-то всё расхотелось и я решил просто отучиться на каком-нибудь гуманитарном факультете, а в дальнейший путь пуститься, по русскому обычаю, на авось. Гораздо больше меня тогда занимали девушки и женщины, особенно женщины лет под тридцать, о блудливости которых я начитался у Бальзака. Воображение постоянно рисовало соблазнительные картины, только и было разговору что о технике соития, и со мною, как с чеховским железнодорожником, истерика делалась, стоило мне заприметить в толпе то самое призывное движение от бедра. Почему-то тогда казалось, что как только иссякнет интерес к прекрасному полу, жизнь сразу кончится и, видимо, придется выбрасываться из окошка с моего четвертого этажа. Но вот уже много лет, как соитие представляется мне действом прежде всего негигиеничным, —  и ничего, жизнь продолжается, и даже она как-то ловчее продолжается, нежели в те годы, когда я постоянно томился похотью и внимал россказням прескучного Бальзака.

Из прочих пристрастий моей юности упомяну о неожиданно открывшейся во мне склонности к одиноким прогулкам, которую я практиковал в течение многих лет. Обыкновенно я заезжал на третьем номере автобуса за Садовое Кольцо и часами бродил в переулках между улицами Горького и Пушкинской (сейчас Тверской и Большой Дмитровкой), или между улицами Дзержинского и Жданова (сейчас Большой Лубянкой и Рождественкой), или в Арбатских переулках, или осваивал совсем уж неромантические местности вроде пространства между Курским вокзалом и площадью Ильича. Я часами бродил, засунув руки в карманы, по тихим московским закоулкам, среди умильных двухэтажных домиков, которые строили наши Тигры Львовичи второй гильдии, и угрюмых серых махин восточно-европейской архитектуры, которые словно взяли на караул, заглядывал в подворотни, сквозь которые виделись приютные наши дворики, в те времена еще поросшие муравой, с деревянной помойкой на задах и качелями, подвешенными к какому-нибудь двухсотлетнему тополю, и мне было томно и как-то мучительно хорошо. Чувства обострялись, особенно обоняние, остро реагировавшее на запах палой листвы и даже металлический дух от трамвайных рельсов, в голове постоянно играл какой-нибудь трогательный мотив [7], откуда-то бралось возвышенное ощущение то ли одиночества, то ли исключительности, словно настоянное на внутренней, невыкатившейся слезе. Теперь думаю, что чувство это происходило от некоторой пустынности тех мест, где я совершал прогулки; в те годы Москва еще не отличалась многолюдьем, автомобили не так досаждали пешеходам, магазинов было мало, и были они неприглядны, и воняли за километр. Полагаю также, что Москва, несмотря на свой захудало-имперский облик, город в высшей степени поэтический, или даже лучше сказать так: Москва тем нам и дорога?, что она странно похожа на русского человека, потому что это город, у которого есть душа.

Однако же стихи я писал самое короткое время, даром что был настроен резко сентиментально, но поскольку в этом возрасте версифицируют почти все, то волей-неволей приходишь к заключению, что наклонность к художественному творчеству, которая в известные сроки открывается в начинающем человеке, обличает в нем кое-какие признаки Божества. Вот если бы бобрята обожали строить египетские пирамиды, а едва оперившиеся птенцы увлекались хоровым пением, то тогда еще можно было бы согласиться с тем, что человек есть продукт социально-экономических отношений, и миром правит не Высшая Сила, а учетная ставка на капитал. Правда, с годами эта уникальная способность к образному творчеству испаряется в девяносто девяти случаях из ста, но ведь и юноша так же отличается от зрелого человека, как куртина из жасмина от забора из силикатного кирпича. То есть похоже, что именно в юности человек надолго порывает связь с животворящим своим началом, вступая в длинный-предлинный период существования, наполненный чепуховыми заботами и нелепыми делами, который и называется — жизнь. И, стало быть, жизнь — это напрасная трата времени, своего рода прострация, в самых несчастных случаях охватывающая весь период вплоть до логического конца.

Вместе с тем у меня обнаружилось одно пристрастие грубо-материального характера, а именно непреодолимая симпатия к разным изящным вещицам заграничного происхождения, как-то: шариковым ручкам, которые тогда только-только пришли на смену перьевым, зажигалкам с фокусами, затейливым брелокам, шейным платкам, к которым еще Гоголь был неравнодушен, кепочкам из синтетического материала, который почему-то назывался «болонья», и прочему вздору, сделанному с учетом эстетической потребности большинства. Пристрастие это было, по тогдашним понятиям, предосудительное, но извинительное с общечеловеческой точки зрения, так как материальная жизнь народа была до крайности неизящна, и мало-мальски стильно одетый человек настолько вываливался из городского ансамбля, что на него пальцем показывали, как на злостного чудака. Я тогда сердился за это на моих соотечественников, и напрасно, поелику, кажется, можно было бы догадаться, что социализм — это прежде всего некрасиво, что по своей природе он антиэстетичен, и разница между советским человеком и человеком Запада — чисто салтыковская, то есть это разница между мальчиком в штанах и мальчиком без штанов. Кстати припомнить, в середине 60-х годов я обзавелся первыми в моей жизни американскими штанами, купленными у приятеля за двадцать пять рублей (деньги по тем временам непомерные за поношенную вещь), которые еще не называли «джинсами», и это были едва ли не единственные «джинсы» на моем курсе, и девочки из нашей группы (провинциального происхождения) смотрели на меня так, точно я и впрямь был неприлично экзотичен, как лилипут.

Наконец, в юности меня поразило пристрастие к бесконечным и бессмысленным спорам, то есть излюбленной нашей забаве, к которой из поколения в поколение неизбежно приобщается русская молодежь. Спорили мы, разумеется, на темы самые отвлеченные, когда угодно и где угодно, хотя бы в очереди за пивом или в парилке Центральных бань. Мы противоречили себе на каждом шагу, горячились и при этом то и дело косились на невольных свидетелей наших прений, как бы анализируя то впечатление, которое производят на публику наши восторженные умы. Выглядело это примерно так…

Я: Если перенести учение Лобачевского о пересекающихся параллельных в общественно-политическую сферу, то выйдет, что в конце концов социализм и капитализм сойдутся в какой-то точке, и в результате этого мезальянса родится качественно новый строй.

ТОВАРИЩ: Во-первых, это жалкое маркузеанство [8], которое серьезному мыслителю не к лицу. Во-вторых, высшая математика — это одно, а общественно-политическая сфера — совсем другое. В-третьих, с чего ты взял, что социализм и капитализм — параллельные прямые? Может быть, это как раз расходящиеся прямые? И точно они — расходящиеся прямые, потому что они ни грамма не конгруэнтны промеж собой!

Я: А мне кажется, что социализм и капитализм как раз конгруэтны, потому что, например, научно-технический прогресс развивается там и тут! А по второму пункту я возражу, что весь мир движется к своей цели, опираясь на единый алгоритм, то есть и человек растет, и дерево растет по единому образцу. Надо быть шире, приятель, надо все-таки как-то преодолевать это сектантство в самом себе!

ТОВАРИЩ: Сектантство тут ни при чем. Просто человек, который твердо стоит на марксистско-ленинской платформе, осознает: Запад есть Запад, Восток есть Восток. И им никогда не сойтись, даже если капитализм выродится в сплошную благотворительность, а социализм будет — сплошной учет [9]!

Я: Ну, это уже пошла литература…

И еще с полчаса о том, развивается ли изящная словесность как наука, и способна ли она исследовать объективную действительность, как наука, или она, что называется, вещь в себе…

Занятно, что и в зрелые годы мы не отстали от этого чисто национального способа времяпрепровождения; бывало, засядем на кухне и, в счастливом случае под водочку, в бедственном за чайком, давай толочь воду в ступе хотя бы на тот предмет, что культура умерла, или ее обуяла летаргия, или она въелась в генетический код и больше просто-напросто не нужна. Это глупо и мило, но русский разговор почти всегда — спор [10].

Подозрительно, что увлеченное более или менее возвышенным интересом юношество моего круга в то же время питало склонность к разным рискованным проделкам, таившим в себе прямую угрозу жизни, и как я остался цел и невредим, несмотря на бесшабашные выходки юности, ясно только Тому, кому ясно всё. Мы лазили в комнату к девочкам из нашей группы по карнизу пятого этажа, носились по крышам товарных вагонов на полном ходу поезда, сигали в мутные воды Москвы-реки с Каменного моста. Такие штуки мы проделывали и на трезвую голову, и в подпитии — следовательно, дело было не в винных парах и не в том, что бог детей и пьяных любит; дело в том, что человек в юности — не полностью человек, ибо человек окончательно и вполне — это еще и тот, кто непрерывно ужасается смерти и превыше всего ставит дар жизни, подробно ощущая себя центральной точкой между двумя вечностями: шестью миллиардами лет позади и шестью миллиардами впереди.

В годы моей юности молодежь вдруг воспылала любовью к семиструнной гитаре, бывшему излюбленному инструменту уголовников и мещан. Еще школьниками мы часто собирались после уроков в нашей классной комнате, выпивали одну на всех бутылку чудесного армянского портвейна (рубль тридцать две копейки за поллитровку) и пели под гитару песни самого наивного содержания, которые, впрочем, неизменно вгоняли нас в лирическую тоску. Студентом же я из дома не выходил без гитары, как в зрелые годы без паспорта, сам пытался сочинять песни, но без особенного успеха, поскольку мне не хватало романтизма и простоты.

Хотя романтиками мы были отчаянными, собирались всем курсом идти на войну с Китаем [11], теоретически презирали материальные блага, без копейки в кармане шатались по Советскому Союзу и порой забирались в такие глухие углы, где не то чтобы не слыхали про советскую власть, но имели самые размытые понятия об электричестве, пересылались с нашими девочками курьезными записками, относящимися к рубрике «любовь побеждает смерть». (Не в том смысле, что любовь побеждает смерть, а в том смысле, что любовь побеждает смерть.)

И дружили мы в юности не так, как дружили в отрочестве и потом в зрелые годы, когда друзей уже не бывает, а бывает инерция отношения, соратники, жены и поверенные в делах. В отрочестве дружба — это эффект двойника, воплощенный в стойком удивлении, —  дескать, вот ведь как интересно: вроде бы ты единствен и неповторим и вдруг какой-то человек говорит, поступает, думает, как и ты. В юности же мы дружили на тот же самый романтический манер, почти страстно, с жестокими размолвками, тяжелыми объяснениями, а главное — мы не представляли себе существования без так называемой настоящей мужской дружбы, поелику человек в эту пору всегда неполный, вроде безногих калек, которым невозможно без костыля.

С моим первым и настоящим другом Вовочкой Камчатовым мы тяжело дружили все юношеские годы, потом как-то незаметно разошлись и с тех пор не знаемся много лет.

Наши тогдашние отношения тем были отчасти отягощены, что мы принадлежали к разным общественным слоям, хотя и не антагонистическим: Вовочкин отец полжизни прожил за границей, я был, что называется, из простых. Впрочем, нужно отдать должное социальной практике моей юности, которую вольно или невольно поощряли большевики: мои сверстники из непростых хладнокровно относились к своему исключительному положению, и даже в семьях высокопоставленных государственных чиновников культивировался чуть ли не аскетизм. Вот училась в нашей группе дочка одного из первых хозяев страны, и что же? —  и одевалась она, как все, и занималась, как все, и вела себя достойно, но, правда, держалась настораживающе-ортодоксальных воззрений в ту пору, когда фронда нашему оголтелому большевизму уже распространилась критически широко. Помнится, как-то на семинаре по источниковедению (почему именно на семинаре по источниковедению?) я сказал:

— Отчего это русскому народу вот уже тысячу лет как не дают свободно высказывать свое мнение? —  не пойму!

— Оттого, —  сообщила мне дочка одного из первых хозяев страны, —  что у нас полно таких дураков, как ты.

(Меня и в отрочестве, и в юности так часто называли дураком, что по самые зрелые годы живо интересовал вопрос: дурак я на самом деле или же не дурак?)

Теперь я с моей однокашницей, пожалуй что, соглашусь; впоследствии оказалось, что свобода слова, этот гуманнейший институт и опора цивилизации, способна повлечь за собой такие оглушительные перемены, такие жестокие пертурбации и метаморфозы, что, может быть, лучше было бы оставаться, как преферансисты выражаются, «при своих»… Хотя, разумеется, кто бы мог подумать, что Александру Ивановичу Герцену со временем наследует такое несообразное соотношение: в бывшей культурной столице мира окажется гораздо меньше книжных магазинов, чем борделей и казино. Вообще периферийная жизнь человека у нас кроится так неразумно и сшивается так небрежно, что нет расчета серьезно заниматься чем бы то ни было, кроме как чтением книг и самим собой.

В юности я узнал, что такое бедность, и даже не бедность, а своеобразная прелесть скрупулезной экономии ради светлого дня, то есть ежесубботних студенческих пирушек[12] или пары новых туфель, жизненно необходимых по той причине, что такие носили все. Стипендии нам тогда платили тридцать два рубля с копейками, и, если ты, что называется, не сидел на шее у родителей, этого никак не хватало на прожитье. Почти все мои однокурсники сидели на шее у родителей, но я решил во что бы то ни стало существовать на собственный кошт, даже если бы за это мне причитались нервное истощение и гастрит. На практике это означало, что рубль-целковый ежедневного бюджета нужно было хитроумно разложить по таким статьям: городской транспорт, минимум хлеба насущного, сигареты, пятьдесят копеек на светлый день. Пачка болгарских сигарет стоила четырнадцать копеек, стакан томатного сока и два пирожка с мясом в университетском буфете обходились в тридцать копеек, на дорогу туда и обратно уходило десять копеек в день. Таким образом, четыре копейки в день составляли вечную прореху в моем бюджете, которая у политэкономов называется — дефицит; эти четыре копейки были мое вечное мучение и позор.

Разумеется, такое скудное содержание представляло собой скорее исключение из правила, нежели правило, поскольку я тогда время от времени подрабатывал по ночам. В связи с обычными жизненными передрягами (то мне позарез потребуются новые туфли, то приспичит съездить с девушкой в Ленинград, то понадобится срочно заплатить должок) мы с моим другом Колей Майоровым то разгружали кирпич на станции Москва-III, то на почтамте таскали мешки с почтой, то гоняли тележки с мокрым ситцем на текстильной фабрике «Красный мак». В такие дни нам требовалось усиленное питание: утром мы ели хлеб с луком, в обед — те же самые пирожки с томатным соком, а среди ночи ходили в столовую троллейбусного парка, работавшую круглосуточно, где съедали по три порции гарнира с каким-нибудь соусом и очень много горячего хлеба, который доставляли прямехонько из хлебо-булочного комбината имени X-летия Октября.

Справедливости ради замечу, что тогда пролетарствовал я эпизодически, от случая к случаю, и ничто по-настоящему не отвлекало меня от университетских занятий, ну разве отчасти девушки, продолжительные прения с чешскими практикантами по поводу «Пражской весны», неприятности с факультетским комитетом комсомола, одно время взявшим моду досматривать наши портфели на предмет запрещенной литературы, и тяжелые истории с однокашниками, вроде трагедии, приключившейся с первокурсником Делоне, диссидентом и чудаком, который был арестован на большой перемене между двумя «парами» и, кажется, покончил с собой в тюрьме «Матросская Тишина». Немудрено, что учился я примерно, главным образом на «отлично» и «хорошо». Впрочем, и то не исключено, что, кроме всего прочего, наши профессора снисходили к студенчеству из простых. Профессора, замечу, у нас были чудесные, хотя попадались и негодяи, вроде преподавателя истории КПСС, который писал в деканат доносы на вольнодумцев, или преподавателя атеизма, который иначе не принимал зачеты у самых привлекательных наших девушек, как с третьего раза и на дому; его племянник, учившийся курсом старше, говорил про дядю:

— Его даже собственная собака не любит, такой он гад!

Так вот в конце первого курса я неожиданно женился, и жизнь вошла в жесткую колею. Я уже было выстроил в уме будущую карьеру, положив лет к тридцати выйти в большие люди (собственно поприщу деятельности я тогда почему-то не придавал особенного значения), и отнюдь не собирался обзаводиться семьей раньше намеченного срока, но то ли поветрие такое нашло на наше поколение, то ли резко повысилась солнечная активность: многие из нас обженились и повыходили замуж до смешного рано, едва вырвавшись из родительского гнезда. Но, вероятнее всего, причиной тому было раннее повзросление и неудержимое стремление к независимому существованию, хотя бы и на фу-фу. С другой стороны, мы были едва ли не первое поколение русских людей, не знавшее большой войны и настоящих тягот, обыкновенных для нашей жизни, например, мы не голодали и нас не мыкали по тюрьмам, —  было с чего сдуреть… Нынешние недоросли, слава богу, либо надевают хомут под старость, либо не надевают его совсем.

Жили мы тогда в двадцатиметровой комнате вчетвером: я, жена, мать и сынишка, родившийся через полгода после бракосочетания, так как моя благоверная не доносила его месяца с полтора. Доходы наши были самые скудные, даром что мне приходилось работать уже не эпизодически, а постоянно и круглый год. Единственное облегчение состояло в смене профессий: то я работал монтировщиком декораций, то полотером в геодезическом управлении (на мне были семь этажей кабинетов и коридоров плюс огромный читальный зал), то грузчиком в «Березке» [13], где я, впрочем, практиковался в политесе и языках. Я поднимался ни свет ни заря, к половине девятого являлся в университет, между двумя и тремя часами пополудни обедал чем бог послал, потом ехал, положим, в геодезическое управление, около полуночи возвращался домой и ложился спать. В эту пору я ничего не читал, кроме учебников, разве что урывками и в метро.

Летом же, когда у психически нормальных студентов бывают каникулы, я отправлялся шабашить на стороне. Вот почти полный перечень тогдашних моих мытарств: в качестве плотника-бетонщика я сооружал плотину гигантской гидроэлектростанции у черта на рогах, мыл золото на Колыме, подручным каменщика строил детские сады в Мордовии, ходил по Каракумскому каналу матросом второй категории, каботажил в Охотском море на МРС (малый рыболовецкий сейнер), служил переводчиком в «Интуристе» и при партии канадских герпентологов, которые отлавливали гюрзу. Спрашивается: зачем?

Долго ли, коротко ли, с женой я развелся, сын вырос балбесом и, кажется, не прочитал ни одной книги после букваря, мать от нас съехала, устав от бесконечных фамильных склок. Наконец, я сам заметно пострадал в результате своих мытарств: учился я с пятого на десятое, вышел из университета сравнительно необразованным человеком и был настолько неначитан, что, например, о великих заслугах Белинского перед русской литературой узнал гораздо позже положенного, уже после того, как развелся во второй раз. Одного раза мне было мало, чтобы постичь простую истину: мужчине с женщиной жить нельзя; это существа в такой же мере разносущностные, как шиповник и наковальня, посему психическая цельность между ними невозможна, духовная гармония вряд ли достижима и, как правило, не о чем говорить; наверное, было бы лучше сходиться время от времени ради продолжения рода человеческого, а в принципе жить врозь.

С другой стороны, мои мытарства были бессмысленны потому, что на поверку «Сентиментальное путешествие» Стерна оказалось нисколько не содержательней «Путешествия по периметру моей комнаты» генерала Ксавье де Местра, и можно было как-то иначе проникнуть жизнь, как-то иначе подготовиться к поприщу деятельности, чтобы потом достойно отработать на будущее страны. Это, правда, при том условии, что будущее просматривается, а то как бы не вышло так, что ты готовишься к бескорыстному служению по департаменту высокого вкуса, а будущее нежданно-негаданно обернется в виде Саратовской республики, литературы как симптома женского заболевания, такой экономики, в рамках которой проще убить, чем договориться, вообще культуры, совершенно растворившейся в дурацких куплетах, из тех, что потворствуют половому созреванию и бурному росту зла.

А ведь сколько времени ушло, сколько мучений вынесено, кипучих сил потрачено на то, чтобы как-то подладиться под суженую и отчасти воспитать ее под себя… Через какую смуту надо пройти, чтобы окончательно определиться в профессиональном отношении, каких неимоверных усилий стоит отстоять право заниматься любимым делом, пока, наконец, соперники, недоброжелатели, безразличные и доброхоты не сойдутся во мнении: да пусть его занимается, авось никого не опорочит и не объест… И вот ты тридцать лет и три года труждаешься по департаменту высокого вкуса, рассчитывая на достаток, известность, прочное положение, а в результате по всем трем пунктам выходит наоборот. Да еще в результате Саратовская республика, литература как симптом женского заболевания, такая экономика, в рамках которой проще убить, чем договориться, вообще культура, совершенно растворившаяся в дурацких куплетах, из тех, что потворствуют половому созреванию и бурному росту зла. Словом, мое отношение к первой четверти человеческой жизни такое же, как у кочегара к лопате или у подручного каменщика к кирпичу, и если бы меня спросили, хочу ли я вернуться в эту самую первую четверть жизни, я бы ответил не замешкавшись: ни за что!

Оказывается, мечтать надо было не о Татьяне Бабановой, не о килограмме тянучек и самокате, —  мечтать надо было о том, чтобы скорее да незаметнее проскочить из сладкого детства в блаженную старость, на удивление похожие меж собой. Действительно, и старый, и малый незлобливы и добродушны, они радостно встречают каждый новый день жизни и ждут от него только хорошего, чутко отзываются на прекрасное и сторонятся всего нечистого, а главное, оба ничего не делают, по крайней мере из того, что в силу внешних обстоятельств вытворяет зрелое большинство.

Я, во всяком случае, давно ничего не делаю, ибо никому не желаю зла, то есть я праздную лодыря преимущественно по той причине, чтобы его ненароком не причинить. Теперь мое единственное занятие и отрада — чтение, которому я предаюсь во всякое время дня.

Что может быть лучше в положении человека, нежели устроиться на раскладном стульчике под какой-нибудь калиной и углубиться в мысли лучших представителей рода человеческого или в треволнения замечательных людей, которые на самом деле никогда не существовали, вернее, существовали, но собирательно, как семья. Солнце равнодушно склоняется к горизонту, опушенному лиловыми тучами, тишь такая, что листья на деревьях не шелохнутся, точно насторожились, от ближайшего смородинового куста тянет сладким духом, а ты в это время, на выбор, можешь посочувствовать с доктором Дымовым, или обмозговать повадки старого князя Болконского, или всласть поучаствовать в споре отцов и детей, или подробно исследовать психологию игрока. Правда, в это время за изгородью лениво переругиваются баба Надя с бабой Нюрой, то есть бытует объективная реальность, которой необязательно бытовать.

В том-то все и дело, что под старость, когда человек становится разборчивее в своих связях, ему хочется общаться не с участковым уполномоченным, а, скажем, с Разумихиным или с виконтом де Бражелоном. Таким образом, квалифицированный читатель — это единственный человек на свете, который выбирает себе собеседника, соучастника и соумышленника, ибо в периферийной жизни мы вообще никого не выбираем, в чем и заключается основная трагедия бытия. А тут ты сам себе хозяин и, главное, вездесущ: председатель Совета Федерации, положим, тебя не примет ни под каким видом, но зато тебе элементарно доступен Шиллер, поскольку, что книжку почитать, что напроситься на чашку чая к Шиллеру, —  всё одно.

И вот ты сидишь на своем раскладном стульчике под калиной и попеременно то наблюдаешь торжественный закат солнца, то возвращаешься к тихой и умильной радости чтения, которое навевает тебе мысли, то есть вгоняет в состояние, предельно органичное нашему существу.

Мысли, впрочем, бывают не всегда сладкие, например: что жизнь? череда мгновений счастья в детстве, череда мгновений счастья в старости, между ними туман какой-то, а тут того и гляди накатит отходная дрема и ты подумаешь напоследок: «Только-то и всего?..»

Утро помещика

Помещик — это такая фамилия. Много есть в России чудных фамилий, да еще и редко встречающихся, вроде цыган в очках, но эта совсем уж редкая и чудная: она кажется выдуманной, ее не найдешь в «Большой советской энциклопедии», о ней не слыхать в быту. Тем не менее есть писатель Помещик, один заведующий лабораторией радиоуглеродного анализа Помещик и помещик Илья Помещик, который выводит свой общественный статус из однокоренных глаголов «поместиться» и «поместить». Такое игривое совпадение статуса и фамилии его не смущает и не смешит. Он пресерьезно называет себя помещиком Помещиком и видит задачу своей жизни в том, чтобы не зависеть ни от кого [14].

Еще в 80-х годах прошлого столетия Илюша случайно попал под кампанию, получил условный срок за спекуляцию [15], и родители сослали его к бабке в глухой городок Калошин, частью от греха подальше, частью в наказание за грехи. Этот несчастный Калошин постоянно переиначивали в поселок городского типа и обратно, поскольку он был совсем маленький, немощеный, избушчато-огородный и шесть месяцев в году утопал в грязи. Единственным каменным зданием на весь город была одноэтажная столовая, построенная еще пленными немцами, с двумя арками, над которыми были выложены красным кирпичом надписи «вход» и «выход», мансардой, где располагалась дирекция, и не по-русски большими окнами в полстены. Подавали в столовой почему-то всегда одно и то же: на первое борщ с порядочным куском сала, на второе свиную поджарку с вермишелью, на третье компот таких причудливых вкусовых качеств, что сразу было не сообразить, из чего он сварен: то ли из сухофруктов, то ли из овощей.

Сначала бабка поместила Илюшу в баньке на задах, так как она сдавала избу вахтовикам из Башкирии, а сама жила на чердаке вместе с кошкой и ручной вороной, явственно выговаривавшей фразу «Не сметь воровать». Но вскоре старушка умерла и Илюша Помещик стал жить один. Теперь он помещался в избе, состоявшей из двух небольших комнат и кухни с русской печкой, в его распоряжении была банька, которую он, как водится, топил раз в неделю, по субботам, уборная на дворе, дровяной сарайчик, чердак, гамак, в котором прежде любили качаться вахтовики, и тридцать соток супесей, до того, впрочем, ухоженных, что они цветом отдавали в форменный чернозем.

Именно эти самые тридцать соток по-новому наладили его жизнь. Тут скорее всего крестьянские корни дали о себе знать, ибо со временем он так пристрастился к земледелию, как иных людей до нервного истощения увлекают женщины, карты и алкоголь. Он выращивал у себя на усадьбе картофель, капусту, морковь, свеклу, лук, чеснок, горох, помидоры, огурцы, зелень, два вида перца, грибы вешенки и табак. Грибы он сам закатывал в трехлитровые банки и сдавал в потребительский кооператив, табак сам сушил и продавал оптом одному армянину из Старой Руссы и таким образом обеспечивал свои посторонние потребности, включая такие милые излишества, как вафельный торт «Ленинградский», который он съедал за один присест. Впоследствии он завел несколько семей пчел, девять куриц с петухом, молочного поросенка и на соседнем заброшенном плане вырыл за два года обширный пруд, куда запустил малька зеркального карпа и карася. К началу 90-х годов он уже был автономен, как подводная лодка, и его не страшил никакой социально-экономический переворот. А это как раз было время переворотов, которые вгоняли соотечественников в смятение и тоску.

Такое сложное, налаженное хозяйство — особенно поначалу — требовало полной отдачи сил. Илюша Помещик поднимался между пятью и шестью часами утра, что его нимало не тяготило, умывался и долго причесывался перед зеркалом, повешенным в простенке, когда за окошками еще только белело, выпивал с треть стакана свежего меда и шел на двор. Первым делом он навещал свою киргизскую розу, которая давала снежно-белые цветы, источавшие еле приметное благоухание, которое почему-то всегда навевало ему предчувствие нездоровья, какое бывает при резком перепаде температур. Он приседал на корточки, припадал ноздрями к каждому вполне распустившемуся цветку, и его ноздри хищно ходили, как отдельные существа. Тем временем наливалось настоящее утро: там и сям орали хриплые калошинские петухи, дымилась под косыми лучами солнца дальняя роща, видная со двора, соседи кашляли, галки кружили над Советской площадью, у кого-то призывно мычала корова, где-то стучал топор. Илья задавал корм своим курам, потом отправлялся на картофельный клин, с час обирал колорадского жука в жестянку с керосином и шел в избу. На душе было так основательно и покойно, как всегда бывает почти у каждого непьющего деревенского мужика.

Дома уже доваривался в чугунке мелкий картофель для поросенка и разливал по комнатам такой сладкий дух, что остро хотелось есть. Тогда Илюша ставил на печную конфорку сковородку с русским, топленым, маслом, крошил в нее несколько вареных картофелин, засыпал их мелко порубленным чесноком и заливал желтками того настоящего цвета, какой производит уходящее солнце в погожий день; к этому жаркому полагались два бутерброда с тушеной свининой, которую он приготовлял по рецепту, вычитанному у Елены Молоховец. Садился он есть всегда у окна и с аппетитом глядел на улицу, тыкая вилкой в сковородку либо хлебая щи. Прежде он любил слушать радио за едой, но потом разлюбил за склонность к ужасам и музону и обменял радиоприемник на газовую плиту. Еще прежде он за едой читал, но после ленинградской катастрофы видеть не мог книгу, и заодно с большими городами, где люди всецело зависят от центрального отопления и кампаний по наведению общественного порядка, возненавидел также писателей, что представляется совсем уж несерьезным, тем более что он отродясь ни одного писателя не встречал. Из окна видно было часть переулка и половину Советской площади, посреди которой стояла огромная гоголевская лужа, просыхавшая только в конце июля и превращавшаяся в отличный каток для детворы с наступлением холодов. В переулке изредка показывались прохожие в разных видах, а на площади, к двухэтажному срубу, который занимала районная администрация, то и дело подъезжали автомобили, служащие и просто публика сновали туда-сюда, а в луже плескались гуси и бродили пьяные, парами, обнявшись, как-то сосредоточенно бродили, точно исследовали глубину.

* * *

Одним июньским воскресным утром Илюша Помещик после завтрака собрался было идти на двор навести коровяка в огромном чане, который врос в землю сразу за банькой, но только вышел и взял в руки вилы, как вдруг что-то призадумался, оставил инструмент и уселся на перевернутое ведро. Изредка на него нападала загадочная истома, особенно по осени и в удушающую жару: тогда у него всё валилось из рук и хотелось только качаться в гамаке, повешенном между двумя старыми-престарыми березами, наблюдать за движением облаков, думать и переживать некое гнетущее и одновременно волнующее чувство, какое еще навевают дурные сны. Нужно было навести коровяка, местами перекрыть дровяной сарайчик, потолковать с соседом Егорычем о покупке барских дров [16], замотать изолентой две новые трещины в поливальном шланге, отбить новую литовку, принять меры предосторожности против роения в новом улье, поменять подгнившую ступеньку на крыльце, обстричь под эллипс можжевеловый куст, обговорить с водопроводчиком Илларионом стоимость труб, прополоть капустную грядку, наконец, приготовить себе что-нибудь на обед. Но ничего не хотелось делать, точно в нем внезапно сломалось что-то, и вскоре он уже томно покачивался в гамаке [17].

Мысли, которые его занимали в подобные минуты, так или иначе вращались вокруг двух коренных вопросов: он думал о конечности личного бытия и о том, что есть истинный человек. Сначала он, как правило, перечислял в уме все несделанные дела и укорял себя за то, что бездельничает в самое горячее время, и ему становилось до невыносимости тяжело. Однако же затем приходила на ум вечная русская отговорка, что-де всех дел не переделаешь и вообще с какой стати горбатиться с утра до ночи, если всё равно приходится помирать. В особенности же его угнетала мысль, что по смерти его закопают в яму к личинкам и червякам, на его ухоженную усадьбу явятся, за отсутствием наследников, какие-то чужие, неизвестные ему люди, и, таким образом, окажется, что в их-то интересах он и горбатился почем зря… С истинным человеком дело обстояло куда сложнее; Илюша всё никак не мог вывести его формулу, хотя и склонялся к тому, что если даже хороший человек со слабостями — это не человек, то тогда совсем невозможно жить.

Истошно залаяла соседская собака, и он поднял голову в направлении калитки, которую хорошо было видно из гамака. По ту сторону забора стоял, облокотясь на штакетник, незнакомый молодой человек, коротко стриженный и с какими-то испорченными глазами, на тот манер, как продукты питания портятся, —  словно бы протухшими на жаре.

— Слушай, мужик, —  сказал незнакомец, когда Илюша подошел к калитке и сделал вопросительные глаза. —  Ты здесь дачником или как?

Илья ответил, что он живет в Калошине круглый год, занимается землей, совершенно опровинциалился и что это даже странно — как можно было принять его за приезжего чужака.

— А то смотри, мужик, —  сказал незнакомец. —  Скоро зима, дачки начнут грабить, надо подумать об охране, которую как раз обеспечивает наша фирма «Нахичевань».

Илюша спросил:

— А кто будет грабить-то?..

— Да мы и будем грабить, кому ж еще…

Чтобы только отделаться от неприятного молодого человека из фирмы «Нахичевань», Илья обещал подумать, и незнакомец на это сказал «ну-ну». Когда тот ушел, оставив по себе в воздухе что-то тягостное, отравленное, со стороны бокового заборчика его окликнул сосед Егорыч, личность преклонного возраста в замасленном ватнике и кепочке набекрень.

— Вот что я тебе посоветую, парень, —  наставительно сказал он. —  Ты этой шпане повадки не давай. А то привяжутся и будут тебя доить.

Сосед еще долго расписывал опасности общения с калошинской шпаной, и при этом выражение его лица и тон разговора были такими положительными, что Илюша Помещик не мог не вспомнить, как два года тому назад у него пропал великолепный финский колун с буковой рукояткой, который он потом мельком видел у Егорыча на задах.

Утро было испорчено бесповоротно, Илюша еще пуще захандрил и после некоторых раздумий решил навестить по очереди троих своих калошинских приятелей, чтобы как-то развеять тревожную грусть-тоску. Приятельствовал он в городе с ветеринаром Володей Субботкиным, учителем физики в здешней школе Виктором Ивановичем Соколовым и милой старушкой, бывшей хористкой Кировского театра Софьей Владимировной Крузенштерн. Все трое жили на Советской площади, только с разных сторон лужи: Субботкин — наискосок от переулка, Соколов — по соседству с деревянным срубом районной администрации, а Софья Владимировна — к юго-востоку от лужи, возле руин, на месте которых некогда стояла пожарная каланча.

Дорогой он думал о том, что вообще нетрудно понять фанатиков-отшельников, фанатиков-молчальников и фанатиков, годами простаивающих на столбе. Но после его мысль выбралась на проторенную стезю: он подумал, что поскольку любого рода деятельность неизбежно связана с пороком, то истинный человек — это человек неукоснительной порядочности, который не делает ничего.

Володя Субботкин занимал половину сильно потемневшего рубленого дома еще дооктябрьской постройки, с зелеными наличниками, чугунным навесом над крыльцом и чем-то вроде миниатюрной башенки на углу. Его половина состояла из двух очень просторных комнат, в которых неприятно удивляли истертые половики, грязная посуда на обеденном столе, вечно неприбранная постель, и приятно — очень высокие потолки. Когда Илюша Помещик прошел через общие сени в комнаты, Субботкин стоял возле окна и задумчиво глядел на площадь, поглаживая себя от затылка ко лбу по коротко стриженным волосам.

— Ну чем не северная Венеция?! —  сказал он Илюше и ткнул пальцем в замызганное стекло.

Действительно, накануне прошли дожди, лужа значительно увеличилась в размерах, и администрация устроила по краям ее мостки из соснового горбыля.

— Я удивляюсь на наш народ! —  продолжал Субботкин. —  Запусти сюда каких-нибудь голландцев, так через пять лет города будет не узнать, именинный торт будет, а не город, который надо срочно переименовывать, скажем, в Калошинштадт. Ведь местоположение чудесное, две реки, липы столетние стоят, а плюнуть хочется: всё заборы, сараи, избушки, тление и разор! Ты, кстати, в Голландии не бывал?

— Откуда! —  сказал Илюша. —  Я вообще дальше Петрозаводска не заезжал.

— Вот и я говорю: вроде бы чистоплотный народ, имеет понятие о прекрасном, но почему у него такие несусветные города?!

Илья не понимал этого вечного Володиного гераклитства; он давно полюбил маленький Калошин именно за то, что было так ненавистно Субботкину: за тихие пустынные улочки, спускавшиеся к реке, поросшие по сторонам крапивой и муравой, за приютные домики в три окна с неистребимой геранью в жестянках на подоконниках, за почерневшие от дождей заборы, из-за которых ломился блекло-розовый яблоневый цвет, за крашеные лодки, как-то беспробудно лежащие на берегу перевернутыми вверх дном, вообще за тот дух непричастности и покоя, что источают маленькие русские города.

— А то посмотри на этого идиота! —  сказал Субботкин и снова ткнул пальцем в замызганное стекло.

Из окна было видно, как какой-то выпивший мужичок в болотных сапогах и клетчатой рубашке, расстегнутой до пупа, шел, балансируя, по мосткам, то и дело оступался, попадая сапогом в лужу, и, видимо, по этой причине заразительно хохотал.

— Вместо того чтобы выдвинуть свежую градостроительную идею, этот тип налопался водки с утра пораньше и теперь радуется жизни, как форменный идиот! Впрочем, по части водки я ему не судья.

Субботкин потрогал себя за печень и добавил:

— Вот жизнь проклятая: и пить нельзя, и не пить нельзя! Илюша собрался было поговорить с Володей о конечности личного бытия или о том, что такое истинный человек, но потом передумал и заскучал. Помолчали. Повздыхали. Минут через пять Илья откланялся и ушел.

Следующий визит был к Виктору Ивановичу Соколову, который снимал комнату у директора школы Ковалева, так как сравнительно недавно перебрался в Калошин из отдаленной Караганды. Комната была как комната, из тех, в какой сразу узнаешь съемную, ненадышенную, со старинным пузатым комодом, почетными грамотами по стенам в аккуратных рамочках под стеклом, радиоприемником в углу, кажется, еще детекторным, круглым столом, накрытым плюшевой скатертью, над которым низко висел оранжевый абажур. Пахло тут противно, чем-то химическим, навевавшим легкую тошноту.

— Чем это у тебя так воняет? —  спросил, войдя в комнату, Илюша и уселся на венский стул.

— Толком не знаю, —  рассеянно ответил ему Соколов; он в это время что-то писал, примостившись у подоконника, и по временам заглядывался на лужу с противоположной от Субботкина стороны. —  Хозяин вчера тараканов морил, наверное, отсюда такая вонь.

Помолчали. Повздыхали. Наконец, Соколов сказал:

— Ты никогда не задавался вопросом, почему русский крестьянин, как правило, голодал? В том смысле «как правило», что ему каждый третий год не хватало хлеба до новины?

— Не задавался, —  ответил Илюша, задумываясь. —  А что?

— А то, что крестьянское хозяйство в России всегда было ориентировано на хлеб! Это в зоне-то рискованного земледелия, где один год урожай зерновых сам-двенадцать, другой — сам-пять! Тут, конечно, имеет место обидное недоразумение, потому что многие огородные культуры способны и в нашем климатическом поясе давать стабильный и убедительный урожай. Например, топинамбур, он же земляная груша, который гарантирует до пятисот центнеров корнеплодов в хороший год. О чем себе думали наши предки — ума не приложу!

— К чему ты мне всё это рассказываешь?! —  перебил Илюша приятеля в некотором даже раздражении, так как он пришел к нему, в частности, поделиться своими соображениями о том, что такое истинный человек.

— К тому, что я сейчас пишу статью под названием «Похвала топинамбуру» из моей серии «О просвещении России». Так меня в настоящее время эта материя занимает, что к урокам готовиться некогда — вот до чего дошло! Сейчас прочту тебе самые принципиальные куски, чтобы ты понял суть…

Делать было нечего: Илюша Помещик битые полчаса слушал занудное чтение своего приятеля и думал о том, отдаст учитель полторы тысячи рублей, которые он занял в прошлом году, или же не отдаст.

Софья Владимировна Крузенштерн, как уже было сказано, жила с юго-восточной стороны лужи, в голубом домике в три окна. Как пройдешь через сени и через кухню, так откроется опрятная комната с тяжелыми синими портьерами на окнах, огромным резным буфетом орехового дерева, высокой никелированной кроватью, убранной кружевным покрывалом, множеством фотографий на стенах, частью пожелтевших от времени, и засушенными букетиками, торчавшими отовсюду, которые почему-то первыми попадаются на глаза. Впрочем, и тут пахнет нехорошо: затхло, старостью, так что поначалу дышать неприятно и тяжело.

Софья Владимировна встретила Илюшу Помещика той сияющей, обворожительной и вместе с тем холодноватой улыбкой, которые тогда еще были в ходу у светски воспитанных стариков. Моментально явился чай с крыжовенным вареньем, с домашними плюшками, и наладился разговор. У хозяйки он всегда отличался тем, что был обстоятельный и мужской.

— Куда-то катится Россия, куда, не знаю, —  говорила Софья Владимировна, прихлебывая чай из серебряной ложечки с вензелем на черенке, —  а хотелось бы знать, куда.

— В европейство, —  сказал Илюша, —  куда ж еще! То есть в пошлое, мелкое бюргерство, только вполне азиатского образца. К оголтелому материализму Россия идет, с поножовщиной, жуликами и такой администрацией, которую покупают за пятачок.

— Ну уж и за пятачок?

— Это я, конечно, фигуральную назвал цифру — пускай будет за миллион!

— Если так, то сердечно жаль. Все-таки русские только тем интересны Богу, что при всём нашем безобразии мы донельзя оригинальны, мы до того самобытны, что, с точки зрения европейца, больше похожи на обитателей большой Медведицы, чем на немцев и англичан. Да вот вы, Илья, говорите, что этой самобытности скоро придет конец… Тогда жди всяческих ужасов, потому что Бог потеряет к нам интерес.

Жестяные часы с кукушкой прокуковали полдень; Илюша отметил про себя: «Однако пошел адмиральский час!»

— Да, жаль, —  продолжала Софья Владимировна, —  все-таки в человеческом смысле прекрасная была, удивительная страна!

— Нy, я не знаю! Сухово-Кобылин еще когда писал: «Россия! Куда идешь ты в сопровождении своих бездельников и мерзавцев?!»

— И все же, и все же! Ведь я, поверите ли, еще заставала порядочных людей! Вы знаете, что такое — порядочный человек?

— Теряюсь в догадках, —  насторожившись, сказал Илья.

— А вот что… В 1936 году моего брата посадили по доносу некоего Лошадкина, который служил вместе с братом в издательстве «Учпедгиз». Так вот возвращается он через двадцать лет из лагерей и прямиком идет к этому самому Лошадкину на прием (тот тогда занимал какой-то высокий пост). Разумеется, Лошадкин перепугался до — извините — недержания мочи, а брат ему вручает роскошную шкуру северного оленя и говорит: «Я пришел поблагодарить вас за то, что по вашей милости остался порядочным человеком, а не сделался подлецом». «То есть это как?» — удивился Лошадкин. «А так! —  отвечает брат. —  В те подлые времена, когда меня посадили по вашему доносу, у человека был один выбор: либо уйти в пастухи, либо сделаться подлецом. А так я двадцать лет работал кайлом на свежем воздухе и водился с замечательными людьми». «А в пастухи-то почему?» — спрашивает Лошадкин. Брат отвечает: «Потому что на корову не донесешь».

Софья Владимировна помолчала с минуту и продолжила, вдруг сбившись с мужского тона:

— А теперь кругом одна пакость и мелкота. Шурка — это моя соседка справа — торгует самогоном. Светка — это моя соседка слева — проститутка, и приворовывает дрова. Мишка, ее муж, как напьется, так вся семья прячется в подпол, иначе пойдет резня…

Она еще довольно долго перечисляла окрестных негодников, и помещик Помещик вскорости заскучал.

По дороге домой он немного постоял напротив руин, оставшихся от пожарной каланчи, купил в ларьке банку тушенки на обед, понаблюдал за теленком, тершимся о забор, и решил, что истинный человек есть нравственный абсолют.

Адмиральский час еще не истек. Дома Илюша достал из старинного поставца темный серебряный стаканчик, кусанный покойной собакой, топтанный соседским мальчишкой, обезображенный кислотой, которой он по незнанию пытался ликвидировать патину, после снял с верхней полки графинчик зеленоватого стекла и налил себе пахучей здешней водки, несколько отдававшей в хороший сахарный самогон. Затем он отрезал от буханки ломоть свежего ржаного хлеба, разбил на него полусырое яйцо, посыпал мелко нарубленный зеленый лук, укроп и петрушку и, наконец, выпил и закусил. Только-только он почувствовал в животе радостные искры, как у крыльца призывно кашлянул водопроводчик Илларион.

Илюша вышел к нему, сел на ступеньку и внимательно замолчал. Илларион сказал:

— Послушай, хозяин, какая вещь: полипропиленовые трубы, сороковка, будут стоить пятьдесят рублей за погонный метр, а не двадцать два, как я давеча сообщал.

— Это почему, интересно?! —  возмутился Илюша. —  Откуда такое скоропалительное движение цен?

Водопроводчик в ответ:

— Послушай, хозяин, какая вещь: младшей дочке нужно будет купить к осени новое пальто — не ходить же ей, в самом деле, осенью без пальто! А так, конечно, труба стоит двадцать два рубля за погонный метр…

Илья до того растерялся, что не нашелся, как ему возразить. Он поднялся, повернулся спиной к водопроводчику, словно того уже отнюдь не существовало в природе, и зашагал к своему любимому гамаку.

Он лежал, покачиваясь, и долго бездумно наблюдал за движением облаков [18].

Николаю Васильевичу

Демонстрация возможностей

Главное свойство русского способа существования таково: жизнь в России больше искусство, нежели что бы то ни было еще, —  чем осознанный путь от материнского лона до могилы, чем пожизненное служение тому или иному идеалу, чем «смертельная болезнь, передающаяся половым путем» (по Занусси), или там борьба, тайна, случайность, недоразумение, дар небес. То есть мы живем не по законам физиологии и политической экономии, а по законам жанра, которому подчиняемся в силу сложившихся обстоятельств, будь то античная трагедия, или парадный портрет, или сущностное кино. Во всяком случае, то, что происходит во французской литературе, может произойти только во французской литературе, взять хотя бы идиотские похождения графа Монте-Кристо, а то, что происходит в русской литературе, свободно может произойти где-нибудь в Рузаевке, на фабрике резиновых изделий, в любой задавшийся вечерок.

Вот гоголевская «Шинель»; ведь не из больного воображения Николая Васильевича выросла эта вещь, а из действительного происшествия, приключившегося с маленьким русским чиновником, который мечтал купить лепажевское охотничье ружье, полжизни копил на него деньги, приобрел-таки дорогостоящее оружие и нечаянно утопил его в болоте во время первой же вылазки на пленэр. Другое дело, что из этого драматического события требовалось выделить определенное направление, извлечь пафос, как из числа извлекают корень, но это уже относится к чистому ремеслу.

Слава богу, таковое ремесло стоит у нас высоко, вообще русский писатель знает свое дело, наравне с изобретателем вооружений, программистом, жуликом и автором социально-экономических катастроф. И даже Гоголь, сдается, не особенно мучился, выводя пятую сущность из приключения с лепажевским ружьем, поскольку наша действительность сама по себе предлагает множество разных направлений, и автору остается единственно выбирать. Николай Васильевич остановился на следующем варианте: если отнять у маленького человека что-то особенно дорогое его сердцу, например, только что пошитую шинель или алкогольные напитки, как это стряслось в начале Первой мировой войны, то в скором времени жди беды. В ту эпоху, когда жил и творил Гоголь, этого было достаточно, чтобы совершенно поразить читателя, который не был так изощрен и требователен, как сейчас.

А сейчас читателя затруднительно поразить. Разве что его можно вывести из равновесия (не особенно, впрочем, рассчитывая на успех), если продемонстрировать некоторые возможности родной литературы, органически вытекающие из нашего способа бытия. Именно из того качества этого бытия, что жизнь в России — сама по себе искусство, со всем тем, что ему довлеет: фабулой, избыточными страданиями, неожиданными поворотами событий, ненормальными поступками, форсированными страстями и такими воспаленными диалогами, каких, казалось бы, вживе не услыхать.

За основу возьмем также действительную историю, которая развивалась в Москве и ее окрестностях в течение долгих лет и опять же вылилась в более или менее фантастический результат. В начале 90-х годов инженер-технолог Юрий Петрович Лютиков, всю свою жизнь проработавший на заводе «Калибр», вышел на пенсию и вознамерился купить подержанный отечественный автомобиль. То есть он вознамерился его купить очень давно, еще когда закончил Московский станкостроительный институт и пошел работать на завод «Калибр», но в те веселые времена оклады инженеров были такие маленькие, а подержанные автомобили такие дорогие, что дело растянулось на долгие сорок лет.

Все эти годы Юрий Петрович только и жил, что этой своей мечтой. Вообще так сосредоточиваться на мечте не совсем по-русски и мономания среди наших соотечественников — редкость, когда дело касается материальной стороны жизни, но у него в роду были крымчаки, поволжские немцы и латыши. Как бы то ни было, Лютиков с молодых лет выписывал журнал «За рулем», уже женатым человеком все выходные торчал в соседних гаражах, где завел множество приятных знакомств, но главное — он копил. Еще будучи студентом он как-то скрупулезно подсчитал, что если ежемесячно откладывать от заработной платы рублей двадцать-тридцать, то за десять лет жизни как раз наберется на подержанный отечественный автомобиль. С первой же получки он положил четвертную в старинную жестяную банку из-под ландрина, и его обуяло такое чувство, как будто он только что вышел из своих любимых Центральных бань. «Если ты последователен, —  подумал Лютиков, —  неукоснительно верен цели, то нет таких крепостей, которые бы не взяли большевики!»

Не тут-то было; в молодые годы его постоянно преследовали незапланированные расходы, как-то: на холостяцкие пирушки, подарки возлюбленным, консультации у венерологов, приличную одежду и путешествия по стране; за границу в те годы еще не ездили, поскольку власти предержащие серьезно опасались, что народ разбежится по соседним государствам и в конце концов не над кем останется мудровать. Потом Лютиков женился, и такие пошли расходы (например, на содержание дачки в поселке Передовик), что из аванса ему удавалось отложить в свою старинную жестяную банку из-под ландрина в лучшем случае трешку, и пятерку в лучшем случае под расчет. К тому времени, когда от Лютикова ушла жена, а дочь выскочила замуж за лейтенанта пограничных войск и уехала на заставу в Азербайджан, у него накопилось только шестьсот пятьдесят рублей.

Когда ушла жена и дочь выскочила замуж за лейтенанта, тогда-то он и начал копить по-настоящему, вдумчиво и всерьез. Так как до трех тысяч целковых, за которые можно было купить приличный подержанный автомобиль, ему не хватало двух тысяч трехсот пятидесяти рублей ровно, то в идеальном варианте нужно было откладывать сотню в месяц, —  иначе он рисковал помереть от старости прежде, чем будет достигнута его цель. Между тем зарабатывал он в то время сто пятьдесят четыре целковых чистыми и, следовательно, был вынужден экономить даже на мелочах.

Первым делом Юрий Петрович рассчитал основные статьи бюджета, как-то: плату за квартиру, газ, воду и электричество, расходы на транспорт, необходимейшие лекарства, непредвиденные траты и, таким образом, вычислил минимальную сумму на собственно прожитье. За квартиру и коммунальные услуги он платил двадцать семь рублей в месяц, десятку выделил на необходимейшие лекарства, столько же на непредвиденные расходы и пятерку положил на разъезды туда-сюда. Стало быть, вычтя эту часть дебета из месячного жалованья, он получил сто два рубля сальдо, из которых решил стойко откладывать в старинную жестяную банку из-под ландрина семьдесят рублей и ни копейкой меньше, даже если бы ему пришлось форменно голодать.

Как это ни покажется неправдоподобным, на тридцать два рубля в месяц он действительно умудрялся существовать. Это, главным образом, благодаря хлебу, которым Лютиков питался по преимуществу, —  слава богу, в те поры у нас такой выпекали хлеб, что никто не удивлялся классической русской литературе, в частности, уверявшей многие поколения читателей, будто бы наш простолюдин веками и безболезненно сидел на хлебе, капусте да молоке. То есть превкусный был хлеб, что ржаной, что пшеничный, помимо которого Юрий Петрович прибегал только к хлёбову на костях; он покупал в гастрономе говяжьи кости по сорок две копейки за килограмм и варил из них бульон дня на два-три, заправляя его то капустой с морковью, то вермишелью с жареным луком, то картофелем с луком же, то крошевом из всего. На день ему требовалось приблизительно на двадцать восемь копеек подового хлеба, копеек на десять подсолнечного масла, одна луковица, двести граммов капусты либо вермишели, пяток картофелин, две морковки, —  словом, он вполне укладывался в рубль-целковый, да еще его снабжала сушеным укропом жалостливая соседка по этажу. На заводе он питался исключительно винегретом — десять копеек порция, если считать три ломтя хлеба; в Центральных банях он не бывал с тех пор, как ушла жена.

Успеху этой отчаянной экономии во многом способствовало то обстоятельство, что у Лютикова еще с лучших времен оставался порядочный гардероб. У него был отличный выходной костюм, только брюки внизу немного пообтрепались, теплая куртка, легкая куртка, шапка из кролика и несносимые желтые башмаки. Разумеется, он принял специальные меры для поддержания своего гардероба в пожизненном состоянии, например: смазывал башмаки рыбьим жиром от разрушающего действия вод, и зимой ходил не по тротуарам, если они были посыпаны солью, разъедающей подошвы, а ходил обочь; дно платяного шкафа, где он держал одежду, было сплошь выстелено засушенными веточками полыни, которой боится моль; выходной костюм он никогда не гладил, а напускал полную ванну горячей воды и держал его над паром, когда собирался приодеться и отправиться со двора.

Из редких, причудливых даже, способов экономии следует упомянуть следующие: чтобы веник служил дольше, он с час вымачивал его в воде перед употреблением, дома ходил в онучах из жениных тряпок вместо носков (он и босым бы ходил, да по старости ноги мерзли), отказался от телефона и подбирал газеты в мусорных урнах, если вдруг являлось настроение почитать.

Когда накопления Лютикова стали мало-помалу приближаться к заветной сумме, он начал потихоньку присматривать подходящий автомобиль. Он звонил от жалостливой соседки подателям объявлений, ходил по окрестным гаражам и автосалонам, где торговали подержанными машинами, и всё-то ему было не по душе: то порожки подгнили, то шаровые опоры покажутся ненадежными, то электрохозяйство в запустении, то как-то странно урчит мотор.

Пока суть да дело, он полюбил пересчитывать свои деньги; бывало, сядет за стол на кухне, выставит старинную жестяную банку из-под ландрина, которую он вообще держал в обувном ящике, вместе с гуталином, щетками, скляночкой рыбьего жира и запасными шнурками, насмотрится на банку вдоволь, показывая глазами и движением губ как бы затаенную симпатию, потом аккуратно снимет крышку, вытащит пачку денег и сделает так, как перед сдачей игральных карт. Затем он разделял пачку на стопки в зависимости от достоинства банкнот и пересчитывал каждую в отдельности, занося итоги на полях отрывного календаря. Каждый раз сумма всё приближалась к вожделенной цифре с тремя нулями, и Юрий Петрович мечтательно засматривался в потолок.

Через некоторое время, именно 9 декабря, как раз на Георгия Победоносца, когда Лютиков уже доэкономничался до того, что вместо фабричного снотворного пил пустырник, деньги набрались-таки, и он купил в гаражном кооперативе «Дружба» заветный автомобиль. Это были «жигули» четвертой модели в очень приличном состоянии, цвета «зеленый сад».

Может быть, потому что в масштабе отдельной личности событие это было огромным и силами простой души его было затруднительно охватить, он что-то не испытал того прилива счастья, которого вообще следовало ожидать. Даже напротив, —  на душе у него было как-то тускло, кисло, и в голову лезли разные больные мысли. «Ну вот купил я автомобиль, —  размышлял он, глядя в окошко на заснеженную Москву, —  а вдруг меня надули и подсунули никуда не годный товар, или поеду я завтра в поселок Передовик и дорогой в меня въедет пьяный автобус, и попаду я в клинику имени профессора Склифосовского, вместо того чтобы попасть в поселок Передовик…»

Как в воду глядел Юрий Петрович: утром следующего дня он, действительно, поехал к себе на дачу и на одном из перекрестков по Аминьевскому шоссе ударил «Роллс-Ройс», принадлежавший одному важному подмосковному бандиту, но, впрочем, только выбил правый задний фонарь и немного помял крыло. Когда после коротких и энергичных переговоров выяснилось, что Юрию Петровичу решительно не из чего оплатить ущерб, у него безоговорочно отобрали покупку и на прощание несильно ударили монтировкой по голове.

Едва оправившись после этого случая, Лютиков стал ежедневно бывать в Главном областном управлении автоинспекции, что в Старо-Давыдовском переулке, жаловаться, донимать начальников разных рангов, сочинять бумаги, пока однажды дежурный милиционер не сказал ему: «Да пошел ты!..» — и демонстративно захлопнул перед его носом окошко в часть. Больше его в Главное управление не пускали, даром что он с неделю фрондировал перед подъездом и один раз устроил большой скандал.

В конце концов на нервной почве у него развилось крупозное воспаление легких, он слег, проболел несколько дней и умер, как ни ходила за ним жалостливая соседка по этажу.

Если бы дело происходило в Приморских Альпах, на этом можно было бы ставить точку, так как и мораль изложенной истории очевидна — дескать, «не собирайте себе сокровищ на земле, где ржа истребляет, а воры подкапывают и крадут», и собственно история изложена до логического конца. Но, по-нашему, тут только и начинается искусство, прорастающее в действительность, или, наоборот, действительность, сильно отдающая в искусство, то есть в противоестественно организованный материал. К тому же у русских историй не бывает логического конца. Вернее сказать, концов бывает всегда несколько, а такая множественность сама по себе отрицает логику, но это даже и ничего; ведь искусство по самой своей сути есть антипод логике, и потому что оно слишком своеобразно трактует причинно-следственные связи, и потому что человек прямоходящий логичнее человека разумного, который способен полдня просидеть за книгой, вместо того чтобы заработать избыточный миллион.

Итак, из прискорбной истории с приобретением и утратой, где фигурирует наш современник Юрий Петрович Лютиков, можно извлечь чисто гоголевское направление и прямо показать бунтующего маленького человека, которого обидел наш неугомонный, извечный вор. Положим, на четвертый день по смерти пенсионера Лютикова от крупозного воспаления легких, в Москве и ее окрестностях стали происходить одно за другим жестокие преступления против собственности, а главное — собственников, вогнавшие в панику столичное начальство и множество горожан. Именно в Москве и Московской области в то время стояло на учете четыре «Роллс-Ройса», и все они поочередно были разделаны в пух и прах. Один сгорел, второй взорвали, третий нашли на дне Яузы, четвертый как-то сам собой рухнул наземь с Крестовского путепровода, и при этом на останках автомобилей злоумышленник неизменно изображал краской из пульверизатора для граффити загадочные инициалы Н.М., что, впрочем, могло означать и «новые марксисты», и «неуловимые мстители», и «новопреставленные мертвецы». Когда дело дошло до «Роллс-Ройса», формально принадлежавшего теще одного крупного чиновника из Главного областного управления автоинспекции, на ноги была поднята вся московская милиция, но тщетно: преступника не нашли.

Видимо, именно по этой причине московский воровской мир и деловые круги столицы потрясли кое-какие новеллы, из тех что опять же возможны исключительно на Руси. Так, уже никто не покупал автомобили марки «Роллс-Ройс», и в год начисто разорились две дилерские фирмы; один знаменитый бандит до того перепугался повторения Великого Октября, что покончил жизнь самоубийством; целый класс коммерческого лицея имени Леонтьева оставил заведение, положив, что профессия предпринимателя слишком опасна для жизни, и в полном составе перевелся в библиотечный техникум, что в Котлах; две известные нефтяные компании на всякий случай перечислили Министерству культуры солидный куш. Конечно, кое-что из этих новелл может показаться грубо несовместимым с возможностями нашего человека, но разве купец I-й гильдии Алексеев-Станиславский не ухнул все свои капиталы в развитие сценического искусства, и разве миллионер Савва Морозов не давал деньги большевикам на ту самую социалистическую революцию, по итогам которой потом голодала его вдова?

Закончить эту вариацию, основанную на гоголевской традиции, можно, например, такого пафоса напустив: «И еще долго носился над Москвой дух пенсионера Юрия Петровича Лютикова неким черным демоном, смущая робких, запутавшихся москвичей и внушая такую мысль: какие, однако же, потрясения в обществе способен произвести даже самый маленький человек…»

Также нетрудно разработать вариацию истории с приобретением и утратой, если опереться на правила социалистического реализма, в которых родная литература функционировала чуть ли не сотню лет. Учитывая опыт предков и, в частности, прекомичный рассказ, появившийся в 30-х годах прошлого столетия, о некоем сознательном рабочем, который копил на новый диван, а потом из пролетарской солидарности усыновил негра, нужно будет направить повествование по следующему пути…

Пускай 9 декабря Юрий Петрович зайдет позвонить к своей жалостливой соседке и застанет ее в слезах отчаянья, чуть ли не в истерике: она будет захлебываться мокротой, делать руками в воздухе и по временам всею тяжестью своего тела обрушиваться на диван. Окажется, что ее сынок проиграл каким-то бандитам в «очко» три тысячи целковых, и те в случае неуплаты карточного долга обещали его убить. Лютиков подумает-подумает, и ни с того ни с сего решит отдать свои накопления жалостливой соседке по этажу. В сущности, и этот великодушный поступок вполне сообразуется с нашей фантасмагорической действительностью, и он даже совершенно в характере русского человека, который в начале прошлого столетия отказался от насущнейших удобств жизни ради благоденствия трудящихся всей Земли.

Закончить сию вариацию нужно так: «Он сходил в свою квартиру, достал старинную жестяную банку из-под ландрина, вытащил деньги, вернулся к соседке по этажу и вручил ей толстую пачку банкнот, стянутую резиночкой для волос.

Соседка с недоумением на него посмотрела, неловко улыбнулась и сказала:

— Какой все-таки вы дурак!»

А то можно решить лютиковскую историю в фантастическом ключе, в котором у нас работали Гоголь, Николай Федоров, Циолковский, Михаил Булгаков и авторы социально-экономических катастроф. Дескать, 9 декабря, на Георгия Победоносца, с утра пораньше Лютиков сел пересчитывать свои накопления, как раз насчитал три тысячи целковых и на радостях отправился в спальню, где у него для такого случая была припрятана бутылочка армянского коньяку. Он вернулся на кухню за стаканом, и вот что открылось его изумленному взору: старинная жестяная банка из-под ландрина была пуста. Он только через правое плечо не поглядел, а так всё было на месте: и табуретка, на которой он только что сидел, пересчитывая банкноты, стол, ваза гжельского стекла с засушенными ирисами, поллитровая склянка сахарного песка. Юрий Петрович в ужасе подумал, что, может быть, он перепрятал деньги, да позабыл… Тогда он перерыл все укромные места в гостиной и в спальне, но заветной пачки не обнаружил, убито сел на диван и принялся рассуждать: еще десять минут тому назад деньги были, в квартиру за это время никто не заходил, сам он даже в критическую минуту не способен выбросить свои накопления в окошко, —  следовательно, деньги должны быть тут. Он вернулся на кухню, чтобы продолжить поиски, и вот что увидел на этот раз: справа от него, облокотясь о мойку, стоял мужик. На нем был китель старого образца, без погон, со знаками автомобильных войск в петлицах, синие форменные брюки с генеральскими лампасами и обыкновенные армейские башмаки. Лютиков до того был сбит с толку, что даже не испугался, и только подумал как-то лениво: «Этого мужика надо обмозговать».

— Вы кто, товарищ? —  после некоторой паузы спросил он.

— Я-то? — переспросил мужик, пронзительно глядя Лютикову в глаза. — Я Георгий Победоносец. Это хотите верьте, хотите нет.

— Ну почему же, я вам верю, —  отозвался Юрий Петрович, действительно в ту же минуту поверивший тому, что у него на кухне пребывает святой Георгий Победоносец, только под видом простого отставника.

— Вот вы мне скажите, —  завел святой, —  зачем вам сдался этот автомобиль? Я вас как ваш ангел-хранитель спрашиваю: зачем?!

Юрий Михайлович пожал плечами и подумал вчуже: «Действительно — а зачем?»

— Хорошо, —  продолжал святой Георгий, —  я поставлю вопрос иначе… Зачем обрекать себя на лишения, много лет скопидомничать и в конце концов приобрести полторы тонны металла, если остается жить неполные две недели? Вы соображаете: неполные две недели осталось жить?!

— Как это?.. —  настежь распахнув глаза, справился Лютиков.

— А вот так! Не вмешайся я в это дело, завтра вы купите подержанную «четверку» в гаражном кооперативе «Дружба» и послезавтра поедете в поселок Передовик. Но не доедете, поскольку на Аминьевском шоссе стукнетесь с бандитским «Роллс-Ройсом», и в результате у вас отберут ваш несчастный автомобиль. В среду вы будете отлеживаться, в четверг пойдете жаловаться в милицию, потом заболеете на нервной почве и на той неделе отправитесь в мир иной… Как вам нравится такая перспектива?

— Она мне совсем не нравится, —  сознался Юрий Петрович и помотал раздумчиво головой.

— Поэтому я вам и советую как ваш ангел-хранитель: наплюйте вы на этот автомобиль! Зачем вам на старости лет эти глупые хлопоты — техосмотр, запчасти, мздоимцы под видом милиционеров, лишний раз рюмочку не выпить и прочая ерунда?..

— Согласен, —  сказал Лютиков. —  Завтра начинаю другую жизнь.

Сколь фантастической ни покажется эта последняя вариация, нужно признать, что и она по-своему вписывается в российскую действительность, где многое совершается по законам драматургии, а не электричества, и «бог из машины», разрешающий неразрешимые ситуации, есть принцип едва ли не бытовой. Более того: явление святого Георгия Победоносца на ровном месте представляется не таким уж фантастическим по сравнению с тем, что вот в столице государства, населенного представителями белой расы (которые, кстати заметить, дали совершенный подвид европейца — русского интеллигента), посреди необъятной площади лежит мумия фараона, заключенная в мрамор и пуленепробиваемое стекло.

Закончить эту вариацию нужно так: «На другой день после свидания с ангелом-хранителем Лютиков ударился во все тяжкие, именно: купил себе новые брюки, белужьей икры к завтраку и вскоре сделался завсегдатаем ресторана «Москва-Париж». На следующей неделе его застрелили у подъезда ресторана, приняв по ошибке за нежелательного свидетеля по одному важному делу, и он все-таки отправился в мир иной».

Антону Павловичу

Наш человек в футляре

Учитель древнегреческого языка Беликов, в сущности, не знал, чего он боялся, и умер от оскорбления; учитель русского языка и литературы Серпеев отлично знал, чего он боялся, и умер оттого, что своих страхов не пережил. Беликов боялся, так сказать, выборочно, а Серпеев почти всего: собак, разного рода привратников, милиционеров, прохожих, включая древних старух, которые тоже могут походя оболгать, неизлечимых болезней, метро, наземного транспорта, грозы, высоты, воды, пищевого отравления, лифтов, — одним словом, почти всего, даже глупо перечислять. Беликов все же был сильная личность, и сам окружающих застращал, постоянно вынося на люди разные пугательные идеи; Серпеев же был слаб, задавлен своими страхами и, кроме как на службу, во внешний мир не совал носа практически никогда, и даже если его посылали на курсы повышения квалификации, которыми простому учителю манкировать не дано, он всегда исхитрялся от этих курсов как-нибудь увильнуть. Нет, все-таки жизнь не стоит на месте.

Уже четырех лет от роду он начал бояться смерти. Однажды малолетнего Серпеева сводили на похороны дальней родственницы, и не то чтобы грозный вид смерти его потряс, а скорее горе-отец потряс, который его уведомил, что-де все люди имеют обыкновение умирать, что-де такая участь и Серпеева-младшего не минует; обыкновенно эта аксиома у детей не укладывается в голове, но малолетний Серпеев ею проникся бесповоротно.

Ребенком он был, что тогда называлось, интеллигентным, и поэтому его частенько лупили товарищи детских игр. Немудрено, что во всю последующую жизнь он мучительно боялся рукоприкладственного насилия. Стоило ему по дороге из школы домой или из дома в школу встретить человека с таким лицом, что, кажется, вот-вот съездит по физиономии, съездит ни с того ни с сего, а так, ради простого увеселения, как Серпеев весь сразу мягчал и покрывался холодным потом.

Юношей, что-то в начале 60-х годов, он однажды отстоял три часа в очереди за хлебом, напугался, что в один прекрасный день город вообще оставят без продовольствия, и с тех пор запасался впрок продуктами первой необходимости и даже сушил самостоятельно сухари; автономного существования у него всегда было обеспечено что-нибудь на полгода.

В студенческие времена в него чудом влюбилась сокурсница по фамилии Годунова; в объяснительной записке она между делом черкнула «ты меня не бойся, я человек отходчивый» и вогнала его во многие опасения, поскольку, значит, было чего бояться; действительно, из ревности или оскорбленного самолюбия Годунова могла как-нибудь ошельмовать его перед комсомольской организацией, плеснуть в лицо соляной кислотой, а то и подать на алименты в народный суд, нарочно понеся от какого-нибудь третьего человека; с тех пор он боялся женщин.

Впоследствии мир его страхов обогащался по той же схеме: он терпеть не мог подходить к телефону, потому что опасался ужасающих новостей и еще потому что, было время, ему с месяц звонил неопознанный злопыхатель, который спрашивал: «Это контора ритуальных услуг?» — и внимательно дышал в трубку; он боялся всех без исключения звонков в дверь, имея на то богатейший выбор причин, от цыган, которые запросто могут оккупировать его однокомнатную квартиру, до бродячих фотографов, которых жаль до слезы в носу; он боялся всевозможных повесток в почтовом ящике, потому что его однажды по ошибке вызвали в кожно-венерологический диспансер и целых два раза таскали в суд; он боялся звуков ночи, потому что по ночам в округе то страшно стучали, то страшно кричали, а у него не было сил, если что, поспешить на помощь. Между прочим, из всего этого следует, что его страхи были не абстракциями типа «как бы чего не вышло», а имели под собой в той или иной степени действительные резоны.

То, что он боялся учеников и учителей, особенно учителей, —  это, как говорится, само собой. Ученики свободно могли отомстить за неудовлетворительную отметку, чему, кстати сказать, были многочисленные примеры, а учителя, положим, написать анонимный донос, или оскорбить ни за что ни про что, или пустить неприятный слух; по этой причине он с теми и другими был прилично подобострастен.

В конце концов Серпеев весь пропитался таким ужасом перед жизнью, что принял целый ряд конструктивных мер, с тем чтобы, так сказать, офутляриться совершенно: на входную дверь он навесил чугунный засов, а стены, общие с соседями, обил старыми одеялами, которые долго собирал по всем родственникам и знакомым, он избавился от радиоприемника и телевизора из опасения, как бы в его скорлупу не вторглась апокалипсическая информация, окна занавесил ситцевыми полотнами, чтобы только они пропускали свет, на службу ходил в очках с незначительными диоптриями, чтобы только ничего страшного в лицах не различать. Придя из школы, он обедал по-холостяцки, брал в руки какую-нибудь светлую книгу, написанную в прошлом столетии, когда только и писались светлые книги, ложился в неглиже на диван и ощущал себя счастливчиком без примера, каких еще не знала история российского человечества.

Теперь ему, собственно, оставалось позаботиться лишь о том, как бы избавиться от необходимости ходить в школу и при этом не кончить голодной смертью. Однако этот вопрос ему казался неразрешимым, потому что он был порядочным человеком, и ему претила мысль оставить детей на тех злых шалопаев, которые почему-то так и льнут к нашим детям и которые, на беду, составляли большинство учительства в его школе; кроме того, он не видел иного способа как-нибудь прокормиться.

Со временем эта проблема решилась сама собой. Как-то к нему внезапно явилась на урок проверяющая из городского отдела народного образования, средних лет бабенка с приятным лицом, насколько позволяли увидеть его диоптрии. К несчастью, то был урок на самовольную тему «Малые поэты XIX столетия», которой Серпеев подменил глупую плановую тему, что он вообще проделывал более или менее регулярно. К вящему несчастью, Серпеев был не такой человек, чтобы немедленно перестроиться, да и не желал он перестраиваться на виду у целого класса, и, таким образом, в течение тридцати минут разговор на уроке шел о первом декаденте Минском, который в свое время шокировал московскую публику звериными лапами, привязанными к кистям рук, о Якубовиче, авторе «на затычку», о самоубийце Милькееве, пригретом Жуковским из непонятных соображений, и особенно некстати было процитировано из Крестовского одно место, где ненароком попался стих «И грешным телом подала» — не совсем удобный, хотя и прелестный стих.

Проверяющая была в ужасе. На перемене она с глазу на глаз честила Серпеева последними словами и в заключение твердо сказала, что в школе ему не место. Но потом она присмотрелась к ненормально забитому выражению его глаз, подумала и спросила:

— Послушайте: а может быть, вы чуточку не в себе?

И тут Серпееву, с эффектом внезапного электрического разряда, пришло на мысль, что это они все чуточку не в себе, а он-то как раз в себе. Через несколько минут он окончательно в этом мнении укрепился, когда вышел из школы и возле автобусной остановки увидел пьяного учителя рисования с настоящей алебардой и слепым голубем на плече.

Дня два спустя от директора школы последовало распоряжение подать заявление об уходе. Серпеев заявление подал, и у него как гора с плеч свалилась, до такой степени он почувствовал себя выздоровевшим, что ли, освобожденным. Вот только детей было жаль, особенно после того, как к нему в вестибюле подошел середнячок Парамонов и сказал, что он не представляет себе жизни без его уроков литературы.

— Без уроков русского языка, —  далее сказал он, —  я ее себе очень даже представляю, но литература — это совсем другое.

Парамоновские слова натолкнули Серпеева на идею, так сказать, внешкольного курса словесности, который он мог бы вести для особо заинтересованных учеников хотя бы у себя дома. Таким образом, этическая сторона его отступления была обеспечена: человек пятнадцать-двадцать ребят из старших классов стали приходить к Серпееву дважды в неделю, и он по-прежнему учил их, если можно так выразиться, душе, опираясь главным образом на светлую литературу XIX столетия.

Знал Серпеев, чего боялся, да не до логического конца. Месяца через два после начала занятий, в назначенный день недели, к нему явился один середнячок Парамонов и сообщил, что прочие не придут.

— Почему?.. —  спросил его Серпеев в горьком недоумении.

— Потому что нам велели на вас заявление написать. Что вы на дому распространяете чуждые настроения. Конечно, кто же после этого к вам придет!

— Но ведь ты-то пришел, —  с надеждой сказал Серпеев.

— Я человек конченый, —  ответил Парамонов, неизвестно что имея в виду, откланялся и ушел.

Словом, случилось худшее из того, чего только мог ожидать Серпеев, —  его вот-вот должны были арестовать и засадить в кутузку за подрывную агитацию среди учащейся молодежи. Он сорок восемь часов подряд ожидал ареста, а на третьи сутки с ним приключилась сердечная недостаточность, и он умер.

В глазах коллег и кое-каких знакомых он ушел из жизни с репутацией просто несчастного человека, и это обстоятельство заслуживает внимания: сто лет тому назад учителя Беликова с большим удовольствием провожали в последний путь, потому что держали за вредную аномалию, а в конце XX столетия учителя Серпеева все жалели. Нет, все-таки жизнь не стоит на месте.

Д.Б.С.

Эта криптограмма, это самое Д.Б.С., расшифровывается как — действительно беззащитное существо. Фортель с зашифровкой и расшифровкой трех обыденных русских слов вот чем хочется оправдать в глазах испытанного читателя: бабка Софья, можно сказать, на этих сокращениях и свихнулась, и если бы она сознавала себя в качестве действительно беззащитного существа, она себя так и называла бы — Д.Б.С. В доказательство такой ее пунктуации уместно привести то, что председателя товарищеского суда Михаила Васильевича Дубинина она кличет не иначе как МВД, что категория «коммунальная квартира» в ее устах звучит даже и неприлично, что ругательство «жид» она также считает аббревиатурой. Свихнулась бабка Софья еще в бытность отроковицей, во время гражданской войны, когда пошла мода на сокращение имен нарицательных до их полной неузнаваемости, которую следует объяснить… а черт его знает чем эту моду следует объяснить. Прежде жизнь была органической и понятной: бабка Софья отлично училась в женской гимназии города Николаева, музицировала на скрипке и даже сочиняла по-немецки лирические стишки, но в девятнадцатом году, когда в городе то трупы висели на фонарях, то в пользу мировой революции шли официальные грабежи, то дворянство выгоняли на расчистку панелей, то из картинной галереи делали лазарет, но главное, когда уже вовсю бушевали разные «добрармии» и «укомы», ее нежная, неокрепшая еще психика дала трещину, и сознание как-то одеревенело, прочно отгородив будущую бабку Софью от реалий советского времени до их полного непонимания или извращенного понимания. Ну что привести в пример: индустриализацию она восприняла как знамение скорого конца света, директора парфюмерной фабрики, на которой проработала двадцать лет, называла «хозяином» и демонстративно кланялась ему в пояс, Лазаря Кагановича подозревала в тайном сговоре с Австро-Венгрией… Уж бабку Софью и товарищи прорабатывали в «круголке», то есть в красном уголке, и срок она отсидела в политизоляторе, и в ссылке она была, и, естественно, политических прав лишалась, —  ничто ее не могло пронять, и в конце концов на нее махнули рукой как на полную и безнадежную идиотку. В семидесятом году она вышла на пенсию и переехала в город Очаков к двоюродной сестре по линии матери. Между прочим, пенсию ей положили что-то тридцать рублей с копейками, но этому она как раз нисколько не удивилась.

А в Бердянске у нее жила еще одна родственница — это уже по отцовской линии. В 1984 году эта родственница скончалась, отказав бабке Софье в наследство швейную машинку и холодильник. Дальше Херсона бабка уже лет тридцать не выбиралась, и вот осенью восемьдесят четвертого года вынуждена была ехать в Бердянск принимать наследство.

В один прекрасный день идет она в морской порт, заворачивает в кассовый зал и по-хорошему просит билет в Бердянск.

— Нету туда билетов, —  в ответ говорит кассирша.

— Это, наверное, на сегодня нету, —  делает предположение бабка Софья, —  а на завтра, должно быть, есть.

— И на завтра нету.

— А на когда же есть?

— На никогда.

— Как же так? Это даже удивительно, за что Бердянску такое пренебрежение… В Одессу билеты есть?

— Есть.

— На сегодня есть?

— Хоть сейчас садись, старая, на «Ракету» и дуй в Одессу. Как раз туда в психдиспансер завезли партию старичков.

— То-то и удивительно, —  говорит бабка Софья, оставляя без внимания едкую справку о старичках, —  что в Одессу билеты есть, а в Бердянск их даже и не бывает.

Мужик, стоявший через человека от бабки Софьи, не выдержал и сказал:

— Ты, старушка, совсем плохая. Ты, голова садовая, пораскинь умом: где Одесса, а где Бердянск!

— А чего тут раскидывать? —  говорит ему бабка Софья. —  И Одесса стоит на море, и Бердянск на море, я же не прошу доставить меня в Москву. Тем более что это не Турция какая, чтобы туда население не пускать.

— На море-то на море, —  сказал мужик, —  да акватории разные у них, тем более разные пароходства.

Бабка Софья приняла слово «акватория» за какую-то новую аббревиатуру, перед которыми у нее всегда расступался разум, и с мужиком решила больше не говорить. Она повернулась к кассирше и ласково ей сказала:

— Ты все-таки, дочка, сделай мне до Бердянска один билет.

— Все! Мое терпение лопнуло! —  в ответ говорит кассирша. —  Отойди, старуха, от кассы, а то я не отвечаю за свои действия!

Бабка Софья сообразила, что сейчас она не добьется толку по причине плохого настроения у кассирши, и решила несколько переждать. Она поставила в уголок свою сумку, сшитую из клеенки, кряхтя на нее уселась и стала пережидать. Когда очередь у окошка кассы иссякла до последнего человека, бабка со смущением в голосе вернулась к старому разговору:

— Мне бы до Бердянска один билет…

— Миша! —  заорала кассирша не своим голосом. На зов моментально явился милиционер, который по летней поре выписывал чуть ли не загранпаспорта на соседнюю Кинбурнскую косу, а в прочие времена годами затачивал у себя в конурке карандаши; он явился и выставил бабку Софью на свежий воздух.

— Сынок, —  говорила она дорогой, —  ну что я такого сделала? Мне же только нужен билет в Бердянск!

Милиционер отвечает:

— Мамаша, до Бердянска билетов в природе нет.

— Ну как же так? —  все не может она уняться. —  До Одессы билеты есть?

— До Одессы есть.

— А до Бердянска нет?

— До Бердянска нет.

Бабка Софья все равно не поняла этого совьетизма, но как-то обмякла от официального сообщения относительно того, что до Бердянска билетов в природе нет, и с обреченным видом пошла на выход. В маленькой ее фигуре вдруг проявилось нечто настолько жалкое, что милиционер решил потрафить старческому безумию: он догнал бабку Софью, вырвал листок из блокнота, написал на нем — «Билет до Бердянска» и вручил этот листок старухе. Пятерку, которую совала ему повеселевшая бабка Софья, он отринул с негодованием, но карамельку вынужден был принять.

Бабка Софья после пошла на пирс, обнаружила там катер, отправлявшийся на Покровские хутора, и взошла было на палубу, но матрос, дежуривший у трапа, ее вовремя развернул. При этом он сказал:

— С Мишкиной бумажкой я бы тебя на луну доставил, но мы идем на Покровские хутора.

Бабка Софья уселась возле кнехта на свою сумку и заплакала не столько от обиды, сколько от недоумения.

Бог, который все это время наблюдал за старухиными злоключениями с расстояния в десять световых лет, отвернулся в беспомощном сочувствии ее горю. Он ничего не мог сделать для бабки Софьи. Он давно уже ничего не мог поделать с этой страной и ее народом.

Колдунья

Сегодняшним вечером он окончательно убедился в своих предположениях относительно жены. Что жена его при помощи нечистой силы распоряжалась ветрами и почтовыми тройками, в этом уж он более не сомневался.

А. Чехов, «Ведьма»

В деревне Новоселки, где я прошлым летом гостил у тетки, стоит несколько на отшибе достопримечательная изба. Достопримечательна она, конечно, не тем, что снаружи удивительно похожа на ветхий, сносившийся башмак допотопного образца, а тем, что живет в ней колдунья Татьяна Абрамовна Иванова. Женщина она еще сравнительно молодая, статная и вообще недурна собой, но причесана, одета, обута Татьяна Абрамовна без малого издевательски, чуть ли не так, как в Средние века убирали ведьм, когда приготовляли их к очистительному костру. Впрочем, тут она почти ничем не отличается от соседок, разве что постоянно носит белоснежный передник, который отзывается медициной, и это, видимо, неспроста: колдунья Иванова заговаривает грыжу, останавливает кровотечения, ловко вправляет вывихи и лечит множество разных хворей, вплоть до бесплодия и падучей.

Хотя к Татьяне Абрамовне, чуть что, обращается вся округа и даже наезжают страдальцы из Костромы, в родной деревне ее не любят. Никто к ней запросто не заходит, материалистически настроенные пацаны то дрова из принципа украдут, то подожгут плетень, участковый инспектор дважды привлекал ее к ответственности за незаконное врачевание, старухи, по старой памяти, бывает, плюют ей вслед, бригадир Вася Мордкин, как напьется, так с грозным видом уведомляет, что у него давно припасен осиновый кол для ее могилы, но регулярнее всего достается Татьяне Абрамовне от супруга: несмотря на то что супруг уже четыре года не работает в колхозе и живет на ее хлебах, несмотря на то что он, в общем-то, малый тихий, он целыми днями зудит, зудит…

Раз у меня разболелся зуб. Когда терпеть уже стало невмоготу, захожу это я к колдунье Ивановой на предмет неотложной помощи и застаю такую неумилительную картину: Татьяна Абрамовна сидит за столом и, потупясь, перебирает какие-то корешки, а ее супруг лежит на русской печи, высунув нечесаную голову из-за выцветших ситцевых занавесок, и монотонно, точно по неприятной необходимости, ей делает нагоняй:

— У всех бабы как бабы, —  говорит он, скучно глядя прямо перед собой, —  а у меня прямо какая-то гадюка подколодная, вражеский элемент. Люди вокруг расширяют кругозор, наяривают пропаганду и агитацию, и только у нас в Новоселках процветает это самое чародейство и волшебство… Ты чего меня перед народом позоришь, а? Ладно бы хоть прибыток от тебя был в материальном смысле, какая-то непосредственная отдача, а то ведь шиш с маслом ты имеешь за свое черносотенное искусство, если, конечно, не считать, что тебя собаки, и те боятся…

Вполуха слушая эти речи, я между тем осматривал интерьер: в избе у Ивановых было опрятно, даже как-то вызывающе, по-особенному опрятно, с привкусом хлорки, что ли, в простенке висело мутное зеркало с несколькими фотокарточками, заткнутыми за раму, на крашеной тумбочке стоял старинный радиоприемник, накрытый резной салфеткой, над столом висел оранжевый гигантский шелковый абажур с кистями, похожий на балдахин… — а впрочем, меня так донимала зубная боль, что в эти минуты мне было ни до чего, и слушать было больно, и смотреть — больно.

— Ну, в кои веки перепадет от какого-нибудь заезжего дурака краска для морды или справочник по растениям, —  вдумчиво продолжал супруг, как бы рассуждая с самим собой, —  только что от них толку-то, если тут тебе, как говорится, ни выпить, ни закусить… Стало быть, в общем и целом мы ничего не имеем в итоге от этой вредительской ворожбы, кроме срама перед народом, ведь мне на деревне проходу нет через твои проделки. Давеча Васька Мордкин подходит и говорит: «Как ты, —  говорит, —  с ней спишь-то в одной кровати, это же чистый Афган, с такой бабой спать…»

— Уймись ты, идол, —  мирно осаживает Татьяна Абрамовна своего супруга, но он продолжает канючить на той же самой тоскливой ноте.

— Нет уж, извините-подвиньтесь, —  канючит он. —  Иначе говоря, ты давай сворачивай эту махровую самодеятельность, не то я скажу тебе «талак»…

Тут колдуньин супруг наконец-то продрал глаза, то есть увидел меня, переминавшегося в дверях, печально вздохнул, убрался на печь с головой и задернул за собой ситцевую занавеску. А я пожаловался Татьяне Абрамовне на зубную боль, получил от нее скляночку с каким-то темным составом, вышел на двор и начал полоскать рот. Только я выполоскал причудливое зелье, отчего-то вдруг взопрел и сел на скамеечку у калитки, как Татьяна Абрамовна вышла за мной на двор, присела рядом, провела пальцами по щеке в районе больного зуба — и сразу боль как рукой сняло. Кто помнит, что случается с человеком, когда его напрочь отпускает мучительная — острая, многодневная, душевынимающая боль, тот поймет мое тогдашнее состояние; я как-то немедленно полегчал, точно сбросил несколько килограммов, глаза раскрылись, словно прежде они были незрячими, или зрячими, но вовнутрь, в направлении моей боли, и я снова обрел визуальную благодать: был чудный июльский день, не знойный, не прохладный, а, что называется, в самый раз, мухи нудели, в небе стояли небольшие плотные облака, в которых было что-то от свежевыстиранного белья, рядом древняя ветла еле-еле пошевеливала продолговатыми своими листьями, как человек в задумчивости пальцами перебирает, где-то поблизости тявкала, видимо, мелкая собачонка, а прямо напротив был привязан к поскотине грязный бычок, смотревший на меня слезящимися глазами, как смотрят нищие, которые еще стесняются своей роли.

— Прямо вы волшебница, Татьяна Абрамовна, —  молвил я.

— Ну вы тоже скажете, —  отозвалась она в некотором смущении, впрочем, сквозящем затаенным самодовольством. —  Какое тут волшебство, одна народная медицина, травки да коренья, плюс, конечно, такое целебное электричество, которое живет у меня внутри. Да ведь сейчас его и наука признает, и в газетах про него пишут — дескать, что есть, то есть. Только вот до того в наших местах отсталое население, что мне житья нет из-за этого электричества, хоть собирай манатки и уезжай. В Костроме бы, поди, меня на руках носили, а тут отсталый у нас народ — образ мыслей у него как при Владимире Мономахе…

По дороге, продолжающей деревенскую улицу и уходящей за перелесок, прошли мимо двое пьяных подростков в кирзовых сапогах, которыми они взбивали клубы желтой пыли, и, точно в подтверждение слов Татьяны Абрамовны, посмотрели на нас с откровенной злобой.

Татьяна Абрамовна продолжала:

— Настоящее колдовство — это совсем другое. Вот если бы я сибирку на скотину наводила, зеленя заговаривала или приворотное зелье варила, —  тогда понятно…

— Интересно: а как оно изготовляется, это зелье? —  на свою голову спросил я.

— А очень просто, —  начала Татьяна Абрамовна, увлекаясь, и лицо ее потемнело, как-то по-дурному преобразилось: — в ночь под Духов день нужно сварить черную кошку, вынуть у нее, значит, такую двойную косточку, высушить, истолочь ее в ступе вместе с пометом годовалого петуха…

Ни с того ни с сего вдруг поднялся ветер, причем пронизывающий, студеный, что было довольно странно ввиду солнечного сияния и неподвижности облаков.

Крыжовник

Сейчас уже никто не знает, что такое комсомольский работник, а еще лет двадцать тому назад каждой собаке было известно, что это целый подвид молодого или не то чтобы молодого человека, прикосновенного к высшим сферам, которого отличают некая затаенная пассионарность, хорошее лицо и вечный багряный значок на лацкане пиджака. Бог весть чем объясняется такая скоротечность понятий, из-за которой у нас долго не живут толковые словари.

Так вот Саша Петушков был комсомольский работник. С младых ногтей он чуял в себе какое-то смутное призвание, похожее на беспричинное беспокойство, которое в счастливые часы нашептывало ему, что в будущем он точно выбьется из ряда обыкновенного и достигнет больших высот. Определенно Саша не мог сказать, какое именно поприще его ожидает, и воображал себя то мыслителем, прославившимся на весь мир, то выдающимся дипломатом, то изобретателем вроде Эдисона или законодателем вроде Сперанского, которые тоже вышли из ничего. Впрочем, не сказать, чтобы Саша Петушков вышел из ничего: мать его была переводчицей с португальского, отец вел целую тему у Королева [19], а дед занимался селекцией двудольных и был едва ли не зачинателем кактусизма в СССР.

Одним словом, Саша Петушков не особенно удивился, когда еще в 9 классе его выбрали вожаком школьной комсомольской организации и перед ним открылись соблазнительные пути. Действительно, и двух лет не прошло, как его пригласили верховодить комсомолом на пуговичную фабрику имени Бакунина, после отозвали в Свердловский районный комитет и, наконец, определили в центральный аппарат, который тогда располагался при пересечении нынешних Лубянского проезда и улицы Маросейка, в беспринципно-конструктивистском здании на углу. Оклад ему положили в сто пятьдесят рублей; по Сашиным годам это были такие большие деньги, что он поначалу точно очумел и с первой же получки поужинал в ресторане и купил матери французские сапоги.

В мае 1987 года Сашу Петушкова включили в состав комиссии, которую посылали ревизовать областную комсомольскую организацию в Магадан. Он сшил себе мешочек из чертовой кожи для командировочных, который хитроумно пришпиливался к брюкам с внутренней стороны, одолжил у приятеля фотоаппарат, самолично собрал балетку [20] и за два дня до срока был готов отправиться хоть куда.

В Магадан комиссия прилетела в середине дня, разместилась в обкомовской гостинице и разбрелась до обеда, после чего ожидался окончательный инструктаж. Но на обед Саша не явился, и на инструктаж не явился, и даже ночевать в гостиницу не пришел; он вообще пропал, и само имя его всплыло только в девяносто втором году.

Приключился же с ним вот какой жестокий и неожиданный анекдот… Покинув обкомовскую гостиницу, он отправился прогуляться по городу, который в нашей национальной традиции овеян легендами о бешеных деньгах, критической плотности уголовного элемента на квадратный километр площади, диких загулах золотодобытчиков, японской контрабанде и гибельных лагерях. На поверку оказалось — город как город, и проспект Ленина на месте, и телевышка торчит, где положено, и лица на улицах попадаются не ужаснее, нежели встретишь, скажем, у Большого театра или в Кременчуге. Разве что в магазинах взаправду торговали японскими зонтиками, за которыми публика в столице убивалась по очередям, телефонный звонок на материк стоил один целковый минута, и на каждом шагу торговали свежей горбушей по рубль двадцать за килограмм. Разве что темные сопки, окружавшие город, сообщали ему гнетущий колорит; стоя на высоком гребне над портом, Саша Петушков долго рассматривал полузатонувшие суда у пирсов, истлевшие до шпангоутов, вороненую рябь бухты Нагаева, какой-то скалистый остров, стеной поднимавшийся из воды, за ним Охотское море, которое он угадывал в сизой дымке, а там Камчатка, Тихий океан и где-то в невообразимом далеке — Америка в качестве неизбывного геополитического врага.

В общем, прогулка навеяла Саше романтическое настроение, и ему захотелось как-то это настроение закрепить. То есть он решил попросту выпить водки и зашел в первый попавшийся ресторанчик, располагавшийся в приземистом здании той типовой постройки, что в Москве употребляются под приемные пункты стеклотары и продовольственные склады. Устроившись у окна, он заказал подавальщице [21] выпить и закусить.

В ресторане, действительно, гуляла компания золотодобытчиков с прииска «Партизанский», хотя сезон был в разгаре, и в такое время бригадам бывает не до гульбы. После выяснилось, что у мониторщика Белова днем раньше родился сын и две бригады плюс смена съемщиков, несмотря ни на что, отправились отмечать это событие в Магадан. Нагоняй от начальства был неизбежен, и золотодобытчики отличались в ресторане, словно в последний раз.

Саша Петушков уже выпил графинчик водки, съел порцию экзотической цубы [22] с солью и остался ею недоволен, когда компания затащила его к себе. Справедливости ради заметим, что он не особенно шибко сопротивлялся, поскольку ему был остро интересен этот мужественный народ, который работает весь световой день, пугает медведей свистом, питается новозеландской бараниной и картошкой за двадцать пять целковых ведро, сплошь пропах детой [23] и употребляет вместо водки питьевой спирт.

Этот самый питьевой спирт, видимо, был противопоказан столичным штучкам, ибо примерно через час времени Саша уже неотчетливо понимал, где он, с кем он, что с ним происходит и почему. Он ел деревянной ложкой кетовую икру, зачем-то выдавал себя за корреспондента газеты «Комсомольская правда», и его неудержимо клонило в сон.

Очнулся он в Ягодном, чуть ли не в пятистах километрах от Магадана, на автобусной остановке, без бумажника и часов, но зато с авоськой [24] в руках, из которой торчала огромная горбуша, полбутылки питьевого спирта, почему-то отрез китайского ситца в мелкий горошек и пачка папирос «Беломорканал».

Было раннее утро; солнце сияло чисто, не по-материковому, пахло холодом, в большой луже с бензиновыми разводами купались воробьи, голову ломило, напротив стоял мужик такого дикого вида, что Саше захотелось снова закрыть глаза. Это был пожилой приземистый человек с несоразмерно большой головой, загоревший до почернения, в выцветшей робе некогда синего цвета и в грубых зэковских башмаках с заклепками по бокам. Он жадно смотрел на авоську Петушкова — и, верно, давно смотрел, поскольку в его фигуре просматривалась уже некая окаменелость, —  приоткрыв пустой рот, в котором поблескивали только два металлических, тоже несоразмерно больших, клыка.

— Скажите, —  обратился к нему Саша Петушков, —  где это я обретаюсь?

Мужик сказал.

Сначала Саша не поверил его словам, но потом поверил, и его обуял такой ужас, что он захлебнулся воздухом и на несколько секунд прекратил дышать. Он и тому ужаснулся, что, видимо, из-за дурацкой случайности пришел конец его политической карьере, и тому, что товарищи по комиссии сейчас разыскивают его по всему городу, и что он обретается за девять тысяч километров от улицы Маросейка, где еще как-то можно было себя по-человечески оправдать.

Между тем незнакомец подошел к Саше вплотную и, не отрывая взгляда от початой бутылки с питьевым спиртом, спросил, как его зовут, —  то ли из желания подольститься, то ли по простоте. Петушков назвался, мужик протянул ему деревянную ладонь и тоже назвался:

— Карл.

— А почему Карл? —  простодушно спросил его Саша, которому показалось странным повстречать это глубоко романо-германское имя на Колыме.

— Потому что младший брат у меня — Фридрих.

— Не понял…

— Батя у нас был сильно партийный — чего уж тут не понять!

За разговором они допили остатки спирта и закусили его горбушей, которую за неимением ножа рвали руками, а после молча сидели на разбитой скамейке и просто смотрели вдаль. Черные сопки, со всех сторон торчавшие из-за крыш, навевали Саше Петушкову такое соображение: это тебе не пуговичная фабрика имени Бакунина, это какой-то иной, жестокий и грозный мир. Что-то в нем было не советское, то есть цинично-естественное, нацеленное исключительно на выживание и основанное по преимуществу на борьбе. И то, что потом рассказывал ему новый знакомец Карл, только усиливало это тяжелое подозрение — он случайно ввалился в неведомую и чуждую ему жизнь. В частности, Карл поведал Саше о том, будто бы по всей Колыме бедуют тысячи людей без паспортов, работы и крыши над головой; их называют — бичи [25], не любят, всячески обижают и стращают ими грудных детей. В огромном большинстве случаев это был народ, отсидевший срок за нетяжкое преступление и по разным причинам застрявший на северах; так, в компании, к которой принадлежал Карл и его брат Фридрих, была еще не старая женщина Нина Соколова, убившая своего мужа, бывший главный инженер целлюлозного комбината Черникин, посаженный за взятки, и бендеровец то ли по кличке, то ли по фамилии Хитрован. Летом компания жила в заброшенной котельной, что за старым кладбищем, а на зиму перебиралась под землю, поближе к теплосетям, где можно было сносно существовать, даже несмотря на вечную мерзлоту.

Выслушав этот рассказ, Саша Петушков спросил Карла, точно ли к его компании принадлежит бывший бендеровец, поскольку это было для него так же дико и невероятно, как если бы речь шла об Илье Муромце или сподвижнике Спартака. В ответ Карл предложил Петушкову самому убедиться в истинности его слов, и они отправились в сторону заброшенной котельной, мимо здания горсовета, музыкальной школы, большого продовольственного магазина, бензозаправки, старого кладбища и какого-то необозримого пустыря. Вскоре и правда показалась котельная с выбитыми стеклами, худой крышей, покосившейся трубой на растяжках, и Саша подумал: «Чтобы люди могли жить в этих ужасных условиях, такого в Стране Советов не может быть!».

Однако же компания бичей оказалась на месте — все пили из банок густо-розовое вино, за исключением бывшего бендеровца Хитрована, который по дряхлости уже отвалился, лежал, скрючившись, на промасленном ватнике и храпел. Это был человек как человек, только одетый в грязные обноски и с колтунами в волосах, а так общее выражение у него было такое же, какое могло быть и у постового милиционера, и у старшего продавца. Тут было в своем роде открытие, поскольку, по Петушкову, бендеровцев, власовцев и троцкистов обязательно должно было отличать что-нибудь вроде шестого пальца, или хвоста, или исключительной волосатости — словом, какой-то звериный знак.

После открытия шли одно за другим; так, оказалось, что бичи практически не едят. Когда Саша не нашелся, что дельного добавить к приветствию, и промямлил:

— А вот мы вам рыбки принесли на закуску!

Бывший главный инженер целлюлозного комбината Черникин ему сказал:

— Зря старались, молодой человек, потому что мы давно извлекаем калории из вина. Вот если бы вы принесли две-три бутылочки плодово-ягодного, тогда бы я сказал — да!

Затем оказалось, что бичи — публика, удивительно отважная на язык. Когда Саше Петушкову поднесли уже вторую банку, на четверть наполненную красноватой вонючей жидкостью, он выпил и совсем захмелел, между братьями Карлом и Фридрихом ни с того ни с сего разгорелся спор: первый утверждал, что из-за повышенного содержания витаминов плодово-ягодное вино заключает в себе спасение от бескормицы, второй стоял на том, что коммунисты его выдумали с единственной целью — вконец потравить народ.

— Ведь мы для них — обуза, —  отстаивал Фридрих свою позицию, —  потому что нас нужно чем-то занять, оприютить и регулярно поить-кормить. А так ты пустил в продажу чистый яд под видом плодово-ягодного вина, и вот тебе решение всех проблем! А зачем, действительно, поить-кормить почти триста миллионов человек, которые не любят воевать, никак не научатся выращивать пшеницу и не могут сделать обыкновенного утюга?!

— Поражаюсь на вас, товарищи! —  заметил Саша, едва ворочая языком. —  Как вы не боитесь нести такую антисоветчину? А вдруг я, предположительно, донесу…

— А чего нам бояться? —  отозвалась на эти слова Нина Соколова и усмехнулась. —  Дальше только Камчатка, но там теплей.

Наконец, оказалось, что ягодинские бичи были люди образованные и в некотором роде мыслители, по крайней мере, у них то и дело затевался отвлеченный и въедливый разговор. То они разбирали достоинства и недостатки парламентской республики, то рассуждали о спутниках-шпионах, то спорили о жизни и смерти как о взаимоисключающих составных. Бендеровец Хитрован по этому поводу говорил:

— С другой стороны, кончина приобретает, так сказать, гармонизирующее значение в том случае, если после человека остается хоть что-нибудь. Хоть статья в газете, хоть дом, в котором можно еще долго жить, хоть — я не знаю — самодельный велосипед!..

Черникин ему возражал на это:

— Вот если бы Достоевскому доподлинно было легче помирать, чем его дворнику, —  тогда бы я сказал — да!

В общем Сашу Петушкова по-своему очаровали его новые товарищи, ягодинские бичи. На третий день, с утра, ему в голову пришла мысль, что великий Горький вообще не зря воспел тип босяка из идейных соображений в лице знаменитого Челкаша, что силой своего гения он превознес свободного человека, не знающего обывательских страхов и предрассудков, презирающего материальные блага жизни и отрицающего общественную мораль. А уж если Горький превыше всего ставит просвещенную волю, то так оно, следовательно, и есть.

Через две недели он до неузнаваемости исхудал, обгорел на солнце, пообносился и уже подвязывал брюки галстуком, некогда шелковым, алым и дорогим. Но впервые в жизни ему жилось так легко и просто: с утра бичи отправлялись на поиски пустых бутылок, которые потом сдавали приемщику Слободскому, сидевшему в дощатой зеленой будке, крали по мелочам, например, могли унести лист шифера, или белье, вывешенное для просушки, или беремя дров. После на вырученные деньги покупались одна на всех буханка ржаного хлеба и дневная порция плодово-ягодного вина. Бичи возвращались в заброшенную котельную, до самой ночи тянули свое пойло и говорили о том о сем. Славная была жизнь.

Ближе к зиме, когда уже ударили настоящие холода, компания перебралась под землю, устроила на трубах теплосети удобные лежанки из горбыля, наладила освещение посредством консервных банок из-под новозеландской тушенки, в которые заливался краденый солидол, и худо-бедно отсиделась до Дня Победы, когда на Колыме, как правило, устанавливается плюсовая температура, хотя снег еще лежит по распадкам, на водоразделах и в кюветах больших дорог. За это время Саша Петушков совершенно сбичевался и даже по случаю обзавелся чужой справкой об освобождении, вышел в общепризнанные вожаки своей крошечной соции, переболел острым воспалением легких и еле остался жив. Особо нужно отметить, что той зимой он пережил тяжелый роман с Ниной Соколовой и уже до того допился, что в доказательство любви выколол себе глаз китайским карандашом. С тех пор он носил черную резиновую нашлепку на тесемке и получил прозвище по имени главного героя шестидневной кампании с израильской стороны [26]. Со временем он к своему прозвищу привык, но поначалу обижался:

— Ладно бы Нельсон, —  говорил он, делая испуганное лицо, —  или Кутузов, а то — Даян!

Летом девяностого года Саша Петушков нечаянно столкнулся на автобусной станции со своим бывшим товарищем по работе в Свердловском райкоме комсомола, который теперь возглавлял всю партийную организацию на строительстве Колымского гидроузла в Синегорье, но уже собирался перебираться на материк. Видимо, это был по-настоящему хороший товарищ и бешеной энергии человек, ибо он немедленно затащил Сашу к себе в гостиницу, отмыл и приодел, после помог восстановить паспорт, ссудил деньгами на дорогу, и в конце концов они вместе отбыли с Колымы.

Но на этом приключения Саши Петушкова не закончились, и его ожидало еще много оригинального впереди. Начать с того, что до Москвы он в тот раз не добрался: в Красноярске, где была пересадка с самолета на самолет, ему вдруг стало плохо из-за резкой перемены кислородного режима [27], он потерял сознание в уборной, с час провалялся под умывальником, и железная птица улетела в первопрестольную без него. Хорошо еще, что при нем оставался паспорт и семь рублей денег, а то хоть снова иди в бичи.

Тут же, в аэропорту Емельяново, Саша набрел на сплошь застекленный шалманчик, зашел, с опаской огляделся по сторонам, боясь опять напасть на компанию золотодобытчиков, взял бутылку плодово-ягодного вина и принялся размышлять. Впрочем, размышлять было особенно не о чем: между Красноярском и Москвой, слава богу, существовало регулярное железнодорожное сообщение, и добраться до дома легко было, хотя и с некоторыми неудобствами, но без единого гроша в кармане, как это с самого графа Клейнмихеля [28] свободно делалось на Руси.

И десяти минут не прошло, как к Саше присоединился высокий, поджарый субъект, длинноволосый, с нездоровым цветом лица, в пыльнике [29], надетом на голое тело, в брюках-галифе [30] и разбитых кирзовых сапогах. Между ними завязался поначалу пустой разговор, который, однако, имел внушительные последствия; вообще у нас следует опасаться нечаянных разговоров с незнакомцами, особенно в местах, где пьют и закусывают, поскольку они могут оказать влияние на судьбу. Так вот, незнакомец неодобрительно посмотрел на бутылку плодово-ягодного вина, потом на Петушкова, потом сказал:

— Не понимаю, как это люди могут глушить такую отраву! —  сам он налегал на булочку с маком и пил кефир.

Саша ответил:

— Как-то уже, вы знаете, все равно. Если бы кефир дурманил голову и скрашивал нашу поганую действительность, я бы, без сомнения, пил кефир.

— И этого я не понимаю, потому что ноги можно не мыть, но голову следует содержать в порядке и чистоте.

— А я так думаю, что наоборот: мыслящему человеку, чтобы не рехнуться, нужно с утра пораньше залить глаза. Я за последние годы столько пережил, передумал, такую замечательную веру потерял, что только в отравленном виде и способен существовать… Вы представляете: оказывается, бендеровцы — это совсем не бандиты с большой дороги, которых надо давить, как тараканов, а нормальные люди, воевавшие за свободу своей страны!

— Это точно, —  сказал сосед. —  То есть у нас нет ничего хуже, как веру потерять, потому что наша страна без религии не стоит. Мы обязательно должны во что-нибудь верить, хоть в коммунистический субботник, хоть в Судный день, иначе как созидатели и блюстители мы не стоим ломаного гроша. С другой стороны, тут, конечно, огромная личная трагедия — веру потерять, я это по себе знаю, поскольку сам терял, и не далее как полтора года тому назад.

— С какой же именно верой вы расплевались? —  незаинтересованно спросил Саша.

— Да с нашей, православной, греко-российского образца! Много лет подряд только ею и жил, а потом как рукой сняло. Разумеется, из монастыря пришлось уйти, —  это вопрос чести, —  ведь я, знаете ли, монах, то есть был монахом полтора года тому назад…

— Как! —  изумился Саша. —  Разве у нас еще есть монахи?!

Сосед строго ответил:

— Есть.

Он допил свой кефир, обтер губы тыльной стороной ладони и продолжал:

— Стало быть, монастырь пришлось оставить, так как вера моя ушла. Начиналось все с мелочей, например, смущало, что у Христа были родные братья, что он неуважительно разговаривал с матерью, и еще эта притча насчет хлебов… То, что пятью хлебами можно накормить несколько тысяч человек, в это почему-то верится, но чтобы от них осталось двенадцать корзин огрызков — такого точно не может быть! Но вот в один прекрасный день мне явилось принципиальное соображение, которое в одночасье решило всё: именно, если в мире существуют только две церкви, то Бога нет! Вникайте: всего только два вероисповедания налицо, которые по-разному понимают Всевышнее и состоят в контрах друг с другом, как, например, православие и католицизм, и сразу понятно, что Бога нет!

Сосед аккуратно собрал со стола пальцами крошки от булочки и смял из них крохотный колобок.

— То есть единого Бога нет! Но в том-то все и дело, что Бог есть, что Всевышнее очевидно, как солнце, и для всех, кроме идиотов и большевиков! Из этого следует, что просто Бог не един, не триедин, а множественен в соответствии со всеобщим законом множественности, которому подчиняется даже Бог. Ведь в природе нет ничего единичного, потому и богов у нас ровным счетом триста шестьдесят пять, по количеству дней в году.

— Не много ли будет? —  спросил Саша Петушков язвительно.

— В самый раз. Таким образом, я закономерно вернулся к религии праотцов, называется она, как вы понимаете, язычество, и ничего юмористического я в этой вере не нахожу. Что же до нашего пантеона, то он включает в себя всех славянских богов, а также египетских, вавилонских, греческих, римских, плюс мы самосильно обожествили кое-кого из исторических личностей, среди них, например, Лейбниц и Лев Толстой…

Саше Петушкову пришлось прикусить язык, поскольку деваться ему все равно было некуда и он решил напроситься к язычникам на ночлег, резонно предположив, что его сосед-расстрига верховодит целой сектой религиозных фанатиков, а у секты есть что-нибудь наподобие штаб-квартиры, где при случае можно будет заночевать. Так оно и было, однако добирались они до места больше четырех часов — сначала рейсовым автобусом, затем попуткой, затем пешком.

В гости к язычникам Саша ехал с таким чувством, как если бы он давеча напросился на прием к Юрию Долгорукому, и поэтому увиденное не превзошло его ожиданий: в десяти километрах за деревней Зеледеево, среди тайги, стоял бревенчатый дом в три связи, напротив него было выложено из валунов капище в виде круга, посредине которого торчали крашеные столбы, в стороне козы паслись, в дощатом сарайчике свиньи похрюкивали, где-то за фаланстером [31] надрывно кричал петух. Картина показалась Саше не особенно приветной, а впрочем, его так повелительно клонило в сон, что было не до красот. Он твердо решил чуть свет пуститься в обратный путь и не предвидел ни сном ни духом что застрянет в этом скиту на два с половиной года и освобождение придет, как это ни удивительно, через милицию и любовь.

Между тем расстрига ему сказал:

— Сейчас, как видите, у нас тихо, так как общинники на работах, а вечером ожидается соборная молитва, хороводы, песни, веселье без малого до утра. Только вот насчет спиртного у нас ни-ни!

Поначалу это языческое табу [32] помучивало Петушкова, ибо за время колымского босячества он слишком пристрастился к плодово-ягодному вину. Но потом дело пошло на лад: долго ли, коротко ли, он смирился с козьим молоком, научился есть вареную картошку с постным маслом и особенно полюбил свежевыпеченный ржаной хлеб, от которого пахло чем-то несказанным, как материнский дух. Хороводы водить он первое время стеснялся, однако же мало-помалу стал проникаться языческим мироощущением, чему в значительной мере способствовала его природная вероспособность, развеселый характер новой религии и любовь к юной общиннице Вере Курепиной, которая захватила его всего. Единственно, Сашу еще долго смущал широкий языческий пантеон, и когда дело, наконец, дошло до дня памяти бога Лунина, он не выдержал и спросил у своего расстриги:

— А Лунин-то тут при чем?!

Расстрига ему в ответ:

— А при том, что из всех декабристов это был самый мудрый и порядочный декабрист. Они, конечно, все святые, но Михаил Сергеевич Лунин — бог! Ведь что такое, в широком смысле этого слова, бог?.. Повелитель стихии, покровитель занятия, податель этического знания, —  но это только с одной стороны… С другой стороны, бог есть источник мысли, на которую в своей практической деятельности опирается человек. Например, Христос — его день приходится, известно, на седьмое января — преподал людям великое нравственное учение, а Лунин в свое время вывел гениальнейшую мысль. Именно, он объявляет в знаменитых «Письмах из Сибири»: «Все меня совершенно убеждает в том, что можно быть счастливым во всех жизненных положениях и что в этом мире несчастны только дураки». Воля ваша, но такую мысль мог вывести только бог!

Вскоре расстрига разболелся не на шутку, и как-то так случилось само собой, что Саша Петушков постепенно вышел в общине на первые роли, а после сделался общепризнанным заводилой и вожаком. К тому времени он уже с год как жил с Верой Курепиной, но в этот раз роман обошелся без членовредительства и развивался довольно мирно, по общегражданскому образцу. И все бы ничего, кабы не та загвоздка, что здешний батюшка, давно точивший зуб на языческую общину, не донес в районное управление внутренних дел о противозаконном сожительстве великовозрастного Петушкова с несовершеннолетней Курепиной, —  милиция охотно завела уголовное дело, и Саша вынужден был бежать.

Он вернулся в Москву и не узнал родного города, точно его нечувствительным способом подменили или как будто его исподволь кто-то завоевал. Улицы были замусорены на манер пригородных пустырей, дома пооблупились, крыши проржавели и обнаружили седловидность, на каждом углу торговали бедняцким скарбом, народ заметно пообносился и смотрел дико, как сторожевые львы на воротах Английского клуба, и среди этого запустения разъезжали туда-сюда предлинные белые лимузины, навевавшие думу о бесерменах всепобедительного Бату [33].

Саша Петушков на первых порах почувствовал себя в Москве до того неприютно, что с неделю не выходил из дома и целыми днями слонялся по квартире от кухонного окна до входной двери и от входной двери до кухонного окна. Мать его к тому времени померла, с родней он не знался, напомнить о себе товарищам он посчитал бессмысленным, и поэтому ему показалось так одиноко в этом огромном угасающем полисе, словно он угодил в чужую эпоху, когда по Москве разъезжали ваньки [34] или когда вдруг окажется, что все разучились читать-считать. Замечательно, что во время этих скитаний от кухонного окна до входной двери и обратно он размышлял об одном и том же: все к лицу этому агонизирующему городу, и грязные тротуары, и облупившиеся дома, и воровские рожи, но только не прекрасная русская женщина, которая резко выпадает из ансамбля, поскольку, видимо, заслуживает иного жребия и судьбы.

В начале второй недели пребывания в Москве он вышел из своего дома на Плющихе, прогулялся до здания клуба завода «Каучук», неизменно привлекая взгляды прохожих резиновой нашлепкой на правом глазу, и вдруг обратил внимание на афишу, извещавшую о лекции на тему «Частное предпринимательство в современной России», и ни с того ни с сего решил на нее пойти.

Народу в зале собралось так мало, что, вероятно, для лектора это было даже и оскорбительно, однако сама по себе лекция совершила в жизни Саши Петушкова очередной кардинальный переворот. Из этого следует, что к афишам у нас тоже следует относиться осторожно, как к пьяным компаниям золотодобытчиков и случайным собеседникам, налегающим на кефир.

Главное, из лекции ему со всей неожиданностью открылось, что социалистические идеалы давно потеснены практикой эксплуатации труда капиталом и нынче каждый волен наживаться на безответных работягах и дураках. Это открытие потрясло Сашу, но еще чувствительнее его после задело то, что, оказывается, частная инициатива представляет собой единственный выход из тупика, сиречь осрамившегося по всем статьям социалистического способа производства, поскольку человек еще слишком несовершенен, чтобы в условиях общественной собственности на землю, заводы и недра трудиться с полной отдачей сил.

Тут-то Петушкова и осенило: если он настоящий патриот, то просто обязан попробовать себя на ниве частного предпринимательства и в меру возможного помочь родному человечеству выйти из тупика.

Но каким именно манером надлежало на практике исполнить эту благородную миссию, он долго не мог сообразить. Все-то ему претило: и оптовая торговля, и сфера обслуживания, и валютные операции, и строительный подряд, и банковское дело, и частный сыск… Наконец, Саша Петушков набрел на блестящую мысль — он решил создать Банк русской яйцеклетки и широко экспортировать эту нежную субстанцию [35] за рубеж. Таким образом, он убивал трех зайцев сразу: во-первых, последовательно осуществляя свою затею, способствовал выходу России из тупика; во-вторых, обеспечивал выживание русского рода с женской незамутненной стороны, пересаживая драгоценные задатки в почву, благосклонную к росту, мужанию и житью; в-третьих, внедрял наше здоровое мятущееся начало в инородческую среду, отравленную материализмом, эгоизмом и пошлостью, которые составляют там генеральную линию бытия.

Долго ли, коротко ли, Саша продал свою квартиру, зарегистрировал фирму, снял на Плющихе же небольшое помещение под контору, навел нужные знакомства в Институте акушерства и гинекологии имени Сеченова, набрал штат, развернул рекламную кампанию, и к концу девяносто второго года имя его сделалось небезызвестным в коммерческих, медицинских, уголовных и даже отчасти правительственных кругах. Пока суд да дело, он спал в конторе на раскладушке и питался нерегулярно и черт-те чем.

Не то чтобы заказы на русскую яйцеклетку немедленно посыпались в его адрес, но экстраординарность предложения до такой степени заинтриговала рынок, что в скором времени он купил себе приличный автомобиль. Впрочем, нервов, выдумки, энергии, средств, терпения он столько вгрохал в Банк русской яйцеклетки, что имел основания замахнуться на самолет. Он похудел на одиннадцать килограммов, нажил легкий тик, издергался до того, что по ночам ему снились одни погони, и надышаться не мог на свое дело, как супруги в годах не могут надышаться на вымоленное дитя.

И вот как-то раз является к нему в контору невзрачного вида посетитель с тупым лицом и каким-то протухшим взглядом, без приглашения садится в кожаное кресло напротив и говорит:

— Будем делиться, господин Петушков, иначе тебе хана. Саша справился:

— А вы, собственно, кто такой?

— Это без разницы. Пускай я буду ангел справедливости по фамилии Иванов.

— Ну так вот, господин Иванов: что-то я вашей претензии не пойму…

— А тут и нечего понимать! Каждый месяц будешь переводить на один счет двадцать пять процентов от своих доходов, и все дела.

— Хорошо. А справедливость-то тут при чем?

— При том, что у нас на выходе из Бутырок парится семнадцать человек братвы, и каждого нужно будет одеть-обуть. А где средства? Средств-то как раз и нет… Короче говоря, придется делиться, господин Петушков, иначе тебе хана.

Такая неслыханная наглость до того возмутила Сашу, что он сначала даже захлебнулся воздухом и, едва справившись с возмущением, заявил:

— Это мы еще посмотрим! На такие случаи, слава богу, милиция у нас есть!

— Блаженный ты, как я погляжу, —  сказал мнимый Иванов. —  Чего-чего, а милиции-то у нас нет…

Они препирались еще с четверть часа, и в конце концов Саша Петушков в резких словах потребовал, чтобы посетитель немедля убрался вон. В результате этого опрометчивого требования бандит удалился, но той же ночью сгорел Сашин приличный автомобиль.

Наутро он сел за расчеты, имея в виду миром поладить с уголовниками, взявшими его предприятие в оборот: выходило, что ежели исправно платить налоги, держаться на пяти процентах роста, вдвое ускорить оборачиваемость капитала и при этом отчислять уголовникам четвертую часть от прибыли, то убытки достигнут такой умопомрачительной цифры, что его фирма просуществует ровным счетом два месяца и шесть дней. Правда, можно было продать шесть фамильных соток в Снегирях и продержаться еще какое-то время в расчете на вмешательство милиции, но с последней недвижимостью он не захотел расставаться, отчего-то поверив бандитам на слово, что милиции, действительно, у нас нет.

Остаток дня Саша Петушков безвылазно просидел за своим рабочим столом, тупо уставившись в большой фотографический портрет экономиста Леонтьева, причем в голове у него витала одна и та же простая мысль: как мало, думал он, нужно для того, чтобы пошло прахом большое дело, на которое человек ухлопал всего себя; и что там какое-то коммерческое предприятие, когда судьба цивилизаций иной раз зависит от чепухи, например, трехсотлетняя Российская империя рухнула главным образом потому, что наследник Николай Александрович не в добрый час влюбился в одну из принцесс Гессенских, которые переносили гемофилию из рода в род [36].

У этой мысли имелся один особенно неприятный ракурс, именно Саше Петушкову подумалось стороной, что за время его скитаний потихоньку свершилась очередная русская революция, и к власти снова пришли низы. Оно бы и ничего, так как революции обыкновенно обновляют кровь нации и подвигают ее на сверхъестественные дела, кабы эти встряски не были более или менее случайны и кабы они не приводили к непредсказуемым последствиям, которые обусловлены той причиной, что низы существуют вне культуры, не знают морали и не исповедуют ни традиции, ни родства. Из этого логически вытекало: и нештатный социализм, навязанный России большевиками, и демократические свободы, неизбежно влекущие за собой разнузданную капитализацию экономики и разбой, глубоко неорганичны тому народу, который говорит — «Грех воровать, да нельзя миновать». То-то у нас из всего получается ерунда: положим, ценой неимоверных усилий ты нашел способ извлекать белки из атмосферы, но вот является посетитель с протухшим взором, и пошла твоя новация псу под хвост…

В конце концов, Саша Петушков остановился на заключении, что, видимо, идеальным устройством Российского государства следует считать то, которое существовало вплоть до весны 1917 года, именно, монархию с уклоном в социализм [37].

В скором времени он продал фирму, разошелся с кредиторами, освободил помещение на Плющихе и уехал передохнуть от треволнений в свои любимые Снегири. Там, в маленьком бревенчатом домике с антресолями, он две недели размышлял, как жить дальше и чем бы себя занять. Имея некоторое представление о складе его ума, не приходится удивляться, что в результате он решил основать движение социал-монархической молодежи, опираясь на модель комсомольской организации, принцип офицерского собрания и отчасти на французскую пословицу «Лучшая новость — это отсутствие новостей». Такое решение, на его взгляд, выливалось в прямое служение нации, обалдевшей от демократии и постепенно теряющей свое самобытное лицо из-за культа пошлости, насилия и рубля.

Известные средства у него оставались от Банка русской яйцеклетки, и даже немаленькие, так что технических сложностей не предвиделось никаких. Он зарегистрировал свое движение, снял помещение под штаб-квартиру на Никольской улице, во дворах, нанял штат, в частности, личную секретаршу Светлану Кротких, с которой у него потом был роман, развернул кампанию в печати, и к зиме девяносто четвертого года движение социал-монархической молодежи уже объединяло сто семьдесят человек.

На учредительном съезде, который состоялся весною того же года в пансионате «Березки», что неподалеку от Ильинского, Саша Петушков говорил своим сподвижникам, сверкая единственным глазом и то и дело вздымая руки над головой:

— Как бы ни хорохорилась либеральная буржуазия, у которой все либеральные ценности сводятся к свободе грабить и надувать наш по-детски доверчивый народ, дело ее — табак! Почему мы имеем все основания надеяться на крах этого режима, основанного вором и буржуа? Потому что новая социалистическая революция неизбежна, потому что русский человек все простит, но только не торжествующего уголовника, но только не роскошь за счет оскорбительной нищеты! Особенно обидно, что ведь опять у государственного руля те, кто был ничем: адвокатишки на побегушках, завсегдатаи мест лишения свободы, конторские крысы, младшие научные сотрудники и прочая шантрапа… Иное дело, история показывает, что раз наш народ в который раз допустил до власти оторванный элемент, то ему воли давать нельзя. Да и не нужна ему эта самая воля — вот в чем огромное преимущество русского человека перед европейцем, —  ему только нужно, чтобы его не трогали, вот и всё!

Последовала реплика с места:

— Однако же демократические свободы — это тебе не баран чихнул!

Саша Петушков с готовностью отвечал:

— В том-то все и дело, что до второй буржуазной революции русский человек был свободен, как никогда! Это разным писакам не давали выводить больше одного подлеца на страницу, а народу всегда была обеспечена крыша над головой, кусок хлеба и три недели в Сочи, хоть ты палец о палец не ударяй! Именно потому, что наш Иванов был едва занят на производстве и государство избавило его от головной боли, как бы исхитриться заплатить за телефон, он в кино ходил, книжки читал, сочувствовал угнетенным, занимался в самодеятельности и выписывал сто газет. Вот к этому-то строю жизни нам и предстоит вернуться, хотят того новые хозяева Российской Федерации или нет…

Раздался вопрос с места:

— На практике-то это повторение выглядеть будет — как?!

— В общем и целом так… Во главе государства становится князь Иван Голицын [38], который положит начало новой династии и провозгласит цесаревной-наследницей старшую свою дочь. Законодательная инициатива будет принадлежать Государственному совету из тринадцати гениев — чего-чего, а тринадцать гениев мы в России всегда найдем. Деньги отменяются, как, в сущности, было и при советах, колхозы распускаются, промышленные предприятия переходят под рабочее управление, думцев отправим картошку копать, власть на местах представляет мировой сход…

И вновь реплика с места:

— Наверное, думцы на такую пертурбацию не пойдут. Они скорее полстраны вырежут, чем уступят свои насиженные места!

— Ничего, заставим! Мы всех заставим плясать под социал-монархическую дудку, когда вокруг нашего знамени скопится весь народ! Но все-таки главная задача — это деньги отменить, поскольку данное мероприятие сразу снимет тысячу проблем, например, киллера нанять уже будет невозможно, потому что не на что будет его нанять…

Эти дебаты продолжались еще два дня, закончился учредительный съезд широкой пьянкой, Саша Петушков был, разумеется, избран вожаком движения и получил исключительные полномочия, вскоре представительная делегация с ним во главе отправилась в Баден-Баден на празднование тысячелетнего юбилея дома Валуа, и тринадцать гениев на первых порах отыскивали без него.

Между тем движение социал-монархической молодежи день ото дня набирало силу, стала выходить еженедельная газета «Рюрик», пожертвования стекались со всех сторон, так что Саша не мог надивиться, откуда в России столько свободных денег, число сторонников уже приближалось к четырехзначной цифре, и даже сложилась своя военизированная организация, для которой в Таманской дивизии купили станковый пулемет.

Но вот как-то раз заказывает Петушков ящик минеральной воды для внутреннего пользования, а напиток не несут что-то и не несут. Тогда он звонит своей секретарше Светлане Кротких, и через полчаса она ему сообщает, что, дескать, на банковском счете движения значится сто рублей. В другой раз он подумал бы, что тут какое-то недоразумение или ошибка, кабы не такое решающее обстоятельство: во всем помещении штаб-квартиры не оказалось ни одного сподвижника, все поисчезали в неведомом направлении, и только одна Светлана рыдала в уголке, у кадки с королевской пальмой, размазывая по лицу слезы и макияж. Саша Петушков некоторое время посидел у себя в кабинете, тупо уставившись в большой литографированный портрет государя Александра III, а потом навсегда покинул помещение на Никольской и уехал в свои любимые Снегири.

В Москву он больше не возвращался; он прочно поселился в маленьком бревенчатом домике с антресолями и до сих пор предается занятию, на которое он напал, сам того не желая и невзначай.

Рос у него под окнами куст крыжовника, и вот как-то раз — дело было в двадцатых числах августа — Саша мимоходом сорвал одну крыжовинку и сжевал. Вкус этой ягоды поразил его: точно вся гамма мыслимых ощущений соединилась в ее благоуханной мякоти, от привкуса поцелуя до электрического эффекта, немедленно нахлынули щемящие детские воспоминания, и в нос пахнуло чем-то одновременно и русским, и не совсем. Он сорвал другую ягодку и рассмотрел ее против солнца: глянцевая ее поверхность была покрыта еле заметным пухом, как кожа пятнадцатилетней девушки, а внутри светился жидкий янтарь и сидели две косточки, похожие на зародыши близнецов.

С тех пор Саша Петушков ничем больше не занимался, кроме разведения крыжовника, и уже ничто его не волновало сильнее заморозков на почве, и не было врагов ненавистнее, чем огневка и вонючий садовый клоп.

На этом поприще Саша достиг со временем замечательных успехов, так, он вывел четыре новых сорта крыжовника в дополнение к семистам двадцати двум выведенным до него, стал почетным членом британского Эгтон-Бриджского общества селекционеров, добился плодоношения кустарника с последней декады июня по первые холода и так выгодно торговал саженцами, что ему вполне хватало на прожитье.

В своем саду он копался с утра до сумерек, и только когда солнце окончательно канет за горизонтом, обдав напоследок запад как бы золотом на крови, угомонится дачный поселок, птицы попрячутся, и одни порскают между темной землей и еще светлым небом летучие мыши, похожие на души покойников, Саша Петушков садился, подперев голову, на крылечко и задумывался о своем. Он вспоминал приключения молодости, как он скитался, любил, стремился, работал, страждал, и никак не мог решить одного недоразумения: а зачем…

Михаилу Евграфовичу

История города Глупова в новые и новейшие времена

…История города Глупова прежде всего представляет собой мир чудес.

М.Е. Салтыков-Щедрин

От изыскателя

Уж на что Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин был бесстрашный писатель, а и то довел свою «Историю одного города» только до слишком свежего еще 1825 года, на которое пало «происшествие 14 декабря», как уклончиво называли в его времена восстание декабристов, и малодушно осекся на сообщении, что-де «история прекратила течение свое». Но не тут-то было, история отнюдь не прекратила течение свое, и, как теперь стало доподлинно известно, после двадцать пятого года прошлого столетия в городе Глупове тоже происходили разные по-своему замечательные события, о которых пришла пора поведать заинтересованному современнику. Конечно, долгожданная пора эта пришла с некоторым запозданием, однако задержка вышла не из-за того, что все это время у нас никак не находилось еще одного более или менее бесстрашного писателя, а из-за того, что только-только удалось обнаружить на карте-километровке точное местонахождение города Глупова, который на поверку оказался банальным населенным пунктом районного подчинения. Так вот дальнейшие архивные изыскания показали, что и после 1825 года в Глупове происходили многие удивительные события, что история отнюдь не прекратила течение свое. К сожалению, события эти развивались примерно в том же ключе, что и до 1825 года, то есть по-прежнему там творились разные чудеса.

Почему, собственно, с сожалением пишется о том же самом ключе… Да потому, что нет возможности осветить глуповские чудеса иначе, как средствами пресловутого смеха сквозь слезы, а таковой — есть основания опасаться — всегда сулит многие осложнения, включая даже и бытовые. Посему первым делом хотелось бы объясниться: это вовсе не изыскатель глумливый ёрник, это у нас просто такая жизнь, а скромного изыскателя никак не приходится винить в том, что история нашей администрации есть отчего-то один печальный анекдот, что отечественный дурак не столько боится расстрела без суда и следствия, сколько веселого надругательства над собой, что, как бы ни были дороги нам причуды и диковинки родимой истории, о них бесчестно было бы умолчать, что в большинстве мы устроены таким славным образом, что склонны шутить над тем, над чем пригорюнился бы любой здравомыслящий иноземец, —  это, по-видимому, из-за критического, даже запредельного объема несчастий самого праздного характера, которые были предначертаны нам судьбой, а на запредельную боль организмы отвечают неадекватно. Все эти объяснения насущно необходимы, а то ведь скажут: вот гад какой, просто-таки измывается, срамник, над определенными периодами истории СССР и при этом разгуливает на свободе… Тут вот в чем дело: у истории всех народов бывают такие периоды, которые даже оплакать невозможно, над которыми можно исключительно измываться, как бы святотатственно это ни показалось со стороны. Одним словом, хочется верить в то, что сравнительно с реакционной царской цензурой, давшей путевку в жизнь щедринской «Истории одного города», нынешнее отсутствие таковой окажется более снисходительным к сатирическому перу. Хотя, конечно, нельзя сбрасывать со счетов ту загадочную силу, которую нужно назвать непроницаемостью отсутствия.

Теперь два слова о том, как удалось выйти на город Глупов. А очень просто: в пункте третьем описи градоначальникам у Михаила Евграфовича упоминается опальная Авдотья Лопухина, с которой до 1740 года находился в любовной связи тогдашний глуповский градоначальник Иван Матвеевич Великанов; поскольку исторической науке недавно стало известно, где именно отбывала ссылку Лопухина, то достаточно было поднять карту-километровку, чтобы обнаружить искомый пункт. Разумеется, Глупов оказался совсем не Глупов, и даже не облагороженный Непреклонск, а в 1928 году получил такое публицистическое наименование, что уж лучше пускай он так Глуповом и пребудет.

Со времен Салтыкова-Щедрина в архитектуре и географии сего населенного пункта особых изменений, вероятно, не произошло. Все так же стоят на своих местах семь холмов и текут три речки, о которых упоминает Павел Маслобойников, последний из четырех глуповских классиков-летописцев. По-прежнему вдоль улиц, кое-где даже опушенных совершенно сельской растительностью, бродит мелкая домашняя живность, теснятся домики в три окошка, невзрачные и однообразные, как вороны, виднеются купеческого вида особнячки, первый этаж у которых каменный, а второй — та же избушка, но только нахлобученная на первый, попадаются строения и околоинтеллигентной наружности, то оштукатуренные с каким-нибудь вензельком, то деревянные с башенкой, мезонином и такими резными штучками, похожие на наши подмосковные дачи дооктябрьской закладки, —  словом, все время кажется, что вот-вот из-за угла выедет извозчик в своем дурацком цилиндре или покажется усатый городовой.

К приметам нашего времени следует отнести один трамвайный маршрут, относительно новое здание горсовета, впрочем, как-то приосевшее одним боком, нелепого вида башню неизвестного назначения, вход в которую заперт на амбарный замок, и посередине городской площади — пустующий постамент.

В общем же впечатление от сегодняшнего Глупова складывается такое, что, вероятно, на земле немного-таки отыщется городов, которые в течение двух последних столетий в такой мере оберегала бы беспокойная человеческая рука; ну, разве еще Венеция в этом ряду да наш Суздаль за вычетом мотеля для иностранцев.

Заслуживает внимания еще то обстоятельство, что глуповцы отнюдь не показались такими головотяпами, какими их описал Салтыков-Щедрин. Чудаковаты они немного — это что есть, то есть, но в остальном средний глуповец мало чем отличается от того же ленинградца или москвича. Насчет чудаковатости глуповцев следующий пример: зашел изыскатель грешным делом пропустить кружку пива, и только он со своей кружкой пристроился у стола, как к нему подошел мужичок в кожаной кепке, сдвинутой на затылок…

— Давайте, —  говорит, —  поспорим, товарищ, что я кружку пива выпью ровно за секунду и две десятых?

— Пейте на здоровье, —  было сказано мужичку.

— Да нет, вы меня не так поняли: я из спортивного интереса. Я за свои кровные куплю себе кружку пива, я просто спорю из спортивного интереса.

Пари так и не состоялось, но этот неистовый мужичок действительно выпил у меня на глазах кружку пива практически моментально.

— Вообще-то я приукрасил, что за секунду и две десятых, —  сказал он, вытирая ладонью рот. —  Если быть предельно откровенным, то на пол-литра пива у меня уходит одна секунда и три десятых.

С этими словами он вытащил из кармана истрепанную газетную вырезку и добавил:

— Вот тут пишут, что один бес в Голландии выпивает пол-литра пива за секунду и семь десятых. Стало быть, у меня мировой рекорд?! —  И вдруг он заорал, выпучивая глаза: — А куда заявить?!

Уж кстати заметим, что несколько позже изыскателю встретился еще один любопытный тип — паренек с какими-то заспанными глазами; увидев изыскателя, он почему-то насторожился и сказал, указывая пальцем на полуразвалившийся забор, оклеенный патриотическими плакатами:

— Это сделали ребята из самодеятельности.

Хорош и сторож глуповского архива: он носит фуражку с самодельной кокардой, издали похожую на георгиевскую звезду, и обычно настолько пьян, что удивительно, как это он до сих пор не спалил городской архив.

Теперь о самом главном. Дальнейшее описание глуповской истории, простирающееся до начала 1988 года, содержится в необыкновенно крупноформатной, так называемой амбарной книге, исписанной разными почерками, из чего вытекало, что к ней приложило руку не одно поколение летописцев, в двух так называемых общих тетрадях в клетку и одной машинописной рукописи, заключенной в зеленой папке, на которой золотом вытеснено: «К докладу». Документы эти излагают события крайне сухо, и поэтому впоследствии пришлось кое-что домыслить, дорисовать, опираясь на силы воображения и общее знание обстановки; плюс к этому, конечно, кое-какие частные суждения и рекомендации, без которых в изыскательском деле не обойтись.

Фундаментальнейший вывод, к которому приходишь при скрупулезном прочтении означенных четырех документов, заключается в том, что новая и новейшая история города Глупова главным образом составилась из невзгод. Многие из них были прямо чудесного свойства, однако в ряду разного рода неурядиц затесались и такие, что имели вполне материалистические истоки и только в ходе развития трансформировались в полные чудеса.

Опись градоначальникам, а впоследствии председателям горсовета

1) Копф, Карл Андреевич, из тамбовских немцев. Ввел униформу для всех слоев гражданского населения и стер с лица земли Стрелецкую слободу за маниакальную приверженность к разноцветным кафтанам и черным плисовым штанам. При нем случилось первое избиение медицины, и Глупов посетил французский путешественник де Кюстин. Знаменит особенно тем, что заложил в городе видообзорную каланчу. Скончался в 1848 году от апоплексического удара, причиной которому послужили слухи о революции.

2) Лычкин, Василий Иванович, в прошлом тамбурмажор лейб-гвардии Преображенского полка. На месте бывшей Стрелецкой слободы разбил плац для занятий физическими упражнениями. Начал было борьбу против пьяного воровства, но потерпел неожиданное фиаско. В Крымскую кампанию образовал из глуповцев народное ополчение, которое, однако, заплутало по пути к театру военных действий. В 1855 году умер от огорчения.

3) Патрикеев, Максим Максимович, идеальный градоправитель дооктябрьского периода. Основал фарфоровую фабрику, перевел Библию с иврита на мокшу, в городские дела практически не мешался. На рубеже 50–60-х годов был отстранен от должности за растрату казенных средств.

4) Саркисов, Алексей Федорович, либерал. Продолжил строительство видообзорной каланчи, восстановил здание гимназии, сожженное в правление Перехват-Залихватского, вообще предпринял множество благих начинаний, которые неизменно давали обратные результаты. В 1863 году разочаровался в своих административных способностях и исчез.

5) Мадерский, Павел Яковлевич, неистовый реформатор. Хотя и был правителем приличных повадок, тем не менее осуществил в городе девять реформ и ополовинил глуповскую казну. К началу семидесятых годов надоел глуповцам до того, что они умолили его куда-нибудь удалиться. Кончил свои дни в Кишиневе старшим телеграфистом.

6) Штукин, Парамон Кузмич, капитан жандармерии на покое. Неукоснительно исповедовал политику «ежовых рукавиц» и, в частности, упек в Спасо-Ефимьевский монастырь целую компанию суфражисток. В его градоправительство был открыт сумасшедший дом и вошло в употребление умиротворяющее сан-туринское вино, которое настаивалось на порохе и гвоздях. Казнен террористами в семьдесят девятом году.

7) Терский, Аполлон Григорьевич, бывший палач Александровской тюрьмы на Сахалине. Казнен террористами в восемьдесят первом году.

8) Пушкевич, Иван Осипович, чиновник десятого класса, страдавший приступами хандры. При нем в Глупове распространилась неистовая тяга к чтению, вылившаяся в некоторые отнюдь не литературные результаты. Продолжил строительство видообзорной каланчи, но в этом не преуспел. Заложил в городе памятник Никколо Макиавелли, однако в этом начинании тоже не преуспел и с горя подал в отставку. Дата смерти в летописи не указана.

9) Грустилов, Семен Антонович, правнук застенчивого женолюба, описанного Щедриным. В годы его правления начались гонения на цыгано-синдикалистов и был до последнего человека уничтожен местный пролетариат. Отравился в 1905 году, не приняв первую русскую революцию.

10) Перламутров, Максим Кузмич, брандмайор из Вышнего Волочка. При нем в городе было проведено электричество, образовалось Общество муниципальных сообщений, акционерное общество «Бахус», ведавшее осушительно-оросительными работами, и некоторое время свирепствовал политический плюрализм. Из мистических соображений переселил Навозную слободу на место Пушкарской, а Пушкарскую соответственно на место Навозной. Как в воду канул в феврале семнадцатого года.

11) Зубкова, Екатерина, эмиссар Временного правительства. Провозгласила демократические свободы, особливо в вопросах пола, ввела в обращение аббревиатуры, устраивала показательные суды. В конце концов объявила своего внебрачного сына наследником глуповского градоначальничества и была застрелена неким Содомским, последним из террористов.

12) Стрункин, комиссар от партии большевиков. Враз уничтожил в Глупове уголовную преступность, упразднил частную и личную собственность, наладил снабжение города продовольствием, распространил учение о лучезарном четверге, у которого сразу оказались тысячи неофитов, отменил христианство, провозгласил новую эру в истории человечества, ввел прогрессивное правописание, открыл краеведческий музей и закрыл сумасшедший дом. Казнен монархистами в 1918 году.

13) Брусникин, декадент, впоследствии предводитель Армии всемирного высвобождения. Оставил по себе память исключительно в связи с тем, что ввел насильственное обучение эсперанто и разгонял шествие голых гимназисток с транспарантами «Долой стыд». В девятнадцатом году бежал из города, переодевшись молочницей. Как это ни изумительно, до сих пор жив; обитает в Нью-Йорке на счет Толстовского фонда и выступает с лекциями о семантическом значении дореформенной орфографии.

14) Беркут, Николай Емельянович, первый председатель Глуповского горсовета. Физически уничтожил народившуюся было коллегиальную форму градоправления, достроил, наконец-то, видообзорную каланчу. Расстрелян в двадцать шестом году за развал политмассовой работы и вредительство в широком диапазоне.

15) Милославский, Лев Александрович, номенклатурный работник. Вновь открыл сумасшедший дом и вообще совершил в городе ряд чудес, например в сверхъестественно ударные сроки выстроил красильную фабрику и при этом установил три мировых рекорда. Развернул широкую очистительную борьбу, в результате которой заметно поредело местное население. Основал на территории бывшей Болотной слободы сельскохозяйственное производство нового типа. С целью изучения окрестностей направил в тамошние лесодебри три экспедиции: познавательную, спасательную и карательную. Расстрелян в начале Великой Отечественной войны за переписку с Бухариным и германофильские настроения.

16) Зуев, комендант. Ходил по городу со шпагинским автоматом. В сорок пятом году был куда-то откомандирован.

17) Казюлин, Феликс Анисимович, фигура темного происхождения. Нагнал ужас на глуповцев многими массовыми мероприятиями вроде кампании за искоренение задних мыслей. Ввел униформу для гражданского населения, открыл театр оперетты, в который захаживал по ночам. При нем произошло второе избиение медицины. Скоропостижно скончался от обыкновенной желтухи.

18) Беляев, Илья Ильич, демократ по простоте душевной, тоже большой чудесник. В силу производственной необходимости как-то на двенадцать суток остановил солнце. Построил новое здание горсовета, которое поначалу зиждилось на воздушной подушке и было способно передвигаться. Отправился с экспедицией на поиски хлебного дерева в заграничную командировку. Отстранен от власти в результате переворота.

19) Железнов, Андрей Андреевич, искусственный человек. Пришел в негодность, исчерпав свой ресурс.

20) Колобков, Леонид Михайлович, при котором история продолжает течение свое.

Невзгоды эпохи единообразия

Начиная с 1826 года и вплоть до Крымской кампании город Глупов жил как-то квело, неубедительно, потому что в нем не происходило ничего из ряда необыкновенного. То есть кое-что, понятно, происходило: своим чередом засевались огороды, отправлялись мелкие служебные обязанности, народ плодился и помирал, своим чередом секли глуповцев в съезжем доме, выстроенном заместо академии еще во времена утописта Василиска Семеновича Бородавкина, время от времени сшибались даже необузданные страсти и стрясались бурные события, вроде первого избиения медицины, но ведь у нас как — если не пожар, не чума, не нашествие Кончака, то мы как бы и не живем. Со своей стороны, аукнулись в Глупове и «происшествие 14 декабря», и европейские революции сорок восьмого года, но аукнулись точно по предначертанию свыше, то есть как-то глухо, превратно, с тенденцией в анекдот. Например, одно время в городе отбывал ссылку коллежский секретарь Михаил Николаевич Глебов, который сначала получил десять лет каторги за то, что 14 декабря, невзначай проезжая Сенатской площадью, пожертвовал лейб-гренадерам десять рублей на водку, а затем был сослан в Глупов до так называемого особого распоряжения; распоряжения этого так и не последовало, поскольку о Глебове позабыли; он прожил среди глуповцев без малого тридцать лет и повесился в 1861 году в связи с выходом манифеста об отмене крепостного права, которому он оставался верен до последнего издыхания.

Вскоре после воцарения императора Николая Павловича в Глупов был назначен градоначальником Карл Андреевич Копф, из тамбовских немцев. Несмотря на многолетнюю службу, Карл Андреевич состоял в чине штык-юнкера, и это не мудрено, потому что мужчина он был мелкий, девообразный, очень невзрачный и вообще замечательного в нем было лишь то, что он имел только одно левое ухо — другое ему в сердцах откусил во время разводного учения граф Алексей Андреевич Аракчеев.

Характернейшая черта градоначальника Копфа заключалась именно в том, что он был несколько подвинут на пункте единообразия. Разнобоя он не терпел ни в чем: ни в суждениях, ни в манерах, ни в архитектуре, ни в гастрономии, ни особенно в мелочах — просто ему делалось плохо, когда он усматривал какую-нибудь мелкую дисгармонию, например, когда ему попадался на глаза палисадник, выкрашенный частично коричневой краской, частично синей из-за того, что в свое время коричневой не хватило, или когда его взору представала какая-нибудь беспримерная баба, по бедности одетая в мужнин кафтан с разными рукавами.

Видимо, разнобой как-то вредил его психическому здоровью, и с принятием Карлом Андреевичем глуповского градоначальничества тут устанавливается продолжительная эпоха единообразия. Средствами довольно-таки крутыми, простиравшимися до угроз ввести в Глупове военное положение, штык-юнкер Копф в короткое время достиг того, что мещанские дома в городе строились исключительно в три окошка, а жилища высших слоев населения красились под кирпич и снабжались обязательным мезонином, что парни носили одинаковые кумачовые рубахи, а мужики — синие, что женщины одевались в полосатые ситцевые платья, а девки — в некрашеную холстину, причем кормилицам присваивались повойники с рожками, а повитухам — кики, шитые серебром, и даже Карл Андреевич учредил специальные мундирчики для детей, украшенные медными петушками.

Единственно строптивцы из Стрелецкой слободы артачились против этих галантерейных нововведений, пытаясь отстоять свои исконные разноцветные кафтаны и черные плисовые штаны, но вот летом двадцать седьмого года Карл Андреевич вызвал из губернии артиллерийский дивизион.

Стрельцы повытаскивали из закромов пищали с колесным боем, которые они на случай хранили еще со времен разинского восстания, и заняли оборону.

Градоначальник Копф, предводительствовавший операцией, дал фейерверкерам сигнал боевой готовности и обращается к инсургентам:

— До чего же, —  говорит, —  вы глупый народ! Ну с чем это сообразно: под картечь иттить за плисовые штаны?!

— Ты нас не дури! —  в ответ доносится от стрельцов. —  Мы у Петра Алексеевича бороды отстояли, так неужели мы позволим над собой колбаснику мудровать!

Этого оскорбления Карл Андреевич не стерпел, и в полчаса Стрелецкая слобода со всем ее населением была стерта с лица земли.

Чего уж там греха таить, ужаснулся город такому беспощадному избиению, и с ужаса глуповцы сами на себя начали изумляться: как это они прежде ходили в чем бог на душу положит, как это они своевременно не постигли жизненно важного значения униформы… Что же касается Карла Андреевича, то эта победа только раззадорила его на дальнейшую унификацию глуповской жизни буквально во всех ее проявлениях; исходя из той укоренившейся мысли, что средний глуповец в глубине души есть создание суверенное, самомнительное и прыткое, то есть трудно поддающееся управлению, Карл Андреевич взялся отрегулировать быт своих подданных по единому образцу, чтобы, например, они по набату бодрствовали и спали, трудились и прохлаждались. Частично градоначальник Копф самостоятельно пришел к укоренившейся мысли по прочтении карамзинской «Истории государства Российского», из которой он сделал вывод, что не было, нет и не будет в свете такого взбалмошного, неустроенного народа, потому что вся его история представляет собой нагромождение безобразий и недаром чуть что он хватается за топор. Частично же эту мысль подал градоначальнику какой-то местный мудрец с законотворческими наклонностями, который подбросил в переднюю его резиденции пространный проект о приведении глуповской жизни к общему знаменателю, «дабы, —  как записано у этого иуды, —  совершенно изничтожить разбойный их нрав и пьяное окаянство». Впрочем, нельзя сказать, чтобы этот проект был выдумкой подлого и неистового ума, так как он, например, предусматривал потребление не более полуведра пенника [39] в день на душу взрослого населения и в некоторых позициях действительно сулил установление прочного общественного порядка. Но, на несчастье, Карл Андреевич был человеком формы, и ему не всегда были доступны категории существа; посему он поставил реконструкцию городской жизни на такую бестолково-энергичную ногу, что добился прямо противоположного результата, то есть Глупов стал физически неуправляемым, как какое-нибудь отдаленное государство. Во многом это произошло благодаря тому, что ради совершенного единообразия Карл Андреевич упразднил фамилии с именами и всему глуповскому простонародью присвоил порядковые номера. Понятное дело, что это нововведение привело к полной неразберихе, потому что в Глупове счету сроду не обучали: недоимки перестали взиматься, остановилась торговля, распались родственные связи, а в съезжем доме под одну гребенку секли и правых и виноватых. Последнее было нестерпимей всего, поскольку чувство справедливости испокон веков считалось одним из самых сильных чувств здешнего человека, и среди глуповцев начало созревать какое-то неясное, томное недовольство. Это недовольство требовало исхода, и вот представился случай выплеснуть его вон.

В Глупове открылась эпидемия болезни, названная в летописи весьма неприличным словом, —  надо полагать, это была повальная дизентерия, вызванная, возможное дело, тем, что кто-то, прикрывшись порядковым номером, выбросил на рынок недоброкачественный продукт. В итоге нарушилась полная стройность жизни, потому что отправлять так называемые естественные потребности глуповцам тоже было велено по набату. Такое самовольство наверняка вызвало бы со стороны градоначальника самые лютые меры, кабы не то спасительное обстоятельство, что Карл Андреевич сам не вылезал из холодного нужника и знать не знал о повсеместно творившемся разнобое. На эпидемию из губернского города наехало семь душ лекарей и два знахаря, которые в силу несерьезного состояния тогдашней медицинской науки начали пользовать глуповцев, первые — раствором марганцовокислого калия, а вторые — настойкой на жженой собачьей шерсти, и вдруг город вообще прекратил отправлять так называемые естественные потребности. День не отправляют, другой не отправляют, третий не отправляют, и поэтому, конечно, на четвертые сутки от двора ко двору стало распространяться угрюмое подозрение: «Залечили…»

Семь лекарей и два знахаря, от греха подальше, упаковали свои пожитки и бросились вон из города, но у заставы их давно поджидала толпа горожан, предводительствуемая мужиками из рода Проломленных Голов, настроенная более или менее кровожадно. Если бы медицина повела себя достойным манером, то есть слукавила бы, что-де курс лечения она провела единственно верный и просто это у глуповцев такой резко континентальный кишечный тракт, то, скорее всего, медицину бы безболезненно пропустили, но лекари со знахарями малодушно повалились глуповцам в ноги и, как сообщает летописец, «были жестоко биты, а когда вышло из злодеев последнее издыхание, то обществом побросали тела в колодец и засыпали их землей».

По этому случаю в Глупов нагрянуло специальное следствие, но, поскольку массовое преступление у нас как бы даже и не преступление, а почти что шалость, дело спустили на тормозах. Следователи только объели город, чем обрекли его на продолжительное продовольственное прозябание, посекли выборочно десяток-другой порядковых номеров и для памяти посрывали с детских мундирчиков медные петушки. Тем и закончилось первое избиение медицины.

А в тридцатых годах через Глупов проследовал французский путешественник де Кюстин. Карл Андреевич встретил француза на достославном выгоне в сопровождении городской инвалидной команды, у которой и вправду были такие зверские физиономии, что де Кюстин возомнил со страху, будто его встречают для того только, чтобы арестовать. Об этой встрече в летописи сохранились отрывочные известия; якобы де Кюстин заметил Карлу Андреевичу, что Санкт-Петербург самая блестящая столица в мире, а Москва — это отродье Азии, с изумлением видящее себя в Европе, что Россия замечательна отвратительными старухами и красивыми стариками, что повсеместность клопов вызывает недоумение и, имея в виду столь положительный век, трудно было их в таком количестве ожидать, что глуповцы, несмотря на свой негуманный вид, по всем вероятиям, добродушнейшие из смертных, что русский язык похож на испорченный греческий, а градоначальник Копф похож на императора Николая Павловича и его отличает та же беспокойная суровость, что и всероссийского государя. На все это Карл Андреевич отвечал:

— Будет исполнено, ваше превосходительство!

Наверное, он принял путешественника за начальство.

Француз проследовал было дальше, не удостоив Глупов даже поверхностного осмотра, но тут из центра пришла депеша, которая изобличала путешественника в содомском грехе и предписывала не оказывать ему никаких знаков расположения. Не мешкая ни минуты, градоначальник снарядил вслед погоню, в результате которой де Кюстину сожгли коляску и в назидание порвали дорожный фрак. Немудрено, что по возвращении во Францию путешественник сочинил злобный пасквиль на глуповские порядки. Впрочем, переведен на русский язык он был только сто лет спустя и на патриотическое расположение тогдашних умов нисколько не повлиял.

В градоначальничество же штык-юнкера Копфа в Глупове был похоронен один странный юноша, который называл себя Студентом Холодных Вод. Этот юноша явился неведомо откуда, носил в глазу стеклышко и был не в своем уме, но при этом так эффективно и так, главное, просто лечил всю номенклатуру женских болезней, что отбою не было от глуповских женщин всех сословий и состояний. Как и градоначальник Микаладзе, неистовый женолюб, Студент Холодных Вод скончался от истощения.

Последней затеей Карла Андреевича было строительство видообзорной каланчи. Бог ведает, что его подвинуло на это изощренное предприятие, —  вообще, с точки зрения чистого разума, многие замыслы здешних градоправителей непонятны, —  но как бы там ни было в конце сорок восьмого года Карл Андреевич самолично определил строительную площадку и приказал доставить в город извести, дубовых бревен для стропил и запас клейменого кирпича.

Первая попытка выстроить каланчу не удалась потому, что неизвестные злоумышленники растащили по дворам известь, которая, кроме всего прочего, еще и представляла собой отличное средство против мышей и крыс. Не то чтобы эти вечные спутники человечества особенно досаждали глуповскому народу, но ведь у нас как — ежели ты что и украл, то будь любезен найти продукту какое-то применение.

Умер градоначальник Копф в том же сорок восьмом году от апоплексического удара. Как раз накануне он получил из губернии циркуляр, изобличавший очередную французскую революцию и предписывавший строжайшие меры против проникновения ее флюидов в подведомственные края. Прочитав циркуляр, Карл Андреевич по простодушию всерьез напугался: как бы, невзирая на исполинское расстояние, отделяющее Глупов от богом проклятого Парижа, в городе не аукнулась бы французская революция, но тут он ненароком выглянул в окошко, увидел сидельца москательной лавки в непоказанном, чуть ли даже не в трехцветном шейном платке и умер от апоплексического удара.

В день его смерти случилось чудо: на небесах, ко всеобщему изумлению, вдруг само по себе написалось багряными буквами таинственное слово «эгалите» [40].

Осложнения из-за «эгалите»

После смерти штык-юнкера Копфа градоначальником в Глупов был назначен бывший тамбурмажор лейб-гвардии Преображенского полка Лычкин Василий Иванович, великан. Приняв, как говорится, бразды правления, он первым делом заперся у себя в кабинете, чтобы решить вопрос: как это на небесах вдруг само по себе написалось слово «эгалите»? Версии были такие: то ли пронырливые французы волшебным образом дали о себе знать, то ли язвительные глуповцы, по тем временам народ еще бойкий, самостоятельный, как-то исхитрились начертать это слово на небосводе, ибо уж на что на что, а на выдумки голь хитра, то ли это было просто-напросто предостережение свыше. Ни к какому окончательному заключению Василий Иванович не пришел, поскольку варианты он просчитывать не умел, но все же на всякий случай решил принять некоторые превентивные меры, или, лучше сказать, меры в принципе, вообще. Для начала он повелел согнать на Соборную площадь глуповское население, вышел на балкон своей резиденции и показал толпе значительный гвардейский кулак.

— Чуете? —  сказал он народу, в разных ракурсах демонстрируя свой кулак.

— Чуем, —  ответили глуповцы в один голос.

— Чуять-то мы чуем, —  добавил какой-то задорный мужичок, —  да только откуда ветер дует, это нам невдомек.

— Кто таков? —  спросил Василий Иванович, рассердясь.

— Здешний, то есть глуповский, мещанин.

— Якобинец?

— Это мы без понятия.

— Стало быть, якобинец! А ну-ка, кто там, —  в железа его за неудобные разговоры! Я вам покажу, как поганить небеса разными поносными словами, вы у меня узнаете, что такое «эгалите»!

— Об этом, батюшка, и речь,– раздался чей-то смиренный голос.– Разъясни ты нам, Христа ради, что это за «эгалите» такая? Хотелось бы знать, через что страдаем…

Василий Иванович ответил уклончиво, потому что он сам не знал значения этого слова.

— Ну, это, положим, не вашего ума дело. Вместо того чтобы интересоваться насчет «эгалите», вы бы лучше поинтересовались вывести тараканов. Ведь это же страм, сколько их у вас развелось!

Тут новый градоначальник, что называется, попал в самую точку: с помощью краденой извести глуповцам удалось извести вечных спутников человечества, но вместо них расплодились в несметном количестве рыжие тараканы, которые приспособились ее есть. Однако тараканами всерьез заняться не довелось, поскольку тем временем, как будто в пику указаниям властей предержащих, в Глупове распространилась мода на глиняные свистульки, и город года так два ничем, кроме этих свистулек, не занимался.

Но градоначальник Лычкин решил, что народ просто-напросто придуривается, что дело вовсе не в свистульках, отвлекающих его от противоборства нашествию тараканов, а все дело в проклятом «эгалите», которое бесовским образом действует на народ. Поэтому вскоре на заборах и стенах домов появились официальные афишки, которые начинались следующими словами: «Вам же добра желая, как вы есть публика истинно глупая, несамостоятельная, строжайше повелеваю…» — и далее шел перечень распоряжений, нацеленных на то, чтобы в зародыше вытравить думу о тайне «эгалите». В частности, горожанам предписывалось изъять из обращения столовые и кухонные ножи, сообщалось, что на месте пустыря, оставшегося от разгромленной Стрелецкой слободы, будет оборудован плац, где благонамеренные обыватели смогут подзаняться воинскими артикулами и другими физическими упражнениями, которые суть лучшее средство от вредных мыслей, а также воспрещалось ношение чепцов с разноцветными лентами и космополитических картузов. Заканчивалась градоначальникова прокламация на такой грозной ноте: «Нарушение оных предначертаний приравнивается к измене Отечеству и наказуется по всей строгости законов, вплоть до расстреляния без суда и следствия, чему порукой верное солдатское сердце и решительная рука».

Самым забавным образом повернулось дело с чепцами и картузами. Пока глуповцы как следует вчитались в афишки и сообразили, что с новым градоначальником шутки плохи, нашелся некто Дерзаев, бывший ученик II класса местной гимназии, сожженной в правление Перехват-Залихватского, который в городском саду штрафовал на пятачок глуповскую публику за ношение противозаконных головных уборов и нажил на этой операции относительно капитал [41]. Бывшего гимназиста Дерзаева, впрочем, арестовали по обвинению в принадлежности к французской нации, поскольку было очевидно, что такое неслыханное проворство плюс нагой практицизм коренному глуповцу свойствен быть не может. Молодой человек, правда, имел совершенно российскую физиономию и даже владел жаргоном Навозной слободы, но градоначальника это не остановило, и преступник был показательно продан в рабство хану Большого Жуза.

Как и почти всех прежних градоначальников, глуповцы искренне Лычкина полюбили. Эта загадочная любовь, надо полагать, объяснялась тем, что во всестороннем административном попечительстве, вне которого у нас немыслимо никакое правление, всегда есть что-то скрупулезно вникающее, мелочно оберегающее, то есть нечто трогательно-отеческое, а на отеческую заботу единственно грубое сердце не отзовется ответным чувством. Глуповцы же, если чем и были истинно замечательны, помимо пресловутого головотяпства, так именно добрым сердцем, и, стало быть, это нисколько неудивительно, что они не только искренне полюбили Василия Ивановича, но и всячески содействовали ему во многих укрепительных начинаниях. Среди образованной части глуповцев сложилось даже что-то вроде партии, пропагандировавшей повойники и славные малахаи, но, на беду, эта партия зашла слишком далеко и в конце концов докатилась до коллективных читок некоторых непоказанных сочинений, как-то исследования Прыжова «История кабаков в России», а также втихаря проповедовала культ Ярилы, за что эта партия по лишении чинов и дворянства была в полном составе сослана на Аляску. Что же касается средних слоев глуповского населения и так называемого простонародья, то они, в свою очередь, оказали Василию Ивановичу содействие в борьбе против злоупотреблений в виде пьяного воровства, которая развернулась после того, как на задах у содержателя пригородного трактира были обнаружены дубовые стропила и запас клейменого кирпича. После этого случая Василий Иванович учредил у подъезда своей резиденции такой специальный ящик, куда обывателям предлагалось складывать донесения о прочих случаях пьяного воровства, и в него немедленно посыпались жалобы на соседей. Так, был взят по доносу купец третьей гильдии Сабанеев, обвинявшийся соседями в том, что он торгует человеческим мясом, живет с собственной дочерью и поклоняется Вельзевулу. Во время допросов Сабанеев, как указывает летописец, «находился в совершенном запирательстве», и это навело Василия Ивановича на ту фундаментальную мысль, что бороться со злоупотреблениями в Глупове возможно только злоупотреблениями, и он приказал помаленьку варить купца в чане с водой, пока тот не сознается во всех своих преступлениях. Ну и, конечно, сознался Сабанеев, никуда он не делся, так и сказал перед смертью:

— Надоели вы мне, дьяволы, хрен с вами — кругом виноват.

Следом был взят дворянин Половинкин по обвинению в колдовстве. На поверку оказалось, что этот самый Половинкин «выдумал некий бесовский аппарат, посредством которого аппарата производится едва различимый звук, нечувствительно распространяющийся во все стороны, и услыхать его можно повсюду, где ни поставишь другой такой аппарат ради ублажения князя тьмы». Надо полагать, что речь в этом случае шла об изобретении радио, и если только летописец ничего не напутал, не пошел на поводу у слухов, чего-то не присочинил, то радио в Глупове появилось задолго до Попова и Маркони, а именно в начале пятидесятых годов девятнадцатого столетия. Половинкина же за колдовство сослали в Соловецкий монастырь на вечное покаяние.

А вот донесений о случаях пьяного воровства так и не поступило; то ли в ту пору в Глупове этим грешили все, то ли таковое воровство вовсе преступлением не считалось, то ли город вообще не знал за собой такого греха, но, одним словом, донесений на этот счет не поступило ни одного. Несмотря на то что тут могла иметь место профанация идеи, а возможно, и саботаж, жалобный ящик был вскорости упразднен, тем более что в нем обнаружилось сразу несколько неприличных карикатур на особу градоначальника — видимо, слепой любви у нас все-таки не бывает. Казус с карикатурами так рассердил Василия Ивановича, что он в сердцах выписал население Болотной слободы в черносошные крестьяне.

И вот разразилась война в Крыму. Одним непогожим днем глуповцы вдруг услышали присноужасное «туру-туру» и:

Трубят в рога!

Разить врага

Пришла пора!..

Глуповцы, наученные горьким опытом и отлично знавшие, что они-то и есть тот самый враг, разить которого пришла пора, попрятались кто куда, опасаясь как минимум артиллерийского дивизиона. Сидя по банькам, погребам и другим укромным местам, глуповцы измучились, соображая, чем таким они опять накликали на свои головы «туру-туру», и постепенно склонялись к тому решению, что виною всему рыжие тараканы, которых они так и не удосужились вывести из-за моды на глиняные свистульки, а потом из-за лихорадки доносительства на соседей, или же виновато проклятое слово «эгалите». Однако, ко всеобщему облегчению, оказалось, что всего-навсего мимо Глупова проследовали регулярные части, направлявшиеся в Тавриду для отпора вражеской коалиции. Только было и беды, что градоначальник Лычкин повелел назначить сто порядковых номеров в народное ополчение, каковое и составилось часа в два, поскольку от добровольцев отбоя не было, чему, впрочем, могли быть и непатриотические причины.

По выходе из города глуповское ополчение заплутало, что, в общем, неудивительно, если иметь в виду девственное состояние тогдашних коммуникаций, и особенно дороги от Глупова до губернского центра, которая была настолько гадательна, что и столетие спустя один знаменитый поэт описывает ее так:

Я уплыву на пароходе,

Потом поеду на подводе,

Потом еще на чем-то вроде,

Потом верхом, потом пешком… —

короче говоря, заплутать в этих краях было немудрено.

Прознав о том, что глуповское ополчение так и не добралось до театра военных действий, Василий Иванович огорчился и приболел. Потом до него дошли слухи о том, что ополченцы бродили-бродили незнамо где и уже после Парижского мира проявились в Области Войска Донского, дали сражение казакам, были рассеяны и исчезли — уже навеки. Это известие сделало болезнь градоначальника необратимой, и он скончался в 1855 году; такой был неистовый монархист, что даже умер в один день и час с императором Николаем.

После смерти градоначальника Лычкина неожиданно открылись две любопытные вещи: во-первых, открылось, что покойный был истинный рыцарь административного дела без страха, а главное, корысти, так как он не только не нажил себе никакого состояния, но и оказался до такой степени скромен в быту, что после него осталась лишь складная металлическая койка военного образца, шинель второго срока, которой он, по справкам, укрывался во время сна, и домашние тапочки с дырками против большого пальца; во-вторых, открылось, что покойный по примеру многих своих предшественников был необыкновенно падок до женского пола, так как сразу после похорон градоначальника в губернию полетело несколько сот запросов от глуповских отцов и супругов на тот предмет, не будет ли каких льгот фамилиям, из которых для услаждения властей предоставлялся прекрасный пол. Вот уж действительно — кому Наташка ядреная, а кому бумажка орленая.

Последние, предсмертные слова Василия Ивановича были странные. «Наказываю подданным, —  сказал он, —  все забыть. Так прочно забыть, как будто и не было ничего».

Смерть певца

С 1855 года по реформенный 1861 год Глуповом правил Максим Максимович Патрикеев. Человек он был, как говорится, ни то ни сё, не консерватор, не либерал, не человеконенавистник, не филантроп, не бессребреник, не стяжатель, а просто просидел мужчина сиднем шесть лет в своем кабинете, и даже не всякий глуповец знал, каков из себя высший здешний администратор. Это потом уже выяснилось, что Максим Максимович шесть лет занимался вперемежку росписью по фарфору и переводом Библии с иврита на мокшу, поскольку по матери был мордвин.

Собой же он был представителен, даже и величав, но в глазах у него читалась глухая скука.

Эти шесть лет были счастливейшими годами истории города Глупова в ее дооктябрьской части. В градоправительство Максима Максимовича ничто не мешало естественному течению жизни, потому что он не вмешивался ни во что, и глуповцы взбодрились, ударились в деятельность, из чего летописец выводит следующее любопытное заключение: «Шестилетнее правление господина Патрикеева,– пишет он,– со всей наглядностью доказало, что наилучшее из того, что способен сделать градоправитель для своих подданных, это ничего не делать, а только в малую меру споспешествовать Богом определенному ходу жизни, нисколько не нарушая небесных предначертаний» [42]. Действительно, как Итака благоденствовала в отсутствие Одиссея, так и Глупов расцвел, оставленный Максимом Максимовичем безо всякого попечения. Буйствовала торговля, изощрялись ремесла, явились, наконец, пути сообщения в виде железной дороги, которую, впрочем, глуповцы побаивались по причине консервативного чувства и неодушевленности системы передвижения, возникла газета «Истинный патриот», строго соблюдавшая завет покойного градоначальника Лычкина и писавшая преимущественно о грядущем. Однако все эти исторические вехи и приметы цивилизации решительно ничто по сравнению с тем обстоятельством, что на патрикеевское шестилетие пали расцвет и гибель поэта Никиты Чтова, о котором и сегодня знает кое-кто из узких специалистов.

Никита Чтов родился в 1830 году в семье одесского биндюжника, сосланного в Глупов за пререкания с околоточным надзирателем. Детство и отрочество поэта, как водится, были безрадостными, и это главным образом потому, что его много и сильно били: били непросвещенные родители, сверстники, соседи, учитель церковноприходской школы, пьяные сидельцы, городовые, прохожие, шорник, к которому он был отдан в ремесленную науку. Трудно сказать наверняка, но, возможно, именно это беспрестанное битье сыграло заглавную роль в его становлении как поэта. Во всяком случае, отрицать его влиятельность было бы легкомысленно, потому что телесные наказания и просто побои воспитывают у нас не одних преступников, но также художников, мыслителей, страстотерпцев. И это неудивительно, так как оскорбление действием в наших условиях есть не просто наказание, как правило, ни за что, а средство полировки души и крови, и по той логике, по какой люди плачут с горя, от счастья и еще потому, что соринка попала в глаз, из-под палки в России выходили даже и мировые гении; недаром существует обидная поговорка: «Русского побей — часы сделает». В общем, шестнадцати лет от роду Никита Чтов начал писать стихи.

Поскольку в то время еще сочинительствовали не все и поэтов на державу было, как говорится, раз-два и обчелся, творения Чтова неизменно печатались в «Истинном патриоте» под псевдонимом Певец, избранном еще в ту пору, когда поэт находился у шорника в ремесленном обучении. Первая проба пера, в сущности, представляла собой воспоминание о детстве и отрочестве, положенное на хорей; их поэт почему-то не помянул лихом, а, напротив, изобразил в довольно радужных тонах с толикой тонколирической ностальгии. Впоследствии он сосредоточился на патриотической теме, как бы мы сейчас выразились, и ни о чем другом практически не писал. В Глупове к творчеству Никиты Чтова сложилось неоднозначное отношение: кто-то предлагал поставить ему на Соборной площади золотой памятник, а кто-то призывал власти предержащие публично четвертовать его за кое-какие грамматические вольности — слава богу, градоначальнику Патрикееву было ни до чего.

Однако ни талант, ни признание сограждан не освобождали Певца от житейских тягот и неудобств, так, «Истинный патриот» либо вовсе не платил ему за стихи, либо платил сущую чепуху. В летописи упоминается, что месячный доход Певца составлял на круг рубля три-четыре, и он едва обеспечивал прожитье: за квартиру, правильнее сказать, за чуланчик, который Чтов снимал у одного спившегося конторщика, он платил полтора рубля в месяц, за говядину и хлеб — еще полтора рубля, а свечи, а чернила, а бумага, стоившая до пяти рублей десть, да ведь иной раз требовалось и развеяться, выбросить на порцию очищенной гривенник-другой, потому что при некоторых обстоятельствах очищенная для поэта — это то же самое, что для младенца материнское молоко. Страничка из дневника Никиты Чтова, сохраненная между листами амбарной книги, свидетельствует о том, что его обстоятельства были те самые обстоятельства, и поэтому он очищенной не гнушался; вот запись от 12 декабря 1859 года: «Более двух месяцев не писал я свой дневник. Я много выстрадал за это время. Я каждый день пью водку, без водки не могу закончить день, с водкой мне надежней и веселее. И теперь пишу пьяный. Жизнь с каждым днем тяжелее, невыносимей. Кроме мучения, ничего нет. Мне гнусна становится ложь, гадость, рабство в жизни. Мне хочется чего-то лучшего, небывалого, хочется уяснить другим настоящее. Но всюду запор, давление, окрик. Вот почему тяжела мне эта горькая жизнь, отчего я пью: выпьешь — по крайней мере, заснешь. Но и во сне представляются какие-то чудовищные образы, какая-то житейская дрянь, и во сне нет покою… О, будь у меня свобода и средства к жизни! Без этого я гибну; меня не хочут понять, презирают, давят сильные мира сего; у меня нет даже друга, который посочувствовал бы мне, пожалел бы меня…»

Чудно только, что эти страдания никак не отразились в стихотворениях Чтова; напротив, чем неустроеннее было его материальное положение, чем горше было у него на душе, тем пронзительнее звучала в стихе любовь к малой родине, тем благостней становился его накал. Когда, например, сгорел дом спившегося конторщика, а вместе с ним и пожитки Чтова, он долго ходил по городу именно что в «ветхом рубище певца», которое состояло из невозможных нанковых штанов и обтрепавшегося стеганого халата, подаренного ему одним помещиком-меценатом, но в это время появилось его прелестное стихотворение «Я родился и рос в благодатном краю»; когда Певца по ошибке избили молодцы из Навозной слободы, спьяну принявшие его за цыгана, и он потом полгода плевался кровью, был написан лирический цикл «Богатырские песни»; когда он был посажен в холодную по ложному обвинению в краже сена, из-под его пера вышла замечательная поэма «Патриотические мечтания». И только после того как в губернском городе выпустили книжку его стихов и он получил шестьдесят рублей гонорара, из которых пятьдесят восемь немедленно проиграл на бильярде, а два рубля пожертвовал нищему старику, родилось его пессимистическое «Горька судьба поэтов всех времен», каковое у него впоследствии частично позаимствовал Кюхельбекер [43].

Почему искусство у Чтова так не вязалось с жизнью, это вопрос особый. Видимо, русская лира вообще настроена на какую-то внутреннюю, самодовлеющую ноту, звучащую иногда контрапунктно относительно бытия. Либо жизнь в соответствии с каким-нибудь вредным законом враждебно настроена к отечественному художнику, и он принимает это как должное, как некую неизбежность, вроде старения организмов. Либо патриотическая направленность у нас искони воспитывается именно житейскими тяготами, несправедливыми ударами судьбы и прочими неприятностями. Либо русский художник так и рождается законченным патриотом, и чувство родины — единственный источник его баллад, какой бы злыдней эта родина ни была.

Одним словом, Певец, несмотря ни на что, продолжал гнуть свою столбовую линию, которую можно сформулировать следующим манером: отчизна, что мать родная, какая есть, такая и слава богу. Но при этом Никита Чтов был крайне нетерпим к творчеству тех своих предшественников по перу, которые позволяли себе в отношении родимой земли какие бы то ни было реприманды. На этот счет Певец любил потолковать со своим конторщиком; бывало, усядутся они на завалинке с полуштофом очищенной, и Певец заводит:

— Удивляюсь я на господина Лермонтова… Вольно ему было хаять отечество, когда у него имение и полчище крепостных. По мне, так это даже неблагородно. Вот я, положим, гол как сокол, а правую руку себе отрежу, если она у меня подымется на какие-нибудь неблагонамеренные слова. Нет, Лермонтов коварный писатель, Мартынов его правильно застрелил…

И это тем более странно, что тогдашний редактор «Истинного патриота» на каждом шагу притеснял Певца мелочными придирками, то тут, то там подозревая в его творениях диссидентскую подоплеку. Как-то раз редактор не пропустил в печать стихотворение Чтова «Русский царь, надёжа наша»; Певец пришел объясняться, а редактор ему и говорит:

— Помилуйте, как можно печатать это стихотворение, если у вас везде пишется «герой», а читается «сукин сын»!

— Да где же вы, сударь, сукина сына-то усмотрели?– спрашивает его Чтов.

— А вот во второй строфе есть двусмысленное словцо; если прочитать его задом наперед, то это уже будет покушение на основы.

— Так не надо его читать задом наперед! Как оно написано, так его и читайте!

— А цензура? Цензура у нас востра — вот в чем причина. Пропусти я ваших сукиных сынов, так меня же потом на цугундер за развратные правила и буйственное помрачение рассудка!

— Иисусе Христе! —  в отчаяньи сказал Чтов. —  Кончится ли когда-нибудь этот мрак?!

— Никогда! —  с сердцем сказал редактор. —  Да и как же без цензуры? Дай вам, сочинителям, волю, вы, пожалуй, таких гадостей понапишете, что государственность может рухнуть. Ведь вы какой народ: в каждый горшок норовите плюнуть…

Это объяснение с редактором «Истинного патриота» так огорчило Никиту Чтова, что он насмерть напился в первом попавшемся кабаке, затем пристроился отдохнуть под забором, который огораживал котлован, вырытый под фундамент видообзорной каланчи, и пьяным делом скончался от переохлаждения организма. Провожали его на кладбище только два человека: конторщик и тот самый нищий старик, которому Певец пожертвовал два рубля.

А вскоре пришел конец и градоначальничеству Максима Максимовича Патрикеева — его лишили должности за то, что он растранжирил глуповскую казну. Это было не совсем верно; казенные средства Максим Максимович действительно спустил, но именно на то, чтобы построить в Глупове фарфоровый завод, который выпускал чайные принадлежности; метода производства была китайская, да глина местного происхождения, и поэтому глуповскую посуду можно было только расписывать, а для питья она не годилась.

Невзгоды эпохи эмансипации

Лет через пять по восшествии на престол императора Александра II Освободителя глуповским градоначальником назначили полуармянина Алексея Федоровича Саркисова, русофила. Это был субтильный мужчина с аккуратно подстриженными усами в бечевочку шириной и темными глазами немного навыкате, как у породистых лошадей.

Деятельность Алексея Федоровича с самого начала не задалась. Он было продолжил строительство видообзорной каланчи, но дело закончилось на фундаменте, так как негодяй-подрядчик прикарманил суммы, отпущенные на ее возведение, и сбежал в Америку с одной глуповской попадьей. Но зато Алексею Федоровичу удалось восстановить городскую гимназию, сожженную в градоначальничество Перехват-Залихватского, вот только каменщики то ли по недосмотру, то ли из классового умысла замуровали парадный вход, и гимназисты с преподавателями вынуждены были пользоваться специальным лазом, прорубленным на уровне первого этажа, к которому были пристроены вечные временные мостки.

Вообще, за что бы Алексей Федорович ни брался, снедаемый самым отеческим чувством, благими побуждениями и либеральной ориентацией, все у него получало превратное воплощение, все выходило так или иначе наперекосяк. Он вернул глуповскому простонародью урожденные имена, но поскольку многие уже не помнили, как они прозывались до пришествия эпохи единообразия, то в городе появились такие нелепые фамилии, как, например, Двадцатьпятов, а некоторые грамотеи, на литературных героев глядючи, превратились в Онегиных да в Печориных, и даже один человек присвоил себе фамилию Отечественные-Записки. Алексей Федорович отменил телесные наказания, но таковые до того вошли в плоть и кровь местного обывателя, что в былые времена иной раз не посекут его в съезжем доме за какую-нибудь злокачественную догадку и ему как-то не по себе, —  и поэтому немедленно народилась мода на уличные бои, так что недели не проходило без того, чтобы Большая улица, скажем, не побила Дворянскую и, таким образом, не аукнулась бы дикая старина. Алексей Федорович взял за обыкновение раз в три дня демократически прогуливаться по Соборной площади, демонстрируя подданным, что он отчасти тоже человек смертный, но несмышленые мальчишки забрасывали его дерном, а как-то раз чуть-чуть не побили ломовые извозчики, которые с пьяных глаз его приняли за цыгана.

Закономерно возникает вопрос: почему все передовые начинания градоначальника Саркисова претерпевали неожиданные и, в общем, вредные превращения? Причиной тому могла быть следующая особенность нашего прогрессиста: он редко когда в состоянии проследить ход эволюции желаемого в действительное, потому что у него и времени-то, и сил-то нет прослеживать этот ход, ибо у нас куда ни ткнись — везде конь не валялся. Возможно также, что существо начинаний градоначальника как-то не отвечало химическому составу той почвы, на которой им предстояло взрасти и дать запрограммированные плоды. Равномерно не исключено, что, так сказать, передаточный слой, через который проходит преобразующий импульс, а именно ближние и дальние присные прогрессиста, искони сложился таким окаянным образом, что он неизбежно искажает этот импульс, откликаясь не совсем соответственно на него, а то и как-нибудь совсем несоответственно откликаясь. Это соображение представляется особо правдоподобным, так как некоторым образом государственное самочувствие вполне в характере русского человека, так как он частенько сам себе правительство, парламент, верховный суд и ему, конечно, неймется проявить свою суверенность путем прибавления чего-либо или убавления чего-либо от входящей инициативы. Так уж устроен наш соотечественник, что если через него пропустить электричество, то на выходе обозначатся коли не молочные сосиски, то уж, во всяком случае, не электричество.

Вот характерный тому пример… Утром 19 февраля 1861 года, когда вошел в силу манифест об эмансипации крестьян, то есть упразднении крепостной зависимости, в бывшей Болотной слободе, население которой при градоначальнике Василии Ивановиче Лычкине было выписано в черносошные крестьяне, произошли серьезные аграрные беспорядки. В глуповской летописи они описываются таким образом, что будто бы утром 19 февраля толпа мужиков, по обыкновению вооруженная вилами, косами, оглоблями и серпами, явилась к резиденции градоначальника и потребовала его для решительных объяснений. Алексей Федорович вышел на крыльцо и поинтересовался спросонья, подозревая, что он накануне своих подданных зачем-нибудь созывал:

— А что, ребята, какое сегодня у нас число?

Один малоросс, примкнувший к беспорядкам из любопытства, а вообще заглянувший в Глупов для сбора пожертвований на ремонт собора, сожженного татарами в 1242 году, ответил на это шуткой:

— Числа не знаем, бо календаря не маем, месяц у неби, а год у книжице.

— Это еще что за революционист? —  нахмурясь, спросил Саркисов.

Мужики стали осматриваться по сторонам, отыскивая глазами веселого малоросса, но он точно сквозь землю провалился, и это сверхъестественное исчезновение дало летописцу повод намекнуть на участие в беспорядках нечистой силы — видимо, летописец, освещавший события тех переломных лет, большой был конформист; он так и пишет: «Не иначе как враг человеческий подбил мужиков на смуту, ибо глуповцы испокон веков отличались покладистым нравом, отлично мирными повадками и почитали установления высших властей наравне с родительским благословением, так что даже в самые тяжкие времена выглядели счастливейшими людьми».

— Говорите откровенно, собачьи дети, —  между тем продолжал Саркисов. —  Вы что это надумали — бунтовать?!

— Зачем бунтовать? —  ответили из толпы. —  Бунтовать нехорошо, мы свою христианскую должность замечательно понимаем.

— Ты нам, батюшка, вот что скажи, —  послышался другой голос. —  Земля-то за нами останется, как мы выйдем в вольные хлебопашцы?

— Накось выкуси! —  ответил Алексей Федорович и сделал народу кукиш.

— Ну так будь все по-старому: мы ваши, а земля наша. Как были мы дворянами, так дворянами и останемся.

— Да какие вы, к дьяволу, дворяне?! Вы глупый бородатый народ, и более ничего!

— Как же не дворяне? У каждого свой двор существует, стало быть, мы дворяне. А воли нам твоей даром не нужно.

— Вот возьми их за рупь двадцать… — растерялся градоначальник.– То вы с самого Бориса Годунова бунтуете на предмет эмансипации, то вдруг воля вам не нужна… Я вас, православные, отказываюсь понимать. Это какие-то бред и грезы…

— А чего тут понимать? Волей сыт не будешь — вот и вся умственность.

На этих словах толпа согласно заволновалась.

— А как насчет «не хлебом единым»? —  слукавил градоначальник, надеясь со стороны религиозной морали задеть глуповцев за живое. —  Бога вы не боитесь, вот что я вам скажу!

— Бога мы очень даже боимся, —  ответили из толпы, —  но от воли отказываемся, извините за выражение, наотрез. Ведь с голоду все подохнем без земли-то, либо окончательно сопьемся без попечения и надзора.

— Напрасно вы беспокоитесь, православные. Без привычки, конечно, воля вам не с руки, но по прошествии времени даже такие сарматы, как вы, и те осознают все выгоды нового положения, и ваши обстоятельства устроятся по общеевропейскому образцу.

— Знаем мы эти песни! Орехи будут, когда зубов не станет. Тогда градоначальник насупился и сказал:

— Ну, коли вы не хотите понять никаких резонов, то во мне тушуется Марк Аврелий и просыпается Чингисхан!

— Ну, посеки, —  послышалось предложение из толпы. —  Душу-то не рви, а возьми и для спокойствия посеки.

— И посеку!

— И посеки…

— И посеку! А ну, кто тут желающий пострадать?

Из толпы вышел здоровенный мужик, расстегнул штаны и — по лицу было видно — внутренне приготовился к экзекуции. Саркисовские опричники распластали его на лавке и принародно начали, что называется, вгонять через задние ворота политическую науку. Мужик только как-то сладострастно кряхтел и время от времени подмигивал толпе левым глазом — мол, ничего, ребята, за общее дело можно и пострадать.

Когда экзекуция совершилась, страдалец поднялся с лавки и как бы рассеянно произнес, застегивая штаны:

— А со свободой мы все-таки не согласны.

После этого случая градоначальник надолго слег; в сущности, с ним приключился продолжительный нервный припадок той же примерно симптоматики, что и любовная лихорадка. Надо полагать, подкосило градоначальника именно то, что мужики из бывшей Болотной слободы сбили его с прогрессистской платформы и заставили прибегнуть к такому средству политического просвещения, которое он не только не одобрял, но и принципиально исключил из традиционного арсенала. Вдобавок повстанцы, как будто назло, —  хотя в действительности скорее всего что с горя — в течение двух-трех дней пропили под гребенку все свое движимое, а также частично недвижимое имущество и впали в конечную нищету, от которой они кое-как оправились только к началу следующего столетия.

Алексей Федорович проболел около месяца, а затем исчез; в одно прекрасное утро он отправился на свою демократическую прогулку, и больше его в Глупове не видали. Потом уже стали распространяться слухи, что будто бы градоначальник Саркисов постригся в Соловецком монастыре, что будто бы он уехал в Америку воевать на стороне северян, что будто бы он спился с круга в Новочеркасске, но, как бы там ни было, из города он исчез.

Исчезновение властителя пришлось как нельзя некстати, потому что именно на середину марта месяца пало чрезвычайное, даже невероятное происшествие: на Глупов налетел пресловутый Зеленый Змий. На поверку вечный искуситель нашего народа оказался и вправду змееподобным существом, похожим на доисторического ихтиозавра, зеленушного цвета, с перепончатыми крылышками, но как только он ударился о землю, то предстал перед глуповцами почему-то в виде акцизного чиновника с необыкновенно большими, не по-человечески внимательными глазами. Ударился он о землю в районе Соборной площади и, отдышавшись, сказал горожанам, которые взирали на него со страхом и недоумением:

— А не выпить ли нам, ребята?

С этими словами Зеленый Змий раскинул перед глуповцами мифическую скатерть-самобранку, и та немедленно прислужилась бочонком смирновской, бочонком воронцовской, бочонком пенника и закуской, приличной обстоятельствам, а именно маринованными рыжиками, квашеной капустой с клюквой и микроскопическими льдинками, крепенькими солеными огурцами.

Глуповцы осторожно начали подходить: подойдет такой глуповец, перекрестится, примет немалый деревянный ковшик водки, какая ему по вкусу, захватит негнущимися пальцами щепоть студеной капустки и степенно поблагодарит. Однако по прошествии времени вокруг скатерти-самобранки затеялся разговор, не совсем чтобы трезвый, разумеется, разговор; один глуповский обыватель, прогуливавший свою беременную жену, — видать, неприятного характера человек — ни с того ни с сего решил сделать замечание Зеленому Змию.

— Слава богу, и без вашего преподобия практически не просыхаем, —  сказал обыватель, сердито выпучивая глаза. —  Зачем ты на нас, спрашивается, налетел, к чему такое пришествие? А если теперь моя половина ненароком скинет, испугавшись твоего ужасного вида, кто тогда мою обиду ублаготворит?!

— Я и ублаготворю, —  ответил Зеленый Змий. —  Я, братец, сполна тебя ублаготворю, я только этим и занимаюсь.

— Действительно! —  послышался другой грубый голос. —  Летают тут всякие, пужают мирное население… Почему это такое?!

Третий голос добавил:

— На худой конец, у нас теперь цивилизация и свобода! Это тебе не крепостное право: ныне хотим — пьем, а хотим — не пьем. Вот как сейчас объявим запрет на пьянку, и хоть ты нам кол на голове теши!

— Мужланы! —  сказал им Зеленый Змий. —  Со свободой настоящая пьянка только и начинается!

— Ну, не знаем… — сказали ему в ответ. —  Откровенно говоря, мы бы с тобой расстались; допились мы, откровенно говоря, до полного отсутствия самочувствия…

— А вот это, ребята, глупый идеализм! —  заметил Зеленый Змий. —  Если по-настоящему, то вам без меня ни вздохнуть, ни охнуть, и на это есть ряд причин. Причины такие: потому что у вас семь пятниц на неделе, потому что вашему брату все на свете не по нутру, потому что вы люди забубённые и кругом-то у вас несчастья, потому что наше российское хлебное вино есть продукт демократический, общедоступный, потому что веселие Руси питие eси, как сказано у Владимира Красно Солнышко, потому что, положим, являетесь вы домой с честно заработанными грошами, а там стерва-жена, сыновья-балбесы, куды ни глянь, изо всех углов тараканы пошевеливают усами, и при этом в голову как назло лезут думы о возвышенном, непростом — то есть европейский образ мышления поневоле входит в противоречие с азиатским способом бытия. Так или не так?.. То-то и оно, что так! Стало быть, при вашей горькой в общем и целом жизни без Зеленого Змия, как вы хотите, не обойтись.

— Ну, накрутил, накрутил, черт речистый! —  послышались грустные голоса.

— И вообще, не нравится мне ваше поведение, —  сказал Змий. —  Дурацкую довольно вы взяли моду — ерепениться перед властью.

— Уж не новый ли ты наш градоначальник? —  была высказана догадка.

— Нет, православные, это лишнее. Подымай выше: я вам бог, царь и отец родимый. А вы тут позволяете себе отпускать в мой адрес разные непочтительные слова! Ведь я и наказать могу: где, спрашивается, теперь эти готы, эллины, хазары, древние египтяне? Нету их, как корова языком слизала… Смотрите, ребята, как бы я и вашу породу не упразднил!

С этими словами Зеленый Змий скатал скатерть-самобранку, погрозил глуповцам пальцем и исчез в толпе.

А ровно через три дня после пришествия искусителя в Глупове объявился новый градоначальник — надворный советник Павел Яковлевич Мадерский. Это был миловидный тонкий мужчина с приятными манерами, улыбчивый, благосклонный, но при этом нервно-деятельный, непоседливый, беспокойный, одним словом, то, что в народе называется — егоза. Согласно веяниям того времени Павел Яковлевич был отъявленный реформист.

Начал он с реформы народного образования, к которому власти предержащие у нас всегда питали безотчетную слабость, хотя благосостояние государственности ни прямо, ни косвенно от него не зависело никогда. Павел Яковлевич распорядился изгнать из гимназии всех учащихся недворянского корня и учредил для них школу мыловарения с преподаванием закона божьего, арифметики, плетения лаптей и рукопашного боя; по мнению нового градоначальника, эта мера должна была способствовать воспитанию сильного духа в простонародье, который возможен только при уме незамусоренном и бодром. За реформой образования последовала своего рода санитарная реформа: узнав, что на протяжении целого тридцатилетия глуповцы не смогли вывести тараканов, потому что никакие обыкновенные методы травли их не берут, Павел Яковлевич повелел во всех домах писать на стенах заклинание Святого великомученика Ареопагита, и, как это ни удивительно, насекомые вдруг исчезли; а впрочем, ничего удивительного тут нет: Глупов испокон веков такой был заклятый город, что пробрать его могли исключительно чудеса. Затем последовала вторая в истории города перепись населения — первую провели еще татары в середине тринадцатого столетия, —  и вдруг оказалось, что глуповского населения насчитывается только 214 персон обоего пола; такую скромную цифру перепись показала по той причине, что большинство горожан попряталось от счетчиков-доброхотов из числа здешней интеллигенции, попряталось так… как говорится, на всякий случай, в рассуждении, что вот, не дай бог, запишут ни за что ни про что в какую-нибудь каверзную книгу, а потом расхлебывай, попряталось, имея в виду пословицу: «Побереглась корова и век была здорова».

Самым значительным преобразованием Павла Яковлевича была реформа следствия и суда. Следствие, которое прежде велось, как свидетельствует летописец, «с чувством, по целым годам, до полного измождения обвиняемого, когда он уже отца родного готов был с радостью выдать за пятачок, не то что себя оговорить во всех мыслимых и немыслимых преступлениях, и потому много находилось виновных, которые были невиннейшими людьми во всех землях, кроме Персии, Турции и России», —  так вот это следствие Павел Яковлевич отменил. Из видов максимально стройного отправления законности дознание теперь вменялось в обязанности суда, состоявшего из председателя, двух его товарищей [44] и коллегии присяжных заседателей в составе одиннадцати глуповских горожан.

Однако первые же пробы новой системы судопроизводства со всей ясностью доказали, что реформа нуждается, по крайней мере, в существенной доработке. Например, слушалось дело регента соборного хора Пивоварова, который насмерть засек свою жену только за то, что она пару раз неосторожно перемигнулась с пономарем; так вот, присяжные заседатели вчистую оправдали убийцу, а преподаватель мыловаренной школы, входивший в коллегию заседателей, даже сочинил особое мнение, в котором он уничижительно отзывался о женском поле и требовал от властей официального разрешения «самолично казнить их сестру, —  как записано в летописи, —  всякими подручнодомашними средствами вплоть до тележного колеса».

Затем Павел Яковлевич реформировал питейное дело, повелев торговать горячительными напитками не только распивочно, но и навынос, что, впрочем, и прежде не возбранялось, но прежде спиртное, во всяком случае, не выносилось для продажи на перекрестки. Потом он провел реформу печати, составив для «Истинного патриота» реестрик тем, отвечающих духу времени, и реестрик строжайших тайн, отнюдь не предназначенных для печати, среди которых значились почему-то такие общеизвестные вещи, как отсутствие в городе отхожих мест и качество продукции фарфорового завода. За реформой печати последовала денежная реформа: деньги велено было держать не в чулках да в кубышках, а на цивилизованный манер в Земельно-промышленном банке, отделение которого нарочно открылось в Глупове и периодически прогорало, так как большинство глуповцев и под страхом смертной казни нельзя было заставить вот так просто взять свои кровные денежки и отдать. Совершилась также реформа городского управления, состоявшая только в том, что по субботам Павел Яковлевич теперь непременно появлялся на балконе своей резиденции и держал якобы с народом совет по вопросам обыкновенно возвышенным, отвлеченным. Положим, в очередную субботу, ровно в час пополудни, выходит Павел Яковлевич на балкон, приветствует подданных легким взмахом руки, принимает картинную позу и начинает:

— Расстояния — вот истинное несчастье России! Если бы не они, то бедность и варварство ваши давно были бы уничтожены. Пошлет, предположим, государь хорошего человека унять притеснения, а пока он доедет, глядишь — уже весь край разорен. Но слухи почему-то распространяются с молниеносной быстротой. Вот вам конкретный пример: не далее как третьего дня до меня дошел слух развратного содержания, что будто бы господин Чернышевский затевает революцию в Петербурге, а нынче утром я получил депешу о пожаре на столичных дровяных складах и появлении злопыхательских прокламаций. Какая-то чума, эти слухи! Конечно, тут не обошлось без вмешательства заграничных отщепенцев вроде господина Герцена, продавшего отечество за кусок английского пирога. Но и внутренний враг не дремлет: он сеет среди доброго народа нашего умопомрачительные идеи и посредством нелепых слухов смущает истинное расположение умов. Поэтому надобно объявить оным слухам беспощадную войну, подняться против них всем миром с жезлом в руках и крестом в сердце. Давайте, господа горожане, совместно пораскинем мозгами, как бы нам зловредные слухи окончательно извести…

Глуповцы молчали как зачарованные.

— Может быть, порешим во всех двусмысленных случаях закладывать уши корпией, или же пущай с утра до вечера бьют в кимвалы, чтобы ни одного фальшивого известия нельзя было бы разобрать?..

Глуповцы ни гугу.

— Принимаю ваше молчание за знак согласия. Значит, на этом и порешим: с утра до полудня закладываем уши корпией, а с полудня до захода солнца пущай бьют в кимвалы…

Следующим деянием Павла Яковлевича была гастрономическая реформа; так как градоначальника не удовлетворял уровень умственного развития его подданных, он распорядился под страхом лишения всех прав состояния употреблять в пищу продукты особо фосфоросодержащие и глюкозные, как-то вареную корюшку под специально им выдуманным приторно-сладким соусом, и первое время сам ходил по дворам с проверкой: едят ли подданные это развивающее блюдо, не манкируют ли своей пользой? Наконец, Павел Яковлевич провел реформу женского гардероба, которой придавал демографическое значение: имея в виду повышение рождаемости, он распорядился, чтобы глуповские дамы и бабы носили бы коротенькие юбки, пробуждающие игривость воображения. Эта его последняя реформа привела в исступление город Глупов. Обыватели как-то исхитрились преодолеть традиционную любовь к своему градоначальнику и внушительной толпой явились просить его удалиться. Один древний старец встал на колени под окнами резиденции и взмолился от имени всего народа.

— Уйди! —  сказал он Мадерскому со слезой в голосе. —  Христом богом просим — уйди! Ты человек нам не парный.

Надо полагать, что, несмотря на всю свою благосклонность, Павел Яковлевич навряд ли внял бы народной просьбе и оставил бы пост, как бы мы сейчас выразились, по собственному желанию. Однако в тот же день до губернии дошел слух, что будто бы глуповский градоначальник долиберальничался до организации беспорядков, и что-то очень скоро Мадерского перевели в Кишинев старшим телеграфистом.

Совсем уж неожиданным оказалось то, что, будучи деятелем нового времени и положительного направления, Павел Яковлевич по старинке ополовинил в свою пользу глуповскую казну. Вообще это странно и удивительно, каким образом российский администратор соединяет в себе подчас полярные качества властелина — он тебе и благодетель, и ревнитель благопорядка, и мелкий тиран, и заступник обездоленных перед сильными мира сего, и обидчик, и казнокрад. Объяснение такому причудливому эклектизму может быть только то, что настоящий российский администратор есть существо безличное, совершенно порабощенное веяниями своего времени, что называется, бесхребетное, которое действует строго в рамках установлений, неписаных законов и писаных предначертаний вышестоящего властелина, и поэтому он с неимоверной легкостью перестраивается из либерала в консерватора, а из консерватора в палача. И ворует он потому, что уж так это заведено; серебряную ложку он в гостях, конечно, не украдет, а в казну пятерню запустит, будь он хоть безупречной порядочности человек, поскольку традицией это показано, поскольку уж такая звезда администратора на Руси. А если вдруг завтра выйдет предписание сжечь городскую библиотеку, то он, скорее, ее вместе с читателями спалит, нежели из чести отпросится на покой. Видимо, уж так в веках воспитался российский администратор, что честь да собственное разумение ему решительно ни к чему, недаром царь Николай Павлович говаривал: «К счастью, Россия такая простая страна при всей ее громадности, что для управления ею достаточно одной-единственной головы». Короче говоря, российский администратор никогда не был политиком исполнения, а был просто безоговорочным исполнителем, который если чем и руководствовался кроме предначертаний, так исключительно рьяным сердцем, настроенным по камертону центрального аппарата. То ли высшие властелины со времен Ивана Васильевича Грозного вытравили в нем ген разумной и совестливой подчиненности, то ли действительно безбрежные просторы нашего отечества неуправляемы помимо жесточайшей исполнительской дисциплины, и оттого ум в правителях местного масштаба сроду не поощрялся, то ли вздорную нашу породу только и проймешь, что централизованной деспотией.

С другой стороны, легкомысленно было бы пройти мимо вот еще какого кардинального свойства российского администратора: на том основании, что бог высоко, а царь далеко, он всегда полагал себя отраженной толикой верховной власти, образуемой по принципу голографии, равнокачественной частью целого, государиком государя, и чисто по-родственному сживался со своей должностью до такой степени, что разлучить их были в состоянии только опала, революция или смерть. Именно поэтому он не мог смотреть на вверенное ему государственное пространство иначе, как на собственное угодье, на казенные суммы — как на домашний бюджет, а на подданных — как на членов своей семьи, над которыми грех не изгаляться в соответствии с «Домостроем». Наконец, нужно принять во внимание еще то национальное бедствие, что русский человек единолично властвовать в принципе не способен, потому что он, как правило, малоорганизован, жалостлив, добродушен, вспыльчив, нерасчетлив, а такой набор качеств неизбежно складывается в комплекс административной неполноценности, каковой и предопределяет склонность к ханскому стилю властвования, а именно: запретительной методике, «кузькиной матери», «местам не столь отдаленным» и прямо-таки загадочному обыкновению казнить и правых, и виноватых. Сдается, этот алгоритм отправления власти есть самое фундаментальное из того, что мы позаимствовали из политической практики XIII столетия; ханствовать и баскакствовать оказалось на поверку так легко и удобно, что это направление прочно у нас взялось. Но то ли оно как-то не так взялось, то ли еще что, только прививка дала окаянные результаты. Ведь, скажем, и глуповцы никогда не были особенными инсургентами, и глуповские градоначальники, включая даже некоторые одиозные фигуры, были незлые люди и не то чтобы набитые дураки, а между тем город в течение многих столетий не мог доискаться мирного жития.

Обоюдный террор

После того как неистовый реформатор Мадерский отправился в Кишинев, бразды градоправления принял Парамон Кузмич Штукин, из лазоревых капитанов, то есть отставной чин жандармерии, которым еще сам Бенкендорф присвоил бледно-васильковую униформу. Собою он представлял крупного, басистого человека с пунцовым лицом, по-траурному обрамленным крашеными бакенбардами. Характера же он был редкостного, но именно такого, какой может развиться только в русской среде, то есть он был что-то вроде добродушного людоеда.

Приняв дела, Парамон Кузмич убедился, что никакие реформы Глупову не нужны, что от них один вред, смута, вольнодумственный сдвиг умов, излишек воображения, а что по-настоящему город нуждается единственно в крепкой власти.

Поскольку за время предыдущего мягкотелого и двусмысленного правления глуповцы частично подразболтались, работы Парамону Кузмичу открылся, как говорится, непочатый край, и он взялся за нее с ревностью подозрительного супруга. Для начала — острастки ради — новый градоначальник открыл сумасшедший дом и упек в него юродивого Парамошу, каким-то чудом дожившего до исхода девятнадцатого столетия; юродивый тем смутил своего власть имущего тезку, что он с ним разговаривать отказался; как-то после обедни выходит Парамон Кузмич из глуповского собора Петра и Павла, видит на паперти юродивого самого жалкого вида и говорит:

— Как поживаешь, божий человек?

Парамон молчит.

— Я с тобой, кажется, разговариваю, —  продолжает градоначальник. —  Ты почему такое на мои вопросы не отвечаешь?!

Парамон молчит и при этом исподлобья глядит на Штукина каверзно, нелюбовно.

— Ишь молчальник какой нашелся — властями гнушается, истукан! —  сказал Парамон Кузмич и в тот же день повелел открыть сумасшедший дом, куда он юродивого в назидание и упек.

Впрочем, скоро пошли и настоящие сумасшедшие, что, видимо, следует приписать росту самосознания.

С самосознанием в эту пору вообще ситуация складывалась чреватая. Возможно, по той причине, что реформы шестидесятых годов открыли перед державой горизонты цивилизованного бытия, а ханский стиль властвования отнюдь не собирался сдавать позиций, и даже напротив — укреплялся и матерел, в Глупове потихоньку образовалась партия совсем молодых людей, настолько проникшихся европейским самосознанием, что фронды с Парамоном Кузмичем им было не миновать. Партия эта насчитывала всего несколько человек, но зато отличалась широкой сословной представительностью, так как в нее входили и сидельцы мелочных лавок, и гимназисты, и мастеровые с фарфорового завода, и даже один юный городовой. Малочисленной же эта партия вышла по той причине, что после того, как Зеленый Змий лично посетил Глупов, пьянство приняло в городе особо значительные размеры, приближавшиеся уже к показателям эпидемического охвата, чему политично поспособствовал сам Парамон Кузмич, велевший доставлять из Таганрога дурное сантуринское вино, которое настаивали на порохе и гвоздях; а тут еще пришла мода на ливенские гармошки, и глуповские обыватели с утра до вечера пиликали на них разные простонародные вещицы, так что им было ни до чего.

Долгое время глуповские диссиденты никак не давали о себе знать, потому что начала партия с внутреннего разброда; иначе и быть не могло, это у нас так уж водится: нормальный русак чересчур личность, до неудобного личность, и если соберутся вместе пятеро русаков, то несколько раз перессорятся до «прошу исключить меня из числа ваших знакомых» прежде, чем придут к единому мнению, так как один из пятерки будет левый радикал, другой схимник, третий эстет, четвертый сенсимонист, а пятый магометанин. Но в конце концов партия сошлась на такой программе: исходя из принципа «чем хуже, тем лучше», предполагалось распускать антиправительственные слухи, пропагандировать нерасположение ко всяческому начальству, вредить где только возможно, будь то фарфоровое производство или охрана общественного порядка, на вечерах нарочито не танцевать.

Первая акция заговорщиков в сравнении с последующими была кроткой: на заборе, который огораживал котлован для видообзорной каланчи, написали масляными красками: «Штукин — дурак».

Парамон Кузмич этой надписи испугался; напугало градоначальника совсем не то, что его назначили дураком, он был выше обид на простонародье, а то, что прежде надписи на заборах встречались все нецензурного характера, проще говоря — матерные, и намек на новое, политическое качество заборных инскрипций пробудил в нем тревожные подозрения. На всякий случай Парамон Кузмич предпринял ответную политическую акцию — он распорядился резко понизить цену на сантуринское.

Тогда заговорщики устроили первый в истории Глупова трезвенный бунт, к которому, насколько выявилось терпежу, частично примкнули местные образованные круги, и, как сообщает летописец: «Несколько дней в городе не наблюдалось никаких пьяных художеств, ибо и подлый народ, на господ глядючи, засомневался в освободительных достоинствах горячащих напитков, но зато один приказчик из мануфактурного лабаза и двое губернских секретарей были взяты на замечание в неудобных разговорах об упущениях по почтовому ведомству». Однако последствия бунта оказались далекими от желанного результата: сантуринское совсем упало в цене, устоять против такой неслыханной дешевизны было невмоготу, и городские низы запили с новой силой. Это обстоятельство уволило Штукина от необходимости прибегнуть к военным средствам, поскольку город в самом нефигуральном смысле и без того пластался перед ним в прахе, за исключением кучки воинствующей интеллигенции, однако как-то отреагировать на трезвенную провокацию было необходимо, и Парамон Кузмич запретил «Истинному патриоту» сообщать обывателям городские новости, а повелел писать о зверствах башибузуков и особенно напирать на разные оптимистические известия, например на открытие в Париже Всемирной выставки. Но как назло городские новости, вроде самовозгорания от водки артели иконописцев, распространялись сами по себе, и о несчастных знала последняя глуповская собака, а в башибузуков почему-то не верили, тем более не верили во Всемирную парижскую выставку, то есть в первую очередь в существование самого города Парижа, потому что он искони представлялся глуповцу сияющей географической абстракцией, вроде молочных рек с кисельными берегами.

Разумеется, заговорщики не могли смириться с таким, со времен Анны Иоанновны неслыханным, притеснением гласности и выпустили стихотворную прокламацию, в которой были следующие слова:

Вельможи с рабскими чинами

Пред троном пасть готовы ниц,

И прах перед его ногами

Составить из фальшивых лиц.

Но где же мир, покой священный,

Добро началом коих есть?

Их нет! Что ж значит позлащенный

Венец царей, придворных лесть?

Это уже были не шутки, не заборный пасквиль, а именно что покушение на основы. Парамон Кузмич еще загодя припас отвлекающий маневр с продолжением строительства каланчи и ответил на стихотворную прокламацию возведением каркаса из сосновых бревен, который соорудила артель чухонцев. Но этого ему показалось мало, хотелось как-то рубануть с плеча, и тут градоначальнику кстати подвернулись четыре девицы из весьма приличных семейств, замешанные в одной вредной политической авантюре. Как раз об эту пору в Глупове нежданно-негаданно обнаружилась суфражистская ересь, которая бог ее знает, каким чудным образом залетела в такую глушь, и ее легкомысленно подхватили четыре глуповские девицы, образовавшие кружок имени Веры Павловны. Собственно, девицы не натворили ничего по-настоящему ужасного и опасного, поскольку программа их кружка не распространялась далее совместного вышивания гладью из видов материальной самостоятельности, и тем не менее градоначальник Штукин упек компанию суфражисток в Спасо-Ефимьевскую обитель.

Европеисты всей партией ужаснулись решительной этой акции — в пору роста самосознания они даже от Штукина такого монголизма не ожидали — и со страху временно притаились. Однако пауза эта выдалась весьма кстати, так как за практическими делами заговорщики совсем выпустили из виду конечную цель борьбы, ради которой они поставили на карту свою свободу и более или менее безбедное житие, довольно смутно представлялась им та Аркадия, что раскинулась за последним бастионом глуповских безобразий. Тут опять пошли среди европеистов жаркие прения, доходящие до «прошу исключить меня из числа ваших знакомых», покуда они не поделились на две насмерть несогласные группировки: первые видели конечную цель борьбы в том, чтобы расселить глуповцев по американизированным хуторам и вменить им в обязанность выращивание соленых огурцов и квашеной капусты, на которые не бывает неурожаев, а сам город Глупов стереть с лица земли как гнездо тирании и пьяных мастеровых, с тем чтобы впоследствии разбить на пепелище необозримый фруктовый сад; другая группировка стояла на том, что цель борьбы есть борьба, а там, дескать, будет видно, что-нибудь, глядишь, да образуется, и даже обязательно образуется.

Когда память о страдалицах-суфражистках несколько стушевалась, заговорщики снова дали о себе знать: в сени градоначальниковой резиденции они подбросили форменный обвинительный акт, изобличавший сатанинские приемы штукинского правления, и на отдельном листке — приговор, который провозглашал градоначальника личным врагом народа, лишал его чинов и всех прав состояния, а также подвергал вечной ссылке в общественные работы. Оба эти документа были занесены летописцем в амбарную книгу, а подпись «Граждане, истинно любящие отечество» даже подчеркнута красным карандашом.

Ознакомившись с подметными листами, Парамон Кузмич кликнул капитана-исправника, выудил из тавлинки понюшку жукова табаку и чихнул прямо в лицо своему опричнику.

— Салфет вашей милости! —  сказал капитан-исправник.

Парамон Кузмич мизинцем смахнул слезинку и протянул ему возмутительные листки.

— Каково? —  спросил он при этом. —  Шалит молодежь, вольнодумствует скуки ради.

— Уж какие тут шалости, ваше благородие! За такие-то шалости шкуру содрать не жалко!

— А может, перебесятся? —  добродушно предположил Парамон Кузмич.

— Это вряд ли, —  сказал капитан-исправник. —  От нынешней молодежи я лично только пакостей ожидаю.

— Я вот тоже думаю, что не перебесится, а дай ей слабинку, так она, пожалуй, еще и позадорней чего-нибудь учудит.

— Значит, надобно злоумышленников изловить и подвергнуть примерной казни!

— Эк куда хватил — изловить! —  сказал Парамон Кузмич. —  Они все, поди, в накладных волосах ходят, по погребам прячутся или еще того пуще — на ливенках поигрывают для отвода глаз. Да и недосуг мне за мальчишками-то гоняться, от одних циркуляров мозги заплетаются в кренделя! Нет уж, пускай мои подданные сами их изловят и тем докажут благонамеренность своих чувств.

— Это никак невозможно, —  возразил капитан-исправник. —  Сомнительно и весьма, чтобы верноподданнические чувства наших глуповцев простирались столь далеко, а потом они тоже каждый при своем деле: кто пьет, кто поет, кто по женскому полу в своем роде Наполеон.

— А ты не сомневайся, —  как-то даже ласково сказал Парамон Кузмич. —  Я свою тонкую политику соблюду.

На другой день градоначальник Штукин повелел согнать на Соборную площадь, как водится, все глуповское население и сказал небольшую речь.

— Какая-то гниль, фигурально выражаясь, завелась в нашем городе, —  начал он на контрапунктно веселой ноте. —  Ходят у нас, то есть, некоторые листки фальшивого содержания, в которых меня выставляют каким-то монстром, в то время как я вам истинно что отец и молитвенник перед богом. А распространяют те развратные бумажки шалопаи да сопляки. Так вот я и спрашиваю, православные: как бы нам на этих христопродавцев всем городом навалиться?

Поскольку глуповцы искренне почитали Парамона Кузмича, как, впрочем, и всех своих прежних градоначальников, они выслушали эту речь, во всяком случае, со вниманием.

— А еще, —  добавил градоначальник, —  эти самые шельмецы имеют наглость именовать себя гражданами, действительно любящими отечество; это, значит, мы своей родимой земле злопыхатели, а они, видите ли, истинные сыны!

Этим добавлением Штукин задел-таки глуповцев за живое, потому что они терпеть не могли, когда кто-лицо сомневался в их патриотических настроениях.

— Так и быть, —  ответили из толпы, —  мы этих шалопаев самостоятельно изведем. Ишь тоже чего придумали: мы своей родимой земле злопыхатели, а они, видите ли, истинные сыны!

— Вот за это люблю! —  с чувством сказал Парамон Кузмич. —  Как приметите кого, который носится с подозрительными листками, сейчас его за шиворот и к ногтю. Денежного вознаграждения я вам за этих христопродавцев не обещаю, мы все же не Англия какая, чтобы за человеческие головы премии назначать, но зато всенепременно представлю каждого отличившегося к медали.

Не столько движимые политической любовью к градоначальнику, не столько даже руководимые обидой на сопляков, поставивших под сомнение всеобщий патриотизм, сколько позарившись на медаль, до которых глуповцы так были падки, что вечной жизни им не надо, а медаль какую-нибудь подай, —  чуть ли не всем городом бросились они на розыски шалопаев, распространяющих возмутительные листки, и в результате действительно поймали одного оборванного цыгана, каковой расклеивал на Дворянской улице объявления о продаже американского шарабана. Парамон Кузмич, конечно, понимал, что глуповцы в этом случае обмишурились, и тем не менее распорядился приковать беднягу к позорному столбу, нарочно воздвигнутому посредине Соборной площади, чтобы взять настоящего противника на испуг.

Заслуживает внимания то интересное обстоятельство, что противоборство между властями предержащими и партией европеистов, как говорится, имело место, но собственно борьбы между ними не было, поскольку обе стороны как бы толкли кулаками воздух. То есть, по существу, заочное, даже косвенное между ними происходило противоборство, даже какое-то отвлеченное. Из этого позволительно сделать вывод, что иногда в политике не так принципиально одоление, как борьба, а в некоторых особенных случаях и симуляция таковой, иначе насущность для человечества политиков и политики оказалась бы под вопросом.

После расправы над безвинным цыганом европеисты решили преподать градоначальнику жестокий урок, который, наконец, наставил бы его на более или менее гуманную управительскую стезю, —  именно они решили подпустить ему красного петуха. Правда, спалить предполагалось всего-навсего каретный сарай, и тем не менее многие из заговорщиков не приняли эту меру как не вполне отвечающую гуманистическим идеалам, а юный городовой даже предупредил, что если его товарищи и впрямь отважатся на это безумное предприятие, то он отправится к градоначальнику на прием и предупредит его о готовящемся поджоге. Так он, между прочим, и поступил: он явился на прием к Штукину и сказал, что так-де и так, господин градоначальник, я хоть и либерал, но не разделяю некоторых преступных намерений своих товарищей по борьбе и, как честный человек, предупреждаю вас о готовящемся поджоге. Политические преступники той поры были люди преимущественно возвышенного настроя, и подобные поступки, в общем, экстраординарными не считались.

Парамон Кузмич на радостях напоил благородного предателя чаем с баранками, однако из дальнейшей беседы выяснилось, что юный городовой ни в какую не хочет заодно выдать организацию, и за такую строптивость Парамон Кузмич велел засадить молодого человека в холодную, чтобы кормили его селедкой, а пить не давали бы до тех пор, пока он поименно не укажет всех глуповских заговорщиков, и узник скончался на третий день.

Европеисты были этой смертью настолько потрясены, что единогласно приговорили Штукина к смертной казни. Этот неожиданный переход от средств борьбы более или менее кротких к средствам борьбы кровавым следует отнести на счет склонности русского человека ко всяким крайностям, которую, в свою очередь, затруднительно достоверным образом объяснить; подвержен наш брат русак крайностям, и все тут, вот любит он, чтобы «или грудь в крестах, или голова в кустах», и поди растолкуй ему о достоинствах умеренности и благодати «золотой середины», потому что он даже в отношении напитков забубённый радикал. Словом, политический боец того времени — это огнеопасная, легко воспламеняющаяся фигура, кстати и некстати движимая восторгом гибельного накала, а также одержимая пунктом очистительного костра; при редкостной же нашей совестливости и умении делать из мухи проступка слона адского преступления, что-что, а очистительный костер — это подай сюда. Посему не такая уж это и загадка столетия, что именно русак, которому свойственны главным образом благостные черты, нежданно-негаданно породил то явление, что сейчас называется политическим терроризмом.

В 1879 году с градоначальником Штукиным было покончено; мещанин Николай Онегин метнул в него самодельную бомбу, и от Парамона Кузмича только звание и осталось. Вот до каких крайностей можно довести молодежь, если долгое время отвечать на благородные ее чаяния в русско-административном духе, в стиле Ивана Грозного и Джучи.

Новый градоначальник Терский Аполлон Григорьевич, в прошлом палач Александровской тюрьмы на острове Сахалин, был большой дока по части следствия, несмотря на то, что образования не имел решительно никакого, и скоро ему удалось выйти на троих членов партии европеистов, из тех, что стояли за необозримый фруктовый сад. Как ни нажимал на них Аполлон Григорьевич, используя сахалинские памятные приемы, арестованные не выдали прочих своих товарищей и по приговору суда присяжных были повешены на выгоне при самом незначительном стечении публики. Глуповцы к тому времени подзабыли о своем обещании самостоятельно расправиться с местными шалопаями и вообще перестали интересоваться внутренними делами, поскольку они были крайне раззадорены «Истинным патриотом», только и писавшим, что о зверствах османов на территории Балканского полуострова. Глуповцы так живо переживали трагедию единокровных славянских народов, что ливенки позабросили, и, даже когда приключился очередной неурожай, связанный с неблагоприятной фазой луны, их не столько интересовало, как они будут продовольствоваться целую зиму, сколько их беспокоили балканские политические дела. Кончилось это тем, что глуповцы самочинно кликнули народное ополчение против османских головорезов, но градоначальник Терский, наслышанный о приключениях его подданных в пору Крымской кампании, ополчение запретил.

Между тем европеисты для начала отозвались на казнь своих товарищей кроткой сравнительно операцией: они сожгли каркас, выстроенный чухонцами под видообзорную каланчу. Тогда Аполлон Григорьевич распорядился перепороть всех преподавателей глуповской гимназии, за исключением личного и потомственного дворянства, и заговорщики окончательно убедились, что укротить такую администрацию можно только с помощью безоговорочного террора: градоначальник Терский был застрелен из охотничьего ружья.

Поскольку расправы с глуповскими правителями приняли последовательный характер, делом об убийстве очередного градоначальника занялся военно-полевой суд. Армейские ищейки, не то что местные дармоеды, в течение недели раскрыли организацию заговорщиков, произвели многочисленные аресты, и в конце концов партия была частью перевешана, частью же навечно сослана в каторжные работы; избежал этой участи один террорист Содомский, которому удалось бежать из-под стражи и эмигрировать в Англию, где он одно время служил у князя Кропоткина в личных секретарях. На том и закончилась эпоха обоюдного террора, значительно пополнившая печально известный глуповский мартиролог.

Новые фантастические путешественники

Нет, все-таки слишком многое зависит от чисто человеческого характера властелина, что бы там ни толковали о мелкой роли личности в истории — будто бы она ходит у диалектики на укороченном поводке. Конечно, из-за того, что властелин, положим, совершенно погрязнет в мздоимстве, второго пришествия не случится и Везувий вдруг не извергнется, если властелину этого захочется позарез, но самую человекоуничижительную диктатуру он может наполнить каким-то гуманизирующим содержанием, а разнузданно демократическую республику превратить в сообщество забубённых эгоистов. О чем, собственно, речь? Да о том, что после убийства градоначальника Терского его должность занял Иван Осипович Пушкевич, который был точно такой же подданный Российской империи, тоже православный, чиновник десятого класса, и действовал он в рамках того же Уложения о наказаниях, но при нем в городе Глупове не только не лилась кровь и не рвались там и сям бомбы, а даже не было замечено особенных безобразий. И все почему? Все потому, что Иван Осипович сам был покладистый человек, хотя и страдал время от времени приступами хандры. Из этого позволительно заключить, что в условиях города Глупова даже простая хандра в некоторых случаях оказывалась влиятельнее Уложения о наказаниях.

Вот пример: однажды, хандря, Иван Осипович ехал в своем экипаже мимо городского сквера и вдруг заметил странного человека в пенсне, который смотрел в небо и говорил: «Какая прекрасная будет жизнь через триста лет!» Ивана Осиповича до того смутил этот чудной господин, что он распорядился поместить его в сумасшедший дом, дабы он не пугал горожан своими помраченно-пророческими словами.

Больше в правление градоначальника Пушкевича эксцессов не было никаких. Жизнь совершенно, как говорится, вошла в нормальную колею, и даже глуповский быт украсил свежий культурный элемент — чтение; прежде в Глупове читали только человек тридцать с лишним из числа подписчиков «Истинного патриота», а до прочих обывателей печатное слово доходило в изустном переложении, если доходило вообще, и вот при Пушкевиче грамотность мало-помалу приобрела такие размеры, что глуповцы даже позабросили свои дурацкие ливенки и полностью переключились на литературу. Сдается, за продолжительную и беспокойную свою историю город просто-напросто истосковался по умному, проникновенному слову, а глупые глуповские слова ему обрыдли до такой степени, что где-то в конце 80-х годов было такое время, когда город вовсе не говорил. Каким-то сиятельным, с неба сшедшим показалось здешнему населению книжное слово, и они восчувствовали в нем спасение; ибо прав был Зеленый Змий — являешься домой с честно заработанными грошами, а там стерва-жена, сыновья-балбесы, во всех углах тараканы пошевеливают усами, а откроешь книжку, и вдруг: «Да и вся их жизнь в Париже раздражала Алексея Васильевича. Все складывалось совсем не так, как в Лондоне, начиная с погоды. Днем в безоблачном небе неутомимо сияло солнце, ночью огни заливали веселый город; в удивительно мягком и теплом воздухе, казалось, веяло заразительным дыханием беспечальной жизни, вечной весны…» — ну и так далее, и прочие снуют перед глазами упоительные слова. То есть средний глуповец читал и пил водку по одной и той же причине.

Итак, город пристрастился к чтению, и это повлекло за собой такие фундаментальные следствия, которые трудно, даже невозможно было в свое время предугадать; потом, конечно, Иван Осипович спохватился, но было поздно — Белинского и Гоголя мужик понес с базара гораздо раньше, чем об этом прознали власти. С некоторым припуском на диалектическое вдохновение, пожалуй, можно будет сказать, что разразившаяся вскоре первая русская революция во многом была следствием того, что широкое распространение в народе получила русская художественная литература, —  мысль, правда, не первой свежести, но зато значительного накала. И это немудрено, потому что русская литература талдычила не про то, как сделать себе состояние на бросовых флаконах, и не про то, какие иногда встречаются скупердяи, а про то, что совесть нужно иметь.

Во всяком случае, на глуповской жизни повальная тяга к чтению отразилась самым непосредственным образом, как, например, может отразиться набег кочевников, или перемена климата, или неурожай. Со свойственной глуповцам горячностью и простодушием они всякое книжное слово принимали не просто за неукоснительно мудрое, а за прямо руководительное, и поэтому в городе то и дело случались чисто литературные происшествия: то жена одного купца бросится под маневренную «кукушку» из-за любви, то откроют на фарфоровом заводе ланкастерову школу взаимного обучения, то пройдет слух, что некие молодые люди с топорами наголо гоняются за старушками, то начинает спать на гвоздях целое отделение [45] гимназистов.

Но самым заметным следствием пристрастия глуповцев к литературе стало на первых порах вот какое неожиданное происшествие: владельцы хлебопекарни братья Милославские, как тогда говорилось, ушли в народ. В отличие от фантастического путешественника Фердыщенко, братья Милославские отправились не в праздное турне по выгону, а, продав хлебопекарню и переодевшись в самую что ни на есть рвань, двинулись к бывшим черносошным крестьянам в бывшую Болотную слободу. Хоть край этот и не так уж был отдален, грамотность до него еще не достигла, и братья решили пропагандировать чтение под видом забубённых хлебопашцев. Пора как раз была весенняя, страдная — конспиративная.

Для начала Милославские нанялись батраками к кулаку Печорину и стали кое-как боронить угодья. Делали они это настолько — как бы это выразиться? —  вчуже, что ли, что общество было заинтриговано, и человек двадцать мужиков собралось полюбопытствовать, каким манером пришельцы управляются с боронами; мужики стояли и угрюмо ковыряли пальцами в бородах.

Братья решили воспользоваться скоплением народа и незамедлительно начали просветительную работу.

— А что, православные, —  сказал старший Милославский, —  есть ли у кого книги?

— Вот еще! —  отозвался один угрюмый мужик. —  Баловство какое!..

— Ну почему же баловство? —  сказал Милославский-младший. —  В книгах можно найти много полезных сведений… Вот, например: известно вам, мужики, почему у вас рожь дает только двадцать пять пудов с десятины?

Кто-то из мужиков ответил:

— Это нам действительно невдомек.

— А в книжках доподлинно прописано — почему; так прямо буковки и выстраиваются в ответ:

Среди цветущих нив и гор

Друг человечества печально замечает

Везде невежества убийственный позор…

Или:

В неведомой глуши, в деревне полудикой

Ты рос средь буйных дикарей…

— Помилуйте! —  возмутился один угрюмый мужик. —  Это за что же на нас такая мораль?!

— А за то, что вы темный, бессмысленный народ. Книжки надо читать, и жизнь сразу покажется в ином свете.

Тут в разговор вмешался кулак Печорин:

— Вы лучше вот что, братья, скажите: вы ко мне работать нанялись или слова разные говорить?

— Да чего тут толковать! —  крикнул кто-то. —  Братцы, они засланные к нам!

— Да от кого засланные-то? —  в тревоге спросил Милославский-младший.

— Так надо полагать, что от староверов из Спасова согласия, —  был ответ. —  Они себя заживо в баньках жгут, и эти нас морочат про свет иной…

— Они точно засланные, —  подтвердил кто-то из мужиков. —  Вы только гляньте, как они изгваздали борозду!

— Засланные, засланные! —  послышались горячие голоса, которые вдруг перекрыл чей-то могучий бас:

— Бей их, чернокнижников, братцы! Нам за это дьякон по два смертных греха скостит!

В общем, Милославских побили, да так еще крепко, что они только к вечеру отлежались. Всю ночь они брели куда глаза глядят, охая и кряхтя, а к утру набрели на какую-то деревеньку. Тут еще только вывозили в поля навоз, и братья подрядились за харчи разбрасывать его вилами, подумав, что на такой работе их трудно будет разоблачить. Хотя давешние мужики и огорошили Милославских агрессивным своим невежеством, братья решили не отступать — до того они были околдованы концепциями тогдашних олимпийцев художественного слова. С другой стороны, ребята они были настырные, и если за что брались, то до крови из-под ногтей.

Вечером, когда работы деревенька свернула и все, отужинав, повылазили на завалинки, братья прибились к наиболее многочисленной компании мужиков.

— А что, православные, —  сказал старший Милославский, —  есть ли у кого книги?

— А тебе на что? —  спросил его древний старик, который, возможно, помнил еще первого фантастического путешественника.

— Почитать. Время досужее, можно и почитать — я этим делом сызмальства увлекаюсь. Если желаете, я и вслух могу почитать…

— Нету у нас книг.

— Ну, на нет и суда нет, —  сказал Милославский-младший. —  А то любопытные встречаются книги. В иных пишут о наших краях, в иных о заморских, то про простонародье попадется сочинение, то про явления атмосферы…

Вслед за этими словами вдруг наступила гнетущая тишина, и братья насторожились. Древний старик сказал:

— А вы, молодцы, случаем, не цыгане?

Братья от удивления выпростали глаза, а древний старик радостно ударил себя ладонями по коленям и сказал с таким выражением, точно он решил какую-то утомительную загадку:

— Точно они цыгане! И чернявые оба, и слова у них непонятные, какие-то кочевые!

— Ну, коли так, —  добавил другой старик, —  я ихней доли врагу не пожелаю.

Хотя и малодушно было так сразу ретироваться, Милославские бочком, бочком направились в сторону ближайшей околицы ввиду собирающейся грозы, а потом и самым откровенным образом бросились наутек, опасаясь повторения давешнего побоища.

В следующую деревню братьев попросту не пустили. Надо полагать, их опередил слух, что будто бы в окрестностях бродят опасные чернокнижники из цыган, и возле призаболоченного пруда, от которого брал начало порядок изб, Милославских окружили здешние мужики. Вполне вероятно, что дело опять кончилось бы драматически, кабы не деньги, вырученные от продажи хлебопекарни, —  братья откупились и тронулись в обратный путь, на чем, собственно, и закончилось второе фантастическое путешествие.

По возвращении в родимый Глупов Милославский-старший сел на паперть собора Петра и Павла и заплакал от огорчения, а младший постоял-постоял, потом погрозил кулаком в сторону бывшей Болотной слободы и покинул город.

Старший нищенствовал в Глупове аж до самой эпохи индустриализации, а младший обошел полдержавы, дважды сидел в тюрьме, участвовал в эсеровских экспроприациях, жил в Германии, был как-то причастен к делу Азефа, выпустил брошюру «О причинах дикости русского земледельца» и нежданно-негаданно объявился в Глупове в двадцать седьмом году.

История с новыми фантастическими путешественниками произвела в городе некоторые шатания, и градоначальника Пушкевича это насторожило. На всякий случай он решил возобновить строительство видообзорной каланчи, и уже опять навезли бревен для стропил, извести и клейменого кирпича, как Иван Осипович передумал и положил возвести памятник Никколо Макиавелли, на каковой предмет он даже списался со скульптором Опекушиным. Но эта идея почему-то не понравилась вышестоящему начальству, и Ивана Осиповича отправили на покой.

Невзгоды эпохи бумдекаданса

Следующим глуповским градоначальником стал Семен Антонович Грустилов, из местных, правнук того самого застенчивого женолюба Грустилова, который управлял городом накануне восстания декабристов. Это был седьмой случай в истории Глупова, когда во главе его становился администратор собственно глуповского происхождения; первые шесть случаев пришлись на период дворцовых переворотов, в течение которого попеременно градоначальствовали шесть здешних дам, от Ираидки Палеологовой до Дуньки Толстопятой, свергнутых в результате народного возмущения.

Семен Антонович был человек тихий, пугливый, склонный к задумчивости, равнодушный к своим политическим обязанностям и по-настоящему интересовавшийся исключительно фотографией, —  так вот поди ж ты: и в его градоначальничество без скандалов не обошлось. Едва вступив в должность, Семен Антонович решил по этому поводу закатить глуповскому народу грандиозный праздник с военной музыкой, фейерверком и раздачей подарков в виде круга краковской колбасы и гривенника деньгами. Трудно было этого ожидать, но на дармовщинку стеклась огромная масса публики, включая обитателей весьма отдаленных мест, и во время раздачи подарков приключилась такая давка, что погибших считали сотнями. Из этой трагедии, между прочим, следует одно далеко идущее и в то же время, так сказать, тупиковое заключение: независимо от того, опекал ли глуповцев градоначальник жестокий или гуманный, ограниченный или дальновидный, ревностный или халатный, а также независимо от того, применялись ли к глуповцам меры кротости или строгости, —  городская жизнь протекала по какому-то заданному образцу; объясняется, видимо, это тем, что глуповцы всегда оставались верными своему характеру и природе — какими они были издревле, такими они преспокойно и оставались.

Семен Антонович был до такой степени удручен случившейся давкой со многими смертельными случаями, что подал прошение об отставке; он так и сообщил в губернию, что не может править народом, который не уважает. В ответ поступил губернаторский циркуляр: «Повелеваю действовать обоюдно — правь и одновременно не уважай».

На пору правления Семена Антоновича пали также четыре неурожайных года, одно наводнение, русско-японская война и буржуазно-демократическая революция. Что касается русско-японской войны, то она взволновала глуповцев даже несколько больше неурожаев, во всяком случае, по городу пошел подписной лист на сооружение железной клетки для японского микадо, в то время как для помощи голодающим не было собрано ни рубля. Клетку действительно заказали в Череповце и уже отправили ее генералу Куропаткину малой скоростью, как вдруг до Глупова дошел достоверный слух о поражениях под Мукденом и Ляояном — глуповцы напугались этого слуха и начали спешно укреплять город. Опять раздался клич насчет созыва народного ополчения. К всеобщему удивлению, это ополчение Семен Антонович разрешил, но велел, чтобы оно придерживалось, так сказать, внутренней ориентации и действовало не в противовес японской угрозе, а в противовес коварным интригам цыгано-синдикалистов, о которых градоначальнику стало известно из третьих рук; Семен Антонович прямо-таки полюбил этого таинственного врага, ибо какой-никакой, а все же он был политик и, стало быть, обожал иметь дело с химерами, на которых всегда можно списать огрехи, случайности, недоделки и переделки.

Этих самых цыгано-синдикалистов выдумал местный декадент Серафим Брусникин, в свое время известный на русском северо-востоке своим романом о приключениях плода в материнском чреве, который принес ему немалое состояние. По Брусникину выходило, что все глуповские безобразия и напасти объясняются проделками вредительской ложи цыгано-синдикалистов, которую основали царь Петр I, агент сатаны Лефорт и тайный цыган Меншиков, чтобы вконец извести российское простонародье, а вовсе не тем, что глуповцы просто бытуют себе и бытуют.

Итак, ополчение сформировалось, вооружилось, и Брусникин повел его на битву с цыгано-синдикалистами. На поверку таковых в городе не оказалось — или они попрятались, —  и тогда ополчение с досады разнесло по кирпичику съезжий дом, явственно выстроенный по канонам чуждой, кочевой какой-то архитектуры, а затем с барабанным боем тронулось в подозрительном направлении и исчезло; такой неожиданный поворот дела дал кое-кому основание заподозрить, что в действительности ополченцы пеклись только о том, чтобы под благовидным предлогом из города улизнуть. Назад вернулся один декадент Брусникин, а прочие ополченцы объявились только в восемнадцатом году, но уже под видом Армии всемирного высвобождения. Брусникин прошел по Дворянской улице с винтовкой Бердана наперевес, и более его в городе не видали; по слухам, он заперся у себя на квартире и засел за роман об Антихристе, принявшем облик профсоюзного вожака. За многие годы затворничества он только однажды напомнил глуповцам о себе, когда разразился в пятом году ядоносной статьей в «Истинном патриоте» об истоках цыгано-синдикализма; в ней, кстати, досталось и Александру Сергеевичу Пушкину за курчавые волосы, подозрительный цвет лица, антимонархические настроения и пристрастие к французскому языку.

Революция 1905 года, конечно, не приняла в Глупове таких грозных форм, как в крупных культурных центрах. Тому были свои причины: видимо, среди предпосылок народного возмущения первенствовали обстоятельства скорее литературного, нежели политэкономического характера, поскольку со своими градоначальниками глуповцы и прежде отчаянно препирались, а по данным всероссийского статистика Рубакина глуповский обыватель потреблял только на полфунта меньше пшеничной муки, чем манчестерский обыватель, а в Манчестере в пятом году наблюдалась полная тишина. То есть больше всего похоже на то, что глуповцы поднялись на власти предержащие из чисто литературных соображений, что, в общем, немудрено, потому что наша литература испокон веков только тем и занималась, что воспитывала недовольного гражданина. Удивляться приходится на власти предержащие, что они своевременно не догадались ее как-нибудь отменить.

Революция пятого года обернулась в Глупове следующими происшествиями… В конце мая месяца мастеровые с фарфорового завода объявили забастовку и устроили перед резиденцией градоначальника внушительную демонстрацию. Они встали на площади широким полукольцом, надвинули на глаза кепки, сунули руки в карманы брюк и угрозливо замолчали; видно, что-то стряслось с глуповским народом в пятом году, так как любви к своему градоначальнику у него значительно поубавилось.

Грустилов вышел на балкон и придал лицу печально-выжидательное выражение. Стороны молчали минут пятнадцать, а потом один мастеровой из рода Проломленных Голов сказал Семену Антоновичу:

— Может быть, все же хватит?!

— Что хватит? —  живо заинтересовался Семен Антонович.

— А все!

Семен Антонович подумал-подумал и ответил:

— Это, ребята, на ваше усмотрение.

C этими словами он вернулся в свой кабинет и отбил в губернию телеграмму с отказом от должности градоначальника; Семен Антонович отказывался от нее на том основании, что он-де не может править народом, который способен моментально заставить себя уважать. Из губернского центра пришел ответ: «Повелеваю действовать обоюдно: правь и временно уважай».

Поскольку на это у нас не способен никакой, даже самый тонкий, администратор, Грустилов с отчаянья навсегда заперся в своем кабинете, и, таким образом, город остался без попечения и надзора. К сожалению, глуповцы не поспели воспользоваться ситуацией, чтобы зажить жизнью естественной, полнокровной, так как очень скоро с юго-западной стороны донеслось едва памятное «туру-туру» и:

Трубят в рога!

Разить врага

Пришла поpa!

Войска, напавшие на Глупов с юго-западной стороны, предприняли неслыханно-кардинальные меры: солдаты сожгли фарфоровый завод, а рабочих расстреляли до последнего человека; градоначальник Грустилов таких архаровских действий снести не смог и отравился крысиным ядом. На место покойного был поставлен бывший брандмайор Перламутров Максим Кузмич, из Вышнего Волочка.

При нем-то как раз и зачинается эпоха бумдекаданса. Существо ее состояло в том, что, с одной стороны, город вошел в пору относительного материального процветания, а с другой стороны, все в нем вдруг стало мельчать, пакоститься, хиреть. С одной стороны, в городе появилось несколько доходных домов, выстроенных в стиле модерн, образовалось Общество муниципальных сообщений, проложившее конно-рельсовый маршрут из конца в конец города, наладилась телефонная связь, пока, правда, только между резиденцией градоначальника и особняком его любовницы Шептуновой, на Большой и Дворянской улицах было устроено электрическое освещение. Но, с другой стороны, в городе усугубилось пьянство, особенно среди подростков и интеллигенции; дошло до того, что мировой судья Ленский в пьяном виде нанес телесные повреждения одному свидетелю в отместку за ложные показания. К тому же телефонные провода то и дело перегрызали летучие мыши, в доходных домах удобства были на воздухе, а решительно никогда не просыхавшие кондукторы конно-рельсового маршрута самым форменным образом истязали пассажиров, если те не жертвовали им на чай. С одной стороны, в Глупове проклюнулись робкие побеги политического плюрализма, именно: образовались при попустительстве градоначальника Перламутрова кое-какие националистические, монархические и застенчиво-демократические организации, которые враждовали между собой пуще кошки с собакой, «Истинный патриот» помещал неслыханно смелые материалы, например, о жульничестве приказчиков, выдумавших сверхтяжелые гири для обвешивания покупателей, городовым было запрещено драться ножнами своих сабель, если на улицах они примечали скопления обывателей численностью более чем в три человека, и теперь по городу можно было свободно разгуливать хоть впятером, нравы демократизировались до того, что уже можно было встретить гимназиста после девяти часов вечера, наконец, Глупов забурел в товарно-денежном отношении и тут только черта лысого нельзя было купить, так что простонародье перед империалистической войной сплошь щеголяло в хорошо сшитых парах из английского твида, в манишках с целлулоидными воротничками и в фетровых котелках, при этом «такая, —  по свидетельству летописца, —  настала небывалая дешевизна, что весь город можно было приобрести за рупь двадцать, да только где было найти этакого дурака». Но, с другой стороны, глуповский народ обескуражил свалившийся с неба товарно-денежный бум и относительное благосостояние, хотя и благосостояние чисто российское, скромное, от ожирения гарантирующее, и, как всякая непредвиденность, оно произвело в народе непредвиденные перемены: глуповец пошел все больше замкнутый, прижимистый, недобрый, индифферентный. Городские нищие, и в частности старший Милославский, едва-едва с голоду не перемерли — вот до чего дошло.

В эпоху бумдекаданса рок особенно не баловал Глупов знаменательными событиями. Как-то сюда нечаянно заехала известная спиритуалистка Блаватская, которая дала спиритический сеанс в доме градоначальника: ей отчего-то взбрело на ум вызвать дух Максимилиана Мари Исидора де Робеспьера, и он посоветовал Перламутрову произвести переселение народов во избежание беспорядков. Максим Кузмич потом долго думал, что имел в виду Робеспьер, и, ничего не придумав, распорядился просто-напросто переселить Навозную слободу на место Пушкарской, а Пушкарскую — на место Навозной, что и совершилось на другой день при полной покорности населения — это, конечно, уму непостижимо, как легко глуповцы переходили от фазы нетерпимости в градусе мятежа к фазе терпимости в градусе беспрекословного подчинения.

Примерно в это же время в Глупове появилась собственная футбольная команда, образовалось акционерное общество «Бахус» для осушения глуповского болота и над выгоном был осуществлен показательный полет на аэроплане системы «Фарман», который пилотировал штабс-капитан Курочкин, один из первых воздухоплавателей северо-восточного региона. «Бахус», правда, повел свою деятельность до такой степени агрессивно, что года через два на месте глуповского болота образовалась форменная пустыня.

Всем этим мероприятиям оказал решительную оппозицию глуповский иерарх, священник Серафим Знаменский, остро почувствовавший упадничество в человеках, но ошибочно угадывавший, откудова ветер дует. Ветер, конечно, дул с той стороны, что город давно перерос административные приемы здешних правителей, принятые на вооружение еще при Василии II Темном, и только поэтому он изгалялся и его кидало в разные соблазнительные предприятия, а отец Серафим неправедно полагал, что все дело в тайном сговоре Российской империи с Люцифером. Особенно не по душе ему пришелся показательный полет над выгоном, и он даже направил требование в Синод, чтобы отлучили пилота Курочкина от церкви, а на градоначальника Перламутрова наложили бы строжайшую епитимью. Затем отец Серафим взялся за акционерное общество «Бахус», точно он предчувствовал, чем в конце концов закончится ирригационная вакханалия; года два он секретно играл на понижение, подбивая акционеров отдавать свои пакеты под страхом недопущения к причастию, и кончил тем, что под покровом ночи самолично снял магнето с трактора «Фордзон», купленного обществом для прокладки водоотводов. В тринадцатом году отец Серафим дошел до того, что написал специальную проповедь против электричества.

Между тем декадентские настроения в Глупове не только не затухали, но, напротив, приобретали все более широкое распространение: уже пошла мода на кокаин, адюльтеры и самоубийства по причине разочарования в жизни, под которую, как под бубонную чуму, попало целое отделение гимназисток-кокаинисток; потом в городе появилась компания молодых людей, разгуливавших по Дворянской улице босиком в апельсиновых фраках и извозчичьих шляпах со страусиными перьями, а на лбах у них у всех была нарисована бабочка «махаон»; потом распоясавшиеся купчики разгромили трактир на Большой улице и с пением «Марсельезы» протащили по всему городу голую девку во фригийском колпаке, только с помпоном, и пьяным делом утопили ее в реке; потом в городе пошли по рукам прокламации эсдеков, призывавших пролетариев к свержению существующего порядка, но эти прокламации не имели большого успеха, потому что всех пролетариев перестреляли еще в предыдущее градоначальничество. Возможно, что дальнейшее усугубление декаданса было вызвано тем, что отец Серафим хоть и бился за очищение нравов, но сам веровал в белую магию и по субботам парился в бане совместно с тремя просвирнями.

А перед самой войной в Глупове объявился человек, называвший себя учеником Циолковского, тогда еще не известного нигде, кроме Калуги, где его считали городским дурачком, и, демонстрируя на Соборной площади чертежи фантастического летательного аппарата, дня три подряд приставал к обывателям с предложением переселить желающих на любую другую планету околосолнечного пространства. Желающих порядочно набралось, и трудно сказать, чем закончилась бы эта переселенческая кампания, кабы Перламутров не распорядился спровадить ученика Циолковского в сумасшедший дом; таким образом, к началу империалистической войны в городе уже насчитывалось трое умалишенных: ученик Циолковского, человек, который чаял прекрасной жизни через триста лет, и бессмертный юродивый Парамоша.

В начале августа 1914 года в Глупове была объявлена всеобщая мобилизация и одновременно «сухой закон». К мобилизации все отнеслись более или менее легкомысленно, а вот «сухой закон», прямо скажем, глуповцев подкосил: они не столько даже обомлели от внезапного исчезновения спиртных напитков из товарного оборота, сколько обомлели от очевидной непродуманности этой акции в рассуждении трезвой оценки текущего и предбудущего момента. Потемнел народ, призадумался, томно заломил бровь.

— Ничего! —  говорили глуповские мужики. —  Вот денька три не попьем, а там поглядим, чье мясо собака съела!

Но на четвертый день у глуповцев открылась какая-то рябь в глазах, и они уже были ничего не в состоянии рассмотреть, исключая предметы, имевшие особо массивные очертания. Пошел слух, будто бы на Глупов напала такая трезвенная болезнь, но тут в городе временно расквартировалась противоаэропланная батарея, и артиллеристы засвидетельствовали, что страдают тем же самым заболеванием, значит, это уже было бедствие всероссийское.

Утром 6 августа над Глуповом показался Зеленый Змий, который, видимо, задумал совершить второе пришествие, чтобы исправить чреватую ошибку администрации, но командир противоаэропланной батареи сослепу принял его за германский аэроплан и приказал открыть по нему прицельный огонь. Зеленый Змий улетел несолоно хлебавши.

Невзгоды переходного периода

Февральская революция тоже докатилась до Глупова в смирном виде. После того как здесь стало известно о двойном отречении Романовых от престола, глуповские обыватели опять же собрались у резиденции градоначальника на грозно-вопросительную манифестацию, и Максим Кузмич Перламутров счел за благо исчезнуть точно так же, как у Салтыкова-Щедрина исчез старый Евсеич, «как будто его на свете не было, исчез без остатка, как умеют исчезать только “старатели“ русской земли». На какое-то время в Глупове установилось безвластие, которое почему-то пришлось населению не по вкусу, и город запаниковал. Город задался тревожным вопросом: «Это что же теперь будет?» — и отвечал на этот традиционный русский вопрос разными надуманными подозрениями: говорили, что, верно, теперь на державу нападут Махмуд турецкий да Махмуд персидский, говорили, что, очень может быть, верх возьмут острожники из губернии, которые могут вырезать город до последнего человека, что скоро окрест воцарится безмерный голод, какого народ не знал со Смутного времени, и упразднится торговля, потому что остановится общественно полезное производство, потому что какой же дурак станет ударять палец о палец, если его к этому делу некому понукать.

Глуповцы уже начали запасаться обычными паническими продуктами, именно сахаром и солью, которыми во всех двусмысленных случаях исстари запасался глуповский обыватель, как, наконец, в городе объявилась власть — комиссар Временного правительства Екатерина Зубкова, здоровенная баба, стриженая, в сапогах и кожаных галифе. После этого глуповцы успокоились, как-то пришли в себя, потому что появилась хоть и каверзная, а власть.

За время правления комиссара Зубковой в городе совершились многие перемены. Во-первых, при ней в полной номенклатуре были провозглашены демократические свободы, начиная от свободы волеизлияния и кончая… ну, той же свободой волеизлияния, потому что куда же дальше по нашей жизни, и странное дело: поначалу народ почем зря трепал языком, точно торопился высказаться за все канувшие столетия, некоторые отчаянные головы свободно призывали к свержению всех грамматических норм русского языка, «Истинный патриот» только что о некрофилах материалов не публиковал, интеллигенты из числа преподавателей гимназии наводили лютую критику на всех глуповских градоначальников, исключая комиссара Зубкову, —  и ничего: небо не упало на землю, и электричество продолжало как заведенное поступать, и по-прежнему совершался круговорот воды в природе, —  словом, ничего выходящего из ряда обыкновенного не случилось. И это при том что, не имея навыка существования в условиях демократических свобод, глуповцы отчасти поняли их превратно, например, в поисках спирта они два раза разбивали городскую аптеку, вообще перестали подавать нищим, а потом и прекратили всякую общественно полезную деятельность, так что вскоре действительно настали голодные времена. А там появились-таки острожники, выпущенные из тюрем по всеобщей амнистии, которые набежали на город, наверное, мимоходом, и тут началось такое, чего трудно было ожидать на исходе второго тысячелетия христианской цивилизации: не то что ночью, среди бела дня из дому было выйти нельзя — до того острожники в городе разгулялись. Теперь оставалось только дожидаться нашествия Махмуда турецкого и Махмуда персидского, которое, в иной, правда, редакции, но тоже не заставило себя ждать. Сам собой напрашивается вывод: у нас не бывает таких слухов, которые совсем бы не оправдались.

В зубковский же период получили распространение аббревиатуры, верно понадобившиеся из видов пущего соблюдения государственных тайн, и всякое официальное понятие вдруг приобрело замечательно таинственное значение, как если бы оно было означено на каком-нибудь лунном или, по крайней мере, вымершем языке. Затем вошли в моду показательные суды, и все лето семнадцатого года на Соборной площади, куда глуповцы, как на работу, ходили митинговать, кого-нибудь да судили; то — заочно — судили императора Николая I Палкина и присудили вычеркнуть его имя из учебников истории навсегда, то одного сапожника, который выступал против свободы волеизлияния, и присудили к смертной казни через повешение, то пацифистов — опять же заочно, потому что откуда было взяться в Глупове пацифистам, —  и присудили к прижизненному вписанию в поминальники; но вообще-то глуповцы ходили на эти суды ради соборного препровождения времени, а кого судят, за что, по какому поводу — им это было не очень-то интересно.

При Зубковой же напрочь исчезли деньги; просто в один прекрасный день они взяли и исчезли, как стеллерова корова, и город надолго вернулся к натуральному, доисторическому товарообороту по схеме «товар — товар». Как раз после исчезновения денег была образована городская милиция, которую возглавил один демобилизованный вахмистр по прозвищу Задумчивый Кавалер — его так прозвали по той причине, что он был полный георгиевский кавалер и все время чего-то думал. Однако на первых порах милиция оказала квелость, неуверенность в своих силах, и вообще поначалу ее хватало только на, так сказать, самодисциплинизацию, а от острожников милиция временно пряталась, пока они вдоволь не наизмывались над городом и не… — впрочем, об этом после. Вслед за милицией была учреждена городская Дума, до самого октября семнадцатого года думавшая только на тот предмет, как бы выйти из создавшегося положения. Зубкова было в Думу выборы объявила, но за неимением парламентского навыка и отсутствием простой электоральной культуры с этими выборами получилась сущая чепуха: кандидаты писали друг на друга доносы, выборщики с бюллетенями шельмовали, кое-кто пытался протащить в думу всех своих родственников по прямой линии, между противоборствующими партиями возникла такая склока, что дело неоднократно доходило до рукопашной, на «черном рынке» появились цены на голоса. В конце концов Зубкова самолично назначила в Думу двадцать одного депутата, и, как говорится, точка.

Глуповцам не понравились эти монархические замашки.

— Просто мудрует над нами баба! —  роптали они и от безысходности уже стали припоминать те мятежные времена, когда город преспокойно свалил шесть градоправительниц одну за другой, а тут еще Зубкова, что называется, выкинула номер.

— Нет, дорогие граждане! —  сказала она на митинге, который состоялся как раз 25 октября. —  С вами каши не сваришь, вы по-хорошему не понимаете, и поэтому приходится действовать по-плохому. Вот как назначу преемником власти своего единокровного сына — небось сразу придете в чувство!

Хотя глуповцы были наслышаны, что сын у Зубковой якобы от великого князя Владимира и всем было очевидно, что совершился чистой воды монархический переворот, горожане спустили бы все это Зубковой по бескрайнему, заоблачному добродушию, но в ночь на двадцать шестое число она задумала отметить рождение династии страшной казнью, именно: сжечь на медленном огне одного мужика из Пушкарской слободы, бросившего жену и одиннадцать душ детей, —  и ее в ту же ночь застрелил уцелевший террорист Содомский, который, как нарочно, только-только вернулся из эмиграции.

На этот раз город без власти нисколько не оставался; утром двадцать шестого числа в Глупове объявился тихий с виду паренек в круглых очках из простого стекла, которые он, видно, носил для солидности, в красных штанах, заправленных в мягкие козловые сапоги, в кожаной куртке и кожаной же кепке, какие в довоенную пору носили шоферы, и нечувствительно принял власть. То, что именно этот паренек стал у власти, глуповцы поняли из того, что к вечеру он лично перестрелял всех острожников, то есть в невиданно короткие исторические сроки уничтожил уголовную преступность, как таковую. Фамилия его была Стрункин.

— Однако, решительная власть!.. —  говорили глуповцы, проникаясь отеческим чувством к тихому пареньку.

Впоследствии это чувство переросло в форменную любовь, поскольку Стрункин еще и исповедовал привлекательнейшую систему идей, которую «Истинный патриот» сгоряча и неправедно охарактеризовал как вооруженное христианство. На самом деле это было учение о, так сказать, лучезарном завтра посредством героического сегодня. В изложении Стрункина оно, правда, было не очень понятно, так как Маркса он за малограмотностью не читал и имел о его теории довольно легендарное представление. Но, во всяком случае, глуповцам было ясно, что учение о лучезарном завтра — это в высшей степени правильное учение, ибо суть его состояла в том, чтобы всем было по возможности хорошо. Мудрствовавших лукаво, впрочем, смущало то, что это учение в стрункинской редакции отдавало не средством, а самоцелью и что оно насмерть не терпело не только альтернатив, но даже и вариаций. Главное же, что Стрункин отлично знал, что такое «плохо», и очень путался, когда доходило до «хорошо».

При нем в Глупове свершились волшебные перемены. Конечно, и при других глуповских властителях свершались волшебные перемены, вспомним хотя бы гастрономическую реформу Павла Яковлевича Мадерского, и даже не было такого властителя, при котором они бы не совершались, но, во-первых, Стрункин был поэтом коренных и сказочных перемен, во-вторых, его магия была светлой, однозначно направленной на искоренение видимого глазу зла, а в-третьих, эта магия не знала невозможного, не ведала предела ни во времени, ни в пространстве. Много лет спустя, уже в наши семидесятые годы, всемогущество ее предметно доказал председатель горсовета Беляев Илья Ильич, который велел солнцу остановиться, и оно остановилось в зените на целых двенадцать дней.

Начал Стрункин с искоренения собственности, к которой, между прочим, глуповцы издревле испытывали неприязнь. Как-то поутру город проснулся — глядь, а собственности-то и нет: земля принадлежит всем, как небо и океан, жилища, скотина, инвентарь принадлежат неизвестно кому, но точно, что в отдельности никому, и купец второй гильдии Сиракузов, еще вчера владевший доходным домом, выстроенным в стиле модерн, и лавкой колониальных товаров, бродит по городу в рубище, убито улыбается и бормочет:

— Коня, коня! Полцарства за коня!

И как-то у всех сразу легко, беззаботно сделалось на душе. Вот только купца Сиракузова было жаль, несмотря на то, что во время оно Сиракузов был первый глуповский кровосос. Особо сердобольные особы Стрункину говорили:

— А не слишком ли будет, парень? Не круто ли ты берешь?

— Это еще что! —  отвечал им Стрункин. —  То ли еще будет!

— Да куда же дальше?! —  изумлялись глуповцы. —  Некуда, кажись, дальше, потому что ты нас всех в бедности уравнял.

— А дальше мы прямиком въедем в рай на спине у классового врага! Головы садовые: ведь в собственности все и дело! От нее ваше отсталое сознание и горемычное бытие! По учению как выходит: сам по себе человек прекрасен, это его только собственность обломала. Но мы освободим человека от пут движимого и недвижимого имущества, и он сразу распустится, как цветок! Кто был ничем, тот станет всем — такая у нас программа.

На эти слова глуповцы призадумались, потому что они знали много таких сограждан, которым в интересах общественного спокойствия лучше было бы так ничем и остаться, которые если вдруг станут всем, то это избави бог.

— Поразительный идеализм! —  ввернул свое один преподаватель гимназии. —  То есть самые крайние материалисты почему-то и есть первые идеалисты. Ведь когда еще писал Федор Михайлович Достоевский: человеческое счастье — это гораздо сложнее, нежели полагают господа революционеры.

— А вот это ты, друг, загнул! —  парировал Стрункин. —  Насчет человеческого счастья мы чудесно осведомлены. А с Достоевским мы, дай срок, разберемся. И с тобой разберемся: как твоя фамилия?

Преподаватель, конечно, немедленно скрылся, оставив этот вопрос открытым, но прочие глуповцы были в восхищении от решительных повадок нового властелина.

— Орел! —  говорили они. —  У такого не забалуешь.

Уж это точно: потачки Стрункин противникам не давал. Всех мудрствовавших лукаво, то есть главным образом преподавателей глуповской гимназии и школы мыловарения, он сослал на лесоразработки, чтобы они со своими умными мыслями не путались под ногами у новой власти и не вносили бы в наметившееся единосогласие смятение и разброд. Только «Истинный патриот» напечатал на Стрункина критику, начиненную обвинениями в бесшабашных экспроприациях и прочих приемах «вооруженного христианства», как он налетел на редакцию, рассеял сотрудников несколькими выстрелами из нагана и закрыл газету на вечные времена. Несладко пришлось и священнику Знаменскому, который в воскресной проповеди недобрым словом помянул учение о лучезарном завтра и пригрозил градоначальнику анафемой, если он не возьмет себя в руки; Стрункин взашей вытолкал Знаменского на паперть, запер собор Петра и Павла на большой амбарный замок и заключил свою акцию следующими словами:

— Это тебе, долгогривый, за то, что ты еретик, потому что всякая власть от бога. Ну а если серьезно, то тут твоей вредной деятельности и конец, приспешник самодержавия, народ дурить — это не модель, и так он не шибко умный. Будешь теперь, дармоед, улицы подметать!

Но по отношению к соратникам Стрункин был внимателен и ласков до такой степени, что поселил террориста Содомского — как ветерана-борьбы с царизмом — без малого во дворце; Стрункин лично выгнал помещика Собакина из его отчины, отстоявшей от Глупова примерно в пятидесяти километрах, и поселил в его доме заслуженного террориста; злые языки, правда, сеяли слух, что Стрункин просто-напросто удалил Содомского от соблазна, зная его неуемную страсть к пальбе.

Словом, не то что железным властелином предстал перед городом паренек в очках, а лучше сказать, власть в его руках вспыхивала и играла. Он в одночасье ввел прогрессивное правописание и объявил вне закона приверженцев дооктябрьского алфавита. Он приказал разобрать городской водопровод на предмет его буржуазной сущности, так как он обслуживал только доходные дома, выстроенные в стиле модерн, и город пятнадцать лет вообще обходился без водопровода. В борьбе против собственности он дошел до таких пределов, что запросто являлся к кому-нибудь на квартиру и национализировал посуду, одежду, мебель и спальные принадлежности. Прознав о том, что, несмотря на все волшебные перемены, глуповцы покушаются уже и на государственное имущество, он сказал:

— Это такие шельмы, что хоть к каждому проверяющего приставляй… — И к каждому не к каждому, но множество проверяющих понаставил. В одночасье же он провозгласил новую эру в истории города Глупова, в которую, правда, нелегко верилось поначалу, потому что население по-прежнему рожало детей и ходило друг к другу на именины, но вскоре Стрункин ввел даровое снабжение города хлебом, спичками и гвоздями, и глуповцам пришлось-таки поверить в новую эру; где Стрункин разжился хлебом, это уму было непостижимо, поскольку из-за политических пертурбаций последнего времени в округе стоял лютый неурожай.

Последними деяниями Стрункина по разрушению прежнего строя жизни были следующие деяния: он открыл краеведческий музей и закрыл сумасшедший дом. Краеведческий музей он основал в том самом здании, где прежде помещалась резиденция градоначальников, —  сам Стрункин поселился, прямо сказать, в лачужке, чем развил любовь глуповцев к себе до градуса поклонения, —  но на первых порах в музее экспонировались лишь глиняные свистульки, вошедшие в моду при градоначальнике Лычкине, да деревянного дела пушечка малая на колесцах, каковой развлекался сам бригадир Фердыщенко, первый фантастический путешественник. Сумасшедший же дом был упразднен Стрункиным на том основании, что при социализме, пришествие которого он простодушно ожидал к концу 1918 года, сумасшедших быть не должно, поскольку не с чего при социализме сходить с ума, нет для этого никаких общественно-экономических предпосылок, и посему мечтатель, чаявший прекрасной жизни через триста лет, ученик Циолковского и бессмертный юродивый Парамоша были распущены по домам; мечтатель немедленно принялся за организацию контрреволюционного заговора, ученик Циолковского снова развесил на Соборной площади свои чертежи и повел переселенческую пропаганду, а юродивый Парамоша целыми днями сидел на голой земле возле запертого собора, проникновенно смотрел в глаза проходящим глуповским обывателям и как-то нарочито помалкивал, с таким видом помалкивал, точно он напрямки провидел будущее в частности и будущее вообще. Надо полагать, Стрункина его поведение чем-то насторожило, потому что в конце концов он юродивому сказал:

— Ну чего ты революционному населению глазки строишь?! Или у тебя, мать твою так, что-нибудь на уме?

Парамон молчал.

— Нет, ты выскажись, не тушуйся! Может быть, у тебя такое наболело в мозгу, что поможет нам глубже разоблачить старорежимные безобразия.

Парамон ответил:

— Я пока высказываться погожу.

— Да чего годить-то? Годить-то, я спрашиваю, чего?

Парамон молчал.

Вскоре случился контрреволюционный переворот, который подготовил-таки мечтатель. Дело было во время атеистического митинга, каковой Стрункин созвал на Соборной площади, чтобы окончательно опорочить отца Знаменского и в его лице обманную христианскую идеологию, терминологию, атрибутику, всероссийский клир; что ему далась эта религия — непонятно. Когда к условленному часу на площади собралось все глуповское население, Стрункин поднялся на паперть храма, согнав с нее нищего Милославского, снял свою шоферскую кепку перед народом и объявил:

— А бога-то, братцы, нет!

— Ась? —  не поверил кто-то.

— Я говорю, бога нет. Глупости это все. Отсутствует он, как таковой. Нету его. Аминь!

— Хорошо,– послышалось из толпы. —  А, примерно, с душой-то теперь как быть?

— Душа отменяется. Нету такого органа, анатомию надо знать.

При всей своей любви к Стрункину глуповцы были разочарованы и неприятно задеты его атеистическим выступлением, поскольку они истово верили не только в бога и черта, но также в водяных, леших, казюлей и домовых. Монархисты тонко прочувствовали этот политический момент, и примерно минуту спустя после того, как Стрункин сказал «анатомию надо знать», мечтатель в пенсне застрелил его из американского револьвера.

Заслуживает замечания, что, когда потом монархисты оттащили тело на выгон, где положили его зарыть, вдруг оказалось, что градовластитель жив. В смятении монархисты распяли его на кресте и сожгли, обложив сырыми березовыми дровами, но, когда разгребли угли и головешки, опять оказалось, что Стрункин жив — такой несказанной жизненной силы это был человек; один глаз у него испарился, а другим он с пристальной ненавистью смотрел на своих врагов. Тогда закопали его живьем [46].

Расправившись со Стрункиным, монархисты при внимательном безмолвствии населения начали поворачивать историю вспять — история скрипела, но поддавалась. Так, возвращены были с лесоразработок все мудрствовавшие лукаво, которые значительно усилили партию монархистов, восстановлен старый алфавит и прежнее летосчисление, возрожден институт частной собственности, что особенно не понравилось горожанам, включая даже купца Сиракузова, привыкшего к праздности и беззаботному житию, в продаже появилась ханжа [47], возобновилось богослужение в храме — его по-прежнему отправлял отец Знаменский, отставленный от метлы, —  снова стал выходить «Истинный патриот».

Летом восемнадцатого года до Глупова дошла весть о расстреле семьи Романовых в Екатеринбурге. «Истинный патриот» собрался было во всеуслышание объявить о такой всероссийской трагедии и заклеймить кровавые проделки большевиков, но мечтатель велел помалкивать на сей счет, поскольку-де власть монархистов в отсутствие монарха есть что-то такое, что, по крайней мере, возбуждает некоторые тягостные вопросы, и газета как ни в чем не бывало продолжала давать придворную хронику из Тобольска — император Николай Александрович-де играет в шашки с председателем тамошнего Совета, императрица Александра Федоровна вышивает по шелку гладью, великая княгиня Татьяна кокетничает с конвоем. Бог знает, на что рассчитывал вождь монархистов: быть может, на великих князей, оставшихся за границей, или на Земский собор, который выберет нового самодержца, но, как бы там ни было, о кончине дома Романовых глуповцы узнали только тогда, когда монархистов лишили власти.

Уже после того как с верхом оправдался слух о нашествии Махмуда турецкого да Махмуда персидского, прекрасным сентябрьским утром в город вошла Армия всемирного высвобождения. Была она не то чтобы многочисленна и не то чтобы до зубов вооружена, а даже и кремневые ружья времен Крымской кампании были замечены у нее на вооружении, однако власть она приняла без боя, так как монархисты малодушно попрятались по дворам. Задумчивый Кавалер, правда, вывел-таки своих милиционеров на Соборную площадь для наблюдения общественного порядка, чтобы во время очередного переворота каких-нибудь лишних, чрезвычайных безобразий не произошло, но Армия, не вникнув в эту задачу, разогнала милиционеров, а сам Задумчивый Кавалер был зарублен одним всемирным высвобождением из рода Проломленных Голов; это убийство увенчалось тем диким, со Смутных времен неслыханным происшествием, что вконец изголодавшиеся при монархии босяки выкрали тело Задумчивого Кавалера, разделали и сожрали.

Ближе к обеду Армия всемирного высвобождения разбила бивак на Соборной площади, а специальная депутация явилась под окошки декадента Брусникина просить его принять власть.

— Да ну вас к черту! —  сказал Брусникин, высунувшись в окошко. —  Я вам более не компания. Думаете, я не помню про пятый год?!

— Ты еще вспомни про восстание декабристов, —  парировали депутаты. —  Ишь до чего забурел человек: ему власть преподносят, а он кобенится!

Брусникин не нашелся, что на это депутации возразить, и прибегнул к резонам иного плана.

— Дурни! —  сказал он всемирным высвобожденцам. —  Ведь я же роман пишу, а вы меня отвлекаете. Я, может быть, сочиняю эпохальное произведение, а вы меня сбиваете на чуждую политическую стезю!..

— Очнись, отец! —  стояла депутация на своем. —  В городе власти нет; смели мы, к чертовой матери, эксплуататорскую власть, народ, можно сказать, в смущении, опасаемся беспорядков, а ты нам плетешь про эпохальное произведение!..

Брусникин на это:

— И слушать ничего не хочу!

Тогда вперед вышел тот самый высвобожденец, который зарубил Задумчивого Кавалера.

— На мне, братцы, кровь, —  со слезой в голосе сказал он, —  я уже ничего не боюсь и поэтому буду говорить как перед лицом господа бога. Если этот чертов сочинитель не примет власть, то я и его окончу! А то какую моду взяли — гнушаться пожеланиями революционных масс!..

Эти слова, в которых сквозило некое первобытно-свирепое чувство, заставили Брусникина спуститься на землю и согласиться на компромисс.

— Хорошо! —  согласился он. —  Но какая ваша политическая программа?

— Всемирное высвобождение! —  был ответ.

— От чего?

— От всего!

— Тогда я согласен, —  сказал Брусникин. —  Так и быть, принимаю власть, но при одном условии: я принимаю ее затем, чтобы в соответствии с заветами великих теоретиков анархизма покончить с властью, как таковой. Это у меня теперь такая идеологическая платформа; к цыгано-синдикалистам я, прямо скажу, охладел и теперь исповедую анархизм на базе полной свободы личности от оков капитала, большевизма, законности, традиции и морали.

На том и порешили: Брусникин берет бразды градоправления в свои руки, потом уничтожает власть, как таковую, и в результате в Глупове наступает полное социальное благоденствие.

Но как-то так получилось, что с властью Брусникин довольно долго не расставался. То ему пришлось унимать кровавую междоусобицу, в которую впали Большая и Дворянская улицы, то организовывать курсы принудительного обучения Армии эсперанто на случай движения в глубь Европы, то разгонять шествие голых гимназисток с транспарантами «Да здравствует комиссар Зубкова!» и «Долой стыд!», то выявлять притаившихся марксистов, монархистов, думцев, капиталистов на предмет искоренения всякой смуты, —  одним словом, у Брусникина все не получалось расстаться с властью. Как и следовало ожидать, кончилось это тем, что он выдумал себе оригинальный костюм, возвышающий его над прочими высвобожденцами, который включал голубые сапоги и шляпу с большим плюмажем, потом в приказном порядке начал публикацию своего романа в «Истинном патриоте» и, наконец, потребовал для себя звания генералиссимуса практического анархизма. Между тем на словах он вот-вот собирался расстаться с властью, и такое несоответствие слова и дела было настолько раздражительно-очевидно, что в Глупов прибыл из своего поместья заслуженный террорист Содомский. Прослышав об этом, Брусникин ночью бежал из города и вскоре эмигрировал за границу. Высвобожденцы было призвали к власти одного бывшего городового, но он тут же провозгласил себя цесаревичем Алексеем, и его пришлось немедленно отравить.

Под занавес дооктябрьского периода уместно сделать кое-какие выводы. Итак, самый беглый обзор жизни города Глупова за последнюю сотню лет показывает, что эту жизнь, по крайней мере, культурной не назовешь: то здесь ни с того ни с сего ополчаются на цыгано-синдикалистов, то объявляют гонение на предметы женского туалета, то вешают детей фактически за литературные убеждения, то строят никому не нужную каланчу — да чего уж тут толковать, всего, как говорится, не перечислишь. Но вот в чем вопрос: действительно ли глуповцы просто-напросто оголтелые дураки, раз у них в городе издревле совершался бесконечный карнавал разных чудачеств и безобразий? Конечно же дураки… Только есть подозрение, что дурость их — это не что-то изначальное и объективное, как материя, а исключительно продукт взаимодействия с администрацией, некое вещество, которое выпадает в осадок в результате реакции глуповцев с глуповскими властями. Ведь у нас дураков точно не больше, чем, предположим, во Франции, и дело вовсе не в том, что у них дуракам воли такой не дают… хотя нет, дело именно в том, что у них дуракам воли такой не дают, потому что всякая культурная власть существует еще и на тот предмет, чтобы окорачивать дураков, а у нас наоборот — чтобы им всячески потакать. Эта халатная политика, видимо, объясняется восточной леностью и бесшабашностью нашей администрации, ибо проще простого сделать ставку на дурака, который, конечно, пороха не выдумает, но зато ни одного поползновения не допустит. В частности, по этой причине в Глупове всегда бытовало фундаментальное взаимонепонимание между властями предержащими и народом; цели у них частенько могли быть общие, но непосредственные интересы не совпадали практически никогда, и поэтому неудивительно, что в результате такой реакции в осадок выпадали обоюдодурацкие настроения. С одной стороны, глуповцы, беззащитные и доверчивые, как дети, да еще крепко напуганные монголо-татарскими приемами управления, с тоски уходили во всякие пустяковые интересы и на худой конец могли в отместку тоже что-нибудь монголо-татарское отчудить, а власти предержащие, со своей стороны, бессовестно пользовались этой слабостью и мудрствовали над городом, как хотели.

Шесть комиссаров

Армия всемирного высвобождения безобразничала в Глупове до ранней весны 1919 года, а потом ей пришел конец: из губернии нагрянули части особого назначения и разгромили высвобожденцев, правда, порубав под горячую руку кое-кого из мирных глуповских обывателей, не в добрый час вышедших со двора. В течение двадцати четырех часов чоновцы выявили всех монархистов, думцев и капиталистов, за которыми высвобожденцы с переменным успехом охотились около полугода, —  ребята из комендантского взвода загнали всю остатнюю контру в овраг, лежащий сразу за выгоном, и перестреляли из пулемета. Они были ребята простые и дельные и с классовым врагом антимоний не разводили.

В качестве властей предержащих сразу за чоновцами прибыли в Глупов шесть единомышленников покойного Стрункина, шесть комиссаров, которые составили ревсовет. Народ это был искренний, энергичный, но неподготовленный; наиболее подготовленные по причине гражданской войны к этому времени лежали уже в земле, и преемники их особыми политическими талантами не блистали.

Первая попытка коллегиального градоправления, надо заметить, дала трещинку изначально, так как верховодила в ревсовете все одно фигура наиболее одаренная в политическом отношении, а именно Николай Емельянович Беркут, мужчина уже в годах; вероятно, комиссар Беркут потому выдвинулся на первые роли, что в нем выгодно совместились качества практически на все случаи жизни: он был и рохля и педант, и филантроп и пламенный судия, и строптивец и демократ; то есть когда ему это было выгодно, в нем просыпался рохля, а если политическая ситуация требовала того — пламенный судия.

Строительство нового образа жизни, начатое еще Стрункиным, шесть комиссаров продолжили на свой оригинальный манер — фигурально выражаясь, они не стены начали возводить, опираясь на фундамент стрункинских преобразований, а первым делом взялись за парадный подъезд и разного рода орнаментацию. Второй комиссар, например, основательно перекроил глуповскую топонимику, и в городе, между прочим, появилась площадь имени товарища Стрункина — бывшая Соборная, проспект Стрункина — бывшая Дворянская, улица Стрункина — бывшая Большая и даже Стрункинский тупик, который прозывался до революции Козьим спуском. Третий комиссар ревизовал гимназию, нашел, что в ней учат черт-те знает чему, и распорядился отныне преподавать только политическую экономию и историю революций. Четвертый комиссар отменил воскресенье, как день, имеющий религиозную подоплеку, и перенес выходной на вторник. Пятый комиссар запретил новогодние елки, обручальные кольца, поминальные блины, портсигары, пенсне, гарусные люстры и вышивки под стеклом. Шестой комиссар целиком посвятил себя атеистической пропаганде и, в частности, велел вскрыть могилу Студента Холодных Вод; когда доброхоты вытащили из земли полуистлевший гроб, Шестой комиссар самолично отодрал крышку, указал перстом на какие-то тряпочки и кости, мелкие, точно птичьи, и на высокой ноте провозгласил:

— Это же смех, товарищи, на основе чего эксплуататоры размагничивали народ!

Комиссар Беркут, в котором на время проснулся рохля, наблюдал за этими революционными мероприятиями и постепенно приходил к тому мнению, что его соратники не прониклись пониманием исторического момента; исторический момент диктовал необходимость учреждения диктатуры пролетариата, а как раз пролетариата в Глупове-то и не было, так как единственное промышленное предприятие, именно фарфоровый завод, построенный при Максиме Максимовиче Патрикееве, еще в пятом году был сожжен правительственными войсками. Таким образом, во исполнение учения требовалось срочно обзавестись пролетариатом, и комиссар Беркут пришел к хитроумному решению построить-таки видообзорную каланчу, тем самым убив не двух, а целых четырех зайцев: во-первых, в ходе строительства каланчи самообразуется пролетариат, во-вторых, городские низы получат мобилизующее занятие, в-третьих, появляется возможность вставить дополнительное перо старому режиму, которому так и не удалось выстроить каланчу, в-четвертых, с нее откроются бодрящие горизонты. И вот опять навезли известки, бревен для стропил, клейменого кирпича, на который пошла западная стена отдаленного Горицкого монастыря, сформировали две бригады каменщиков, нагнали босяков для рытья нового котлована — то есть, во всяком случае, в Глупове уже стал складываться собственный пролетариат, —  и работы вот-вот должны были развернуться, да не тут-то было: из-за кое-каких конструктивных деталей шестеро комиссаров впали в продолжительную дискуссию. Второй комиссар рекомендовал возвести видообзорную каланчу на месте старого котлована, в котором были похоронены рабочие с фарфорового завода, и тем самым усилить ее идеологическое воздействие. Третий комиссар характеризовал этот проект как кощунственную вылазку затаившегося врага и предложил выстроить каланчу из какого-нибудь полудрагоценного металла, а отнюдь не из старорежимного кирпича, дискредитирующего идею. Четвертый комиссар настаивал на том, чтобы видообзорное сооружение было непременно самым высоким в мире, и при этом грозил расколом. Пятый комиссар вообще открещивался от строительства каланчи, полагая, что целесообразнее идее будет соорудить фаланстер для пролетариев с вегетарианской столовой, теплой уборной, наказательным чуланом и залом для тихих игр. Шестой комиссар пошел еще дальше: он предложил сровнять город Глупов с землей и возвести на его руинах поселение людей будущего из горного хрусталя. Что касается комиссара Беркута, то он категорически возражал против оголтелых проектов своих соратников и твердо стоял на том, что совершенно неважно, где именно, в каком виде и из чего будет построена каланча, хоть в виде сторожки, из соломы и на соплях, поскольку она есть не цель, а средство исполнения великих предначертаний. Как ни убедительны были доводы Первого комиссара, прочие комиссары не сдавали своих позиций, и поэтому со строительством каланчи вышла продолжительная заминка; бригада землекопов, правда, уже вовсю ковыряла землю под котлован, но работы были вскоре пресечены до полного прояснения ситуации, что, впрочем, не помешало бывшим босякам исправно получать свой паек хлебом, сахаром и гвоздями. Между прочим, этой заминкой воспользовался кое-кто из прожженных глуповцев, и они по старинке начали подбираться к запасам извести, бревен и клейменого кирпича. Такое реликтовое непонимание текущего момента вогнало комиссаров в тяжкие размышления, поскольку они ожидали чего угодно, но только не рецидива старорежимных замашек на заре новой жизни, когда сама собственность — первейший враг нравственности — была успешно изведена и, стало быть, исчезла единственная теоретическая предпосылка для хищнических повадок. Однако делать было нечего, и, подчиняясь неизъяснимым законам действительности, комиссар Беркут распорядился взять под охрану запас строительных материалов; впрочем, после того как милиционеры застрелили на месте преступления троих парней из Навозной слободы, глуповцы к строительным материалам сразу поохладели.

Тем временем заминка с возведением каланчи приобретала все более неприглядный характер с политической точки зрения, поскольку она ставила под вопрос всемогущество новой власти, а этого комиссар Беркут снести не мог. Самое скверное было то, что в обозримом будущем не приходилось ожидать от соратников прозрения относительно запросов исторического момента и не представлялось возможным мирным путем привести их позиции к общему знаменателю. Поэтому единственный выход из создавшегося положения комиссар Беркут увидел в том, чтобы покончить со смутоносной коллегиальностью и взять под единоличный контроль строительство каланчи. Имея в виду тонкую и многоходовую комбинацию, он в один прекрасный день собрал митинг на площади имени товарища Стрункина и обратился к народу с речью — дескать, обидно, товарищи, к такому грандиозному строительству приступили, а некоторые, которые мудрствуют и ставят личное выше общественного, целенаправленно мешаются под ногами; дескать, сами решайте, товарищи, что и как, потому что по учению народная у нас власть; лично у меня такое сложилось мнение: поскольку переход от тирании капитала к господству трудящихся практически завершен, то бразды правления свободно может принять на себя городской Совет.

Тут же, на митинге, и выбрали городской Совет, который составили с полсотни человек грабарей и каменщиков во главе с идейным босяком, горьковцем Ильей Клюевым.

И по этому поводу между комиссарами разгорелась продолжительная дискуссия: Второй комиссар утверждал, что глуповцы еще не дозрели до самовластья — мол, недаром они глуповцами прозываются, Третий комиссар выразил опасение, что затея с Советом закончится неудачей, ибо в него неизбежно проникнет вражеский элемент и подточит изнутри идею народовластья, Четвертый комиссар пугал товарищей конфронтацией между Советом и коллегией комиссаров, которая, уповательно, должна будет вылиться в междоусобицу и анархию, Пятый стоял на том, что так называемая демократия есть зловредная выдумка либеральной буржуазии. Эта дискуссия совершенно укрепила комиссара Беркута в том убеждении, что с ревсоветом каши не сваришь, что его соратники по злому умыслу либо из строптивого легкомыслия просто-напросто вставляют палки в колесо исторического прогресса. Тогда Николай Емельянович созвал другой митинг и указал глуповцам на внутреннюю опасность:

— В ознаменование полного крушения проклятого царизма, —  в частности, сказал он, —  который выжимал беспощадной рукой последние соки из трудящегося люда и так понимал пролетария и беднейшего крестьянина, что это рабочий скот, чего мы, конечно, кровью умоемся, а не спустим классовому врагу, со всей революционной решимостью начали мы с вами, товарищи, строительство каланчи как символа новой жизни и окончательной победы трудящихся над паразитами всех мастей. И вот когда массы с открытым сердцем и с бесконечной верой в лучезарное завтра приступили к строительству означенной каланчи, некоторые, которые ставят причудливые шорохи в своих извилинах и неистовые фантазии на базе великих предначертаний выше классовых интересов борющегося пролетариата, строят нам козни и сбивают нас с пути фальшивыми идейками, чуждым словом…

— Кто такие?! —  послышалось из толпы. —  Мы интересуемся: что за черти сбивают нас с истинного пути?

— К чему я, товарищи, и клоню, —  сказал Беркут. —  Давайте всем миром безжалостно выявлять и разоблачать всяческую нечисть, которая мешает великой стройке!

Призыв этот глуповцы не оставили без ответа и сразу после митинга пустились выявлять тайных саботажников, явных недоброжелателей и прочих несторонников строительства каланчи, потому что кипучие слова Беркута запали им в душу и вообще они искренне почитали Первого комиссара. Всего было выявлено сто пятьдесят человек, в том или ином градусе враждебно настроенных по отношению к каланче. Между прочим, в их числе нежданно-негаданно оказался и Шестой комиссар, у которого одна молочница углядела на стене вышивку под стеклом; в результате сто сорок девять человек лишили гражданских прав, а Шестого комиссара с позором вывели из ревкома за бытовое разложение и утрату классового чутья. Однако Беркут прогадал, решив, что он хоть от одного баламута освободился, —  Шестой комиссар обиделся не на шутку и начал против Беркута жестоко интриговать, принародно обвиняя его в том, что он строит не диктатуру пролетариата, а свою собственную диктатуру. Этого Беркут снести не смог и ради незапятнанности революционной идеологии вскоре устроил так, что Шестой комиссар невзначай во время купания утонул.

В дальнейшем внутриполитическая борьба развивалась следующим образом: Пятый комиссар покончил жизнь самоубийством; посреди белого дня он выбежал на площадь товарища Стрункина с револьвером-шпалером наголо и, воскликнув: «Измена!!!» — выстрелил себе в голову. Причиной этого самоубийства послужил новый курс комиссара Беркута в части снабжения и финансирования строительства каланчи: будучи деятелем достаточно дальновидным, он отлично понимал, что запасов бревен, извести, кирпича, хлеба, соли, гвоздей хватит максимум на две недели хорошей работы, и поэтому решил прибегнуть к помощи недобитого капитала. Тут, конечно, среди членов ревкома опять началась дискуссия: Второй комиссар пугал возрождением товарно-денежных отношений, которые неминуемо должны будут привести к кризису перепроизводства тех же самых бревен, извести, кирпича, гвоздей, хлеба, соли; Третий комиссар опасался тлетворного влияния частного капитала на только что народившийся пролетариат; Четвертый комиссар упирал на то, что просто-напросто дело попахивает реставрацией капитализма; а Пятый комиссар, который, нужно сказать, перенес тяжелую контузию во время польской кампании двадцатого года, выскочил на площадь имени товарища Стрункина со шпалером наголо и, воскликнув: «Измена!!!» — выстрелил себе в голову.

Несмотря на разброд, к которому Первый комиссар уже попривык как ко злу неизбежному, но все же искоренимому, он призвал нового начальника городской милиции Проломленного-Голованова, происходившего из рода Проломленных Голов, и наказал ему выявить остатки глуповских богатеев, приманив их высоким процентом на вложенный капитал.

— Ничего, —  сказал он при этом. —  Пускай они себя окажут. Начальник милиции обернулся довольно скоро и доложил:

— Что хочешь со мной делай, товарищ Беркут, а капиталистов всех извели под корень; случайно выжили только специалисты.

— Это тебе не в плюс, —  с выражением отеческой суровости сказал Беркут, но, поразмыслив, решил подключить к строительству хотя бы специалистов.

Это решение также получило отповедь от ревкома: Второй комиссар отмечал, что пролетариат не нуждается в пособничестве старорежимного элемента, поскольку он — всемогущий класс и во всем способен самостоятельно разобраться; Третий комиссар указывал на то, что участие специалистов царской формации в строительстве каланчи дискредитирует новый строй; Четвертый комиссар предупреждал насчет диверсий и разного мелкого вредительства, которых, конечно, следует ожидать от бывших приспешников капитала.

Тогда комиссар Беркут распорядился возобновить городскую газету, чтобы иметь возможность более масштабно громить своих оппонентов и одновременно укреплять в глазах горожан собственную платформу. Газета начала выходить под названием «Красный патриот», однако из первого же номера была злостно изъята беркутовская статья о пользе привлечения старых специалистов и вместо нее помещен пространный материал Четвертого комиссара «Еще один гвоздь в крышку гроба буржуазной культуры», в которой он уничижительно называл Пушкина «придворным лакеем Николая Палкина на предмет ублажения галантерейных вкусов паразитирующей верхушки», утверждал, что Лермонтова «правильно застрелили», не порочь-де Россию на усладу всемирной буржуазии, клеймил Толстого как «блаженного пособника кровавого террора, развязанного царизмом против собственного народа», а также утверждал, что художественный талант есть категория «классово враждебная пролетариату, которую эксплуататоры использовали для усугубления социальных барьеров между так называемой черной и белой костью», что, положим, писать стихи может на самом деле всякий грамотный человек, особенно если он правильно подкован в политическом отношении, и в доказательство приводил поэму каменщика Бессчастного, которая заключалась следующими словами:

Счастье к нам подкралось незаметно,

Как разведчик к лагерю врага.

Беркут для отвода глаз согласился, что Бессчастный — это истинно пролетарский поэт, достойный всяческого одобрения, и даже предложил официально провозгласить его флагманом новой культуры, но Четвертого комиссара он, как говорится, прижал к ногтю, так как в «Еще один гвоздь…» удачно вкралась антисоветская опечатка: вместо «каверзной резолюции» получилась «каверзная революция»; Беркут обвинил Четвертого комиссара в перерожденчестве с уклоном в правый оппортунизм и направил его на перевоспитание к грабарям.

Третий комиссар подставился сам: он ветрено женился на золовке отпетого боевика Савинкова, что дало Беркуту основание усмотреть в этом браке опасный сговор с далеко идущими планами; в результате сорокавосьмичасового допроса Третий комиссар был совершенно изобличен и впоследствии сослан на Соловки. Что же касается Второго комиссара, то Беркут злоумышленно назначил его производителем работ на строительстве каланчи.

В тот день, когда со смутоносной коллегиальностью в основном было покончено, комиссар Беркут явился на строительную площадку, которая уже начала зарастать бурьяном, и по обыкновению сказал речь.

— Так что, товарищи, —  сказал Беркут, —  с внутренним врагом мы полностью расквитались. Теперь уже никто не помешает нам заглянуть в лучезарное завтра, которое не плод воображения, а насущная задача текущего исторического момента. Теперь уже ни одна собака не остановит нас на пути социалистического строительства каланчи как эмблемы беспредельной справедливости и окончательной победы трудящихся над паразитами всех мастей. Одним словом, за работу, товарищи, как говорится, —  полный вперед!

В ответ прозвучало пламенное «ура»: кричали «ура» каменщики, плотники, социально оклемавшиеся босяки, Второй комиссар, надзиравший за ходом стройки; привлеченный специалист, бывший учитель геометрии, который в восемнадцатом году колол глаза Стрункину реакционным писателем Достоевским; председатель Клюев, и даже Четвертый комиссар, направленный на перевоспитание к грабарям, —  все, как один, кричали от чистого сердца, позабыв про обиды и мелкие житейские неурядицы вроде нехватки кондиционного кирпича, на который, впрочем, скоро пошел один из приделов храма Петра и Павла.

Неслыханную доселе, какую-то магическую власть взяло над глуповцами руководительное слово, простое и понятное, как «спасибо», а с другой стороны, мудреное, грозно-загадочное, как ремизовская «эмалиоль». Возможно, обаяние этого слова шло оттого, что оно было какое-то для руководительного чересчур поэтическое, или дело было в личности комиссара Беркута, который носил простой полувоенный китель и кепку с пуговкой, умел улыбаться зрачками глаз, говорил самые обыденные вещи в такой манере, как будто с богами общался, —  и вообще весь он был какой-то свой, точно он твоих дочерей крестил. И еще одно: послушаешь Беркута с полчаса, и кажется — вот оно, столбовое счастье-то, на подходе, без малого за углом.

Видообзорную каланчу глуповцы построили за три дня. Не то чтобы сооружение вышло на вид особенно привлекательным, и даже оно точно чем-то смахивало на сторожку, одно что очень высокую и сложенную из разномастного кирпича. Комиссар Беркут посмотрел на нее с одной стороны, с другой стороны, нехорошо крякнул и произнес:

— Вы ее, наверное, построили, товарищи, не по учению, а стихийно, вопреки теоретическим установкам.

— Насчет теории я смолчу, —  сказал председатель Клюев. —  Главное дело, она стоит!

— Стоит-то она стоит, —  с загадкой в голосе сказал Беркут. —  А вот мы сейчас посмотрим, как она стоит: мобилизующе или на радость классовому врагу.

С этими словами комиссар Беркут полез наверх. Со смотровой площадки, оборудованной на крыше, он увидел картину, которая просто-напросто вогнала его в тихое исступление, —  а увидел он тощую ниву, какого-то мужика, бредущего за сохой, серые, кособоконькие домики глуповских жителей, руины фарфорового завода, пегую корову, уныло стоявшую посреди бывшей Дворянской улицы, какую-то ржавеющую железяку на дворе заброшенной маслобойни, храм Петра и Павла без одного придела, у которого кто-то из озорства отпилил кресты, и, наконец, площадь имени товарища Стрункина, пространную, как пустырь.

Спустившись вниз, комиссар Беркут насупился и спросил:

— Скажи, председатель, тебя эта картина мобилизует? Клюев неопределенно пожал плечами.

— А меня мобилизует, да только в другую сторону, то есть я, наверное, создателям этой вредной дылды руки-ноги поотрываю! Ведь это же форменная вылазка — строительство такой размагничивающей каланчи! Я скажу больше: налицо антисоветское сооружение — вот кто ее первым придумал строить?!

На этих словах комиссар Беркут осекся, и строгая властность, напечатленная у него на лице, преобразовалась в выражение хмурой думы — это Первый комиссар вспомнил, что он-то и был инициатором строительства каланчи. Но затем он вернул своему лицу подобающее выражение и вообще успокоился, поскольку, несмотря ни на что, сверхзадача воспитания местного пролетариата и организация якобы его диктатуры была полностью решена, а побочные неудачи следовало отнести на счет проделок замаскировавшегося врага; действительно, если бы его мнимые соратники искренне желали добра социалистическому строительству, они и каланчу выстроили бы пониже, и смотровую площадку расположили бы таким образом, чтобы с нее открывалась более благообразная перспектива. Тогда Беркут велел запереть каланчу на большой амбарный замок и вдобавок самолично заколотил вход осиновым горбылем.

В связи с этим случаем ему стало пронзительно ясно, что он малодушно не довел борьбу со смутоносной коллегиальностью до логического конца, и поэтому дополнительные меры, принятые в централизаторском направлении, были особенно энергичны: учителя геометрии — привлеченного специалиста, Второго комиссара — производителя работ и Четвертого комиссара, в свое время направленного на перевоспитание к грабарям, обвинили «в преднамеренном вредительстве с целью очернения новой жизни», и начальник глуповской милиции Проломленный-Голованов направил их в места, которые с легкой руки Александра Ивановича Герцена называются «не столь отдаленными». А потом и до председателя Клюева дошла очередь. Как-то вызывает его Беркут и говорит:

— Ты зачем, вражина, пропитываешь мне обеденную скатерть кислотным раствором ртути?!

Клюев не нашелся, что ответить на это Первому комиссару, и, таким образом, себя выдал, так что Беркут даже сам поверил в нелепую свою выдумку. За покушение на жизнь глуповского вождя председатель Клюев был назначен к расстрелу, а Беркута горожане единогласно выбрали председателем горсовета. На том и было покончено со смутоносной коллегиальностью.

Эра председателя Милославского

Николай Беркут председательствовал в Глупове до двадцать шестого года, а затем его сменил на этом посту Лев Александрович Милославский-младший, бывший фантастический путешественник, который одно время работал в Чрезвычайной комиссии Петрограда, потом заведовал в Вологде губпросветом, был отстранен от должности за осаду училища прикладного искусства, где, несмотря на неоднократные предупреждения, педагогический коллектив настырно исповедовал учение Песталоцци, и впоследствии был направлен на работу в губернский Совет по линии ревизии и контроля.

Как раз под осень двадцать шестого года Милославский-младший явился с проверкой в родимый Глупов, где вскрыл такие непорядки и злоупотребления, что своей властью арестовал председателя Беркута и отправил его в губернию под конвоем; ребята из ОГПУ по тщательному исследованию дела инкриминировали Беркуту намеренное истребление кристально чистых партийцев, разбазаривание государственных средств, попытку отравления цианистым калием городского водопровода и расстреляли его в своем подвале как раз на Бородинскую годовщину. Милославского же так в Глупове и оставили, то есть выдвинули его кандидатуру на должность председателя горсовета, напутствовав его теми словами, что, дескать, ты вскрыл беспорядки, ты их и расхлебывай, а не расхлебаешь — и твою бедовую голову оторвем. Выборы в городской Совет происходили в храме Петра и Павла за отсутствием в Глупове подходящего помещения; кандидата представил народу Проломленный-Голованов.

— Вот вам, товарищи, новый вождь местного масштаба, —  сказал он и сделал энергический жест рукой. —  Некоторые зажившиеся горожане могут его помнить как беззаветного борца против самодержавия. А сейчас он нам изложит свою политическую платформу.

Милославский стремительно вышел из алтаря, встал в боевую позицию возле «царских ворот» и начал:

— Чего тут, товарищи, долго толковать — выбирайте меня, и всё! А политическая платформа у нас с семнадцатого года такая: кто не работает, тот не ест [48]! Плюс обострение классовой борьбы, потому что вы, собачьи дети, работать — первые отщепенцы, а питание вам давай!..

— Ну, это ты хватил! —  отозвался в народе кто-то из строителей каланчи. —  В том-то вся и загвоздка, что мы и работаем — не едим, и не работаем — тоже самое не едим.

Милославский ему ответил:

— Это, товарищи, чуждые, я бы даже сказал, вражеские речи, которые, честно говоря, я буду безжалостно пресекать. Вообще вы бы поменьше языками мололи, поскольку чреватое это занятие в период загнивания планетарного капитала и роста политического самосознания масс. Установка предельно ясная: даешь мировую революцию, полный вперед на пути к социалистическому завтра — вот в этих двух направлениях и потейте, а слова я вам сам буду разные говорить! То есть за общее руководство пускай у вас головы не болят: я под землей на три метра вижу и, кровь из носа, доведу вас до той сокровенной точки, когда станут явью заветы великих учителей! Вопросы есть?

— Есть! —  ответили из народа, да так еще громко, что поднялась компания сизарей, обжившая купол храма, и закружилась над головами. —  Куда от нас уехал товарищ Беркут?

— За кудыкины горы, —  съязвил Милославский. —  Беркут, товарищи, вражина первой марки, я еще на городской заставе учуял, что он тут развел оголтелый бонапартизм.

— Ах, сукин кот! —  вразнобой огорчились глуповцы. —  А мы-то в своей простоте уже думали памятник ему ставить…

По той причине, что сами глуповцы были народом немного закомплексованным, именно они в массе не ведали за собой никаких исключительных качеств и даже не признавали за таковое мудрое спокойствие перед лицом исторических превращений, то, конечно, на них произвела сильное впечатление личность, видящая на три метра под землей и способная за несколько кварталов учуять такую эфирную вещь, как оголтелый бонапартизм. Понятно, что Милославский был избран председателем горсовета единогласно. Заняв этот пост, он написал самому Бухарину, что, дескать, в городе Глупове не сегодня завтра будет провозглашен полный социализм, и ревностно принялся за работу.

Как искушенный политик, много повидавший на своем веку и прежде всего вполне сознававший то, что в рассуждении задач грандиозного общественного строительства человеческий материал ему достался несоответственный, в высшей степени шебутной, председатель Милославский резонно счел, что решить эти задачи он сможет только при условии абсолютного личного авторитета. Для начала он позаботился, так сказать, о непререкаемости своего облика — построил себе в губернии защитного цвета костюм и простую шинель на крючках с кавалерийскими обшлагами, как у Дзержинского, потом отрепетировал перед зеркалом строгий, но одновременно отечески-всепроникающий взгляд и косой взлет левой брови для случаев неодобрения, выработал многозначительную походку и манеру говорить медленно, степенно, как если бы каждое его слово стоило дорогого. Несколько фотографий председателя Милославского, напечатанных в «Красном патриоте» того периода, свидетельствуют о том, что непререкаемый облик ему удался: Лев Александрович действительно смотрит этаким добрым орлом, причем именно как бы на три метра под землю. Однако летописец указывает, что «при ближайшем рассмотрении Милославский не был так авантажен, как на фотографиях и вдали, —  во-первых, чувствовалось в его физиономии что-то то ли испуганное, то ли настороженное, а во-вторых, его глазки все-таки выдавали».

Далее Лев Александрович позаботился о том, чтобы как-то исчезли глуповцы, знавшие его с детства, поскольку в детстве, юношестве и первой молодости за ним были разные пошлые переделки, например, его лупцевал отец за то, что он скармливал кошкам сливки. Таковым, по справкам, оказался единственно его брат, Милославский-старший, по-прежнему живший в городе на положении оборванца, и в связи с этим обстоятельством Лев Александрович вынужден был открыть сумасшедший дом, упраздненный Стрункиным, и поместить туда старшего брата под видом умалишенного, страдающего «манией грандиоза». С точки зрения председателя Милославского, это было тем более справедливо, что его старший брат никак не реагировал на политические пертурбации двух последних десятилетий. Справившись с этим делом, Лев Александрович вышел на городскую черту и с ненавистью посмотрел в сторону бывшей Болотной слободы, земледельческого района. На первых порах, однако, он окоротил свое чувство тем, что послал Проломленного-Голованова реквизировать у тамошнего населения все наличные сельскохозяйственные продукты и организовать ежемесячную дань в пользу глуповских пролетариев.

На очереди было чудо; Лев Александрович отлично соображал, что непререкаемый облик — это, конечно, насущно, но абсолютный авторитет способны обеспечить исключительно чудеса. Как назло ничего вполне чудесного выдумать он не мог, разве что ему приходило на мысль соорудить в течение одной ночи ростовой памятник товарищу Стрункину, которым хорошо было бы увенчать видообзорную каланчу, или переселить в течение одной ночи Навозную слободу в центральную часть города, а жителей центральной части города — в Навозную слободу. И тут ему кстати подвернулся некто Болтиков, инженер, приехавший из Архангельска на похороны своей тетки; этот Болтиков был тем известен на русском Севере, что умел построить любое промышленное предприятие в чудесные сроки и безо всякой проектной документации. Лев Александрович велел задержать инженера Болтикова и не выпускать его до тех пор, покуда он не выстроит в Глупове какое-то промышленное предприятие; некуда было Болтикову деваться, потому что в Архангельске у него имелась семья, которую он обожал, и молодая любовница, которую он тоже обожал, и от отчаянья он в два дня выстроил на руинах фарфорового завода красильную фабрику имени XI-летия Великого Октября. При этом было поставлено три мировых рекорда: естественно, по темпам работ, по числу живой силы, занятой на строительстве, и по уровню производственного травматизма.

Работником инженер Болтиков оказался действительно беззаветным: в течение сорока восьми часов он в хвост и в гриву гонял грабарей, лично командовал каменщиками, входил в такие тонкости, как анонимные доносы на электриков, якобы подававших в сеть вредительское напряжение, и даже полночи сам охранял пиломатериалы с пулеметом системы «Виккерс». Одно в инженере не понравилось Милославскому — что он малодушно попросил надбавить заработную плату строителям, с тем чтобы до пределов невозможного активизировать ход работ. Милославский на это Болтикову сказал:

— Как хочешь крутись, товарищ Болтиков, а я у себя такого оппортунизма не допущу. Я обязан во всей чистоте довести пролетариат до лучезарного завтра, а это означает, что я не должен дать ему забуреть. Если он, гад такой, забуреет, то с легким сердцем забудет про заветы великих учителей, и это уже будет не самый передовой класс планеты, а мелкобуржуазная масса, далекая от борьбы. В черном теле мы обязаны держать дорогой наш пролетариат, потому что это мобилизует. Короче говоря, я удивляюсь на тебя, товарищ Болтиков, что ты сеешь такие чуждые настроения.

Потом Милославскому еще и другое не понравилось, причем куда пуще первого не понравилось: именно то, что Болтиков приобрел в Глупове широкую популярность как человек одновременно и энергичный, и попечительный, —  и даже до Льва Александровича дошел слух, что глуповцы нацеливаются избрать инженера новым председателем горсовета. Это дело он посчитал прямым подрывом власти трудящихся на местах, но вовсе не потому что ревновал к Болтикову эту власть, а потому что, пройдя в свое время огонь, воду и медные трубы, пришел к такому неискоренимому убеждению: никто так тонко не знает повадок глуповцев, их нужд и чаяний, а главное, путей реализации учения на данном человеческом материале, как Лев Александрович Милославский. Немудрено, что посему болтиковская популярность представлялась ему до какой-то степени подрывной, особенно в свете заигрывания с массами посредством попечительства, и он решил пресечь ее в корне, так сказать, на всякий несчастный случай. Тем более что чудо уже свершилось, посреди города стояла чудесная красильная фабрика имени XI-летия Великого Октября, и в интересах дальнейшего социалистического строительства следовало максимально сконцентрировать на председательском счету заслуги перед народом.

Итак, в ночь перед освобождением из-под фактического ареста с инженером Болтиковым стрясся несчастный случай: он зачем-то залез на видообзорную каланчу, свалился с нее и разбился насмерть. Проломленный-Голованов, начавший следствие по этому делу, в конце концов пришел к заключению, что виною всему нервное перенапряжение, раскаяние в мягкотелости и кое-каких организационных провалах, которые не позволили завершить строительство красильного предприятия в двадцать четыре часа, а также горячительные напитки. Именем инженера Болтикова назвали в Глупове переулок — на том и кончилось это дело. В результате по всем статьям председатель Милославский своего добился: главное, сооружение фабрики в сверхъестественно ударные сроки произвело на глуповцев сильное впечатление, и они действительно заподозрили, что Лев Александрович не просто способен на чудеса, но что он сам есть чудо в известной мере.

И тем не менее несчастный случай с инженером Болтиковым вызвал в городе некоторое брожение, потому что было неясно, каким образом даже талантливый инженер мог отпереть отечественный амбарный замок, оторвать без посторонней помощи осиновые доски и зачем он вообще забрался на каланчу. Это брожение сильно огорчило Льва Александровича, поскольку оно выявляло шатание относительно установок и, так сказать, отвлекающие взгляды по сторонам, в то время как только неукоснительный и ясный взгляд в будущее гарантировал осуществление великих предначертаний. А тут еще пролетарский поэт Бессчастный взял моду печатать в «Красном патриоте» двусмысленные стихи, например:

Тихо вокруг, никого у реки.

Вдруг звон раздается — то звон оплеухи

От справедливой тяжелой руки…

В общем, нужно было принимать меры строгости, чтобы держать население Глупова в соответствующей струне. Страху нужно было нагнать на город посредством каких-нибудь стремительно-жестких мероприятий, к которым глуповцы всегда с пониманием относились и которые опять же сработали бы на абсолютный авторитет. И вот в преддверии одного из новых, советских праздников, то ли 8 Марта, то ли 23 февраля, председатель Милославский выступил перед рабочими красильной фабрики с незабвенной речью.

— Это как же, товарищи, называется?! —  начал он. —  Повсюду в стране идет яростное очищение рядов от чуждого элемента, а у нас тут, как говорится, тишь, гладь, божья благодать… По-моему, это называется саботаж политической работы среди широких слоев трудящихся, поскольку социалистическое строительство — это битва, а у вас ее почему-то не происходит. Вот почему она у вас не происходит?! Я скажу почему… Потому что вы тут развели круговую поруку, богадельню и мягкотелость! Вы хорошо устроились, ребята: ни классовых врагов у вас нет, ни тайных злопыхателей, ни отщепенцев, ни прочих ползучих гадов, которые только и думают, как бы подкузьмить мировому пролетариату. А между тем должны быть враги у нашего строительства, —  раз оно происходит, то обязательно должны быть у него враги, не может их не быть, как лежанки без тараканов!..

Один из красильщиков его перебил:

— Ты скажи прямо, что надо. А то мы не понимаем твоих отвлеченных слов.

— Надо, ребята, вот что: чтобы ухо держать востро! Во всех случаях производственной, общественной и личной жизни давайте проявлять классовую закалку и сигнализировать в соответствующие органы о вылазках притаившегося врага. Это, товарищи, вплоть до того, что если жена тебе не дает, то давайте посмотрим, с каких позиций она тебе не дает… Но главное, в каждом отдельном факте нашей бурной действительности нужно уметь бдительно выявлять ползучие тенденции вопреки. Вот у нас давеча товарищ Болтиков сгорел на работе — спрашивается, кто виноват в этом отдельном факте? С точки зрения оголтелого гуманизма, никто не виноват, виновато нервное перенапряжение, организационные срывы и горячительные напитки, которые с опозданием вскрыл товарищ Проломленный-Голованов, проявивший в этом деле притупление классового чутья. А с точки зрения диалектического материализма, инженер Болтиков безусловно пал жертвой ваших специалистов по электричеству, которым он не давал прохлаждаться в стремительные дни строительства данного предприятия; конечно, эти злостные электрики в отместку затащили инженера на каланчу и сбросили его вниз, чтобы лишить нас с вами ценного кадра, беззаветно преданного делу пролетариата. Правильно я обрисовываю ситуацию?

Собрание задумчиво промолчало, хотя по всему было видно, что народ проняли грозно-прозорливые председателевы слова, и только Проломленный-Голованов счел себя обязанным отозваться.

— Скорее всего, что правильно, —  отозвался он и мертвенно побледнел.

— А раз правильно, тащи этих сукиных детей на цугундер! А всем остальным — чтобы бесперечь сигнализировать на каждый отдельный факт!

И бригаду электриков в составе трех человек взяли действительно на цугундер, то есть засадили в холодную, оборудованную при отделении гормилиции, откуда их по очереди водили к Проломленному-Голованову на допросы. Допустим, приводят одного — начальник глуповской милиции говорит:

— Давай признавайся, что ты совместно с дружками инженера Болтикова вражески уходил.

— Рад бы признаться, —  отвечает электрик, —  тем более что признание очищает, да не трогал я Болтикова — вот в чем наша с тобой беда!

— Как же ты его не трогал, —  стоит на своем Проломленный-Голованов, —  когда по справкам ты мелкий собственник, то есть у твоего преподобного папаши был собственный домик, садик и огород! Разве ты можешь сочувствовать социалистическому строительству, когда теперь у тебя имущества полный ноль?! Конечно, ты затаил чувство против власти трудящихся и Болтикова вражески уходил!

Электрик тоже стоит на своем:

— Что хочешь со мной делай, —  говорит, —  товарищ начальник, а я не причастен к этому страшному преступлению!

— И сделаю — это ты даже не сомневайся! Вот как прикноплю тебе ухи-то к черепку, небось сразу заверещишь!

Электрик раздумывает с полминуты и отступает:

— Нет, —  говорит, —  такого испытания, чтобы ухи прикнопливали к черепку, я, наверно, не превзойду. Черт с тобой, считай, что я расправился с Болтиковым за домик, садик и огород…

После этого приводят другого электрика; Проломленный-Голованов ему то же самое говорит:

— Давай признавайся, что ты совместно с дружками инженера Болтикова вражески уходил. Один твой дружок уже раскололся. И между прочим, он показал, что ты дважды пытался подлить в компот председателю горсовета синильную кислоту.

— Знать ничего не знаю, —  отвечает другой электрик. —  Ни про инженера Болтикова, ни про синильную кислоту.

— Так я тебе и поверил! Да у тебя же на морде написано, что ты есть матерый враг власти трудящихся на местах! Но мы без сомнения сорвем твои коварные планы: вот как я сейчас вызову моих молодцов-милиционеров — они тебе покажут кузькину мать!

— Хоть регулярные войска вызывай, —  говорит на это электрик, —  а я со своей позиции не сойду.

— Сойдешь, как миленький сойдешь! Да еще от избытка чувств полгорода оговоришь в пособничестве твоим планам!

— А я говорю — не сойду!

— А я говорю — сойдешь!

Но второй электрик оказался крепким орешком, и, как ни колошматили его молодцы-милиционеры, добились они одного того, что у электрика внезапно отнялся язык; потом на суде он только мычал и дико вращал глазами, за что, по сути дела, и получил максимальный срок.

Зато третий электрик выказал полное понимание обстановки и объявил в ответ на требование сознаться, что это он «совместно с дружками инженера Болтикова вражески уходил»:

— Если Родине надо, чтобы именно я его уходил, то пускай будет так, что именно я его уходил. Я же сочувствую запросам исторического момента: раз такая развернулась борьба против чуждого элемента, то кто-то должен обязательно пострадать. И я готов пострадать ради политических установок, даже при том условии, что я кристально чист перед лицом самых широких масс. Кроме Болтикова можешь также мне приписать, что я постоянно подавал в сеть вредительское напряжение, торговал на базаре отравленным творогом и распространял слухи пораженческого порядка…

За делом электриков последовали многие другие уголовно-политические процессы, потому что глуповцы, вдохновленные председателем Милославским на очистительную борьбу, постоянно на кого-то сигнализировали. Так, начинающий стихотворец Грачиков сигнализировал, что якобы пролетарский поэт Бессчастный сочиняет по ночам поэму, извращающую централистскую линию царя Ивана IV Грозного, потом кто-то сигнализировал на самого Грачикова, ставя ему в вину шельмование лучших культурных кадров и растление малолетней племянницы Алевтины, потом поступил сигнал на молодцов-милиционеров, дубасивших настойчивого электрика, и даже был донос на бессмертного юродивого Парамошу, который по-прежнему безропотно, бессловесно нес свой древлероссийский крест. Словом, нешуточная завернулась очистительная борьба, ибо глуповцы держали ухо более чем востро. В результате стилистика глуповской жизни заметно переменилась: во-первых, народ по-человечески разговаривать перестал, как это уже раз было при Иване Осиповиче Пушкевиче, чтобы как-нибудь не проговориться на свою голову и не подвигнуть собеседника на сигнал, а разговаривал все больше посредством междометий и темных формул, вроде «в обстановке исключительного подъема всякий классово сознательный элемент, несмотря на временные трудности, должен в ударном порядке преодолеть в себе обывательское сознание», что, например, могло означать, что у говорившего до получки трех рублей не хватает; во-вторых, население Глупова значительно поредело, потому что не только Грачиков с Бессчастным исчезли в неведомом направлении, но и сгинуло великое множество рядовых горожан, которых довольно трудно было обвиноватить, вроде той самой молочницы, что нечаянно углядела у Шестого комиссара вышивку под стеклом. Просторно стало в городе, именно чисто, как-то прозрачно даже, точно его хорошенько пропесочили и вдобавок продезинфицировали купоросом, и только одно было скверно — с хлебушком пошли постоянные перебои. Вышел как-то в город председатель Милославский — глядь: один его подданный еле ногами передвигает, другой мимоходом за стенку держится, а третий вообще устроился себе под забором и только шевелит ввалившимися губами. Лев Александрович подходит к нему и спрашивает:

— Ты чего это, парень, здесь прохлаждаешься, в то время как идет очистительная борьба? Или тут имеет место обморок от постоянного недожора?

Тот ему отвечает, едва ворочая языком:

— В обстановке исключительного подъема всякий классово сознательный элемент… — и прочее в этом роде.

— Хорошо, —  говорит Милославский. —  Но в завтрашнем-то дне ты у меня уверен?

— В чем в чем, —  был ответ, —  а в завтрашнем дне я уверен беспрекословно.

— Во народ! —  воскликнул тут Милославский и сиятельно улыбнулся. —  Какие ему приключения ни организуешь, все ему трын-трава! Да чтобы мы с таким народом, да как мышь в крупу не ввалились в социализм — это, брат, шалишь, это, брат, извини-подвинься!

И все же как, со своей стороны, ни вдохновили глуповцы Милославского, его начал точить вопрос: каким образом и откуда на город свалился голод? Он думал над этим вопросом без малого трое суток, но постоянно сбивался на непереносимое международное положение. Тогда он вызвал к себе Проломленного-Голованова и сказал:

— Это что такое: почему у нас образовался такой всенародный голод на ровном месте?! Самостоятельно я ничего не могу понять… Вроде бы все давеча благоприятствовало изобилию зерновых, и вот на тебе — город живет исключительно верой в завтра!..

Проломленный-Голованов сказал, напугано потерев лоб:

— Я, честно говоря, впервые слышу про этот голод, но если он все же имеет место, то тут, без сомнения, очередная вылазка классового врага.

— Слушай, а этот пришибленный старичок, что у тебя в допре сидит, Парамоша этот, ничего про голод не объяснял?

— Молчит, старый хрен! Я ему и «ласточку» делал, и в стойке тринадцать суток держал — помалкивает, бестия, да и только! Правда, в самом начале он меня честно предупредил: я, говорит, еще пятьдесят лет молчать буду, а потом слово свое скажу…

— Да нет, конечно, это вылазка классового врага, который окопался в районе бывшей Болотной слободы, но мы это так называемое трудовое крестьянство безжалостно разгромим! Я на эту публику еще с прошлого века имею зуб. Просто из-за строительства и борьбы против чуждого элемента у меня до них руки не доходили. Но, как говорится, пробил их час, я им покажу, сукиным сынам, как морить голодом революционный пролетариат! Я, откровенно говоря, считал раньше так: раз мы в основном и целом осуществили предначертания в смысле диктатуры пролетариата, то хлеб обязан произрастать автоматически, сам собой, но, оказывается, без труда рыбку не вытащишь из пруда. Стало быть, и на этом фронте нам предстоят немыслимые труды…

— А по-моему, —  предположил Проломленный-Голованов, —  этот оголтелый класс не вписывается в нашу политическую платформу; может быть, нам вообще его упразднить?

— Нет, зачем же, пускай живут… Просто мы им устроим такую, я бы сказал, экспериментальную жизнь, чтобы эти куркули безусловно снабжали хлебом революционный пролетариат, а сами бы позабыли, зачем даны человеку зубы. Вот такая будет у нас стратегия на данный отрезок времени. Так что ты, товарищ Проломленный-Голованов, давай не тяни вола, а на легкой ноге собирай команду.

В предельно короткое время такая команда была сформирована и как-то в ночь с четверга на пятницу двинулась походом в сторону бывшей Болотной слободы во главе с самим председателем Милославским, который ехал в горисполкомовском автомобиле, держа на коленях обывательский граммофон; вместо присноужасного «туру-туру» из трубы вылетали бравурные звуки марша «Привет семнадцатому полку». Хотя и не такая уж грозная это была музыка, деревенские по старой привычке попрятались кто куда, и председателева команда вынуждена была приложить значительные усилия, чтобы повытаскивать народ из банек, подвалов, пунек и зарослей конопли. Когда, наконец, сельское население согнали на лужок, радовавший глаз при въезде в бывшую Болотную слободу, председатель Милославский взобрался на капот автомобиля, сунул руки в карманы «сталинки» и сказал:

— Ну, здравствуйте, граждане куркули! Сколько, как говорится, лет, сколько зим!..

Из тогдашних деревенских мало кто помнил фантастических путешественников, и большинство отнеслось к этому приветствию без настороженности, но все же в толпе мелькнула пара-другая лиц, скорчившихся в умильно-напуганные гримасы.

— Как живете-можете, —  продолжал председатель Милославский, —  пригревшись под орлиным крылом революционного пролетария?

— Живем — хлеб жуем, —  послышалось из толпы.

— То-то и оно! Передовой класс планеты, понимаете ли, перебивается с петельки на пуговку, а вы тут как сыр в масле катаетесь и разводите мелкобуржуазную идеологию на основе изобилия сельскохозяйственного продукта! Так, граждане, дело не пойдет, это я откровенно буду говорить, я вас вынужден буду привести в соответствующее состояние, потому как только беднейшее крестьянство может быть союзником пролетариату в борьбе за осуществление политических установок. А те, которые жрут от пуза, —  это, как вы хотите, притаившиеся враги. И мы, конечно, этих едоков возьмем в ежовые рукавицы. В то время как город, понимаете, шагает в будущее семимильными шагами, наша забубённая деревня остается на уровне Владимира Мономаха! Короче говоря, разоружайтесь к чертовой матери, перед властью трудящихся на местах, а то хуже будет!

Правду сказать, деревенские мало что поняли из отчаянной этой речи, но в души к ним закралось неприятное беспокойство. Какой-то разнузданный пахарь отважился на вопрос:

— Ты скажи, председатель, просто, народными словами — опять хлеб, что ли, будете забирать?

— Бесспорно будем! —  ответил Милославский и восклицательный знак прочертил в воздухе кулаком.

— А взамен чего?

— А взамен ничего! Взамен у вас будут социалистические отношения в аграрном секторе, районный уполномоченный и чтобы за околицу ни ногой!

С этими словами Лев Александрович показал деревенским районного уполномоченного — тонкого, вальяжного мужичка с парусиновым портфелем, который тот держал у груди, как мать единственное дитя.

— Вот этот ответственный товарищ, —  сказал Милославский, —  будет мне постоянно телефонировать, что и как.

— Это пущай, —  согласился все тот же разнузданный пахарь, —  но вообще нам не по сердцу такая аграрная политика — это же не политика, а разбой среди бела дня!

— Так!.. —  на лютой ноте произнес Милославский. —  А скажи-ка, братец, какое твое хозяйство?

— Хозяйство мое такое: от колоса до колоса не слыхать бабьего голоса.

— Значит, что ты идейный кулак, кулак, так сказать, по духу! И мы, конечно, от имени рабочего класса сотрем тебя в порошок! Вы у меня, граждане куркули, еще с восьмидесятых годов прошлого столетия на плохом замечании, со времен царя Гороха вы строите козни всяческому прогрессу! Ну ничего — я вас приведу в пролетарский вид! Для начала — взять этого зловредного хлебороба! —  И Милославский полководческим жестом указал на разнузданного пахаря, который был от страху ни жив ни мертв; ребята из председателевой команды схватили его под микитки, связали и приторочили к заднему бамперу автомобиля; Лев Александрович завел свой «Привет семнадцатому полку», и кавалькада тронулась восвояси.

По истечении некоторого времени Милославский звонит районному уполномоченному по военно-полевому телефону и говорит:

— Ну, как там продвигается борьба за преобразование деревни?

— Продвигается помаленьку, —  отвечает районный уполномоченный. —  Но пока еще эти отщепенцы смотрят довольно бодро. Уж я им и севооборот весь перекроил, и хлебные излишки вплоть до семенного фонда изъял из обращения, и сто двадцать душ кулаков разоблачил и распатронил до исподнего — все равно эти гады смотрят довольно бодро.

— Мало ты выявил вражеского элемента, —  говорит ему Милославский, —  поэтому эти закоренелые собственники и бодрятся. Я тут прикинул на бумажке: судя по упитанности тела, каждый второй должен у них быть вражеский элемент. И главное, помни генеральную линию: что есть деревня нового типа? —  деревня нового типа есть подсобное хозяйство при революционном пролетариате.

— Будет исполнено, —  отвечает районный уполномоченный. Через некоторое время Милославский опять звонит:

— Ну, как там продвигается борьба за преобразование деревни?

— Ваши указания выполнены, —  рапортует районный уполномоченный. —  Гораздо просторнее стало на селе, просто сказать, словом перемолвиться практически не с кем. Но оглашенный какой-то тут бытует народ — уж такие я им устроил удары судьбы, что, кажется, остается только головой в воду, а они песню поют:

На зеленой траве мы сидели,

Целовала Наташа меня…

— Действительно, прямо отчаянный это класс, недаром при царизме гнули его в дугу. Ну а какие мероприятия у тебя на повестке дня?

— Я их обложил налогом на все продукты питания, за исключением лебеды. Чтобы, значит, не очень-то зажирались, чтобы оставляли пролетариату чего кусать.

— А еще чего?

— А еще я им упразднил приусадебные хозяйства; это на тот предмет, чтобы поднять накал общественного труда. Так что пролетаризация села идет полным ходом!

— А еще чего?

— А еще ничего.

— Все-таки недостаточно инициативный ты работник, товарищ уполномоченный, вот что я тебе скажу! Размагнитился ты там на лоне природы…

— Эту самокритику я исключительно признаю! Готов выполнить любые указания сверху! Отца родного прикажете провести по мясозаготовкам — проведу и слова лишнего не скажу!

— Про отца это ты хватил, отца нам твоего не надо, да и жив ли он, нет ли — это еще вопрос. А ты вот каким мероприятием вдарь по классовому врагу: ты им устрой двадцатичасовой рабочий день, как при императоре Веспасиане. И не забывай про генеральную линию — покуда у хлебороба есть еще что-то кроме цепей, в лучезарное завтра он нам с тобой не попутчик…

В результате перестройки хозяйственной жизни бывшей Болотной слободы город Глупов действительно завалился различными продуктами растительного и животного происхождения, из-за чего личный авторитет председателя Милославского взлетел на беспрецедентную высоту. Потом еще Лев Александрович взял за правило первого числа каждого месяца понижать на копейку цены, благо слободской продукт не стоил практически ничего, и тем довел глуповцев до такого градуса обожания, что они задумали преподнести ему титул Отца Родного.

И вдруг на тебе — опять голод… День нет в городе хлеба, второй день нет в городе хлеба — на третий день Милославский звонит по военно-полевому телефону в бывшую Болотную слободу.

— Слушай, —  говорит он районному уполномоченному, —  что там у тебя происходит?! Организационные недоработки или запланированный саботаж?! Западная Европа, понимаешь, с ирландской картофельной трагедии не знает, что такое повальный голод, а у нас с этим делом постоянно не слава богу!.. Почему это такое?

— Я и сам не пойму, —  отвечает районный уполномоченный. —  Наверное, эти недобитки в аграрном секторе никак не подладятся под фасон артельного производства. То у них происходит массовый падеж мелкого рогатого скота, потому что, видите ли, очень буйствует молочай, то у них вместо ржи вырастает индийская конопля…

— Ваше решение? —  потребовал Милославский, переходя на зловеще-деловой тон.

После трепетной паузы районный уполномоченный отвечал:

— Может быть, взять всю эту вредную сволочь и по старинке перепороть?..

Милославский ничего не сказал на это, а немедленно командировал на место массового политического преступления Проломленного-Голованова, наказав ему привести село в надлежащий вид. Невозможно сейчас сказать, какие меры строгости и меры кротости им были употреблены, летописец умалчивает на сей счет, но с тех пор сельскохозяйственные продукты поступали в город бесперебойно — не исключено, что он и вправду мужиков по старинке перепорол. Понятное дело, что районный уполномоченный был арестован за организацию партии вольных хлебопашцев и вскоре умер в губернской тюрьме от цирроза печени, хотя спиртного на дух не выносил.

Из прочих достопримечательностей эры председателя Милославского следует остановиться на познавательной экспедиции в окрестные глухие, заболоченные леса. Ни с того ни с сего Льву Александровичу пришло на мысль, что в жизни города героики не хватает, что трудовые будни хорошо было бы тронуть романтическими цветами. То есть и красильная фабрика работает исправно на германском оборудовании, купленном за кованую кладбищенскую ограду, выдавая запланированный метраж сатинового кумача, и продовольствием город снабжается бесперебойно, и кое-что из культурных товаров, если исхитриться, можно приобрести, например парусиновые тапочки объединения «Скороход», и народ заласкан проникновенными речами до такой степени, что уже верит в песни, как астрономы в гелиоцентрическую систему, и, если в песне поется, что город может спать спокойно, город, точно зачарованный, спит спокойно, —  а вот героики, этакого горения на почве головокружения от успехов сильно недостает. Тут-то Лев Александрович и надумал снарядить познавательную экспедицию под водительством учителя черчения Ленского Василия Лукича. Никакой практической цели эта экспедиция не имела да и иметь не могла, поскольку, конечно же, нечем было поживиться в глухих лесах, а отправилась она так… как сообщал «Красный патриот», для расширения географического кругозора. Экспедиция плутала в лесах около полугода, потеряла примерно треть своего состава, утопила в болотах все снаряжение — словом, претерпела многие испытания. В начале седьмого месяца голубиная почта принесла в Глупов известие, что исследователи находятся на краю гибели, и Милославский был вынужден снарядить новую, спасательную экспедицию. По злой иронии судьбы как раз спасательная экспедиция и пропала, а познавательная спаслась, тем самым доказав всем благожелательно настроенным кругам, что человеку новой формации, у которого, как в песне поется, «вместо сердца пламенный мотор», никакие испытания не страшны. Город устроил первопроходцам головокружительную встречу, «Красный патриот» провозгласил их героями текущего исторического момента, а председатель Милославский подарил каждому по габардиновому отрезу.

Только сразу после закрытия торжественного митинга учитель Ленский попросил у Милославского аудиенции и вот что ему поведал: дескать, блуждая в глухих лесах, экспедиция набрела на самовольное поселение, которое не знает никакого начальства, не имеет понятия как о строительстве, так и об очищении рядов от чуждого элемента, и тем не менее прекрасно существует в согласии и довольстве. Это сообщение решительно вывело Милославского из себя: Ленскому он велел держать язык за зубами под страхом причисления к правым оппортунистам, а Проломленному-Голованову устроил жестокую нахлобучку за благодушие, близорукость и халатное незнание обстановки. Немедленно была сформирована третья, уже карательная экспедиция, которую возглавил Проломленный-Голованов, и учитель Ленский навел ее на самовольное поселение. Как оказалось, поселенцы жили на болоте примитивной коммуной, говорили на смеси офеньского и чисто литературного языков, вплоть до употребления таких книжных оборотов, как «прискорбный факт» и «отрадное обстоятельство», питались преимущественно ягодами да грибами, обходились без соли, но зато и вправду не знали никакого начальства; такой осуществленный идеализм был настолько противен запросам дня, что Проломленный-Голованов дотла сжег деревню, а идеалистов отконвоировал в город Глупов и заселил ими территорию бывшей Стрелецкой слободы, где в градоначальничество Василия Ивановича Лычкина был разбит плац для воинских упражнений; новоприбывшие повырыли себе землянки, и как только они хоть сколько-то обустроились, председатель Милославский моментально подключил их к строительству и борьбе, то есть, с одной стороны, бросил переселенцев на лесозаготовки, а с другой стороны, обязал их самостоятельно выявить недовольных, которых, по его расчетам, должно было обнаружиться не менее половины, однако новоприбывшие выказали стопроцентное недовольство, и поэтому Милославский их тронуть поостерегся. Впрочем, переселенцы и лес исправно заготовляли, кстати сказать, гнивший без дела вплоть до зимы сорок второго года, когда им начали топить печи, и в общественной жизни были тише воды, ниже травы.

Последнего подвига Милославского город снести не смог, ибо целый прозябавший народец Отец Родной умудрился приобщить к пролетарской цивилизации, и в тридцать девятом году соорудил ему прижизненный памятник, который был установлен посредине площади имени товарища Стрункина, ликом на восток, а задом к собору Петра и Павла. Такая признательность подданных пришлась Милославскому по душе, да и сам памятник был хорош; время от времени Лев Александрович распоряжался оцепить площадь, становился рядом со своим бронзовым двойником, принимал монументальную позу и спрашивал Проломленного-Голованова:

— Похож?

— Ну как две капли воды! —  изумлялся Проломленный-Голованов.

Как-то вышли они на площадь для очередного свидания с памятником, а вокруг такая пустынность, такая пришибленная тишина, что Милославский задумался и сказал:

— По-моему, социализм самое время провозглашать.

— А не рано? —  засомневался Проломленный-Голованов.

— Не рано, не поздно, а в самый аккурат. Ведь что такое социализм?..

Проломленный-Голованов почему-то виновато пожал плечами.

— Социализм — это когда тебе некому с ненавистью смотреть в спину.

И в тот же день он провозгласил социализм в передовице «Красного патриота».

Это была последняя акция председателя Милославского — вскоре он погорел, и причиной тому были его германофильские настроения. Правда, Гитлера он не жаловал, но вообще в благожелательных тонах отзывался о немецкой подтянутости, спортивном духе, военной активности на внешнеполитической арене и красном цвете имперского флага, который ему, видимо, что-то тайное навевал. Дошло до того, что, когда учитель Ленский, надо заметить, тронувшийся в результате двух экспедиций, осмелился в частной беседе ошельмовать третий рейх в геноциде и покушении на мировое господство, Лев Александрович отдал его под суд за антигерманскую пропаганду, и бедный учитель просидел в лагерях вплоть до победы под Сталинградом. Так вот, 29 июня сорок первого злосчастного года, когда уже пал Минск, председателя Милославского заманили в район и безо всяких расстреляли в тюремном дворе за целенаправленное уничтожение лучших людей, переписку с врагом народа Николаем Бухариным и капитулянтство перед лицом фашистской чумы. Уже взятый на мушку, Лев Александрович попросил позволения пропеть «Привет семнадцатому полку».

Этот удивительный конец председателя Милославского, если соотнести его с народническим началом и более насыщенным продолжением, возбуждает многие нешуточные вопросы, главный из которых состоит в том, как это из скромного подвижника культуртрегерского направления он превратился в мелкомасштабного тирана и самодура? Летописец по понятным причинам не касается этой материи и вообще избегает каких бы то ни было комментариев начиная с двадцать восьмого года, а только более или менее хладнокровно описывает глуповские непорядки, но в наше отчаянное время этот вопрос можно поставить со всей исторической остротой. Итак, в чем же причина падения маслобойщика Милославского с подвижнических высот до срамного политиканства?

Ответ на этот вопрос едва ли имеет смысл искать в тяжелой влиятельности на беззащитное русское существо строптивых запросов дня, потому что при всех прочих равных нашего соотечественника гораздо легче согнуть в дугу, нежели разогнуть его вечный карманный кукиш. То есть если ему что-то круто не по нутру, будь то татаро-монгольское иго, троеперстие, немецкое платье либо частная собственность на землю, воды и небеса, он вынесет любые надругательства над своими фундаментальными убеждениями, но скорее откусит себе язык, нежели подтянет чужому гимну. То есть в худые времена он и пакость сделает против совести, если обстановка потребует от него этого под страхом лишения живота, но он будет ни на золотник отвратительнее того, что требует обстановка. То есть нормальный русский человек в принципе не способен на коренные характерные превращения под диктатом запросов дня. Потому-то пертурбации типа «Вчера наш Иван огороды копал, а сегодня наш Иван в воеводы попал» чреваты последствиями самого бестолкового и антикультурного свойства главным образом в тех случаях, когда в воеводы попадает особенный род Иванов. Все дело в том, что далеко не всякий Иван-огородник способен попасть в воеводы даже при самом счастливом стечении обстоятельств, затем что он, допустим, излишне сочувственный, опечаленный человек или же, допустим, недостаточно деятельный человек, а если ненароком и попадет, то кончит свою политическую карьеру, как князь Василий Голицын, вздумавший еще в семнадцатом веке отменить крепостное право, либо как император Павел Петрович, который был настолько ветреным руководителем, что собрался упразднить войны как таковые, —  а именно до неприличия скоро и до безобразия драматично. Так вот этот самый аполитичный Иван-огородник — аполитичный в том смысле, что он решительно неспособен замахнуться на божий промысел человековождения и судьбоорганизации, —  как правило, гнушается воеводством, поскольку помимо ста сорока девяти гипотетических шариков у него в голове имеется еще и сто пятидесятый гипотетический шарик, который обеспечивает их совестливую структуру. И самое главное, структура эта у Ивана-огородника нерушима, как таблица Дмитрия Менделеева.

Более чем естественно, что в окружении таких меланхоликов в воеводы у нас идут преимущественно те Иваны из огородников, у которых сто пятидесятый шарик болтается без нагрузки, которые подвержены бурным реакциям с внешней средой и способны к обусловленно-свободному росту в наиболее выгодном направлении. А в каком еще направлении этому Ивану расти, когда для всех прочих Иванов он, конечно, немного жестокий бог, даже если он никакой не бог, а просто жулик, ибо земной человек не в состоянии видеть на три метра под землей, или, например, в одночасье ликвидировать страшный голод, или за два дня построить видообзорную каланчу? Разумеется, он в жестокобожеском направлении и растет…

Пир победителей

Вместо председателя горсовета в Глупове всю войну просидел военный комендант Зуев, почему-то во всякую погоду носивший прорезиненный плащ и бурки; поговаривали, что под плащом он прячет шпагинский автомат. Человек он был, в общем, безвредный и за всю войну обнаружил среди глуповцев только троих врагов: одна была старушка, которая на проводах сына спела разлагающую частушку:

Пресвятая Богородица,

Миленочка спаси,

На войне летают пули,

Ты их ветром относи;

другой был немецкий шпион, взятый на месте преступления, когда он срисовывал в блокнотик видообзорную каланчу, а третий черт его знает на чем сгорел, но то, что он был вредитель, —  известно точно; то ли он намеренно опоздал на работу, то ли под видом кражи малярной кисти нанес ущерб социалистической собственности, то ли еще что, но факт тот, что свои пятнадцать лет этот выродок схлопотал. Вообще при Зуеве с дисциплиной было… не строго даже, а вот как на строительстве египетских пирамид. Но глуповцы не роптали, понимая, что иначе с ними нельзя.

— По Сеньке шапка, —  говорили они. —  Раз мы такие истуканы, что, например, безнадзорную вещь не в состоянии обойти, —  даешь умопомрачительные срока?!

То есть уровень правосознания в годы войны был высок настолько, что Проломленный-Голованов сидел практически без работы.

Комендант Зуев сдал свои полномочия в начале сентября сорок пятого года, вскоре после того как в Глупов вернулись фронтовики. Всего их явилось семнадцать мужчин, из которых трое были глубокие инвалиды, и одна женщина, которую глуповцы прозвали — Военно-Полевая Жена. Естественно, город устроил победителям триумфальную встречу — посреди площади имени товарища Стрункина был накрыт стол со всевозможными яствами, как-то: картошкой в мундире, квашеной капустой, вареными яйцами, а также четвертными бутылями самогона. Но фронтовики были отчего-то неразговорчивы и мрачны; они никого не узнавали и налегали на самогон. Даже жизнерадостных мальчишек они гнали от себя прочь и на их канючные просьбы рассказать про войну отвечали словами:

— Да ну ее!..

Что-то на третьем часу гульбы в дальнем конце стола произошло некоторое смятение, вроде внезапно вспыхнувшего и тут же потухнувшего скандала; все так и подумали, что это чуть было драчка не приключилась в конце стола, но на самом деле это на пир явился Зеленый Змий. В тот раз он принял обличье фронтовика: на нем был китель без погон, диагоналевые галифе, поющие сапоги и плоская фуражка, заломленная на затылок. Несмотря на то что уж какое поколение глуповцев сменилось с той поры, когда искуситель в последний раз бесчинствовал в городе, все присутствовавшие на пиру шестым чувством постигли — это Зеленый Змий. Искуситель понял, что узнан, и начал куражиться; он сказал шестнадцать тостов подряд.

— Дорогие соратники и прочие тыловые крысы! —  например, говорил он. —  Мы свое дело сделали: разгромили лютого врага, изничтожили его логово и теперь имеем полное право пить до потери пульса. К чему лукавить: в этом благостном деле я вам задушевный товарищ, и вообще я первый помощник при горемычном вашем житье-бытье. Не скрою — была меж нами размолвка, но благодаря искрометной деятельности ваших орлов-руководителей опять вам без меня никуда, поскольку я есть теперь столп товарно-денежных отношений. Так за что, братцы, пьем… А вот за что: пусть этот пир будет пир вечный, пир до последнего человека!

На шестнадцатом тосте, посвященном всемирно-историческому значению «чудо-богатыря», новый председатель горсовета Феликс Анисимович Казюлин, присланный откуда-то очень издалека и поэтому не признавший Зеленого Змия за такового, не вытерпел и сказал:

— А не много ли вы на себя берете, товарищи победители?! Ишь какие прыткие: и врага они сокрушали, и логово его привели к нулю, и опять же замахиваетесь на всемирно-историческое значение!.. Осади назад! —  вот что я вам скажу, дорогие граждане! Вы думаете, что вы победители? Это мы победители, то есть те, кто стоял у государственного руля! А вы, ребята, просто-напросто исполняли гениальные предписания. Да еще вы их довольно халатно исполняли, потому что вопреки установке «на чужой территории и малой кровью» вы разгромили врага в непоказанные сроки и черт-те знает какой ценой! Короче говоря, это мы победители, а не вы! Вот мы-то и запируем! А вы все — марш картошку копать!

И все прямо из-за стола пошли по огородам картошку копать, включая самого Зеленого Змия, который малодушно перед новым председателем спасовал. За оголившимся столом, уже обезображенным в результате трехчасовой гулянки, остались только Казюлин и Проломленный-Голованов. Казюлин сказал:

— Эти-то чудо-богатыри, я гляжу, за войну разных мыслей поднабрались.

— Не без того, —  с тоскою в голосе отвечал Проломленный-Голованов. —  Да и как их не поднабраться, если они пол-Европы пешком прошли. Тут сейчас один пел с вражьего голоса: дескать, в Германии улицы с мылом моют… Я этого болтуна, наверное, приберу.

— Обязательно прибери! Вообще есть у меня такая думка, что мы народ несколько распустили. Ну, ничего: если мы с тобой культурного немца уконтрапупили, то неужели нам с родными лопарями не совладать?! Нет, я их в бараний рог согну, а своего достигну!

— Я тебе прямо скажу, товарищ Казюлин: мы тут с Милославским до тебя такого наворотили, что уже ничего нам не остается, как и в дальнейшем гнуть их в бараний рог. В результате строительства сейчас такая зыбкая наметилась ситуация, что ужасаться все должны власти трудящихся на местах, иначе нам с тобою несдобровать.

— Золотые слова! —  согласился председатель Казюлин. —  С завтрашнего дня начинаю всех ужасать.

Это свое обещание председатель Казюлин сдержал с лихвой и в такой трепет погрузил город, что глуповцы вынуждены были его крепко зауважать. Полюбить нового председателя они не то чтобы полюбили, но как было не проникнуться искренним чувством к государственному человеку, который, пожалуй, и строение атмосферы мог перекроить по желанному образцу? Такие несусветные подозрения навеяли им вот какие казюлинские дела…

Сначала председатель тем взял на испуг город, что обратно переселил в леса бывший безначальный народец, обнаруженный познавательной экспедицией, обвинив его в том, что-де в сорок втором году идеалисты жгли на лесосеках костры, приманивая немецких парашютистов: как это ни удивительно, в предательство переселенцев глуповцы поверили единогласно, невзирая на то что город был так же удален от линии фронта, как от китайской провинции Сичуань. Когда в сорок шестом году разразился внеочередной голод, Феликс Анисимович проанализировал положение в деревне, нашел, что здешнему хлеборобу слишком вольготно дышится, и распорядился реквизировать в пользу города всю наличную животину, за исключением только собак, кошек и тараканов, а чтобы деревенский народ от крайней бескормицы не разбрелся, велел обнести бывшую Болотную слободу колючей проволокой в три кола. Особое впечатление на глуповцев произвело поступление в свободную продажу убойной силы копеечного вина, которое начала производить красильная фабрика имени XI-летия Великого Октября; приятное изумление вызывало то обстоятельство, что вино это было намного дурнее водки, а стоило чепуху; немудрено, что многие в Глупове прониклись почтением к председателю Казюлину еще и как к выдающемуся химику, плюс блестящему экономисту, плюс радетелю о народном благосостоянии.

Затем случилась история с футбольной командой «Красильщик», которая в сорок седьмом году была сформирована Феликсом Анисимовичем из престижных соображений. Этой команде были созданы такие марсианские условия для личной жизни и совершенствования спортивного мастерства, что команда довольно скоро пробилась в первую лигу и поэтому слишком далеко зашла в понимании о себе. Одно время футболисты из «Красильщика» прямо-таки терроризировали город: они артельно буянили в ресторане, сразу после войны открытом при автобусной станции, регулярно били уличные фонари, раздевали до белья припозднившихся горожанок и даже стригли прохожих большими портновскими ножницами да еще издевательски требовали за стрижку четыре рубля пореформенными деньгами. Команда буйствовала до сезона пятьдесят первого года, когда она проиграла ярославскому «Шиннику» принципиальную встречу, за что председатель Казюлин и велел ее в полном составе арестовать. После многочисленных очных ставок, бесед с болельщиками и допросов, на которых, например, спрашивалось: «Ты почему, мерзавец, на шестнадцатой минуте не сделал передачу на правый край?» — команда получила в общей сложности 137 лет лишения свободы и была этапирована в Северный Казахстан; осужденные все были ребята юные, без царя в голове и, едучи в «столыпинце», всю дорогу орали песни.

Тренер же «Красильщика» был расстрелян лично Проломленным-Головановым; рано утром, только развиднелось, начальник милиции вывел тренера во двор допра и приказал:

— Становись на колени, фашистская морда!

Тренер сказал ему:

— Ни за что!

— Чудак… — молвил Проломленный-Голованов уже в иной интонации, сочувственной, даже покровительственной отчасти. —  Ты пойми, чудак, противно же падать на этот бетонный пол! Грохнешься, как куль с дерьмом, только шум от тебя пойдет. А на коленях стоючи — раз, и сковырнулся по-тихому, как заснул. Если желаешь, я тебе окажу товарищеское участие и кокну из «вальтера», а не из отечественного ТТ. Потому что из «вальтера» филигранная такая получается дырочка, будто кто ее просверлил, а из ТТ бац — и полголовы нету…

Эта последняя ласка подействовала на тренера таким образом, что умирал он, заливаясь благодарственными слезами [49].

В том же пятьдесят первом году Феликс Анисимович ввел в Глупове гражданскую униформу, с тем чтобы стимулировать единение народа вокруг его линии на острастку: мужчинам присваивались габардиновые костюмы темно-синего цвета в реденькую полоску, женщинам — те же габардиновые костюмы, но только юбочные, а не брючные, юношеству — «бобочки», то есть короткие курточки из вельвета, детворе — стилизованные матроски; кроме того, сильному полу предписывалось носить так называемый «политический зачес», а прекрасному полу — укладывать волосы этаким барашком, барашком. Проломленный-Голованов лично контролировал унификацию внешности горожан и серьезно опасался волнений на этой почве, но ни одного строптивца ему обнаружить не удалось, потому что в то время глуповцы больше всего на свете боялись подозрения в буржуазном индивидуализме.

И все же председатель Казюлин в глубине души побаивался того, что при показном единении вокруг его линии на острастку и якобы оголтелом коллективизме глуповцы таят против него некую заднюю мысль и только и думают, как бы расквитаться за перегибы с властью трудящихся на местах. Поэтому, то есть страха усугубления ради, Феликс Анисимович вскоре развернул широкую кампанию за искоренение задних мыслей, которая призвана была охватить все взрослое население. На практике это выглядело следующим образом: по средам и пятницам Особое присутствие в составе председателя Казюлина, начальника гормилиции Проломленного-Голованова и одного бессловесного мужичка по очереди заслушивало каждого взрослого глуповца и, судя по его ответам на разные каверзные вопросы, давало ему политическую оценку, из которой вытекало либо поощрение в виде отреза кумача местного производства, либо лишение свободы с непредсказуемыми последствиями. Большая часть глуповцев отделалась кумачовыми отрезами, так как на все вопросы эта часть отвечала междометиями или решительно невпопад и, стало быть, серьезной угрозы не представляла, но те, кто был способен связать десять слов в одно внятное предложение, нешуточно пострадали. Допустим, является такой глуповец на прием, а Проломленный-Голованов ему сразу обухом по голове:

— Ты,– спрашивает, —  товарищ, к какой диверсионной группе принадлежишь?

Глуповец, конечно, весь стекленеет от такого подвоха, но отвечает пока что твердо:

— Я, соколы вы наши, испокон веков был пролетарии всех стран соединяйтесь!

— А какие у тебя чувства к власти трудящихся на местах? —  вступает председатель Казюлин.

— На это я так скажу: будь у меня три головы, как у Змея Горыныча, я за данную власть все три и положил бы!

— Положим, что так… А вот насчет перебоев в свободной продаже с мукой и маслом — какая твоя позиция?

— Это, конечно, трудности роста плюс враждебное окружение.

— Ну а как у тебя обстоит с уверенностью в завтрашнем дне?

— И тут никаких сомнений!

Тогда Проломленный-Голованов с отчаянья подмигнет испытуемому и как бы по-свойски спросит:

— С женой-то аккуратно сосуществуешь или же имеешь что-то на стороне?

— На этом фронте, товарищи, честно говоря, у меня нелады, —  простодушно поймается балагур. —  Квелая мне какая-то попалась супружница, не боец! Поэтому, конечно, временами природа берет свое…

— В таком случае нет тебе доверия! —  скажет Казюлин не без злорадства. —  Сегодня ты, понимаешь, изменишь супруге, а завтра политическим установкам! Эй, кто там у нас человек с ружьем? Тащи его в каталажку!

И беднягу тащат волоком в каталажку.

Однако среди испытуемых попадались и такие истовые фигуры, что все у них было как по писанию, включая «не пожелай жены ближнего твоего». В таких критических ситуациях председатель Казюлин загадывал испытуемому загадку. Он спрашивал, что такое: «По-ихнему — чушь, несуразность, курьез, по-нашему — факт, соцударник, колхоз» — и если испытуемый не отгадывал, что это отрывок из поэмы Александра Безыменского «Трагедийная ночь», его также спроваживали в каталажку.

В результате кампании за искоренение задних мыслей в городе удалось нейтрализовать около тысячи потенциальных головорезов и диверсантов, но и этого Казюлину показалось мало: он велел Проломленному-Голованову взорвать ночью памятник Милославскому и обвинил в этой акции ночную смену рабочих с красильной фабрики; последние нимало не отпирались, понимая, что в сложившихся условиях это занятие праздное, и вслед за футболистами отправились в Северный Казахстан.

Впрочем, справедливости ради нужно заметить, что председатель Казюлин и меры кротости из виду не выпускал. Так, он обязал «Красный патриот» регулярно публиковать материалы о страданиях заморского пролетариата в тисках всяческого обнищания и разора. К чести глуповцев, они близко к сердцу принимали социально-экономические невзгоды заморского пролетариата, и примерно с пятидесятого по пятьдесят шестой год в городе только и было разговоров, что о трагедиях, которые разыгрывались по ту сторону баррикад. Допустим, стоило над Калифорнией пронестись урагану, повлекшему человеческие жертвы и неисчислимые разрушения, как уже глуповцы при встрече вместо «как поживаете» спрашивали друг друга:

— Вы слыхали про ураган, который пронесся над Калифорнией?

И слышали в ответ:

— Это какой-то ужас! Вообще несчастная какая-то страна, эта Америка. Все у них не слава богу: то жизнь дорожает, то негров вешают, то вот теперь, понимаете, ураган!..

— Жалко американцев, по-человечески жалко. Вот сейчас в Калифорнии остались они на бобах, а у них, наверное, даже ломбардов нету, чтобы зипунишко какой-нибудь заложить…

— Какое там ломбарды — у них и зипунишко-то небось один на все западное побережье!

Другой мерой кротости было открытие в Глупове театра оперетты; председатель Казюлин с легким сердцем закрыл филармонию, открытую еще Стрункиным, тем более что на концерты заезжих музыкантов в последнее время разве что пьяные забредали, и в мобилизационном порядке собрал труппу опереточников, к которой в малой части подключились и местные силы, и были привлечены силы со стороны. В течение всего казюлинского председательства в театре шли две музыкальные комедии на сугубо индустриальные темы, однако по ночам, исключительно для председателя и начальника гормилиции, давалась «Фиалка Монмартра» с канканом и переодеваниями непосредственно на сцене, что, впрочем, могло быть истолковано и как поиск в области драматического искусства; на этих спектаклях Казюлин с Проломленным-Головановым сидели в десятом ряду с полевыми биноклями в руках и были серьезны, как на маневрах.

Наконец председатель Казюлин время от времени закатывал грандиозные празднества для народа с бубликами, духовой музыкой, докладами о международной обстановке и шествием физкультурников; только предварительно он запирал троих инвалидов войны в сарае, существовавшем при здешнем базаре, где обычно хранились весы и гири, —  это на тот предмет, чтобы инвалиды своим скорбным видом не омрачали всеобщего торжества.

Последней акцией Феликса Анисимовича было второе избиение медицины: в пятьдесят третьем году председатель ненароком подхватил насморк, а в глуповской горбольнице ему диагностировали бронхит; поскольку лечить его начали новомодными антибиотиками, у председателя вдруг открылась жестокая аллергия, и он заподозрил местную медицину в покушении на убийство; все работники горбольницы, включая нянек и сторожей, были, конечно, обвинены в коллективном заговоре против власти трудящихся на местах и расстреляны поголовно. Самое интересное, что, поскольку здравоохранение в городе некоторое время отсутствовало вообще, казюлинская аллергия таинственным образом переросла в желтуху, и председатель скоропостижно скончался в своей загородной резиденции.

Когда народ разболтался уже до такой степени, что начал судачить о чисто человеческом облике своих бывших руководителей, в городе обозначился слух, что Феликс Анисимович в быту был скромен необычайно, что якобы после себя он не оставил ничего, кроме именного нагана, казенной мебели и кое-какой одежки, что его излюбленным кушаньем была демократическая гречневая каша со шкварками, что единственная вольность, которую он себе изредка позволял, представляла собой обыкновенную товарищескую шалость: Феликс Анисимович накачивал водкой Проломленного-Голованова и заставлял его сутки напролет играть на трофейном аккордеоне.

Для полноты впечатления об этом периоде истории города Глупова остается только упомянуть о явлении, никак не запланированном в ходе реализации линии на острастку, а просто даже явлении решительно неожиданном, —  именно о таком разгуле уголовной преступности, которая была здесь не слыхана со времен принятия христианства. Летописец этого периода никак не объясняет такого резкого падения нравов, а просто свидетельствует, что в послевоенные годы глуповцев не только по ночам обворовывали, грабили и раздевали, но что и днем проходу не было от ворья. Дело дошло до того, что у самого Проломленного-Голованова на ходу срезали кобуру, а в начале пятьдесят третьего года произошло открытое сражение между бандами Сашки Соловейчика и Зеленого Змия, который к тому времени для вящей конспирации и на красильную фабрику устроился, и прописку глуповскую получил, и обзавелся подругой жизни; с этой-то подруги все и пошло — Сашка Соловейчик для острастки соперника отрубил ей голову колуном, Змий, в свою очередь, спалил Сашкину развалюху вместе со всем семейством, а там уже распря встала на такую серьезную ногу, что в ход пошла чуть ли не артиллерия.

Эта междоусобица — случай, разумеется, вопиющий, но что касается непосредственно распоясавшегося ворья, то дело тут, вероятно, в том, что тридцать пять лет бескомпромиссной борьбы против собственности вообще не могли пролететь бесследно; или же просто-напросто дело в том, что жизненный уровень глуповцев в послевоенные годы вырос до такой степени, что у них уже появилось чего украсть.

Глуповцы за границей

После кончины Феликса Анисимовича Казюлина, точнее после его похорон, во время которых, между прочим, было задавлено четырнадцать человек, как-то донельзя сделалось очевидно, что дальше так продолжаться уже не может, что Глупов более не в состоянии жить по-прежнему, иначе тут вовсе не останется населения и в праздном положении окажется власть трудящихся на местах. Кроме того, в результате строительства и невзгод военного времени в полное запустение пришла хозяйственная жизнь города: красильная фабрика имени XI-летия Великого Октября по-прежнему выпускала сатиновый кумач, который годился разве что на пионерские галстуки и закупался облпотребсоюзом только из-за того, чтобы обеспечить красильщикам кусок хлеба, кустарь измельчал и не выносил на рынок практически ничего, кроме глиняных копилок в виде кабанчиков, свистулек из дерева да мочала, коммунальное хозяйство претерпело такой упадок, что даже проспект имени Стрункина зарос посредине муравой, а по обочинам камышом; о ситуации, сложившейся на территории бывшей Болотной слободы, даже жутко упоминать: тамошний народ из числа тех, кто вовремя не озадачился разбежаться, щеголял в опорках, как во времена обоюдного террора, поставлял городу исключительно каленые семечки, а сам питался сусликами и дикими голубями, потому что даже лебеда, зараза, и та уже не росла. Короче говоря, вдруг глуповцам стало ясно: еще один такой любимец народа, как Феликс Анисимович Казюлин, и город исчезнет с лица земли.

И тогда депутат горсовета Беляев Илья Ильич, человек неплохой, даже совестливый где можно, но малоприметный в прежние времена и только однажды упомянутый в глуповской летописи по тому поводу, что в ходе кампании за истребление задних мыслей он состоял членом Особого присутствия, отчаялся на своего рода переворот. Тут надо оговориться, что после смерти председателя Казюлина власть в городе как-то сама по себе перешла к Проломленному-Голованову; если бы он повел себя хоть сколько-нибудь политично и не вздумал немедленно продемонстрировать свой характер, то наверняка быть ему новым председателем горсовета, однако за те полтора месяца, что этот неистовый человек простоял у власти, он такого понатворил, что глуповцы его образу правления ужаснулись; достаточно будет сообщить, что Проломленный-Голованов первым делом завел себе натуральный гарем из артисток опереточного театра, которых он держал взаперти на своей квартире, и целых полтора месяца театр был закрыт якобы на ремонт.

И вот собирается внеочередная сессия горсовета. Депутаты все в бостоновых костюмах смирно дожидаются Проломленного-Голованова и только изредка нервным движением приглаживают свои «политические зачесы». Проходит полчаса, час, а начальника гормилиции нет как нет, и все уже начинают побаиваться, а не ввел ли он тем временем в городе военную диктатуру…

Проломленный-Голованов как чувствовал, что внеочередная сессия горсовета собирается неспроста, что ему депутаты готовят пакость, и поэтому явился на сессию с ручняком; он сел за стол президиума, установил пулемет стволом в зал, пригладил виски и спросил сокровенным голосом:

— Ну, какая там у нас, ребята, повестка дня?

— Повестка дня такая, —  сказал депутат Беляев и в смятении три раза стукнул по столу пресс-папье: — О вредительской деятельности правого уклониста и агента империалистической разведки Проломленного-Голованова!..

Начальник гормилиции внимательно посмотрел на Илью Ильича и стал разворачивать в его сторону пулемет. Депутаты, наводнившие зал, в страхе попадали в проходы между креслами, но Илья Ильич не сдрейфил, не растерялся, а по-простонародному запустил в Проломленного-Голованова первым предметом, который под руку подвернулся, —  именно пресс-папье. Не боевая эта канцелярская принадлежность угодила Проломленному-Голованову прямо в висок, и он повалился со стула как нечто неодушевленное. Какие, однако, непоказанные и наивные предметы иногда обеспечивают верх одного политического направления над другим.

Понятное дело, что на внеочередной сессии горсовета Илья Ильич Беляев был единогласно избран новым водителем глуповского народа с самыми широкими полномочиями. Этих полномочий Илья Ильич вовсе не добивался, а, напротив, депутаты ему их, если можно так выразиться, всучили, потому как программу, выработанную на сессии, без самых широких полномочий было не одолеть. Вообще депутаты заметно взбодрились после устранения Проломленного-Голованова, и даже кто-то из них осмелился запросить:

— А нельзя ли на прежнее руководство критику навести с точки зрения текущего исторического момента?

— Это полный вперед! —  согласился Илья Ильич.

— В таком исключительном случае я вот что скажу, товарищи депутаты: это было не руководство, а глупая тирания и саботаж социалистического строительства!

— Ну, это вы уже слишком, —  отозвался Илья Ильич. —  Но вообще я предлагаю всех посаженных и казненных считать пострадавшими ни за что.

— Как же ни за что?! —  взмолился еще один депутат. —  Эти ребята гикнулись именно что за что! За то, что они собственными руками, так сказать, выпестовали своих тиранов и палачей.

Кто-то добавил:

— Ведь до чего мы из-за этих гадов дожились, товарищи депутаты! Это только с глубокого перепоя можно выдумать такой город, где нет ничего, кроме каленых семечек! Я думаю, надо просто всем миром встать на колени и попросить прощения у наших детей: дескать, простите, дети, что мы вас родили именно в данной точке земного шара.

На все это Илья Ильич угрозливо заявил:

— Я вас, товарищи, беру на карандаш в смысле каверзных разговоров. А остальным скажу так: конечно, нюансы были, чего уж там лицемерить, но ведь жизнь продолжается несмотря ни на что, —  я правильно говорю? Поэтому, товарищи депутаты, имеется следующее предложение: давайте начнем жизнь сначала, как будто и не было ничего. Ведь как бывает в жизни: разойдутся муж с женой, потом опять сойдутся, она ему и говорит: «Давай, Вася, начнем все сначала, навроде мы снова молодожены…» То же самое и у нас — все начинаем снова. А кто старое помянет, тому глаз вон!

— Это в каком же смысле? —  поинтересовался кто-то из депутатов.

— В переносном! —  зло ответил Илья Ильич.

В общем, все сошлись в том мнении, что сессия удалась. Главное, новый председатель горсовета понравился депутатам, и это немудрено, так как Илья Ильич человеком казался смирным, незлобивым — человечным, и вообще единственным существенным его недостатком было незаконченное среднее образование.

Заручившись чрезвычайными полномочиями, председатель Беляев первым делом взялся за красильную фабрику имени XI-летия Октября. Он трое суток прожил на фабрике и пришел к заключению, что вся беда этого предприятия состоит в том, что слишком узка номенклатура его продукции. Тогда он распорядился, чтобы вместо сатинового кумача фабрика выпускала две разновидности тканей: белую, украшенную формулой нитрита натрия, и голубую, в бледно-розовый упаднический цветочек. Директор фабрики Курдюков было возразил председателю, что это, дескать, какая-то не наша, размагничивающая расцветка, но Илья Ильич поставил его на место.

— Будьте шире, товарищ Курдюков, —  впрочем, весело сказал он. —  И давайте верить в нашего рабочего человека: неужели вы думаете, что советский рабочий проникнется буржуазным духом из-за какого-то там розового цветочка? Тем более что я предлагаю изображать не какую-нибудь там водяную лилию японской модификации, а простонародную нашу мальву…

Хотя и не то чтобы оголтело радикальным было это преобразование, но и вал пошел круче, и даже ни с того ни с сего поднялась производительность труда, чего и сам Беляев не ожидал. Правда, некоторая перетасовка технологических карт выбила фабрику из квартального графика, и главк прислал бесноватую телеграмму, дескать, или вы, гады, сушите сухари, или давайте план…

Председатель Беляев так отреагировал на бесноватую телеграмму:

— Вероятно, товарищи из центра недооценивают нашего человека и безграничные возможности власти трудящихся на местах.

Сколько там, Курдюков, у нас не хватает рабочих дней, чтобы с честью окончить квартальный план?

— По самым скромным подсчетам — двенадцать суток.

— Лады, —  сказал Беляев и повелел солнцу остановиться.

Солнце затрепетало как-то, потом остановилось как припечатанное и простояло в заданной точке ровно двенадцать суток. Впоследствии в научных кругах было немало толков о беспримерном этом явлении, каких только гипотез не понавыдвигали ученые разных стран, однако в конечном итоге на Западе все свелось к Иисусу Навину, на Востоке — к предсказаниям крушения системы колониализма, а в Москве решили, что это опять мутят воду американцы.

Разобравшись с производством — причем это все легко, весело, с огоньком, —  Илья Ильич подумал, что пришла пора покончить в городе с бандитизмом. На место Проломленного-Голованова он назначил одного рабочего-общественника по фамилии Филимонов и приказал ему в ударном порядке очистить город от преступного элемента. К счастью, об эту пору банды Сашки Соловейчика и Зеленого Змия настолько потрепали друг друга, что в рассуждении грабежей в городе стояла сравнительно тишина, и случаи обезглавливания людей уже по-настоящему удивляли, то есть обстановка сама по себе значительно облегчала задачу новому начальнику гормилиции, и, если бы не рабочая гордость, он вообще переждал бы, покуда бандиты друг друга окончательно изничтожат. Но, с другой стороны, активной борьбе с преступностью помешало одно неожиданное обстоятельство… Как-то председатель Беляев углядел на проспекте Стрункина одну молодую пару, которая ему чем-то не приглянулась; он долго не мог понять, чем именно его неприятно смутила эта, в общем-то, банальная пара, но потом он сообразил, что все дело в вопиющей игривости их костюмов: на шее у молодого человека был какой-то отчаянный трехцветный платок, а на девушке — мятежно-короткая юбка, хотя и пошитая из патриотического, нитрито-натриевого материала. Недолго думая Илья Ильич подскочил к этой паре, сорвал с юноши трехцветный платок, ободрал у девушки подпушку юбки и потом еще несколько раз повторил подобную самовластную операцию, бродя по городу в задумчивом возмущении; он никак не мог взять в толк, откуда и как просочилась в Глупов эта одежная ересь с глубокой политической подоплекой. Добравшись до телефона, Илья Ильич позвонил в милицию.

— Слушай, Филимонов, —  сказал он в трубку, —  в городе беспорядки. Ну, не то чтобы форменные беспорядки, как в какой-нибудь там Айове, а все-таки беспорядки. Неоперившиеся юнцы, понимаешь, позволяют себе появляться на улицах без малого в ковбойских костюмах, а ты небось спишь, какаду кусок?! Бодрствуешь, говоришь… значит, хреново бодрствуешь, если у тебя в городе свирепствует такой незрелый в идеологическом отношении карнавал! Ведь это же настоящая вылазка, если не хуже! Так что изволь принять эффективные меры, чтобы у меня ни одна собака не вылезла на улицу в подстрекательском виде, не то я тебя быстро окорочу!

То есть в самый разгар борьбы против уголовного элемента глуповская милиция была брошена на мятежные юбки и отчаянные платки, и поэтому Зеленый Змий с Сашкой Соловейчиком еще довольно долго в городе жировали. Но и борьба с одежной ересью не пошла: уж как только Филимонов со своими милиционерами ни изгалялся — и конфисковывал на почте журналы мод, и устраивал облавы на носителей подстрекательских туалетов, и даже пару сроков влепил заезжим студентам, щеголявшим в положительно невозможных штанах, —  за идеологическую диверсию, —  ан как носили в Глупове туалеты враждебного образца, так по-прежнему и носили, хоть ты всех неоперившихся юнцов в кутузку пересажай. В общем, плюнул Илья Ильич на одежную ересь, плюнул и примирился, и это был первый случай безусловного поражения власти трудящихся на местах; остановить бег дневного светила — это она могла, а перед прыщавыми десятиклассниками — спасовала.

А тут еще у председателя Беляева как-то состоялся с некоторыми глуповцами огорчительный разговор; в то время как Илья Ильич, стоя посреди площади имени товарища Стрункина, глядел на видообзорную каланчу и прикидывал, к чему бы эту дылду приспособить с политической подоплекой, его окружили некоторые глуповцы; один из них прокашлялся и сказал:

— Значит, есть к вам, товарищ председатель, такой народный вопрос: куда вообще держим курс?

Илья Ильич подозрительно помолчал, а потом ответил:

— Да все туда же — в лучезарное завтра, это без изменений.

— А как насчет хотя бы терпимого сегодня? —  поинтересовался кто-то еще и потупил глаза, испугавшись собственного вопроса.

Третий добавил в примирительной интонации:

— Обувки бы какой, одежонки, чтобы не военно-полевого покроя, все-таки не сорок четвертый год, и, конечно, чего кусать.

— Ну, вы, товарищи, вообще! —  сказал Илья Ильич, неподдельно обидевшись и искренне огорчившись — Откуда эти обывательские настроения?! Какая одежонка, какая обувка — вы что, товарищи, опупели?! Наш с вами лозунг: «Все для победы лучезарного завтра над сегодняшним бездорожьем!» И, как говорится, никаких гвоздей! Так что зарубите себе на носу: человек текущего исторического момента есть не цель, но средство, а вы мне талдычите про обувку!..

— Нет, я средством окончательно отказываюсь быть! Ну куда это годится — сорок лет, и все средство…

— А куда ты денешься? —  отчасти даже ласково поинтересовался Илья Ильич. —  На Марс мы пока еще не летаем, а на Северный полюс я тебя просто не отпущу…

— Ну, тебе виднее, —  послышалось в ответ. —  Ты вон, говорят, на двенадцать суток солнце остановил…

С этими словами глуповцы повздыхали и разошлись, а Илья Ильич впал в тяжкие размышления, так как его донельзя огорошил этот — если подойти к вопросу с точки зрения исторического материализма — общественный эгоизм. Нужно было что-то предпринять, чтобы поднять настроение масс, укрепить веру в учение о лучезарном завтра, и тогда он решил построить в Глупове новое здание горсовета. Не исключено, что в этом направлении он выдумал бы что-то еще, но как раз накануне у него на приеме побывал один полоумный изобретатель, который предложил его вниманию проект многоэтажного дома на воздушной подушке — это в целях самопередвижения. Его-то председатель Беляев и задумал осуществить.

Что-то очень скоро, чуть ли не через пару месяцев, —  оттого что на стройке работали шабашники из Армении, —  в самом центре Глупова, на площади имени товарища Стрункина, уже стояло новое здание горсовета, которое действительно существовало в подвешенном состоянии, оно как бы парило над грунтом и тем самым эмблемизировало возвышенность устремлений, а также способность власти трудящихся на всевозможные чудеса. У парадного подъезда была приколочена бронзовая табличка с надписью: «Первое в мире сооружение на воздушной подушке. Охраняется государством». Над фронтоном же Илья Ильич распорядился поднять транспарант, который гласил: «Лучезарное завтра наступит завтра», —  правда, изустно он честно предупредил, что второе «завтра» следует понимать не так прямолинейно, как хотелось бы некоторым отчаянным головам.

С течением времени, впрочем, здание приосело, и даже как-то скособочившись приосело, но на первых порах оно взбудоражило общественное мнение, глуповцы восторгались:

— Ё-моё! —  с гордостью говорили они друг другу. —  Вот это Беляев дал прикурить маловерам, вот это я понимаю — идеи в жизнь!

Илья Ильич в эти дни радостный ходил, возбужденный, запросто обменивался рукопожатиями с рядовыми глуповцами, и только от нечаянной встречи с бессмертным юродивым Парамошой на его восторг легла тень; юродивый был, правда, в изодранном макинтоше, но по-прежнему тихо и как-то страдальчески сидел на ступеньках храма Петра и Павла.

— А ты почему не разделяешь всеобщий подъем? —  весело спросил его председатель.

Парамон смолчал.

— Ишь какой задумчивый! —  пошутил Беляев — Прямо как это… как его… Архимед! —  И прошел дальше, но на душе отчетливо легла тень.

В последнюю очередь Илья Ильич обратил свой, так сказать, перелопачивающий взор на бывшую Болотную слободу. Он явился туда в сопровождении свиты, на всякий случай вооруженной ручными гранатами, походил по полям, заглянул на якобы свиноферму, посетил несколько изб и пришел к заключению, что тамошнее хозяйство приведено в полное запустение и разор. Вслух Илья Ильич ничего тогда не сказал, да и некому было говорить, потому что сельский люд от него попрятался, но по возвращении в город он спешил свиту возле нового здания горсовета и сказал ей речь:

— Есть такое мнение, товарищи, что коллективное хозяйствование на территории бывшей Болотной слободы дало прямо противоположные результаты. И я не знаю, почему это такое, поскольку строительство новой деревни шло соответственно установкам. Но очень может быть, что над указанной территорией разверзлась озоновая дыра и это непосредственно сказалось на размахе товарного производства. Какие будут предложения, собственно говоря?

Не последовало предложений.

— Ну, конечно! —  продолжил Илья Ильич. —  Только у Беляева могут быть предложения, единственно у Беляева существует голова на плечах, один Беляев должен думать за целый город!..

— Да, собственно, на то народ и выдвигает из своих недр мудрых из мудрых, —  обмолвился Филимонов, —  чтобы было кому решать.

— Гм! —  промычал сердито Илья Ильич, но глаза его зажглись горделивым светом.

— В таком случае, —  сказал он, —  предлагаю следующее решение… Читал я, братцы, в центральной прессе, что за границей произрастает такое хлебное дерево, которое еще в восемнадцатом столетии культивировал капитал. Прямо, знаете, такое дерево как дерево, вроде нашего дуба, а на нем чуть ли не булки произрастают по семь копеек! Так, может быть, того, ребята, рванем за границу, закупим там саженцы этого самого хлебного дерева, и, как говорится, гуляй, Василий!..

— Помнится, с этим хлебным деревом, —  сказал один мужичок из свиты, —  у английских империалистов вышла какая-то неприятность: то ли бунт, то ли кораблекрушение, то ли просто неурожай… Я к чему это говорю: как бы и нам, ребята, не проколоться.

— Ты тоже сравнил! —  сказал на это Илья Ильич. —  То английские империалисты, а то власть трудящихся на местах! Мы, ядрена корень, спутники запускаем, не сегодня завтра перейдем на полную автоматизацию труда, а ты нам предлагаешь проколоться на пустяке… Ты думай прежде, чем выступать, какаду кусок!

— А я так полагаю, —  сказал Филимонов, —  что товарищ Беляев выдвинул гениальное решение — чего уж там лицемерить.

Илья Ильич подумал-подумал и сказал:

— А кстати, чего это у нас простаивает постамент? —  И намекательно указал пальцем на остатки памятника председателю Милославскому, взорванного Проломленным-Головановым в казюлинские деньки.

Свита изобразила возмущенное удивление и вообще дала понять председателю, что его намек принят.

Что-то около года ушло у глуповцев на переписку с центром относительно заграничной командировки, месяца два на сборы, и ранней весной шестьдесят третьего года экспедиция таки отправилась за границу. Включая Илью Ильича всего делегировалось пятеро работников горсовета, и это непродуманное число впоследствии привело к политическому скандалу.

Поскольку о тамошней жизни глуповцы имели зыбкое представление, они экипировались, как говорится, на все случаи жизни: они запаслись провизией, памятуя о голодающем пролетарии зарубежья, прихватили резиновые сапоги и кое-что из теплой одежды, чтобы противостоять нападкам стихии, видимо, держащей все-таки нашу сторону, потому что она как заведенная обрушивала на Запад всевозможные катастрофы, канистру водки, чтобы глушить тоску по родине, а на предмет провокаций — два охотничьих ружья ижевского производства.

Ну, прибыли глуповцы за границу; прошлись по улицам, заглянули в магазины, побывали в трущобах, посетили луна-парк — и все это с таким величавым видом, точно перед ними не явь, а галлюцинация или как будто у себя дома они из луна-парков не вылезают, и все же, по чести говоря, наши глуповцы от изобилия товаров первой необходимости, блеска и половодья огней, дороговизны и проституток несколько ошалели. Вернулись они в гостиницу, расселись кто где, раскрыли по банке рыбных консервов, и потек между ними следующий разговор:

— Вот, сволочи, устроились! —  сказал один горсоветский. —  Не жизнь у них, а картинка… А дома, как подумаешь, куры под забором несутся, в дождь ни конному не проехать, ни пешему не пройти — я уже не говорю о нашей деревянной архитектуре…

— А регулярные кризисы перепроизводства? —  возразил Беляев. —  А неуверенность в завтрашнем дне? А социальные контрасты? А, наконец, цены на продукты питания? Ты видел, какаду кусок, сколько у них килограмм мяса стоит? —  это же по-нашему за одну отбивную месяц работать нужно!

Другой горсоветский добавил к этому:

— Да еще какой-то мужик посреди тротуара на скрипке играл за деньги! Вы его приметили, товарищи, —  ведь это же форменная нищета и унижение человеческого достоинства! Пускай у нас под заборами куры несутся, но чтобы побирушничать под видом музыканта — такого у нас при всем желании не увидишь.

— Но, честно говоря, —  сказал третий горсоветский, —  я не думал, что местный пролетариат добился такого благосостояния. Слушайте, ведь у них же одних штанов, наверное, сто разновидностей продается, это же не укладывается в голове!

— Лопух ты! —  сказал четвертый горсоветский. —  Они же нарочно нашили столько штанов, чтобы отвлечь трудящихся от борьбы за свои права! А вообще-то, товарищ Беляев, я предлагаю взять со всех нас подписку о неразглашении — на всякий пожарный случай…

— Это мысль, —  согласился Илья Ильич. —  Но все-таки давайте кончать базар. Мы сюда приехали не лалы разводить, а спасать родимое сельскохозяйственное производство. План работы будет такой: мы втроем, —  тут Илья Ильич указал на тех горсоветских, которые только что наводили критику на западный образ жизни, —  отправляемся на поиски хлебного дерева, а вы двое, —  тут он указал на своих нестойких соотечественников, —  сидите в гостинице, глядите в окошко и остерегаетесь провокаций.

— Это почему же такая несправедливость? —  воскликнули эти двое.

— А потому, —  слукавил Илья Ильич, —  что если мы снова появимся на улице впятером, то люди подумают, что русские высадили десант. Так что сидите в гостинице, и чтобы палец на спусковом крючке, а то эта публика горазда на провокации!..

Итак, тройка, возглавляемая Беляевым, удалилась, а двое оставшихся стали глядеть в окошко, держа ружья на изготовку. Они прождали своих товарищей ровно четыре дня; первый день они еще держались, хотя глядеть в окошко им обрыдло, а даже не надоело, и все больше налегали на домашнюю колбасу, но на другой день нахлынула тоска по родине, и они принялись за спиртное. Пьют они водку, разливая ее из канистры в родные эмалированные кружки, изредка с ненавистью поглядывают в окно и ведут между собой глубоко национальные разговоры…

— Хлеб ихний есть, конечно, нельзя — это сплошная химия, а не хлеб.

— Что хлеб?! Ты посмотри, какие у них бесчувственные рожи! К исходу четвертых суток они допились уже до видений:

то им мнится, что горничная разбрызгивает в номере отравляющее вещество, то им чудится, что за стенкой переговариваются агенты; кончилось это тем, что к ним нечаянно ввалился тоже подвыпивший иностранец, который ошибся дверью, —  они возьми и дай предупредительный залп со всех четырех стволов. Разумеется, немедленно прибыл наряд полиции, и приятелей доставили в тамошний капэзэ.

Самое любопытное, что в этой каталажке они повстречали пропавших своих товарищей, которые уже третьи сутки сидели тут за нарушение общественного спокойствия, с чего они, собственно, и пропали.

— Как, и вы тут, ребята! —  в пять глоток вскричали глуповцы и бросились друг к другу в радостные объятия.

Когда стихли первые восторги, Илья Ильич поведал, как и за что их взяли.

— Значит, таскаемся мы по ихним магазинам, —  рассказывал он, и в голосе его было классовое чувство, смешанное с тоской, —  спрашиваем везде про хлебное дерево, а они про него, по-моему, даже и не слыхали. Я покуда молчу, тем более что во всем остальном у них полное изобилие, но потом я все-таки не сдержался; прямо встал я посреди ихнего магазина и говорю: «А еще называется общество потребления — элементарного хлебного дерева и то у вас нет!» Тут ко мне подлетает какая-то ненормальная продавщица, потому что она по-русски разговаривала, как Юрий Левитан, наверное эмигрантка. И говорит: «Вы нам, пожалуйста, не снижайте конкурентоспособность. Все у нас есть вплоть до противозачаточных средств. Это вы просто спросить толком не в состоянии». Я отвечаю: «Конечно, все у вас есть, как не быть, когда вы в хвост и гриву эксплуатируете пролетария и слыхом не слыхивали, что такое освободительная война. У нас из-за этой треклятой войны избы по сию пору соломой крыты, едрена корень, а вы тут как сыр в масле катаетесь и даже какие-то противозачаточные средства у вас в ходу! Вы же, —  говорю, —  гады, легли под Гитлера практически без борьбы, вы же тут все удавитесь за копейку — еще бы у вас существовал дефицит на товары первой необходимости!..» Словом, подпустил я им, стервецам, политико-массовой работы… Продавщица говорит: «А это уже коммунистическая пропаганда. У нас, конечно, свобода слова, но голос Кремля нам положительно режет уши». Я говорю: «Это еще не коммунистическая пропаганда, а разминка перед стартом. Вот сейчас пойдет коммунистическая пропаганда. Товарищи, —  говорю, —  долой частное предпринимательство и эксплуатацию масс средствами капитала! Мы у себя уже давно снизили этим гадам конкурентоспособность до практического нуля. А вы все резину тянете, даете потачку цивилизованным кровопийцам…» Однако они мне не дали договорить: налетели какие-то фашиствующие молодчики, потом полиция подоспела, и началось дело под Полтавой… Правда, я им тоже пару витрин порушил.

— А как тут вообще условия содержания? —  спросил один из тех глуповцев, что были доставлены из отеля.

— Мне сравнивать не с чем, —  ответил Илья Ильич, —  я в тюрьмах не сидел.

— Я сидел, —  объявил один из тех глуповцев, что вместе с Беляевым в полицию угодил. —  Я и в Лефортове сидел, и в Бутырках сидел, и даже в «Крестах», что в городе на Неве. Что я вам скажу… Тут у них, конечно, сравнительно богадельня.

— Это точно, —  подтвердил другой глуповец. —  Вот глядите — я сейчас даже закурить стрельну у ихнего вертухая.

С этими словами он ткнул в рот указательным пальцем и обратился к дежурному полицейскому:

— Эй, мусью, выдай-ка закурить!

И полицейский действительно угостил его сигаретой.

— А вы говорите, не богадельня! —  на торжественной ноте заявил глуповец, закурил сигарету, развалился на скамейке, как бы на нарах, и даже песенку зэковскую запел то ли от избытка, как говорится, чувств, то ли от нахлынувших воспоминаний:

— Гоп-стоп, Зоя,

Кому давала стоя?

— Начальнику конвоя,

Не выходя из строя…

В каталажке нашу делегацию продержали недолго, потому что в дело вмешалось консульство, чем-то там поблазнило местным властям, и глуповцев отпустили.

Перед отбытием восвояси они закупили-таки саженцы хлебного дерева, о которых из-за своих злоключений без малого позабыли; ребята из консульства навели их на соответствующий магазин, и делегация приобрела целый самолет этого спасительного растения.

Вернулись они назад как раз к посевной кампании, и председатель Беляев издал приказ засадить хлебным деревом все имеющиеся угодья вплоть до футбольного поля, которое пустовало с того самого дня, как команда «Красильщик» была репрессирована за два безответных гола. Деревца принялись, зацвели, но к началу уборочной кампании никаких на них не выросло булок по семь копеек, а выросло что-то такое, что в рот-то было противно взять.

Илья Ильич неистовствовал:

— Ну гады, ну кровососы! —  ругался он. —  Просто обвели вокруг пальца добродушного советского человека и тем самым совершили новую диверсию против нашего многострадального аграрного сектора!.. Нет, я поеду им морды бить!..

И председатель Беляев отправился в центр за визой.

Это случилось примерно в тот период, когда, скособочившись, приосело новое здание горсовета. То ли оттого что здание приосело, то ли оттого что в некоторых кругах были возмущены авантюрной аграрной политикой председателя, то ли оттого что за время правления такого свойского мужика народ осмелел, даже можно сказать, подразболтался, но за спиной Ильи Ильича потихоньку сложилась своего рода партия, решившая отстранить его от кормила. И вот когда Илья Ильич отправился в центр за визой, в Глупове собралась чрезвычайная сессия горсовета, и фактически власть в городе взяли эти самые некоторые круги. Их представляла публика, имевшая какой-то реальный вес, а именно начальник гормилиции Филимонов, директор здешнего торга Паровознюк, городской прокурор Бадаев и еще одна темная личность по фамилии Экзерцис; к этой компании было попытался примазаться Зеленый Змий, к тому времени принявший облик торговца луком, но фактической его власти придать формальные полномочия все же остереглись.

Поскольку это, конечно, чепуха, чтобы советским городом правил такой альянс, и поскольку народ не понял бы коллективного управления, то некоторые круги хитроумно пошли на следующую подставку: они заказали в Череповце искусственного человека, раскрасили ему физиономию в соответствующие цвета, одели в генеральский мундир и всем говорили, что будто бы это новый председатель горсовета Андрей Андреевич Железнов.

Искусственный человек

Итак, дело дошло уже до того, что место председателя горсовета занял искусственный человек, то есть затейливая машина, в чем-то пересекающаяся с градоначальником Брудастым Дементием Варламовичем, который, как известно, содержал в голове органчик. Металлический председатель был исполнен на уровне новейших технических достижений: он имел автономную систему питания, но мог работать и от сети, был внутри напичкан разными японскими штучками, в зависимости от программы он приятно шевелил бровями, улыбался, делал ручкой и даже говорил речи, настолько, правда, механические, неживые, что и слова-то вроде бы наши, исконные, а понять ничего нельзя. По праздникам и прочим торжественным оказиям искусственного человека выставляли на балконе нового здания горсовета: он делал ручкой и громкоговорительно произносил приветствия, состоявшие из одного только наречия — «Хорошо!».

Это многостранно, но последний городской пьяница знал, что Глуповом управляет искусственный человек. И ничего; то есть еще чуднее будет, пожалуй, то, что при этом глуповцы чуть ли не от души почитали металлического председателя за живого, или стремились почитать его за живого, или, на худой конец, верили в то, что искусственный человек тоже способен властвовать, тем более что некоторые круги постоянно долдонили населению: Андрей Андреевич-де, напротив, редкой живости существо. Вообще что-то диковинное стало твориться, как только к власти пришли некоторые круги: куда только подевалось горделивое историческое сознание, околопраздничный настрой, веселое головотяпство — все это как рукой сняло, и вдруг население Глупова впало в какую-то окаянную прострацию, как если бы его чем-нибудь опоили. Между прочим, это не исключено, что его именно опоили, поскольку вскоре после устранения Беляева, который до конца своих дней содержался под домашним арестом, в городе возникло подпольное винокуренное производство, получившее кодовое прозвание «самтрест» по аналогии с известным государственным предприятием: в конце концов Сашка Соловейчик с Зеленым Змием согласились на мировую и, забросив традиционные способы грабежа, переквалифицировались в подпольные фабрикаторы дешевого кальвадоса, который они гнали из гнилых яблок, куриного помета, толченой пемзы. С негласного дозволения некоторых кругов, задобренных многотысячной взяткой, «самтрест» развернул широкую продажу своей продукции, а поскольку, кроме каленых семечек, иной гастрономии в городе по-прежнему не водилось, глуповцы вынуждены были налечь на «самтрестовский» кальвадос, благо кое-какие калории в нем все же существовали. В результате Глупов сразила эпидемия в своем роде, какая-то морока обуяла здешнее население; синдром ее представляли следующие признаки: полное безразличие к окружающей действительности, клептомания, нездоровая говорливость, раздвоение личности [50], благостные воспоминания об эпохе председателя Милославского и возвращение таких кроваво-реликтовых оборотов, как: «А еще общественник!» или: «Значит, вы не желаете разоружаться перед властью трудящихся на местах?», страсть к срезанию углов и разрушению всего того, что только разрушению поддается. Так что это даже поразительно, что, несмотря на нездоровые настроения, при металлическом председателе город продолжал жить и работать, что по-прежнему функционировал трамвайный маршрут, действовал водопровод, телефонная связь, и как ни в чем не бывало в положенное время на площади имени товарища Стрункина вспыхивали бледные фонари. То есть некоторые круги худо-бедно, а скорее всего автоматически, по инерции продолжали отправлять власть и даже более того — в это время в Глупове зачем-то были построены молокозавод и собственный телецентр; вот пришла ребятам фантазия построить у себя в Глупове собственный телецентр, и построили телецентр. Однако больше всего было похоже на то, что некоторые круги только делают вид, что управляют городским хозяйством и своими подданными, как дети делают вид, будто они путешествуют, сидючи на стульях, сдвинутых в виде межпланетного корабля; вроде бы все у них, как положено, и физиономии такие, будто они точно путешествуют во вселенной, а на самом деле они сидят на стульях, сдвинутых в виде межпланетного корабля. Видимо, город в то время подошел к той роковой черте, когда управлять им уже было практически невозможно или же некоторым кругам было не до того. Нет, наверное, все-таки именно невозможно стало городом управлять, потому что власти предержащие указывали и коров в бывшей Болотной слободе кормить консервированным минтаем, и обеспечить рабочей силой молокозавод, и увеличить скорость движения трамваев, и очистить проспект Стрункина от зарослей камыша — ан все их указания растворялись в воздухе «как сон, как утренний туман».

Взять хотя бы начальника гормилиции Филимонова: хищения личной и общественной собственности приобрели в Глупове настолько безобразные, истинно болезненные размеры, что бороться с ними было бессмысленно, как с саранчой, и, конечно, Филимонов только делал вид, что оправдывает свои деньги. Примером тому может служить хотя бы история с судаком.

Начинается эта история тем, что некто Тишкин, человек, в общем, со стороны, легкомысленно решил наладить снабжение Глупова свежей рыбой, именно судаком. С рыбой в городе издавна было плохо, то есть, строго говоря, ее не было вообще, если не считать того сверхъестественного случая, что в пятьдесят четвертом году сюда неведомыми путями завезли полторы тонны «морского черта». После продолжительных и изощренных мытарств этот Тишкин выбил-таки у властей разрешение на организацию артели по разведению судака. Поскольку в перспективе артели светили доходы, никак не оскорбляющие звание человека, —  условие было такое, что каждую пятую тонну рыбы артель имела право реализовывать от себя, а не сдавать горторгу по копейке за килограмм, —  моментально была выкопана целая сеть прудов, и малек закишел в ключевой воде. Года два артель перебивалась с петельки на пуговку, но потом пошла продукция да еще в таком чуждом объеме, что город был буквально завален рыбой: судака продавали за бесценок на каждом углу, и в конце концов дошло до того, что рабочих красильной фабрики обязали брать судака по пятьдесят килограммов в месяц — зарплату без этого не давали. Некоторые круги терпели-терпели, а потом указали Филимонову разобраться. Филимонов вызывает к себе Тишкина и говорит:

— Ты что же это делаешь, мать твою так?!

— Как что? Рыбу даю, —  в простоте отвечает Тишкин.

— Да, но сколько ты ее даешь — вот в чем вопрос! У нас, понимаешь, такое государственное предприятие, как молокозавод, дает в день два килограмма масла, а ты нас лично, можно сказать, задушил своим судаком! Ты вообще знаешь, чем это пахнет?

— Не знаю, —  в простоте отвечает Тишкин.

— Идеологическим подкопом это пахнет, потому как выходит, что государственное предприятие — это одно, а индивидуальный сектор — совсем другое. И потом: сколько у тебя артельщик получает на круг?

— Двести рублей, —  в простоте отвечает Тишкин.

— Сколько-сколько?!

— Двести рублей…

— Ну что тебе на это ответить… Думаю, что тюрьмы тебе, Тишкин, не миновать.

Тишкин тюрьмы и вправду не миновал, но об этом после. Между тем выход живой продукции достиг у артели такого уровня, что торговать в городе судаком стало уже бессмысленно, так как он ничего не стоил. Тогда Тишкин стал потихоньку вывозить судака в соседние регионы, но Филимонов, прознав об этом, сделал Тишкину нагоняй.

— Ты что, парень, совсем рехнулся? —  вкрадчиво спросил он. Разговор для вящей острастки происходил в камере капэзэ. —  Ты, наверное, совсем плохой, если не понимаешь, что вот узнают в центре про нашу рыбодобычу и наложат план от достигнутого, а у нас и без этого дел хватает. Одним словом, или сворачивай свою лавочку, или я тебя посажу, или экспортируй своего треклятого судака в консервированном виде на какие-нибудь Сейшельские острова…

Идея насчет Сейшельских островов неожиданно Тишкина вдохновила, и он даже начал кое-какие работы в указанном направлении, но внезапно уперся в жесть для консервных банок; в заводе он этой жести не обнаружил в радиусе примерно тысячи километров. Пришлось строить собственную металлургическую фабричку с прокатным производством, и вскоре тара потекла в соответствующем количестве. Но, как говорится, пришла беда, отворяй ворота — нежданно-негаданно возникла проблема баночных этикеток: по таинственным причинам ни одна типография региона не бралась печатать для артельных консервов эти самые этикетки; Тишкин уже было договорился с 1-й Образцовой типографией, однако в последний момент свободные мощности загрузили воспоминаниями о Мичурине, и сделка не состоялась.

Как раз об эту пору в Глупов завернул передвижной зверинец, и то обстоятельство, что артель открыла собственную типографию, не привлекло внимания в некоторых кругах. На беду, полиграфическое дело пошло у Тишкина так успешно, что заодно было решено издать двухмиллионным тиражом переписку Ивана Грозного с князем Курбским. Собственно, на этом артельщики и сгорели, то есть они подставились и сгорели: когда прошел первый приступ интереса к зверинцу, в некоторых кругах прочитали артельную книжицу, подыскали в ней подрывные высказывания против власти трудящихся на местах и под этим соусом договорились покончить с тревожной тишкинской артелью. Филимонов завел уголовное дело по обвинению Тишкина и компании во взятках, хищениях общенародной собственности в особо крупных размерах и пропаганде монархических настроений. Директор горторга Паровознюк обеспечил королевский банкет для судей и адвоката. Прокурор Бадаев представил свидетелей: кого-то он улестил, а некоторых строптивцев разок-другой запер на ночь в клетке с гиенами — они перед таким напором и спасовали. Роль Экзерциса в этом деле темна; вообще на первый взгляд его функция заключалась лишь в том, что он держал зонтик над искусственным человеком в случаях непогоды.

Суд был скорым, жестоким и бестолковым: пруды постановили от соблазна засыпать, артельщики получили от десяти до пятнадцати лет строгого режима с конфискацией имущества, Тишкина приговорили к исключительной мере наказания и расстреляли как раз накануне московской Олимпиады. Конфискованное имущество, понятное дело, поделили меж собой некоторые круги.

Этот прискорбный случай показывает, что к концу семидесятых годов глуповские власти безобразничали, как им вздумается, и самым бессовестным образом наживались, но безобразничали только по той причине, что ничего другого им, по сути дела, не оставалось, так как управлять городом серьезным манером было уже практически невозможно, а наживались из озорства, безо всякого практического расчета, ибо купить на уворованные деньги все равно было нечего, а за границу после беляевских похождений глуповцев более не пускали.

В это же время были отмечены попытки массовой эмиграции глуповцев в соседние регионы, которые рисовались сравнительно благополучными в их расстроенном воображении, однако потом Филимонов организовал круглосуточное оцепление, и вырваться за городскую черту удалось немногим; можно сказать, что это непатриотическое движение было в корне пресечено.

А в восемьдесят первом году некоторые круги озадачило одно неприятное происшествие, в котором отозвалось обещанное фантастами восстание роботов. Видимо, Экзерцис, на поверку оказавшийся обыкновеннейшим программистом и ответственным за аплодисменты, —  с начала семидесятых вместо бодрящей музыки глуповские громкоговорители передавали нескончаемые аплодисменты — заложил в искусственного человека не ту программу, и он вдруг потребовал:

— Желаю, чтобы кочевые народы мне саблю преподнесли.

Во избежание скандала некоторые круги заманили в Глупов делегацию хазарских писателей, вошли с ними в сговор не совсем чистого свойства, и те преподнесли металлическому председателю натуральную саблю златоустовской фабрикации.

Невзгоды на производстве

Во времена металлического председателя производственная жизнь города Глупова докатилась до той срамной точки, когда вроде бы и станки урчали, и крутились разные роторы, и народ на работу таскался, и тем не менее производство носило какой-то метафизический характер, поскольку на выходе, как правило, оказывалось то же самое, что и на входе, а то и вообще не оказывалось ничего. Прямо это было не промышленное производство, а пресловутая египетская корова. Вот возьмем для примера молокозавод — ведь тут до чего дошло: привезут с утра четыре тонны молока из бывшей Болотной слободы, рабочий люд отломает смену по расценкам пятнадцать копеек в час, а на выходе, точно на смех, —  два килограмма масла…

Такой метафизический характер производства, скорее всего, объяснялся тремя причинами: первая — народ сильно разбаловался, забурел, и то ему подай, и это, иначе у него на общественно полезную деятельность руки не подымаются, а нету ничего, ни этого, ни того; вторая причина — ублюдочные технологические процессы, выдуманные еще в тридцатых годах врагами народа, за которые они, как известно, и поплатились; третья причина — эпидемия маниакально-депрессивного психоза, которая свалилась на Глупов во времена металлического председателя.

К счастью, охватила она не всех, точнее, к несчастью, охватила она не всех, потому что тех бедолаг, которые ее избежали, жизнь наказала так неправедно и жестоко, что уж лучше бы и они за компанию поболели.

Кое-какие сведения об этих страдальцах можно почерпнуть из «Красного патриота», в котором их по первое число ославили и умыли. Вот Чайников Дмитрий Иванович, бывший начальник цеха на красильной фабрике имени XI-летия Великого Октября; когда-то, говорят, был милый молодой человек в очках на носу, придававших ему вдумчивое выражение, и при вечной фуражечке набекрень, восьмиклинке, которая в свое время пользовалась популярностью у таксистов. Спустя же года два после выхода в свет статьи «От очернительства к саботажу» Дмитрий Иванович представляет собой оборванное, донельзя запуганное существо в разных ботинках, но по-прежнему при очках, в нескольких местах перевязанных красной ниткой; общее впечатление от него было такое, что этого человека нужно мыть, мыть, мыть. Подумать только: какие злобные превращения, какая недружественность судьбы! Но самое замысловатое… и даже не замысловатое, а тревожное, настораживающее — это то, что началось с естественного стремления к лучшему, и тут прямо трудно не подивиться мудрости того русского мужика, который первый сказал: «От добра добра не ищут», подивиться, несмотря даже на то что это, собственно, не мудрость, а хитрость, и не просто хитрость, а хитрость раба.

Так вот все началось с того, что Дмитрий Иванович Чайников как-то пришел к директору фабрики Курдюкову и намекнул:

— Вы не находите, Василий Петрович, что у нас на фабрике во всем прослеживается застой?

— Не нахожу, —  сказал Курдюков. —  Все идет согласно квартального плана и штатного расписания. А собственно, что ты имеешь в виду?

— Я вот что имею в виду: инициатива сверху отсутствует, инициатива снизу отсутствует, рационализации никакой.

— Ты мне давай не наводи тень на плетень, ты мне скажи, что ты предлагаешь конкретно.

— Конкретно я предлагаю новый почин. Как его назвать, я еще не придумал, да это и не важно, но суть его в том, чтобы все начали человечно относиться к своей работе.

Директор Курдюков тяжело вздохнул и посмотрел в потолок. По существу, он был неплохой и кое в чем даже самоотверженный человек, но маниакально беспокоился за репутацию своей фабрики и во всем усматривал ей угрозу. Кроме того, уже несколько лет как с ним стряслось что-то непонятное, иррациональное: бывало, сидит он себе, сидит и вдруг начнет сочинять стихи…

— Знаешь что, Чайников, —  сказал директор, —  иди работай!

Однако Дмитрий Иванович не оставил своей идеи. На ближайшем производственном совещании, которые бог знает для чего и собирались один раз в квартал, он выступил с речью и примерно полчаса говорил о том, как было бы хорошо, если бы все человечно относились к своей работе. Его речь произвела издевательское впечатление, и ее даже не зафиксировали в протоколе. Дмитрий Иванович обиделся и написал письмо в областной комитет профсоюзов.

Результат этого послания выдался неожиданный: директора Курдюкова обязали поддержать чайниковский почин, и он за это Дмитрия Ивановича крепко возненавидел. Между тем сам Чайников уже охладел к почину, справедливо положив, что его непременно утопят в бумагах бюрократические затейники, и поэтому ударился в рационализацию: он выдумал такое приспособление, которое в несколько раз ускоряло процесс крашения тканей и вообще устраняло брак. Приспособление это до того было простым, что чудно?, как до него не додумались умники из отраслевого научно-исследовательского института: стоило только создать в красящем веществе магнитное поле, как сразу в несколько раз ускорялся процесс крашения тканей и вообще устранялся брак; соленоид, мощный источник тока — вот и всё, по сути дела, приспособление. Первые же опыты дали такие блестящие результаты, что технологи за головы схватились, предвосхитив все будущие тяготы и разные беспокойства.

Как только было написано техническое обоснование, Дмитрий Иванович явился к директору Курдюкову. Момент для визита был выбран до крайности неудачный, потому что уже другой день как из директора перли лирические стихи, и ему было ни до чего.

— Вот какое дело, Василий Петрович, —  сказал Чайников и разложил свои бумаги под носом у Курдюкова. —  Если в красильном баке создать электромагнитное поле, то общий эффект составит пятьсот процентов.

Курдюков с ненавистью посмотрел Дмитрию Ивановичу в глаза.

— Одно плохо, —  продолжал Чайников, —  я тут навел соответствующие справки, и оказалось, что это уже будет не рационализаторское предложение, а открытие.

«Плохо» — это было не то слово. Бедствие, коллективное несчастье — вот что несло красильной фабрике чайниковское открытие, и Курдюков полез в карман за скляночкой с валидолом. Потом он как бы заинтересованно поднялся из-за стола, немного походил вокруг Дмитрия Ивановича, остановился и посмотрел ему в глаза с тем кротко-горестным осуждением, с каким добряки смотрят на негодяев. И вдруг он начал нервно принюхиваться к Чайникову, вытянув шею и неприятно шевеля ноздрями, ровно легавая, почуявшая добычу.

— Послушай, Чайников, ты что, выпил, что ли?

— Нет, Василий Петрович, с какой стати?.. Я вообще не пью.

— А почему тогда от тебя пахнет?

Дмитрий Иванович глупо пожал плечами.

— Вот что я тебе скажу: чтобы это было в последний раз.

— Да не пил я!

— А я тебе говорю, чтобы это было в последний раз!

На ближайшем производственном совещании директор Курдюков выступил с речью.

— Товарищи! —  сказал он. —  Тут у нас на фабрике завелись некоторые писатели, которые марают честь нашего предприятия. Мы этим писателям, конечно, дадим по рукам, чтобы им неповадно было порочить заслуженный коллектив. Полторы тысячи человек, понимаете ли, работают, а один мерзавец на них клевещет! Но мало этого: он еще изобретает велосипед и мешает нормальному течению технологического процесса! Да еще на работу поддатый ходит!.. Нет, так дело, товарищи, не пойдет, мы этого писателя доведем если не до тюрьмы, то обязательно до сумы…

В скором времени зловещие посулы директора Курдюкова стали осуществляться. Сначала в дежурном журнале оказались выдраны те листы, на которых были записаны результаты чайниковских экспериментов, затем таинственно исчезло техническое обоснование, наконец кто-то соленоиду, как говорится, приделал ноги. После этого за Дмитрия Ивановича взялась специальная комиссия, которая после продолжительных разбирательств объявила его склочником, клеветником, шарлатаном и злостным нарушителем производственной дисциплины. Тут как раз подоспела статья «От очернительства к саботажу».

В тот день, когда вышла эта статья, Дмитрий Иванович в первый раз в жизни выпил: перед обеденным перерывом к нему подошел сменный мастер с двумя бутылками кальвадоса и предложил: «Давай, что ли, Иваныч, выпьем по-нашему, по-национальному, то есть с горя?» — и Дмитрий Иванович напился до безобразия. Во второй раз он выпил вот по какому случаю: кто-то нарочно понизил в баках уровень красящего вещества, и смена выдала шестьсот метров брака; директор Курдюков объявил Дмитрию Ивановичу выговор и положил удержать стоимость бракованных метров из чайниковской зарплаты. В третий раз он выпил для храбрости, так как он собрался пойти к Курдюкову и сказать ему подлеца. Он вошел в директорский кабинет и сказал:

— Ну, Василий Петрович, вы вообще!..

— Постой! —  воскликнул Курдюков. —  Да ты никак опять пьян?!

— Я выпил, это правда, —  сознался Дмитрий Иванович. —  Под вашим руководством святой сопьется.

— Ну, ну, ну! —  сказал Курдюков и сделал предупреждающий жест рукой. —  Не надо перекладывать с больной головы на здоровую. Если ты алкоголик, то давай лечись или иди от нас к чертовой матери, а измываться над коллективом мы тебе не позволим!

Дмитрий Иванович приметил, как плотоядно загорелись курдюковские глаза при слове «лечись», и решил уйти, что называется, по собственному желанию, побоявшись, как бы директор не организовал ему принудительное лечение.

Что с ним впоследствии сталось, уже известно. Желающие могут ежедневно его наблюдать около винного магазина в компании бессмертного юродивого Парамоши и сумасшедшего Огурцова.

Об этом Огурцове тоже есть что любопытного сообщить. Во-первых, он не просто сумасшедший, а некоторым образом общественное явление, если можно так выразиться, социалистический сумасшедший. Во-вторых, сумасшедшим он был не всегда.

Вообще история его помешательства запутанна и темна. То есть не так уж она и темна, но, когда Огурцов берется ее рассказывать, у него выходит неразбериха. Или он в принципе никакой не сумасшедший, ибо лицом он свеж, уныло интеллигентен да еще и задумчиво улыбается правым уголком рта, —  возможно, он просто косноязычен и под этим предлогом валяет ваньку.

По словам Огурцова, тронулся он еще в юности: после окончания средней школы он пошел работать грузчиком на молокозавод, вместо того чтобы поступить в Тимирязевскую академию, где у него имелась могущественная рука; что его дернуло оказать такое причудливое предпочтение молокозаводу, он объяснить не может.

Молокозаводские сразу взяли Огурцова на замечание: как-то в столовой он выразил претензию в связи с тем, что из тарелки борща у него вычерпнулся шуруп; Огурцов заявил претензию заведующей производством, на что ему было сказано:

— Ничего, срубаешь, все-таки не дворяне…

— Вот именно что дворяне, —  ответил Огурцов, и его сразу взяли на замечание.

Потом у него произошел скандал с бригадиром, который устроил ему разнос из-за отказа бежать в магазин за водкой. Огурцов сказал тогда бригадиру:

— Вы не смеете на меня кричать, грубиян какой!.. Бригадир побледнел от удивления и спросил:

— Что ты за принц такой, что тебе слова сказать нельзя? Или у тебя высокопоставленная родня?

— Родня у меня среднепоставленная, обыкновенная, —  сказал Огурцов, —  но, если хотите знать, мой прапрадед участвовал в восстании декабристов. Он был субалтерн-офицером третьей роты лейб-гвардии Московского полка. На Сенатской площади его смертельно ранило в грудь, и Михаил Бестужев перевязал ему рану своим носовым платком.

Бригадир сказал:

— Был тут у нас один до тебя — трижды герой вселенной и главнокомандующий пулеметными войсками восточного полушария. На него тоже нельзя было голос повышать — на живого человека с монтировкой кидался.

В дальнейшем Огурцов дал еще несколько поводов своим товарищам по работе заподозрить его в душевном заболевании. Например, он наотрез отказался воровать масло и молоко. То есть никто, конечно, воровать его открыто не понукал, но неучастие в перманентном разграблении молокозавода всем казалось подчеркнутым, нарочитым и, стало быть, подозрительным с точки зрения практического ума.

Бригадир говорил:

— Это все от самомнения и космополитизма. Надо быть простым человеком и любить свою родину — за это тебе все сойдет с рук, хоть ты родную мать с кашей съешь. Вот возьмем меня: я обожаю нашу страну, потому что человеку, понимающему свою выгоду, она предоставляет неограниченные возможности. А ты, Огурцов, кончишь трижды героем вселенной — попомни мои слова.

Огурцов задумывался над этим пророчеством, и у него в голове шевелились пугающие сомнения, от которых мурашки бегали по спине.

Наконец, случилось то, чем его запугивал бригадир. В восемьдесят третьем году на глуповский молокозавод нагрянул народный контроль из области, и директор Красильников распорядился немедленно избавиться от трех центнеров масла, не проходившего по бумагам, каковое масло и было сожжено в заводской котельной истопником. На несчастье, Огурцова в тот день бросили на разгрузку угля, и, таким образом, он оказался свидетелем этой акции; понятное дело, он явился к Красильникову и сообщил ему о факте продовольственного вандализма.

Красильников его вдумчиво выслушал и сказал:

— Это вам померещилось, товарищ Огурцов. Галлюцинация, мираж — вот что это такое. Нервы, будь они неладны, всё нервы! Кстати, я слышал, что вы не совсем здоровы? Может быть, вам полечиться? Подрегулировать, так сказать, психический механизм?

— Почему не полечиться… — сказал Огурцов, уныло глядя сквозь потолок. —  Можно и полечиться…

Через неделю Огурцов получил повестку из районного психиатрического диспансера. Он явился туда в назначенный срок и был обследован специальной комиссией, которая состояла из семи пожилых мужчин. Примерно в течение часа комиссия мучила его вкрадчивыми вопросами, каковые были необременительны и темны. Например, его спрашивали, хорошо ли он спит, как относится к творчеству передвижников, очень ли бы он огорчился, если бы сгорела его квартира. На последний вопрос Огурцов ответил, что он, наверное, не очень бы огорчился, и члены комиссии понимающе переглянулись.

Огурцов два года лежал в сумасшедшем доме, а потом получил инвалидность и устроился ночным сторожем в хозяйственный магазин. По ночам он, стало быть, сторожит, а днем водит компанию с Чайниковым и юродивым Парамошей.

Если спросить его о здоровье, он отвечает:

— Вообще-то я в порядке.

И тут же добавляет на всякий случай:

— Но, честно говоря, я иногда разговариваю с Чаадаевым.

Когда же он ненароком встречает кого-то из начальства либо милиционера, то показывает пальцем на какие-нибудь руины и говорит:

— Это сделали ребята из самодеятельности.

Текущие невзгоды

В середине 80-х годов от металлического председателя пришлось отказаться, поскольку разбуянился он не на шутку. Что-то, вероятно, окончательно сломалось в искусственном человеке, ибо был он все же череповецкого производства, и дело кончилось тем, что однажды заявил якобы Железнов:

— Желаю, чтобы меня адмиралом провозгласили!

— Что-то ты, парень, раздухарился, —  сказал Экзерцис на это.

Однако прокурор Бадаев предложил на всякий случай и этот дикий каприз удовлетворить.

— Да черт с ней, с железякой этой, —  посоветовал он. —  Пускай называется адмиралом…

И из видов общественного спокойствия искусственного человека провозгласили адмиралом, о чем было специальное сообщение в «Патриоте».

Но вот какая ирония судьбы: только якобы Андрея Андреевича Железнова адмиралом провозгласили, как он сломался бесповоротно; внезапно в нем что-то неприятно заскрежетало, из ноздрей повалил прогорклый дымок, потом раздался небольшой взрыв, и с тем искусственный человек окончил существование. Экзерцис разобрал его на части, кое-какие дефицитные детали, разумеется, прикарманил, а прочее пошло в лом.

Трудно сказать, почему именно в этот исторический момент — поскольку кончину искусственного человека некоторые круги содержали в тайне, —  может быть, потому что в центре побаивались металлического председателя за беспрецедентностью пребывания такого создания у кормила, но именно в этот исторический момент центр прислал в Глупов нового председателя горсовета из плоти и крови, а фамилия была его Колобков. Это оказался приятной внешности человек, в пику всякой традиции довольно элегантно одетый и, что примечательнее всего, с вечной симпатичной улыбкой, как бы нарисованной на устах. Руководителем же он показал себя снисходительно-энергичным, но с уклоном в справедливость и рационализм; качества эти, по глуповским меркам, представлялись конечно же книжными, неземными.

Вот первые слова, сказанные Колобковым с трибуны очередной сессии горсовета:

— Совсем вы тут, ребята, распоясались, как я погляжу! —  заявил он и грохнул по дереву кулаком.

Больше он тогда ничего не сказал, ибо был человеком дела. А дела ему предстояли нешуточные, прямо заметить, требовавшие исполинского напряжения — мало того, что в городе господствовала без малого хозяйственная разруха, да еще колобковские предшественники за шестьдесят с лишним лет вполне достигли того, что, несмотря на тысячелетние усилия, так и не далось отечественной монархии, а именно: совестливого человека днем с огнем было в городе не найти, с другой стороны, глупость стала, что называется, нормой жизни; таковская публика стояла у кормила власти в течение последних шестидесяти с лишним лет, что совестливые люди и умники автоматически приравнивались к диверсантам. Словом, Колобкову оставалось только удивляться, как это еще на семидесятом году власти трудящихся на местах ходят трамваи, работает водопровод и при всем желании невозможно с голоду помереть.

Перелопачивать глуповскую жизнь Колобков начал с того, что решил починить новое здание горсовета. Однако сразу же выяснилось, что в городе нет таких сил, которые были бы способны подняться на это дело, местные уже и жен-то халатно крыли, без огонька, и Колобкову в конце концов пришлось выписывать строителей из Финляндии. Хотя некоторые несознательные глуповцы по старой памяти обзывали строителей «чухней белоглазой», финны отлично поправили здание горсовета и в качестве интернациональной помощи даже оставили в Глупове контейнер ливерной колбасы; на нее было сразу наложил руку начальник здешней милиции Филимонов, но председатель Колобков его живо окоротил.

Правда, эта первая победа на хозяйственном поприще не обошлась без политической провокации. В то время как толпа глуповцев наблюдала за чуждыми строительными работами, какая-то безответственная личность выступила со следующим предложением:

— А может быть, давайте просто-напросто опять пошлем депутацию за варягами?

К чести глуповцев, никто этого отщепенца не поддержал.

Во-вторых, Колобков посадил тех разбойников, которые в свое время образовали некоторые круги, оставив без внимания — как говаривал император Николай Павлович — одного городского прокурора Бадаева глупости его ради и еще потому, что тот на первых порах оказал ему политическую поддержку.

В-третьих, председатель объявил Зеленому Змию войну на уничтожение. При помощи роты мотострелков он накрыл «самтрест», который помещался в бункере на углу улицы Стрункина и Стрункинского тупика, и бойцы расстреляли змейское гнездо из гранатометов. Сам вечный искуситель со страху ударился о бетонный пол, принял свое исконное обличье и улетел; Сашка Соловейчик, к сожалению, тоже скрылся, прихватив с собой такую сумму в золоте и бриллиантах, каковая могла бы составить госбюджет небольшой страны. Но, из видов социальной справедливости, и глуповцам досталось по первое число за историческое их пьянство; Колобков так и пишет в передовице «Красного патриота»: мол, сами во всем виноваты, только и знаете, что с утра до вечера хань гонять, до чего, понимаете, распустились! нет чтобы сарайчик какой построить или лишнюю партию сыграть в шашки — вам бы только глаза залить! ну ничего, вы, мол, у меня сядете на минеральную воду, вы у меня с ближайшего понедельника начнете новую жизнь!..

В-четвертых, Колобков навел официальную критику на прежнее руководство в интервью «Красному патриоту», в котором он, между прочим, продемонстрировал знание новейшей поэзии, поскольку в заключение обронил: «Вот и делали бы гвозди из этих людей, вместо того чтобы ставить их у штурвала». Кроме того, Колобков, как говорится, прозрачно намекнул, что-де далеко не все председатели Глуповского горсовета были в своем уме.

В-пятых, он в приказном порядке велел всему взрослому населению навести полную самокритику на прошлые помыслы и дела; председатель на этот предмет даже велел местному телевидению новую передачу организовать под названием «Вольный час», чтобы каждый горожанин, в ком еще тлела последняя искра совести, мог бы публично покаяться в прошлых помыслах и делах.

В-шестых, Колобков вновь присоединил к городу Болотную слободу и упразднил тамошнее сельскохозяйственное производство как совершенно бессмысленное, даже вредное.

В-седьмых, он учредил войсковую охрану молокозавода, которая была вооружена автоматами Калашникова и гранатами с нервнопаралитическим газом.

В-восьмых, он открыл дорогу частной инициативе.

Но удивительное дело: во всех перечисленных восьми случаях из колобковских затей получился более или менее анекдот; вроде бы вводилось в повседневную практику одно, а на самой этой практике выходило совсем другое, как это бывает в условиях настоящего производства, когда, скажем, запускают в работу какой-нибудь глинозем, а на выходе получают запланированный алюминий, —  только тут сложилась более сугубая разница: запускали в работу, скажем, алюминий, а на выходе получали саманные кирпичи.

Во-первых, глуповцам не приглянулось, что починку жизни новый председатель начал с починки здания горсовета, вместо того чтобы как-то потрафить народу, например, реставрировать вконец развалившийся городской музей, где, между прочим, по-прежнему экспонировались глиняные свистульки, деревянного дела пушечка малая на колесцах и еще стрункинский револьвер, так что глуповцы наверняка прониклись бы ироническим чувством к новому председателю, если бы не его вечная симпатичная улыбка, как бы нарисованная на устах.

Во-вторых, —  это касательно гонений против некоторых кругов — некоторые круги затаили злобу, чреватую действием вопреки, а бывший городской прокурор Бадаев почему-то оскорбился, что его оставили без внимания, и в отместку даже начал по ночам рыть подкоп под здание горсовета — видимо, с той политической целью, чтобы оно опять, скособочившись, знаменательно приосело и, таким образом, скомпрометировало новый курс; однако не тут-то было — финны подвели под здание такой интересный фундамент, что одному оппозиционеру с ним было не совладать.

В-третьих, обещанной Колобковым минеральной воды в город так и не поступило, из-за чего начать с ближайшего понедельника новую жизнь горожанам не довелось — отказал в минералке Колобкову начальник потребсоюза да еще съехидничал при этом: мол, совсем вы там, ребята, осатанели, это вам все же не Пятигорск. Хочешь не хочешь, взялись глуповцы за старое, то есть по причине отсутствия в продаже привычного кальвадоса приспособились гнать настойку из яблочного мармелада, который завезли сюда для детей вместо коровьего молока; в результате с прилавков исчез мармелад, и глуповские школьники объявили по этому поводу забастовку, что не так уж и удивительно, если принять в расчет некую бунтарскую атмосферу, которую породили преобразования Колобкова; взрослые еще держали ухо востро, памятуя о треволнениях прошлых лет, но глуповской молодежи, непуганой и небитой, все было трын-трава — отказывались, шалопаи, ходить на занятия, покуда в продаже не появится мармелад, и хоть ты им кол на голове теши! Пришлось Колобкову через соответствующие организации закупать мармелад на доллары в Люксембурге, однако поступившую партию немедленно расхватали делатели настойки, и забастовка глуповских школьников продолжалась до той поры, пока к этому делу не подключили боевиков из родительских комитетов, а также частично внутренние войска. Но, с другой стороны, в городе объявился некто Сорокин, народный трибун, который объявил, можно сказать, джихад маниакально-депресивному психозу на почве пьянства и, особь статья, делателям настойки; в трезвенном своем неистовстве этот Сорокин заходил так далеко, что даже требовал прикрытия производства кефира, поскольку в нем содержится полтора градуса алкоголя, и такой экстремизм многим пришелся не по нутру. Этот рост гражданской строптивости наводит на размышления, потому что еще вчера глуповцы были тише воды, ниже травы, а сегодня в некоторых особо задорных случаях уже властно давала о себе знать разинская струна.

В-четвертых, —  это в связи с критикой на прежнее руководство — Колобков нажил себе массу врагов среди сторонников, так сказать, социалистического монархизма, поклонявшихся не столько девизу «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», сколько девизу «Шаг влево, шаг вправо считаются за побег». Сначала эта компания прислала Колобкову предупредительное письмо, де «не туда ведешь вверенное тебе население, гражданин начальник, к полной анархии ты его ведешь и к сознательному упразднению социализма, потому что социализм — это когда некому с ненавистью глядеть тебе в спину, потому что эти олухи под названием народ не в состоянии существовать помимо колючей проволоки и постоянно расстегнутой кобуры». Поскольку на Колобкова это послание не подействовало, соцмонархисты вырыли останки Проломленного-Голованова и с почестями перезахоронили их где-то за Тишкинскими прудами. Однако и эта демонстративная акция была оставлена без внимания — тогда соцмонархисты перешли на нелегальное положение и начали без разбору гадить по мелочам. Но подметные письма писали они по-прежнему; Колобков, нужно отдать ему должное, не скрывал от народа наличия оппозиции, хотя и всячески умалял ее политическую опасность; например, выступая по телевидению, он нарочно зачитывал самые дурацкие письма из тех, что получал от затаившегося врага.

— Вот пишут нам, товарищи, люди вчерашнего дня, —  предположим, говорил он с экрана. —  «А более всего опасаемся мы кризиса перепроизводства, этого бича товарно-денежных отношений». Ведь это же, товарищи, курам на смех! У нас куда ни глянь — везде конь не валялся, чего ни хватись — ничего-то нету, один дефицит на все, за исключением дураков, —  а они нас пугают кризисом перепроизводства!.. Или вот еще: «Когда в силу рыночной анархии есть все, что душе угодно, не надо забывать, что это результат эксплуатации трудящихся масс в заигрывание с пролетарием. А когда в силу планового хозяйства ничего нет, хоть шаром покати, то это социализм, который мобилизует».

Зачитав такой кусок, председатель Колобков делал с экрана юмористические глаза, дескать, ну что ты с них возьмешь, с остолопов, раз они докатились до субъективного идеализма на почве исторического материализма, раз эту публику заело, как дедовский граммофон.

В-пятых, —  тут касательно покаянья в прошлых помыслах и делах — глуповцы чисто по-русски ударились в такое самобичевание, дошли до таких пределов в опоражнивании души, что хоть на каждого заводи уголовное дело, и эту кампанию пришлось вскорости прекратить. Затея с телепередачей под названием «Вольный час» себя также не оправдала: Колобков полагал, что такая передача предоставит населению возможность выговориться за несколько поколений, поделиться наболевшим, вскрыть какие-то недостатки, а на самом деле началось черт его знает что: один тип каждый вечер норовил прочесть главу из чудовищно-безграмотного романа собственного сочинения, другой рассказал про то, какой мерзавец его сосед, третий принципиально открыл государственную тайну стратегического характера, а четвертый вообще выкинул номер — он сел перед камерой и сказал: «Петров, гад такой, отдавай червонец!»

В-шестых, из-за возвращения Болотной слободы в городское лоно напрочь исчезли каленые семечки, резко повысилась детская смертность, а вот образовательный уровень сильно пал.

В-седьмых, пришлось выводить войсковую охрану с молокозавода, потому что на поверку эта мера привела только к тому, что там просто-напросто прибавилось едоков.

В-восьмых, частную инициативу проявил только один мужик из Андижана, который за большие деньги гадал на картах возле здания горсовета, и шестеро молодцов, жеребцов стоялых, организовавших кооператив по борьбе с бесплодием; этот кооператив ни одной пациентке исцеления не принес и вскоре был с позором ликвидирован специальным постановлением горсовета.

Вопрос: почему все колобковские инициативы, однозначно направленные на общественное благо, давали более или менее анекдотические результаты? Хотя этот вопрос относится к категории самых темных русских вопросов, оставить его без ответа было бы муторно, тяжело. Так вот: подозрения насчет энергии народного противодействия, которая в старину почти всегда противостояла энергии государственного действия, нужно отбросить сразу, потому что все-таки не горчицу с лавровым листом культивировал председатель. Разве что в этом случае речь может идти о, так сказать, народном бездействии, которое само по себе трансформировалось в разные контрдела, или, лучше сказать, о социально-экономической меланхолии, воспитанной тысячелетним общением народа с его правителями и особенно последними десятилетиями строительства власти трудящихся на местах, в результате какового строительства народу в лучшем случае вообще ничего не нужно, а в худшем случае он не ведает, что творит. И ведь что досадно: далеко не всегда сверху спускали безобразные предначертания, хотя главным образом безобразные и спускали, но ведь шли же власти предержащие и на кое-какие грандиозные преобразования, как-то: внедрение христианства, воссоединение Украины с Россией, европеизацию государственности, отмену крепостного права, конституцию 1905 года, —  а впрочем, и самые пленительные государственные идеи осуществлялись на практике такими половецкими методами, что уж лучше бы все по-прежнему оставалось.

Как бы там ни было, председатель Колобков крепко переживал свои неудачи. Случалось, такой на него нападал горький стих, что он выходил на улицу, хватал первого попавшегося прохожего за грудки и избывал ему свое горе.

— Людей нету! —  восклицал он чуть ли не со слезой. —  Нету людей, хоть ты весь город с милицией прочеши! Дел, понимаешь, невпроворот, а ни на одну заразу нельзя положиться: или он немедленно проворуется, или с тоски сопьется!.. Нет, профукали мы человека — это к бабке ходить не нужно…

И все же колобковские инициативы дали определенный эффект, правда, эффект незапланированный, даже неожиданный, даже подозрительный с точки зрения логики: глуповцы вдруг взбодрились. Прежде всего выразилось это в том, что они что-то очень разговорились — и это им не то, и то им не это, —  и все на такой глубоко нервной ноте, до какой нужно еще дожиться, которую нужно было выстрадать, как мы выстрадали в веках сугубо национальную пословицу: «Голый, что святой, беды не боится». Затем последовали некоторые капризные акции массового характера: почему-то глуповцам не понравились кусты жимолости, которые Колобков велел насадить вдоль проспекта имени Стрункина, чтобы освежить городские виды, и в знак протеста чуть ли не весь Глупов объявил предупредительную голодовку; горсовет принял решение об уничтожении видообзорной каланчи — глуповцы ложились под бульдозеры и в результате так и не дали ее снести; потом город объявил обструкцию минтаю в томатном соусе; о забастовке школьников в связи с исчезновением яблочного мармелада сообщение уже было. Наконец откуда ни возьмись опять пошли разговоры про цыгано-синдикалистов, в частности, народный трибун Сорокин упорно стоял на том, что минтай в томатном соусе — это именно их злостная выдумка, что вообще они виновники всех глуповских неурядиц и что сам председатель Колобков явный цыгано-синдикалист, хотя в действительности он русский был перерусский, вот только прабабка была татарка.

Колобков, как мог, увещевал Сорокина и его шатию:

— В синдикализме я, честно говоря, ни бум-бум, а о цыганах я вам скажу: ну чего вы к ним привязались, ведь они такие же несчастные, как и мы!

Но Сорокину с шатией как о стенку горох были эти председателевы слова.

Показали себя и глуповские женщины: поскольку кооператив по борьбе с бесплодием ожиданий не оправдал, они каким-то чудом разыскали могилу Студента Холодных Вод и, образовав годовую очередь, пользовали себя так: устраивались на могильном холмике в соответствующей позе минут на пятнадцать-двадцать; самое любопытное, что некоторые из них таки понесли.

Потом «Красный патриот» ни к селу ни к городу извлек из небытия фигуру Певца, то есть поэта Никиту Чтова, провозгласил его гением и в течение года укорял Колобкова в том, зачем он ему на пустующем постаменте памятник не воздвигнет. А потом произошло третье в истории Глупова избиение медицины; одному прапорщику в отставке, подвергнутому полостной операции, хирурги по рассеянности зашили в брюхе катушку ниток; оклемавшись, этот прапорщик поднял такую бучу, что с полторы сотни распоясавшихся глуповцев под предводительством народного трибуна Сорокина ворвались в больницу, побили шкафы с лекарствами, разорили операционную, сожгли регистратуру и отлупили несколько человек медицинского персонала из тех, что не успели спрятаться в автоклавной.

Несмотря на то что в Глупове настали такие интересные времена, пострадавший Чайников, сумасшедший Огурцов и бессмертный юродивый Парамоша как жили до этого, так и жили. Однажды Колобков, делая ревизию настроениям горожан, проходит мимо галантерейного магазина, усматривает эту троицу, приближается на расстояние пистолетного выстрела и говорит:

— Ну как, товарищи, вообще ваше житье-бытье?

— Мы что?.. —  с испугом ответил Чайников. —  Мы, собственно, ничего…

Сумасшедший Огурцов указал пальцем на ямки, вырытые под опротестованные кусты жимолости, и сказал:

— Это сделали ребята из самодеятельности. Парамон молчал.

— А ты что скажешь мне, старина? —  спросил его Колобков и ободряюще улыбнулся.

— Тьфу! —  в сердцах произнес бессмертный юродивый и скончался.

Подспудного значения этого несчастного случая, приключившегося в начале 1986 года, ни летописец, ни тем более изыскатель проникнуть не в состоянии. Но определенно можно сказать, что он никак не повлиял на дальнейшие судьбы города. История как ни в чем не бывало продолжала течение свое.

Оправдательные документы

Примечательно, что как и щедринскую часть летописи, так и описание истории города Глупова в новые и новейшие времена сопровождают оригинальные документы вроде списка поэмы Никиты Чтова «Патриотические мечтания», проскрипционного реестрика глуповских горожан, подлежавших обязательному уничтожению в ходе борьбы против задних мыслей, технического обоснования строений на воздушной подушке, нескольких номеров «Красного патриота». Из таковых, по мнению изыскателя, только два документа безусловно заслуживают внимания.

Первый представляет собой своего рода исследование из времен Великой французской революции, трактующее ее так невнятно, а с другой стороны, настолько односторонне, что сразу и не сообразишь, к чему его отнести. Вернее всего этот документ следовало бы назвать тезисами чего-то, но вот чего именно — это опять же тайна, которая, впрочем, обусловлена только тем, что означенное исследование существует без начала и без конца. Но определенно то, что относится оно к годам Октябрьской революции и гражданской войны, а выполнено из видов самоутверждения и по причине ущемленной национальной гордыни. Записаны тезисы беглым почерком на трех листках в косую линейку, которые сшиты обыкновенной суровой ниткой. Открывается текст следующими словами:

«…У нас дураков нисколько не больше, чем во Франции, просто им там воли такой не дают. А у нас этой публике легко дышится, у нас дураку лафа, особенно в разрушительно-конструктивные времена. Но вообще и другим народам следовало бы опасаться крутых исторических переломов, потому что это самое благоприятное время для дураков.

Самый опасный подвид дурака — это дурак кровавый. Подымается он, как правило, из низов, причем энергия его агрессивности намного превышает охранительную энергию. Спору нет, дурацким был режим короля Людовика XVI, хотя сам он смирный был человек и даже обучался слесарному ремеслу, однако и версальские события восемьдесят девятого года, и 14 июля обошлись практически без кровопролития, но стоило только пробиться к власти парижским лавочникам и, так сказать, обслуживающему персоналу, как развернулась неслыханная вакханалия глупости и насилия, потому что всякие новообращенные властители маниакально боятся за свое благоприобретение и оберегают его от инфекции, как молодая мать единственное дитя.

Несмотря на то что город Париж называется так красиво, —  господи ты боже мой! —  сколько же там в 1789 году сразу обнаружилось болванов самого откровенного образца! Влиятельность их оказалась настолько значительной, что даже великий Конвент начал свою деятельность не с какого-нибудь жизненно насущного преобразования, а с того, что новую эру провозгласил; так и было заявлено с высокой трибуны 21 сентября 1792 года — дескать, с двадцать первого числа начинается новая эра, четвертый год свободы, первый — республики; да еще какой-то чудак выдумал для месяцев кокетливые названия. И какие только потом с различных трибун дурости не несли: медиков официально провозгласили шарлатанами и запретили у них лечиться; приказали предать огню все исторические акты экономического характера, а кто не предаст, того на галеры — то-то, должно быть, нынешние историки бьются как рыба об лед, стремясь постичь хозяйственную жизнь Франции от Карла Лысого до Робеспьера, —  и прочее в этом роде.

Но это еще что: газета якобинцев «Папаша Дюшен» писалась французским ласковым матерком; повсюду, от Нормандии до Гаскони, велась последовательная кампания по «самоочищению» перед комиссарами Конвента на уровне: «А чем ты занимался до восемьдесят девятого года?» и «Кто ваши родители?»; чтобы подвести под эшафот королеву Марию-Антуанетту, ей, в частности, инкриминировали попытку спасения собора Парижской богоматери от погрома и растление собственного сынишки; революционную армию распустили в вантозе девяносто третьего года по той причине, что в ней чересчур воровали сено; в Лионе из-за какой-то маркитантки подрались четыре полка, в результате чего было пятьдесят раненых и убитых — жаль, что Кутузов не слышал про этот случай, ему бы при Бородине подпустить во французский лагерь партию маркитанток; когда в стране из-за революционных преобразований исчезло мясо, Конвент провозгласил вегетарианство… ну, не государственной идеологией, конечно, но, во всяком случае, первостепенным достоинством патриота; а принудительные займы? А Робеспьеров культ «Верховного существа» и он сам по этому случаю с колосьями ржи и в голубом фраке? А отряд французских черносотенцев имени Солнца? А отмена воскресений за религиозной подоплекой этого дня? А попытка переименовать Париж в Робеспьер [51]? А сожжение мощей святой Женевьевы? —  А Марату, «Другу народа», взяли и сломали печатный станок, как только он обмолвился в своей газете, что, мол, уж больно много дураков во Франции развелось.

Хотя и пространен этот перечень случаев административного идиотизма, обзор кровавых глупостей будет еще пространнее. Итак: поэта Андрэ Шенье призвали на эшафот из-за безотчетной симпатии к белому цвету; голландец Анахарсис Клоотц, первый в истории человечества революционер-интернационалист, был и первым из тех, кого назвали «врагом народа», за что и обезглавили, хотя в действительности единственным его промахом было горячее стремление экспортировать революцию за рубеж; Дантона усадили в «тележку Робеспьера», которая доставляла осужденных на эшафот, за то что он требовал свободы печати у «самого» и собирался организовать Комитет милосердия, причем обвинителю Фукье-Тенвиллю удалось подвести беднягу под «вышняк» [52] посредством лжесвидетелей и фальсификации документов; первым социалистам-эбертистам предъявили то смертное обвинение, что будто бы они пытались ограбить Монетный двор; девицу Сесилию Рено, случайно забредшую во двор к плотнику Дюпле, у которого квартировал Робеспьер, вообще отличавшийся в быту крайней скромностью и позволявший себе только один экстраординарный поступок — он имел моду прогуливаться с огромным пятнистым догом по смеркавшемуся Парижу, —  так вот эту самую Сесилию Рено гильотинировали за перочинный ножик в кармане; примечательно, что казнь государственного преступника почти всегда влекла за собой серию казней тех, кто состоял с жертвой в каких бы то ни было отношениях, а в заключение на всякий случай отрубали голову и вдове; за что казнили Лавуазье — это покрыто тайной.

Далее: в ночь на 3 сентября 1792 года парижане самочинно вырезали по тюрьмам тысячу политических заключенных, а заодно и сидящих за долги, фальшивомонетчиков, воров, мошенников, проституток — этих на том основании, что проститутки не роялистками быть не могут, —  а также троих мягкотелых интеллигентов, которые попытались пресечь резню; в свою очередь, в монархистской Вандее расстреливали пленных республиканцев и просто республиканцев по той причине, что тюрьмы, видите ли, переполнены, некуда их сажать; за укрывательство запасов хлеба крестьянам полагалась смертная казнь, которая, конечно же, была пристойней голодной смерти; убийцу Марата, девицу Марию-Шарлотту Корде д’Армон, по слухам, во время допросов водили на заклание в кордегардию, если она вредничала и не отвечала следствию на вопросы, а также отрезали оба уха; вандейцы в девяносто третьем году забили трупами республиканцев городской колодец в Нуармутье, а нантские республиканцы утопили в Луаре две тысячи человек, подозрительных с политической точки зрения, начав с городских священников; Конвент поручил некому Колло д’Эрбуа разрушить Лион до основания, поскольку в нем производили предметы роскоши, что не было исполнено по причине каких-то чисто технических неувязок; в том же девяносто третьем году по Парижу целую неделю, как знамя, носили на шесте засушенную голову комиссара Шалье, казненного жирондистами; деревня Бедуине в 433 крестьянских двора была сожжена за то, что какие-то шалопаи срубили «дерево свободы», обязательное для каждого селения как символ преданности Конвенту. И главное, казни, казни, казни, разросшиеся до таких масштабов, что незадолго до 9 термидора в Париже гильотинировали до сотни человек в день. И после этого французский обыватель имеет наглость ужасаться революционным катаклизмам, то есть повальному братоубийству, обуявшему многострадальную нашу Русь?! Нет, господа хорошие, «La charette de Robespierre» se n’est pas l’envention russe [53].

Но самое страшное, —  возвращаясь к предмету нашего разговора, —  может быть как раз то, что кровавые глупости не могли иметь никакого конструктивно-исторического значения, ибо путь французской революции был тернистый путь от монархии к монархии, недаром Робеспьер в своей речи от 21 мессидора 1793 года сознался в том, что он строил одно, а построил совсем другое…»

Второй документ есть своего рода трактат, вероятно беспрецедентный в истории человеческой мысли, так как он весь умещается на оборотной стороне докладной записки о случае антропофагии в бараке одиннадцатого отряда. Эта вещь тоже не очень внятная, потому что исполнена так называемым бисерным почерком, а также потому что писалась или второпях, или при недостаточном освещении, или исподтишка. Вот этот трактат от первого до последнего слова:

«Характернейшая особенность истории города Глупова, как, впрочем, и всей российской истории, заключается в том, что народу как-то настойчиво, роковым образом не везло с вождями. Неоспоримо, что в этом смысле и прочие нации настрадались — и французы претерпели от своего монарха Варфоломеевскую ночь, и испанцы намучились с сумасшедшими королями, и англичанам Кромвель дал прикурить, но все же это были скорее эпизоды, чем правило, а не сплошное административное горе, как в нашей глуповской забубённой стороне. Почему это так — вопрос обширный, а главное, опасный для изучения, так как он может накликать самые непрезентабельные ответы.

По существу дела этот фундаментальный вопрос распадается на два, так сказать, подвопроса: 1) почему Глуповом испокон веков командовали в той или иной мере невежи и дураки и 2) почему глуповцы мирились с тем, что ими командуют в той или иной мере невежи и дураки, а то даже и вели себя таким неподобающим образом, что никто другой ими руководить бы и не посмел.

Ответ на первый подвопрос будет следующий: структура глуповской жизни такова, что административных высот тут могут достигать только головотяпы. Почему именно они?.. Да потому что такая у нас жизненная структура — толковый и порядочный человек сторонится власти, потому что отправление ее неизбежно сопряжено с копеечным пряником и кнутом, потому что совестливый наш народ пуглив в политическом отношении, то есть у него не укладывается в голове, как это можно принять на себя обязанности природы; как же тут не засесть на эльбрусах власти невежам и дуракам?!

Встречный или, если угодно, производный вопрос: а может быть, все-таки есть в среднем глуповце что-то такое, что с ним никто, кроме головотяпа, не совладает? Ответ: есть. Например, полное небрежение административными играми, которыми головотяпы подменяют истинное правление, именно как бы отсутствие такового. Ведь интересы государства и интересы народа у нас не совпадали практически никогда, за исключением оборонительных ситуаций, а просто государство подгоняло жизнь под свои академические идеи, и поэтому будни народоуправства — это, по существу, обычно игра в казаки-разбойники; иной раз глуповец способен и подыграть властям предержащим, но он отлично соображает, чье мясо собака съела, и оттого озорничает напропалую. Понятное дело, властители по этой причине понимали народ за круглого дурака, но они того не могли понять, что дураком народ становится только при соприкосновении со властями. И даже не дураком, а так, блаженным в своем роде: ему пообещают лучезарное завтра, он и верит в него до последней возможности. Наконец, есть в среднем глуповце не только нечто такое, отчего им ужасно хочется управлять, но и нечто такое, отчего над ним хочется измываться; это второе «нечто» — исполинская покладистость, мудрое спокойствие духа перед лицом стихии: идиот у него в градоправителях — очень хорошо; семь шкур с него спускают — ничего, стерпим. Единственно, средний глуповец слишком близко к сердцу принимает всякое руководительное слово, что в общем немудрено, так как от этого слова напрямую зависит его судьбина; вот, скажем, жителю какого-нибудь Сан-Диего глубоко плевать, что там обронил президент на пресс-конференции в Белом доме, и швейцарцу, извините за выражение, до лампочки, выдумает его начальство еще один кантон или заключит военный союз с готтентотами, потому что у них своя жизнь, потому что они сами себе государство, а у нас только скажи с трибуны какое-нибудь едкое руководительное слово, хоть о закладке всесоюзной здравницы на Ямале, как сразу у миллионов сердца затрепещут в едином ритме. Это, между прочим, потому, что при всех сложностях, взаимонепонимании и размолвках у нас между народом и начальством сложились романтические отношения. Наверное, между мэром Бирмингема и его населением отношения самые практические, а то и вообще никаких, и, наверное, отродясь между ними так называемого чувства не возникало, и никаких иллюзий бирмингемцы не питали в отношении властей предержащих, отлично понимая, что искони, с одной стороны, имеет место пролетариат, а с другой стороны, паразитариат. А у нас от самого Гостомысла между теми и другими образовалось загадочно-трепетное чувство, и поэтому у нас что ни градоначальник, то адюльтер, да еще со сценами, тяжелыми объяснениями, взаимными изменами и тем вообще идеалистическим видением, без которого немыслимы никакие романтические отношения. И это при том, что власть в наших условиях есть всегда единоначалие, самовластие, а русский человек единолично править в принципе не в состоянии, он кобенится, а не правит, потому что он презирает в своих подданных то же, что и в себе.

Есть у среднего глуповца еще одно вредное свойство, отягощающее его отношения со властями; сам по себе он, может быть, душа-человек, он для тебя последнюю рубашку, что называется, снимет, ну разве только женой не поделится, потому что это уже будет слишком, но стоит составить из глуповцев что-нибудь коллективное — торжественное собрание, производственную бригаду, просто толпу, —  так сразу такая выйдет гадость, что плюнешь и отойдешь. Словом, иногда и поймешь шумеро-аккадские приемы глуповских администраторов, посочувствовать не посочувствуешь, а понять поймешь.

Теперь приспела пора предложить ответ и на второй под-вопрос — почему глуповцы мирились с тем, что ими командуют в той или иной мере невежи и дураки: потому что на самом-то деле никто никогда глуповцами не командовал, это только градоначальникам воображалось, будто они командуют, а в действительности они лишь в той или иной степени мешали нормально жить. Оттого глуповцы и отличались мудрым спокойствием перед лицом стихии, оттого и озорничали, и пренебрегали административными играми, и вступали с властями в романтические отношения. То есть народная жизнь настолько богата и глубока, что власть для нее то же самое, что закон Бойля—Мариотта для Антарктиды. А самое главное — это то, что наш человек от бога устроен таким образом, что он совершенно способен к самоустроению, к самостоятельной организации жизни, и поэтому для него неуправление есть самое лучшее управление — ведь, скажем для иллюстрации, не администраторы за него хлеб растили и народ кормили и не правительство отстояло страну в Смутные времена. Вообще вся отечественная история есть история народной борьбы за безвластье в строго государственном смысле этого слова — не мытьем, так катаньем, —  не зря нас не привечали все правители, от князя Рюрика до председателя Беляева, то есть все те властолюбивые оболтусы, которые не знали, к чему себя приспособить. Словом, излишне и вредно нами управлять, как излишне и вредно управлять летом. Или не мы с вами в семнадцатом году первыми покусились на государственность — в том-то вся и штука, что мы-то и покусились».

Город Глупов в последние десять лет

От изыскателя

Итак, история как ни в чем не бывало продолжала течение свое.

Что касается собственно истории города Глупова, то она по-прежнему составлялась главным образом из невзгод. Как и в стародавние времена, среди таковых наблюдаются происшествия прямо чудесного свойства, однако в ряду разного рода неурядиц затесались и такие, что имели вполне материалистические истоки и только в ходе развития трансформировались в полнокровные чудеса. Разве что в последние десять лет, отмеченные разнузданной поступью знания, изыскателю не пришлось сиднем сидеть в архивах, поскольку события развивались без малого на глазах; общеизвестно, что в наши блажные дни достаточно купить шесть сотен суглинка по соседству с бывшим приемщиком стеклотары, и новейшая история развивается на глазах.

Стало быть, опять на Руси наступили последние времена, которые у нас повторяются с периодичностью дней недели, и в городе Глупове публика сполна разделила общенациональную, сравнительно трагическую судьбу. И по обыкновению голодала-то она и холодала, и выходила на тысячные митинги в пользу переименования города из Глупова в Непреклонск [54], и пряталась по подвалам да погребам от банды проклятого Яшки Шерстня, и платила ясак Первому заместителю главы администрации, и пережила отпадение от города Болотной слободы, и как-то мирилась с озорством сторонников Лучезарного Четверга, —  и в общем-то ничего: и публика невредима, и город стоит себе и стоит. Такую редкостную выживаемость можно следующим образом объяснить: если травить тараканов дустом, хотя бы и в щадящих дозах, но в течение многих лет, то у таракана вырабатывается на дуст стойкий иммунитет; так вот если измываться над мирным населением в определенной точке земного шара, начиная с середины IX-го столетия нашей эры, то оно как-то замыкается в себе, на худой конец вымещая свою озлобленность на каком-нибудь безответном существе вроде соседского петуха. Более того, хронические притеснения развивают в народе разные спасительные качества, например, любовь к чтению или неуемную изобретательность, которым власти предержащие не могут противопоставить решительно ничего; глуповцы вон до того дошли, что в девяносто третьем году выдумали способ получения калорий из древесины, чему мы также находим разумное объяснение; как в свое время говорили на Птичьем рынке: «Ежели зайца бить, он спички может зажигать». Ну что ты поделаешь с человеком, коли он умеет извлекать калории из осины? —  а ничего не поделаешь, хоть умри.

Следует удивляться еще тому, что в последние десять лет глуповцев не так угнетал чисто экономический момент, сколько отсутствие перспективы, некая беспросветность формы существования, что, впрочем, неудивительно, поскольку день сегодняшний им вечно не задавался, и они уповали на свое завтра с такой же силой, с какой проклинали свое вчера. Все им казалось, что на другой день обязательно будет лучше, того и гляди улицы возьмутся мостить брусчаткой, горячую воду дадут по трубам, бесплатное радио проведут и наконец-то исчезнут с городских улиц огромные розовые свиньи, которые с утра до вечера нежатся в лужах или трутся спинами о столбы. Однако вожделенное завтра не приносило с собой никаких видимых перемен, и к вечеру среднего глуповца охватывала такая кручина, что хоть ослепни и не гляди. Между тем кручинились они зря; собака, положим, никогда на урду не заговорит, но означает ли это, что на ней как на категории нужно поставить крест? —  так и в нашем случае: никогда в городе Глупове не исчезнут с улиц розовые свиньи, которые с утра до вечера нежатся в лужах или трутся спинами о столбы, ну разве что в родимые пределы вторгнутся народы Бенилюкса и переведут наших хрюшек на колбасу; но ведь и при историографе Николае Михайловиче Карамзине вор был центральной фигурой жизни, меж тем у нас с той поры Пушкин произошел, Менделеев отличился, Зворыкин [55] поставил точку на культурном развитии человека, наконец, грянул Октябрьский переворот, взаправду открывший количественно новую историческую эпоху, который нам еще аукнется, и не раз. Одним словом, не было у глуповцев настоящего основания для кручины, существуют, и слава богу, довольно с этой публики и того, что у них душа на размер больше положенного, чего она, правда, постоянно просится вон из тела, одновременно и в смертном смысле, и на простор.

Опись градоначальникам

Эту главку, вопреки традиции, можно безболезненно опустить. Дело в том, что после отстранения от власти председателя горсовета Колобкова его место прочно занял Порфирий Иванович Гребешков из бывших руководителей райкомовского звена, который только своих Первых заместителей менял, а сам точно врос в кресло градоначальника, точно корни в него пустил, и даже передвигался по городу на пару со своим креслом, первое время изумляя давно ничему не изумлявшихся горожан. Вскоре было установлено, что Порфирий Иванович именно сросся с креслом градоначальника, но медицина этот феномен была не в состоянии разъяснить.

Общеполитические невзгоды

Надо полагать, прежние глуповские начальники, начиная с Амадея Мануйловича Клементия, первого из владык, не столько умом понимали, сколько нутром чуяли, что глуповцам воли давать нельзя, поскольку они на нее неадекватно реагируют, как лошадь на грузовик. Например, в градоправительство Колобкова, когда в Глупове у частных лиц появились три пишущие машинки, то по городу распространились не баллады вольного содержания, не памфлеты на руководство, не похабные стишки и даже не анонимные доносы, которых скорей всего следовало ожидать, а туманные требования о возмещении морального ущерба, понесенного в эпоху Каменного Вождя.

Председатель горсовета Колобков весьма многие произвел опрометчивые реформы, но даже не широкое распространение мармелада взамен горячительных напитков следует признать наиболее вредоносной, хотя для властей предержащих нет ничего страшнее, как если наш человек трезвыми глазами, зряче оглядится вокруг себя, а внедрение в обиход проклятой свободы мнений, из-за которой жизнь пошла, что называется, под откос. Прямо нужно говорить, не учел Леонид Михайлович грозной силы родного слова, вообще заряженного такой созидательной или, по случаю, разрушительной энергией, что ей подстать только неудержимая сила вод, хотя еще при Иване Грозном слово у нас приравняли к делу, а дело к тягчайшему из грехов. Ведь, скажем, «пардон» — оно и есть «пардон», из него ничего не вытекает, кроме намека на галантерейное воспитание, а наш человек как скажет: «Ась?!» — так сразу внутри тебя образуется холодная пустота. Возможно, родное слово потому излучает такую мощь, что у нас дела делать от пращуров не дают, или, может быть, оно чересчур действенно по природе, но как бы там ни было, а только председатель Колобков провозгласил эту самую свободу мнений в передовице «Красного патриота», как на другой день здание горсовета само собой осело на правый бок. Вслед за тем грянули прочие невзгоды, иные последовали несуразности, например: вдруг ни с того ни с сего перестал работать водопровод, образовались иные союзы по национальному признаку, как то: землячество «Меря-Весь», возникла секта закоренелых язычников, не признававших реформы Владимира Святого в бытность его поганым [56] и неоднократно пытавшихся воздвигнуть деревянного Перуна на площади Каменного Вождя, наконец, обнаружился кружок зоофилов при конторе «Заготзерно», и неслыханный этот демарш смутил даже аморальное меньшинство. Наконец, по причине свободы мнений в городе открылась эпидемия педикулеза, поразившая главным образом гарнизон, и в районе Стрункинова тупика постоянно слышалось характерное пощелкивание, —  то армейские били вошь. Тут только председатель горсовета Колобков понял, что глуповцев можно как угодно обобрать и как угодно облагодетельствовать, а вот воли давать нельзя. К тому же стала забываться местная интеллигенция, в прежние времена разве что сердито сопевшая по углам; так, народный трибун Сорокин, некогда объявивший джихад алкоголизированным напиткам вплоть до кислого молока, начал мутить город на тот предмет, чтобы всем миром потребовать от градоначальника реставрации порядков эпохи Перехват-Залихватского, который въехал в город на белом коне, сжег гимназию и упразднил науки, при этом демагогически утверждая, будто бы в истории города Глупова это были прямо благословенные времена. Поскольку уж это как-то сложилось само собой, что глуповцы искони были падки на разные горячительные слова, что их не так раззадоривали грустные чудеса повседневной жизни и хронические безобразия, как слова, —  Леонид Михайлович в конце концов пришел к заключению, что настала пора кардинальных мер. Полагают, что он с ними и повременил бы, но вдруг возродился вопрос о цыгано-синдикалистах, которых он следующим образом разъяснял:

— В синдикализме я, честно говоря, ни бум-бум, —  разъяснял он народу около года тому назад, —  а о цыганах я вам так скажу: ну чего вы к ним привязались, ведь они такие же несчастные, как и мы…

И тогда Колобков пришел к заключению, что настала пора кардинальных мер. Выбор у него был неширокий: взять город приступом или же задушить глуповцев какой-нибудь повальной кампанией вроде месячника по внедрению в обиход горчицы и лаврового листа, —  как водится, выбор пал на меры строгости, потому что в мерах кротости Леонид Михайлович давно разочаровался и отлично понимал, что в условиях свободы мнений даже самая завораживающая кампания не пройдет. Даром что от природы он был человек мягкий, а государственная традиция все же крепко сидела в его крови.

И вот в одно прекрасное утро просыпаются глуповцы и слышат до боли знакомое «ту-ру, ту-ру!». Потом — пауза, нехорошая пауза, томительная, обещающая беду, но вот откуда-то издалече, как будто со стороны Козьего спуска, донеслась боевая песнь:

Трубят рога!

Разить врага

Пришла пора! —

которой глуповцы пугались с младых ногтей. Бедняги робко, с замиранием сердца выглядывают в окошко, а там войско стоит под развевающимися знаменами, и бронемашины ездят туда-сюда, словно это рейсовые автобусы, высекая искры из мостовой. Главное, глуповец родовой памятью помнит, что он-то и есть тот самый враг, разить которого пришла пора, и на душе у него становится так противно, как если бы он по нечаянности съел навозного червяка.

Тем временем председатель горсовета Колобков вышел перед войском и сказал речь:

— Совсем, товарищи рядовые, старшины и офицеры, распоясалось у нас мирное население, хорошо бы его это самое — приструнить! А то они думают, что если им даровали свободу мнений, то можно на голове ходить и среди бела дня воровать общественные дрова!.. Так вот, мы им отвечаем на это вредное заблуждение: никогда! Ведь что такое свобода мнений: это значит, как я теперь понимаю, имеешь свое мнение — и молчи! А то зоофилы какие-то повылазили из щелей, сугубые язычники, потомки князя Мала, да еще Сорокин воду мутит, собачий сын! Короче говоря, если они по-хорошему не понимают, то будет по-плохому: выжимай из них, ребята, масло, приводи наглецов в христианский вид!

Сказал, а сам про себя подумал: вот до какой степени ожесточенности может довести руководителя этот самый простой народ.

Но, видимо, дело уже так далеко зашло, что гарнизон, охваченный педикулезом, —  это, впрочем, не от грязи, а от тоски, —  как-то хладнокровно выслушал речь председателя горсовета, вообще всем своим видом давая понять, что ему неохота разить врага: мимо смотрел гарнизон, и знамена висели, точно намокшие, и даже бронемашины, которым полагается грозно рычать, отнюдь не рычат, а скорей урчат.

Надо отдать должное глуповцам, —  они тоже это свежее обстоятельство примечают, и в них занимается прежде неведомый им восторг; таковой зреет, крепнет, постепенно приобретает сладострастные формы победы над администрацией, небывалой от старца Добромысла до наших дней; невидимыми нитями этот восторг переплетается с антивоенными настроениями военных, ширится, распространяется даже и на домашних животных, и вот уже над Глуповым стоит всеобщий победный вой. Председатель горсовета Колобков видит, что дело плохо, и говорит:

— Ну, коли так, счастливо оставаться, а я умываю руки! Только попомните мои слова: вы еще кровавыми слезами оплачете идеи Лучезарного Четверга!

Но легкомысленные глуповцы не обратили внимания на это пророчество, полагая, что не то хорошо, что хорошо, а то хорошо, что ново. Колобков же удалился в сторону выгона и дорогой пенял на себя за то, что он в свое время простой истины не проник: высшего блага для подданных можно достичь тогда, когда руководитель непоколебимо, скалой стоит на пути общественного прогресса и ни справа, ни слева не дает себя новаторам обойти. Ибо любое поползновение по направлению к новизне чревато непредсказуемым результатом, чаще всего опровергающим логические начала, так как глуповцы, что дети малые, сами не знают, чего хотят. Ведь это же надо было предугадать, что в результате свободы мнений здание горсовета вдруг осядет на правый бок!

С другой стороны, Колобков никак не мог себе уяснить того, почему это власти предержащие и глуповские низы искони сосуществуют, как кошка с собакой, а между тем у них и химическая формула крови одинаковая, что в свое время было установлено медицински, и мыслят они схожими категориями, и страсти их обуревают одни и те же, и даже одни и те же кошмары их мучают по ночам…

На самом деле в этом недоразумении особенной мистики нет как нет; во-первых, власти предержащие и глуповские низы дышали положительно в унисон при комиссаре Стрункине, который был ставленником Каменного Вождя, и особенно в эпоху Феликса Казюлина, которого послал править городом непосредственно товарищ Ося Сухая Ручка, и по-настоящему разлад возобновился как раз в ту беспокойно-либеральную пору, когда Глуповым правил Леонид Михайлович Колобков. И возобновился разлад, заметим, на самых законных основаниях: кто навел несусветную критику на все прежнее руководство? кто разрешил прямо вредительскую телепередачу под названием «Вольный час»? кто дал «добро» кооперативу по борьбе с бесплодием? — Колобков. Разумеется, Леонид Михайлович желал добра своим подопечным, сверх всякой меры настрадавшимся от единокровных башибузуков, но поскольку Глупов представлял собой «черный ящик», как у физиков называется необъяснимая стадия превращений, когда на входе может фигурировать, положим, обрезная доска, а на выходе музыкальное произведение, постольку не полюбился глуповцам именно Колобков. Это обстоятельство тем более непонятно, что он был, как говорится, плоть от плоти и кровь от крови, и даже кончил совершенно по народному образцу: выпил лишнего, полез купаться в один из Тишкинских прудов и нечаянно утонул.

Этим происшествием завершается целая эпоха в истории города Глупова, которая полностью вписывается в рамки обыкновения, и открывается череда таких огорчений и беспокойств, каких еще не знала эта несчастная сторона.

Последние времена

Сколько это ни покажется удивительным, равно издевательским, если иметь в виду само название города и соответственно горожан, у глуповцев был свой ум, —  неровный, угловатый, вообще своеобразный, однако ум; во всяком случае, глуповцам всегда хватало его на то, чтобы не перечить своим владыкам, не впадать по каждому поводу во французские страсти, влекущие за собой замену одних разбойников на других, а вчуже наблюдать, до крайности стянув пояса на чреслах, как тот или иной безобразник добезобразничается до того, что самосильно утонет либо сойдет на нет, исчерпав ресурс [57].

Впрочем, и то верно, что история города Глупова знала такие последние времена, когда местному населению изменял угловатый ум и оно впадало в непростительное мальчишество, которое у нервных народов обыкновенно выливается в строительство баррикад. Безумие это вдруг охватило глуповцев и в тот день, когда утонул Леонид Михайлович Колобков и город погрузился в безначалие, как в запой. На этот раз следствием оного, то есть приступа безумия, было то, что глуповцы наворотили множество новаций как бы постороннего характера и самого бесшабашного образца. Поскольку фундаментальные перемены к лучшему подразумевают эволюционное отношение к делу и многие положительные труды, поскольку глуповцы были большие любители новизны, причем в любой редакции и сейчас, поскольку Екклесиаста отродясь никто у них не читал, наконец, поскольку на город опять накатил восторг, граничащий с некоторой поврежденностью, —  вот что они натворили в течение двух часов: раскассировали краеведческий музей до последнего черепка на том основании, что экспозиция-де не отвечает свежему историческому моменту; снесли с постамента памятник комиссару Стрункину, и он долго лежал металлическим покойником у забора школы №1, как-то нехорошо лежал, наводя вечерами тихий ужас на горожан; упразднили топонимику прежних лет, вновь обретя Большую улицу, Базарную площадь и Навозный тупик; растерзали куратора передачи под названием «Вольный час» якобы за то, что он украл пятьдесят метров кабеля, хотя бедняга был ни сном ни духом не виноват; раскатали целую улицу домов — это, впрочем, так, от избытка чувств — и на всякий случай построили одиннадцать баррикад. До конца дня, ошалевшие вследствие безначалия, они еще переименовали город Глупов в Непреклонск, газету «Красный патриот» просто в «Патриот» и взяли приступом одно кооперативное ателье.

Поначалу это народное творчество аукнулось только тем, что вдруг ни с того ни с сего закрылись оба киоска системы «Союзпечать». Некоторые заводилы и частью просто новаторы тогда усыпали бревна, на которые они давеча целую улицу раскатали, и ну обмениваться мнениями, отчего это приказала долго жить система «Союзпечать»…

— Вообще-то «еще не нашу сотню режут», —  например, говорит один, закуривая патриархальную самокрутку, —  вот если бы закрыли пивной ларек!..

— Не скажи! —  говорит другой. —  Я вот сколько лет живу среди этого народа и всю дорогу убеждаюсь, что забористое слово, особенно печатное, на него действует как вино.

— Именно поэтому я постепенно прихожу к такому мнению: без цыгано-синдикалистов тут дело не обошлось!

— Это которые такие же несчастные, как и мы?..

Проходит время, и вольнодумцы незаметно сбиваются на новую тему, как-то уже обмениваются мнениями на тот счет, какая избирательная система предпочтительней: мажоритарная или так.

— Полное счастье в наших условиях, —  например, говорит один, —  могут обеспечить пятьдесят процентов желающих плюс один.

— Что касается пятьдесят процентов желающих, то это без проблем, меня беспокоит тот самый балбес, который проходит под рубрикой «плюс один». А что, если этот «плюс один» выберет градоначальником моего борова Терентия, что тогда?

— Тогда, ребята, опять светопреставление, на моем веку это будет примерно в сорок четвертый раз.

— Вот и я говорю: даешь такую избирательную систему, чтобы парнокопытные знали свои места.

К соборной позиции они, разумеется, не пришли, но зато в результате обмена мнениями на душе у заводил и новаторов сделалось как-то содержательно, хорошо.

Между тем преобразования в городе Непреклонске шли своим чередом, так, трамваи маршрута Базар—Вокзал перекрасили из желтого в голубой, гарнизон построил себе новый забор высотой в два человеческих роста, а школьников в принудительном порядке перевели с мармелада на пирожки, однако эти, казалось бы, безвредные перемены повлекли за собой на удивление огорчительные последствия, хотя и не исключено, что перемены сами по себе, а последствия — вещь в себе. Во всяком случае, затруднительно обнаружить сколько-нибудь чувствительную связь, например, между новым забором и свежей методой латать крыши плащ-палатками военного образца, или между исчезновением мармелада и резким падением успеваемости, или между голубым цветом и сепаратистскими настроениями, обуявшими ту часть непреклонцев, которым было нечем себя занять.

И вот как раз в те достопамятные дни, когда город перешел на квашеную капусту и дал о себе знать злостный сепаратизм, в Непреклонск въехал новый градоначальник Порфирий Иванович Гребешков. Откуда он взялся, бог его знает, говорили, откуда-то из-за Камня, где он существовал в качестве руководителя райкомовского звена. Въезд его в город произошел без помпы, как-то даже вкрадчиво, а впрочем, Порфирий Иванович сказал, взявшись за ручку горсоветовской двери и полуобернувшись к немногочисленному скопищу горожан:

— Заморской химере даю отбой…

Эти слова показались загадочными и грозными, точнее сказать, более грозными, чем загадочными, ибо в них почудилась такая энергия превращений, что непреклонцам, как одному человеку, стало сильно не по себе. Вроде бы им давно опротивели формы существования, вытекавшие из учения о Лучезарном Четверге, но когда дело дошло до дела, когда на пороге резко обозначилась новая историческая эпоха, чреватая коренной ломкой привычных форм, непреклонцы как-то похолодели и приготовились к самому худшему, вплоть до безвылазного сидения в погребах.

Однако на первых порах градоправления Порфирия Ивановича Гребешкова ничего особенно страшного не случилось, всего-навсего появились кое-какие оригинальные звания и слова. Вот и выборы в городскую Думу прошли при небывалой активности горожан, и опять же — ни землетрясения, ни засухи, ни скотского падежа, даже от переохлаждения организма померло только четырнадцать человек, и единственно посреди Базарной площади разверзлась относительная дыра. Правда, среди избранников народных затесались такие подозрительные субъекты, что это было даже странно, например, думцами заделались бесноватый Чайников, некто Кашемиров — бывший очинщик карандашей, двое подданных далекого иностранного государства и Васька Шершень — прожженный вор. А вот сумасшедшего Огурцова, что называется, прокатили, хотя он клятвенно обещал провести в городе каналы вроде венецианских и замостить гранитом Болотную слободу. Нужно отдать должное непреклонцам, —  этих на мякине не проведешь, эти знают, откуда ветер дует, и, по крайней мере, боров Терентий у них точно в законодатели не пройдет. Даром что непреклонцы не совсем отчетливо понимали разницу между благодетелем и гонителем, равно как между водкой и коньяком, поскольку, уйдя в себя еще при градоначальнике Фотии Петровиче Ферапонтове, они путано ориентировались вовне, —  комплекс горемыки был в них развит до такой степени, что они, точно средним ухом, как летучая мышь препятствие, тонко чувствовали подвох. По-хорошему, им бы еще пожить-осмотреться при более или менее цивилизованном градоправителе Колобкове, приобрести основные гражданские навыки, воспитать в себе рефлекс меры, освежиться, —  но сука-история не дала.

Что же до сумасшедшего Огурцова, то он долго не переживал свое поражение на выборах в городскую Думу и вскоре показал себя во всей красе, когда подняла голову Болотная слобода.

Следует заметить, что эта самая Болотная слобода издавна отличалась вздорным характером и отчасти портила стройную картину городского житья-бытья, и как-то здесь в свое время возмечтали о рентабельном сельскохозяйственном производстве, из чего вышла совершенная чепуха. Так вот последнее поползновение в сторону самобытности открылось как раз вскоре после выборов в городскую Думу, на которых потерпел поражение Огурцов. Этот сумасшедший на поверку оказался не таким уж и сумасшедшим: на самый коварный манер воспользовавшись тем, что слободские от века носили кепки сдвинутыми набекрень, а не на затылок, как это у глуповцев водится вообще, он выдвинул гипотезу о самобытном происхождении жителей Болотной слободы от варяжского корня, хотя у Салтыкова-Щедрина ясно сказано, что население города и округи произошло от «народа, головотяпами именуемого», и на этом основании потребовал превращения Болотной слободы в самостоятельный геополитический институт. По той простой причине, что в то время занятий у слободских не было никаких, сепаратистские настроения тут возымели большую силу, и сумасшедший Огурцов занял определенную высоту. В ту пору градоначальник Порфирий Иванович Гребешков еще не вполне контролировал обстановку, это он только потом себя показал, и Огурцов даже успел выпустить собственную почтовую марку и учредить ландмилицию для усмирения поселян. Долго ли, коротко ли, чувствует Порфирий Иванович, что дело пахнет паленым, садится вместе со своим креслом в автомобиль, окружает себя мотоциклистами, включает сирену, которая мгновенно наводит ужас на горожан, так как в ней слышится что-то от «туру-туру», —  ему впоследствии достаточно было только сирену включить, чтобы унять своих подданных, —  и на первой передаче едет в Болотную слободу. Пыль лениво клубится, сирена воет, как резаная, в глазах у мотоциклистов светится слово «ась».

На невидимой взору границе градоначальника встречает непосредственно Огурцов в окружении ландмилиционеров в кепках, которые сдвинуты подчеркнуто набекрень. Порфирий Иванович говорит, по пояс высунувшись из автомобиля:

— Тебе что, делать нечего, охломон?!

Огурцов ему отвечает, как положено сумасшедшему, с какой-то странной ужимкой:

— Это еще история покажет, кто из нас охломон.

— Ну-ну, поговори у меня… — тоном ниже берет Порфирий Иванович, поскольку его смутила самоуверенность этого лихача.

— Как руководителю сопредельного населенного пункта, —  продолжает тем временем Огурцов, —  со всей ответственностью заявляю, что мы теперь сам с усам. Я понятно объясняюсь?

— Понятней некуда. Только вот какое дело: а что, если я сейчас «туру-туру» заведу, как тогда?..

— Тогда мы пойдем по стопам отцов.

— Это как?

— Как в песне поется: все умрем в борьбе за это!

— За что за это-то?

— А за то!

Порфирий Иванович призадумался; вооруженный некоторым представлением о свычаях и обычаях непреклонцев, он скоро сообразил, что его подданные не преминут положить свои буйные головы хоть за что, поскольку, во-первых, история города Глупова воспитала в них родовое пренебрежение чередой бессмысленных горестей и невзгод, которые, в их понимании, и есть жизнь, и поскольку, во-вторых, им все равно нечем себя занять. Одним словом, градоначальник Гребешков почесал-почесал в затылке и говорит:

— Знаешь что, Огурцов: давай мы тебе памятник поставим в слободе за твою беззаветность и отвагу, чтобы, значит, потомки мотали себе на ус. Только ты давай сворачивай этот суверенитет, у нас и без тебя дел по горло, вон краеведческий музей распатронили и вообще!

Огурцов выдержал драматическую паузу и сказал:

— На памятник я согласен. Честно говоря, эта самобытность — себе дороже, того и гляди тебя самого под горячую руку кто-нибудь распушит. А на памятник я согласен, пускай стоит в назидание, так и быть.

Порфирий Иванович:

— Ну вот и договорились! А то, ё-моё, головы руководителю поднять некогда, поскольку кругом смятение и разор.

И в самом деле: разного рода невзгоды сыпались на город, точно зерно из прохудившегося мешка, —  то начнут заделывать на Базарной площади относительную дыру, а она, напротив, раздастся вширь, то баламут Сорокин поднимет народ на акцию гражданского неповиновения, и толпы новаторов совершенно не по-гандийски примутся выкорчевывать шпалы на трамвайном маршруте Базар — Вокзал, то кислой капусты не завезут, то гарнизон чего-то ходит задумчивый и внушает опасения, то приключится масштабная схватка между зоофилами и сторонниками Лучезарного Четверга, то в Думе устроит сцену бесноватый Чайников, взойдет на трибуну, скажет:

— Дамы и господа! —  и вдруг зальется горючими слезами, а город ломает головы, дескать, чего это он ревет, может быть, пора разбираться по погребам…

А тут еще такой странный случай, над которым измучилась здешняя медицина: к усесту градоначальника Порфирия Ивановича Гребешкова, оказывается, формально приросло его рабочее кресло, превратясь как бы в избыточную конечность, недаром он с ним даже на публике не расставался, но постоянно носил с собой. Хорошо еще, что спинка кресла откидывалась под позу, а то совсем бы нехорошо. Жена его Вера Павловна советовала Порфирию Ивановичу ампутировать кресло, напирая на какую-то совершенную методику ампутаций, но он то ли побоялся, то ли ему понравилась такая небывалая аномалия, —  одним словом, так Порфирий Иванович и ходил.

Ушлые люди

Не подлежит сомнению, что градоначальник Гребешков был порядочный человек, хотя и не без дурачинки, чем-то он напоминал своего давнишнего предшественника Грустилова, Эраста Андреевича, только он идиллических сочинений не сочинял. И вот в то время, как при башибузуках и янычарах родного края, которые властвовали над градом из века в век, не замечалось никаких экстраординарных поползновений, при Порфирии Ивановиче вдруг повылазили из щелей какие-то темные личности, прежде прозябавшие по конторам да лагерям, и принялись делать свои дела. Загадочная закономерность: чем настойчивее Гребешков пекся о благополучии непреклонцев, тем бодрее безобразничали ушлые люди, которые повылазили из щелей.

Первым оказал себя капитан Машкин, кажется, из ассоров, бывший комроты Севастопольского танкового полка, который в свое время прославился тем, что ездил за водкой на своем Т-62 и, бывало, палил холостыми для острастки, если попадал под закрытие или в обеденный перерыв. Все началось с того, что капитан Машкин каким-то таинственным образом в одну ночь восстановил трамвайные пути маршрута Базар—Вокзал, вероятно, подключив к этой акции старых дружков-танкистов, а может быть, он их и самосильно восстановил, —  через то втерся в неограниченное доверие к Гребешкову и был назначен Первым заместителем главы администрации с неограниченными полномочиями, причем не совсем законно и навсегда. До этого градоначальник трех Первых заместителей сменил, так как один украл полтонны писчей бумаги, другой изнасиловал в «предбаннике» машинистку, третий под сурдинку писал доносы, а капитан Машкин только с лица был уж очень нехорош, в прочих же отношениях это был хваткий, убедительный мужичок.

Так как градоначальник Гребешков долгое время занимался исключительно собственным усестом, вернее, экстренным приращением к этой части, капитан Машкин с полгода вращал городом как хотел. С тем только, чтобы административная деятельность ни на сутки не замирала, Первый заместитель открыл гонение на общество зоофилов, ввел сногсшибательный налог на торговцев заморским товаром, как то: зеркальцами, бусами и железными топорами, засадил в холодную народного трибуна Сорокина, начал строительство нового трамвайного маршрута, заделал-таки на Базарной площади относительную дыру, отстрелял несколько десятков бродячих свиней и самолично ходил в разведку боем на Болотную слободу. Наконец, капитан Машкин, видя, что город совершенно в его руках, обложил курящих непреклонцев налогом в собственную пользу, который назвал — ясак; это стародавнее название ему понадобилось для того, чтобы непонятно было, откуда денежки берутся, куда идут.

Но вот градоначальник Порфирий Иванович Гребешков видит — на одном конце города возник из небытия дворец с фонтанами, на другом конце города откуда ни возьмись вырос дворец с фонтанами, и везде пребывает капитан Машкин; тогда он вызывает своего Первого заместителя и проникновенным голосом говорит:

— Что же ты делаешь, эфиоп?! Совсем ты, как я погляжу, раздухарился, никакого удержу тебе нет! Разве мы для того налаживали свободу мнений, чтобы ты жил везде, а обыкновенный народ нигде?! Ты подумай своей головой: ведь в землянках живет народ!

Капитан Машкин ему в ответ:

— А я, что ли, виноват, что эти огольцы целую улицу разнесли?! Ты, Порфирий Иванович, мастер валить с больной головы на здоровую! Сами они во всем виноваты, раскатали улицу, теперь пускай поживут на положении трюфелей!

— А ясак кто ввел?

— Ну я ввел ясак, и что?! Подумаешь, человек образовался за счет курящих, зато теперь город украшают мои дворцы! А этих страстотерпцев я буду по-прежнему гнуть в дугу! Потому что у нас так от дедов-отцов ведется: война хижинам, мир дворцам!

— Насколько мне помнится, по учению будет наоборот.

— А у нас чего ни хватись, все существует наоборот! Положим, в теории будет «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», а на деле — едрена мать! И вообще: из нашего брата, руководителя, один Робеспьер жил в хижине у Дюпле…

Порфирий Иванович призадумался: с одной стороны, ему было очевидно, что раз в свое время по-писаному не вышло, разумно было бы попытаться наоборот, а с другой стороны, он всегда испытывал оторопь перед людьми, которые владеют избыточными сведениями, и поэтому с капитаном Машкиным они по-хорошему разошлись. Градоначальник и впредь сквозь пальцы смотрел на своего Первого заместителя, и тот со временем увлекся до такой степени, что развернул торговлю почтовыми открытками со своим изображением и девизом «Война хижинам, мир дворцам!»

Рядовые непреклонцы меж тем развлекались тем, что устраивали массовые лодочные катания или как потерянные бродили по базару и увеселения ради покупали разную милую чепуху, как то: зеркальца, нитки бус, патроны шестнадцатого калибра, а то ямайские пилочки для ногтей. По непроверенным сведениям, патроны шестнадцатого калибра и якобы ямайские пилочки для ногтей делались на частном предприятии, принадлежавшем некоему Кукаревскому, который неведомо как сколотил значительный стартовый капитал; говорили, будто бы ночами он срезал телефонные трубки, а потом ездил продавать их в город Курган-Тюбе. Как бы там ни было, с течением времени вошел Кукаревский в силу, и еще многие ушлые люди прикровенно хозяйничали в городе, хотя виду не показывали, и вообще этот экономический феномен открылся преждевременно, невзначай: как-то шествует по городу Первый заместитель главы администрации, воротит нос от клубов пыли, вздымаемой резким ветром, который что-то в последние годы не оставлял Непреклонск в покое, думает о хорошем, и вдруг взбрело ему на ум освидетельствовать город с высоты видообзорной каланчи, дескать, не увидится ли что такое, что еще можно прибрать к рукам; но только капитан Машкин отворил калиточку и ступил на песчаную дорожку, как мужичок-сторож говорит ему:

— От винта!

Капитан Машкин даже опешил и пятнами пошел, поскольку он никак не ожидал таких распоряжений от банального мужичка.

— Ты чего? —  спросил он сдержанно-гневливо, так как ему подумалось: а не произошел ли в городе часом переворот…

— А того, —  отвечает сторож, —  что видообзорной каланчой теперь владеет господин Кукаревский, Сергей Фомич.

— Да на каких же основаниях он зажилил нашу видообзорную каланчу?

— Это покрыто мраком. Но факт тот, что полгорода у него.

Ничего не сказал на это капитан Машкин, только вдруг как-то похудел, или он просто-напросто спал с лица. В тот же день он снесся с градоначальником Гребешковым на тот предмет, что, дескать, как же это так получилось, с какой, дескать, стати половина города оказалась в руках у темного Кукаревского, который дьявол его знает откуда взялся и подозрительным манером нажил себе капитал… Порфирий Иванович ему сообщил, что соответствующие бумаги действительно существуют, но как обстряпалось это дело, сказать затруднительно, скорее всего он эти бумаги в беспамятстве подписал. Поскольку капитан Машкин доподлинно знал, что постороннего имущества у градоначальника имелся единственно ахалтекинский жеребец, подаренный ему пермским губернатором, то он решил, что тот бумаги точно в беспамятстве подписал. После Машкин уже ничему не удивлялся: и когда Кукаревский взял моду разъезжать по городу в лимузине марки «дьяболо», которых во всей Европе насчитывалось не более пятидесяти экземпляров, но странно смотревшемся на фоне покосившихся непреклонских домушек, почерневших заборов и розовых хрюшек, трущихся о столбы, и когда Кукаревский предоставил свой «дьяболо» в краеведческий музей, а сам пересел на живого белого слона и вечерним делом ездил на нем в гости к сумасшедшему Огурцову в Болотную слободу. Капитан Машкин только тогда по-настоящему удивился, когда стороной узнал, что Кукаревский в недалеком прошлом служил официантом в московской гостинице «Метрополь».

Около того времени, что Кукаревский пересел на белого слона, в городе объявилась банда Васьки Круглова по кличке Шершень, в которой, кроме него, состояли два брата-людоеда, один бывший милиционер, обиженный по службе, и приснопамятный Зеленый Змий, уже с год как принявший облик специалиста по ремонту бытовой техники и горячего сторонника идей Лучезарного Четверга. Васька Шершень обменял в гарнизоне фамильное обручальное кольцо на два автомата Калашникова и, разбив карту города на квадраты при помощи обыкновенной школьной линейки и карандаша, принялся методически грабить непреклонцев, благо у них залежалось кое-какое сомнительное добро. Непреклонцы как завидят, что Васька Шершень вышел на промысел, так сразу разбирались по подвалам да погребам, оставляя свое имущество на распыл, а после заставали жилища совершенно голыми, хлопали себя по ляжкам, смеялись горьким смехом и восклицали:

— Вот уж действительно — точно Мамай прошел!

Неудивительно, что Васька Шершень приобрел среди непреклонцев в своем роде авторитет, так как он выказал непривычную методичность, хватку, твердость характера, но, главное, он за то полюбился землякам, что твердо знал, чего именно он хотел. Между тем Васька Шершень ничего определенного не хотел, а просто-напросто у него руки были приделаны к туловищу, что называется, на соплях, и в то же время он страстно желал продемонстрировать согражданам, что и Васька Шершень не лыком шит. Кроме того, по умеренным расценкам он резал тещ, паралитиков и свиней. Градоначальник Гребешков словно не замечал безобразной деятельности Васьки Шершня, так как он отлично понимал, что все равно ему с бандой не совладать, и разбойник безнаказанно гнул свое.

Другое дело Зеленый Змий; этот довольно скоро порвал с уголовщиной, разочаровавшись в результате насилий и грабежа, —  всё зеркальца да бусы, что, действительно, за корысть, —  вышел из банды, дважды избежал смерти от пластиковой взрывчатки благодаря своей метафизической сущности и основал собственное дело, которое впоследствии принесло ему огромные барыши. Именно, он принялся за старое: гнал самогон, нарочно добавляя в бражку настой тополиного семени, вызывавший жесточайшую аллергию, и одновременно наладил производство лекарства, которое как рукой снимало удушье, отечность и легкую хромоту. Непреклонцы по простоте душевной охотно потребляли и то, и это, и в результате обеспечили Зеленому Змию огромные барыши. Сколотив капитал, он до того осмелел, что в один прекрасный день ударился оземь и принял свое классическое обличье; непреклонцы, даром что они в массе своей совершенно осатанели от приема отравленного самогона и противоаллергического препарата, ужаснулись такого вида и отказались его продукцию потреблять.

— Мужики, вы чего? —  говорил им Зеленый Змий. —  Ведь я же свой, я же горой стою за идеи Лучезарного Четверга, чтобы, значит, прочный паек и семь выходных в неделю…

Но непреклонцы были непреклонны, тогда Зеленый Змий обиделся и временно отлетел.

Что же до банды Васьки Шершня, то она в конце концов кончила трагически: братья-людоеды, расслабившись от безнаказанности, как-то выкрали и съели племянника капитана Машкина, тот поднял по тревоге гарнизон, обложил банду в одном пятистенке по Навозному тупику, обстрелял строение кумулятивными снарядами и поджег, —  видно было, как черные души бандитов, одна за другой, плавно и медленно вылетели в трубу.

Поскольку привередливость народных симпатий у нас хорошо известна, жалко было непреклонцам боевитого Ваську Шершня, в городе даже балладу начали складывать про него на мотив известной песни «Из-за острова на стрежень», однако по той причине, что почивший бандит сильно почистил город, не на чем было набрать мотив.

Кстати, о художественном в здешнем житье-бытье, —  по этому департаменту тоже случилась драма. Как уже было отмечено где-то выше, непреклонцы совершенно разделили судьбу российского населения, когда на многие десятилетия, можно сказать, ни с того ни с сего пристрастились к чтению, и оно сделалось третьей национальной страстью после пьянства и воровства. Этот феномен можно следующим образом объяснить: не то чтобы непреклонцы были слишком уж рафине, а просто зимы у нас нестерпимо длинные, и с сентября по апрель чересчур долгие вечера; или в полосу жестокого безденежья чтение заменяло здешним обитателям алкоголь, ибо оно тоже уводило головы в чарующие дали, иные измерения, где, во всяком случае, все не так; или в те поры, когда даже покрой пиджаков выдумывался в административном порядке, единственным способом сделать фронду было книжку умную почитать; или же дело в том, что искусственный способ бытия, организованный усилиями Каменного Вождя, подразумевал искусственные занятия вроде чтения, до которого никогда не снизойдет нормально устроенный человек. Но вот при Порфирии Ивановиче Гребешкове что-то произошло с непреклонцами, совсем они остыли к литературе и, вместо того чтобы книжку почитать, теперь с утра до вечера таращились в окошки и думали о своем. А если не таращились в окошки и не думали о своем, то участвовали в кампаниях гражданского неповиновения, сшибали монументы, обменивались мнениями, ломали головы, как бы добыть копейку, прятались от банды Васьки Шершня по подвалам да погребам, то есть у них появилась пропасть новых, серьезных занятий, меж тем литература, как и прежде, твердит свое: «Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под Рождество не ложился спать». Какой Ванька Жуков, какой сапожник Аляхин, в сущности, и не существовавшие никогда, если, елки-зеленые, сердце рвется нарушить трамвайное сообщение по маршруту Базар—Вокзал… Одним словом, в городе, имевшем стародавние культурные традиции, породившем поэта Никиту Чтова, народ до того дошел, что с омерзением читал даже надписи на этикетках и спичечных коробках.

Крепче всего это акультурное явление задело престарелого стихотворца Бессчастного, который в свое время написал прославившие его строки:

Счастье к нам подкралось незаметно,

Как лазутчик к лагерю врага… —

поскольку он почувствовал себя лишним при новом раскладе жизни и остался безо всяких средств к существованию, ибо еще при Железнове лишился пенсии за стихотворение:

Тихо вокруг, никого у реки.

Вдруг звон раздается — то звон оплеухи

От справедливой тяжелой руки… —

а уже при Гребешкове в «Патриоте» перестали давать стихи. Одно время старик Бессчастный даже голодал, но затем он попытался притереться к текущему моменту и засел за литературную работу в том жанре, который следует определить как исторический анекдот. Именно, поэт Бессчастный решил написать трактат, занимательный и пикантный, но в котором, однако, самым основательным образом исследовались бы странности глуповского характера с выявлением всех причин. Генеральная его мысль заключалась в том, что во всех невзгодах, выпавших на долю этой этнической группы, виновато качество здешних вод; будто бы в первое переселение народов пращуры глуповцев задержались в своем движении на запад, умиленные огромными запасами питьевой воды, которые открылись им на севере Валдайской возвышенности, удивительной воды, внушающей умиротворение плюс плавное движение мысли, и временно осели передохнуть; да так и остались сидеть среди дремучих лесов и пахучих трав, по соседству с дикими лопарями, в то время как их собратья арийцы все шли и шли к теплым морям, благословенным берегам, под бочок к первым цивилизациям, туда, где дует парфюмерный мистраль и благородная лоза вьется сама собой; глуповцы то и дело порывались продолжить путь, но как-то все было не с руки, то то, то се, то пятое, то десятое, однако так называемые чемоданные настроения въелись им в плоть и кровь; отсюда как бы временные города, походные кладбища, жилища бивачного типа, агротехника такая, чтобы только с голоду не помереть, и промышленность такая, чтобы только как-то убить среднеевропейское время, и, следовательно, глубокая пропасть между расовым самочувствием и способом бытия; а все — вода, какая-то все-таки не такая, злостная и не та.

Полгода сидел Бессчастный за своим трактатом в расчете на новую славу и добрый куш. Как бы не так: прочитали в «Патриоте» его писанину и говорят:

— Ну ты, старик, совсем плохой! Кому сейчас нужна вся эта этнография, ты нам давай про неординарную половую ориентацию, например, про связь старушки с палкой-копалкой, про антропофагию нам давай!

Но поэт Бессчастный и слов таких не слыхал; сплюнул он в сердцах на пол, причем самым нефигуральным образом, и ушел.

Однако пить-есть как-то надо было, и он сначала навострился напечатать трактат в Перми, —  все же культурный, балетный город, —  потом даже за границей, но в обоих случаях, бедняга, не преуспел. Тогда он отправил трактат в кладовку, на полочку, между трехлитровой банкой моченых яблок и пустыми бутылками из-под пива, и надумал ребусы сочинять, —  и тут к поэту пришел успех: ребусы его в скором времени приобрели такую громкую популярность, что тираж «Патриота» вырос в пятнадцать раз. Долго ли, коротко ли, зажил Бессчастный на широкую ногу: завел свой выезд — «жигули» девятой модели, купил домик на Козьем спуске, сидит-посиживает у открытого окошка, глядит на публику, дует чай.

Ему скажет кто-нибудь из прохожих, уповательно сторонник идей Лучезарного Четверга:

— Устраиваются же люди!

Бессчастный:

— А тебе кто мешает?

— Жизнь!

— Нет, жизнь как раз правильная пошла, надо только шагать с ней в ногу, как говорится, куда конь с копытом, туда и рак с клешней.

— Погоди, ехидна! Грянет час, ты еще по-прежнему запоешь!

Вообще на это было мало похоже, поскольку новый Непреклонск уже приобрел кое-какие необратимые, въевшиеся черты, так, любимыми народными увеселениями стали разгадывание ребусов и состязания для умельцев часами стоять на одной ноге, а, кроме того, по радио с утра до вечера и чуть ли не на положении государственного гимна крутили блатную песенку, во время оно пользовавшуюся особенным успехом в потемских лагерях:

— Гоп-стоп, Зоя,

Кому давала стоя? —

так что ее знала наизусть даже местная ребятня.

Кое-кто из непреклонцев, например, бесноватый Чайников, никак не могли смириться с этой фрондой культурной норме, и напрасно: уж так устроен подлунный мир, что ежели ты желаешь свободы мнений и регулярного трехразового питания, то терпи, ибо то и другое в состоянии обеспечить только выходцы из потемских лагерей; и наоборот: когда культурная норма овладевает массами, жди публичных казней и скотского падежа.

Невзгоды по хозяйству

Всего можно было ожидать — и возвращения Зеленого Змия в силу ослабления идеологической линии, и умышленного упразднения трамвайного маршрута Базар—Вокзал, но того, что вопреки всяким правилам из-за свободы мнений город сядет на кислую капусту, —  это трудно было предугадать. Непреклонцам было от этого не легче, они сроду не просчитывали исторические ходы в предвкушении неблагоприятных метаморфоз, и ничего-то им другого не оставалось, как иной раз соборно погоревать. Иной раз усядутся мужики на поверженный монумент комиссару Стрункину, наладят патриархальные самокрутки, и ну это самое — горевать.

— Вот при товарище Колобкове, когда еще существовал прочный паек, —  настоящая была жизнь!

— Нет, при Колобкове уже безобразия начались, потому что при нем появились хозяева?.

— А я так скажу: жили мы тихо, человечно, только в председательство Беляева, Ильи Ильича, когда к нам из-за границы хлебное дерево завезли.

— Вот только хлеб с него в рот взять было нельзя, потому — сплошная химия какая-то, а не хлеб!

— А лучше всего жилось при Проломленном-Голованове, так как строгость была во всем. Как, бывало, подойдет к тебе со шпагинским автоматом, как спросит: «Ты, товарищ, к какой диверсионной группе принадлежишь?» — так сразу придешь в себя!

— Я еще вот чему изумляюсь: ну все у нас не как у людей! Раньше средства есть, сенокосилок нету, теперь вот средств нету, сенокосилки есть, а чтобы и то и другое одновременно — этому, видимо, не бывать.

Но горюй не горюй, а хозяйственная жизнь в городе Непреклонске, кажется, действительно шла к концу. Взять хотя бы предприятия общественного питания: худо-бедно существовали в городе два предприятия общественного питания, и вдруг, в одночасье, перестали существовать, то есть помещения-то наличествуют, двери открываются, окна целы, но повара с подавальщицами день-деньской режутся в «дурака». Молокозавод вообще исчез с лица земли, в среду еще стоял на углу Большой улицы и Козьего спуска, а в четверг точно ветром его унесло, —  ни с того ни с сего исчез… Что же до посудного предприятия и красильной фабрики имени XI-летия Октября, то производственные процессы и тут и там свернулись еще при председателе Колобкове, вернее, управленцы, истопники и стрелки военизированной охраны по-прежнему копошились за проходными, но именно трудящихся не было никого. Трудящиеся с тоски время от времени являлись к проходным, тонкими голосами спрашивали вахтеров:

— Когда же опять к станкам? Те им в ответ:

— Так надо надеяться, никогда.

— Во, елки-зеленые, хоть воровать иди! Нет, когда, скажем, воровство побочное занятие, то это даже нормально, но когда основное — как-то все же не по себе. Лучше, конечно, опять к станкам. Бывало, стоишь у родного шлифовального агрегата, то тебе кто расскажет про гадюку-тещу, то ты кому расскажешь, как блядует твоя жена, а в обеденный перерыв по стакану! —  вот это, я понимаю, жизнь!

Наконец, в городе мало-помалу отменилось разделение труда, которому в те поры исполнилось примерно семьдесят тысяч лет. Глуповцам почему-то искони нравилось, если человек сам себе и жнец, и швец, и на дуде игрец, и вот исполнился их промышленный идеал: теперь всякий самосильно чинил дома электроприборы, строил мебель, делал инъекции и в особо несчастных случаях изготовлял березовые гробы. После непреклонцы охладели к такому универсализму, поскольку дело пошло совсем уж по дедушке Крылову, но поначалу они на себя нарадоваться не могли.

Затем полоса невзгод добралась и до товарооборота, то есть вдруг напрочь исчезли ассигнации, изобретение лягушатников, так что скоро непреклонцы уже не могли вспомнить, какого цвета была сотенная купюра, и сначала их символизировали спичечные коробки, потом ракушки, а потом товарооборот осуществлялся по принципу «так на так». Откуда товар брался? —  а бог его знает откуда, скорее всего через стяжание, которое сделалось основной отраслью промышленности за совершенным отсутствием остальных.

Богатющий оказался город, бездонный какой-то, неисчерпаемый в отношении материальных ценностей, казалось, все уже увели, что только лежало плохо и хорошо, вплоть до неподъемной фигуры комиссара Стрункина, а на поверку все еще оставалось чего украсть. Ничто не функционировало, никто не работал, и опять же натуральное, полнокровное чудо: город как-то существовал.

Бывало, соберутся мужики, усядутся на корточки примерно в том месте, где некогда валялся памятник комиссару Стрункину, и ну удивляться тому, как это они при такой разрухе дожились до тонких французских вин.

— Почему, —  говорил один, —  жизнь-то продолжается — не пойму?!

— Может быть, по инерции, —  размышлял другой, —  а может быть, из-за баб.

Третий сообщал:

— Ах я, Иван-простота! И чем только я раньше думал? —  скорее всего не тем. Если работаешь — живешь, и не работаешь — обратно живешь, то чего я всю жизнь корячился за пятак?!

— Меня другое удивляет: зачем существовала моя посудная фабрика, если без нее я дожился до тонких французских вин?!

Вместе с тем оказала себя и другая категория непреклонцев — обыватель деятельного направления, которому то ли стяжать было неинтересно, то ли масштаб поживы не устраивал, то ли ему хотелось как-то неординарно себя занять. Вот только они почему-то все плохо кончали: некто Сидоров изобрел четырехколесный велосипед, продал свой домишко, устроил в дровяном сарае миниатюрный сборочный цех и уже собрался запускать велосипед в производство, как у него на последнюю взятку денег не хватило, и он выбросился с четвертого этажа; некто Зимин открыл способ добывать пищевые калории из осины, которые, если что, с лихвой обеспечили бы существование горожан, взял миллионную ссуду в банке, выписал из Германии сложнейшую аппаратуру, но соседи растаскали ее по винтикам, и новейший Кулибин с горя повесился на ремне; некто Поповских, житель Болотной слободы, по старой памяти решил наладить частное картофельное производство, бог весть на какие средства купил трактор и посадочный материал, однако себестоимость картофеля оказалась настолько низкой, что перекупщики живьем закатали его в бетон.

Кстати заметить, случаи нечеловеческой жестокости стали своеобразным знамением новой жизни, однако не потому, что о таковых прежде было в Глупове не слыхать, а потому, что эти случаи уже никого не ужасали, привычными они стали, как вечные пронизывающие ветра, хотя и прежде в городе нет-нет да и стрясется что-нибудь фантасмагорическое, но чтобы тещ резали наравне со свиньями, чтобы племянников ели, —  этого не было никогда. Градоначальник Порфирий Иванович Гребешков закоулками своего разума понимал, что и тут сказалась свобода мнений, что сплошь прекраснодушными глуповцы делаются тогда, когда какой-нибудь Перехват-Залихватский их скрутит в бараний рог, но он был бессилен перед неудержимым течением истории и посему только время от времени впадал в непродолжительную хандру.

Не то народный трибун Сорокин; в то время как хандрил градоначальник Гребешков, сумасшедший Огурцов носился со своим памятником, бесноватый Чайников раз за разом всходил на думскую трибуну, говорил: «… Дамы и господа…» — и вдруг заливался горючими слезами, —  народный трибун Сорокин затеял хитроумную кампанию по переименованию Непреклонска обратно в Глупов; эта кампания ему понадобилась исключительно для того, чтобы мутить народ, то есть регулярно собирать праздношатающихся горожан на Базарной площади, травить им речами души и, таким образом, лить воду на мельницу Лучезарного Четверга. Поскольку клинической чертой среднего глуповца всегда была девичья память, из-за которой он многие горести претерпел, и закономерно подзабылись ужасы эпохи Феликса Казюлина, кампания имела большой успех.

— Ну что вам сказать, земляки, —  обыкновенно начинал народный трибун Сорокин: — пошла наша жизнь совершенно наперекосяк! Этого даже многострадальные деды не припомнят, чтобы иные зажравшиеся лица разъезжали по городу на белых слонах, в то время как трудящимся нечем себя занять! А дворцов они себе понастроили! а памятники культуры, навроде монумента комиссара Стрункина, привели к нулю! а молокозавод где! и, главное, я им не могу простить, что кто-то захапал нашу видообзорную каланчу!

— Это все проделки цыгано-синдикалистов! —  скажет кто-нибудь из толпы.

— О цыгано-синдикалистах сейчас разговора нет. У нас и без них найдется, кого трудящийся элемент мечтает прижать к ногтю. Хотя цыгано-синдикалисты у нас тоже бельмо в глазу. Ну ничего: вот отменим, к чертовой матери, свободу мнений, и сразу жизнь вернется в нормальную колею. Зажравшиеся лица будут у нас по-прежнему карандаши точить, а которые в поте лица своего, для тех назначается перекур.

Из толпы:

— И чтобы прочный паек, как при товарище Колобкове!

— Товарищ Колобков пусть спасибо скажет, что он своевременно утонул и, таким образом, не дожил до карающего меча. А прочный паек — это основа нашей жизни, на том стоим!

Эти зажигательные речи народного трибуна Сорокина мало-помалу до такой степени раззадорили непреклонцев, что стало очевидно: градоправительству Порфирия Ивановича Гребешкова, по всем вероятиям, скоро придет конец. Но сам он, как говорится, и в ус не дул, а только время от времени ездил на пару со своим креслом справиться, целы ли рельсы на трамвайном маршруте Базар—Вокзал.

Но у жены его, Веры Павловны, обстановка в городе вызывала смутные опасения, совсем изнервничалась женщина, и вот как-то раз, в ночь с четверга на пятницу, снится ей вещий сон…

Пятый сон Веры Павловны

Снилось ей, будто бы в Непреклонске, на Базарной площади, собрались горожане на митинг не митинг, на сход не сход, а вот как заполнили несметные толпы непреклонцев все пространство между пивным павильончиком и зданием городской администрации, так и стоят — молчат. Что-то грозное и одновременно тревожное чувствуется в этом безмолвии многочисленного скопления горожан, Вера Павловна даже во сне от страха похолодела, ибо женщины вообще боятся толпы, у них сразу все вниз опускается, в район двадцать четвертого позвонка.

Довольно долго так стояли непреклонцы, точно им невзначай вздремнулось, но вот посреди толпы возвысилась фигура народного трибуна Сорокина, публика заволновалась, зашумела, послышались выкрики:

— Долой свободу мнений!

— Даешь прочный паек!

— Да здравствуют идеи Лучезарного Четверга!

Вера Павловна в смятении повернулась к одному согражданину и говорит:

— По какому поводу шумим?

— Да вот, —  отвечают ей, —  эта сволочь Бессчастный напечатал в «Патриоте» статью под названием «Половые извращения у собак»! Ну сколько можно издеваться над простым народом?! то есть нам эти безобразия совершенно сделались невтерпеж!

Между тем народный трибун Сорокин предпринял усмиряющий знак рукой, потом подбоченился и завел речь:

— У нас в Непреклонске, —  говорит, —  что ни человек, то субъективный идеалист. Мы без веры в какую-нибудь возвышенную механику как бы даже и не дышим, а так… совершаем химическую реакцию: на входе выхлопные газы, на выходе чистое СО_2. Поэтому у нас могут быть какие угодно невзгоды по хозяйству, я даже допускаю частную инициативу в области фотодела, но идею — это подай сюда!

Грянули аплодисменты.

— Потом: нравится это кому-то или не нравится, а уж такими мы уродились, что нам хорошо не надо, нам надо сносно, и чтобы у всех по четыре пуговки, и все прочее сообща. Один Иван, он Иван и есть, а сообща мы кого хочешь задавим идеями Лучезарного Четверга!

И снова грянули аплодисменты.

— Я вот вам сейчас по секрету скажу, почему захватчики не задержались на временно оккупированных территориях: потому что на временно оккупированных территориях они отменили как категорию перекур… А этих, которые взамен всего нам предлагают свободу мнений, самое время прижать к ногтю! Дворцов себе, понимаешь, понастроили, на белых слонах ездят, а нам говорят: вы, ребята, обменивайтесь мнениями, а мы пока прикарманим видообзорную каланчу.

Над толпой пролетел возмущенный ропот.

— Только мы тоже не лыком шиты, мы свое возьмем, единственно надо помнить о трех источниках, трех составных частях: субъективный идеализм, никаких белых слонов, и чтобы все до последней пуговки сообща!

Слово «сообща» заглушили аплодисменты.

— Так что не сомневайтесь, мужики, рази врага, разноси город на кирпичи!

Разумеется, не весь город, и отнюдь не на кирпичи, но кое-что непреклонцы, донельзя возбужденные страстными подстрекательствами народного трибуна Сорокина, все-таки разнесли, именно — сожгли сдуру пивной павильончик, раскатали на бревна всю левую сторону Козьего спуска, опять аннулировали трамвайный маршрут Базар—Вокзал и по старой привычке воздвигли одиннадцать баррикад. Градоначальник Порфирий Иванович Гребешков на все время этой вакханалии заперся у себя в кабинете и даже не стал поднимать гарнизон, опасаясь, как бы он не принял сторону инсургентов, ибо его предельно измучил повальный педикулез.

И дня не прошло, как история изменила течение свое, как жизнь повернулась вспять: город в который раз был переименован из Непреклонска в Глупов, газета «Патриот» в «Красный патриот», Базарная площадь в площадь имени комиссара Стрункина, и на этом смятение вроде бы пресеклось. Ан нет: поэта Бессчастного посадили в сумасшедший дом, чем он был, впрочем, отчасти горд, так как затесался в одну компанию с Батюшковым и Чаадаевым, у капитана Машкина отобрали его дворцы, которые после пошли — один под склад горюче-смазочных материалов, другой под приют для слабослышащих и незрячих, у Кукаревского реквизировали слона и демократично пустили его на мясо, наконец, посредством направленного взрыва зачем-то ликвидировали видообзорную каланчу, — эту взаправду на кирпичи. Но и тут был еще не конец; решил народный трибун Сорокин посчитаться со своими врагами, но сумасшедший Огурцов, оказывается, уже опять ошивается около разоренного пивного павильончика и даже не поминает про памятник, обещанный ему Гребешковым, тогда он зовет к себе бесноватого Чайникова, — тот было заартачился, но пришел.

— Давай объясняй, —  говорит ему Сорокин, —  чего ты всё время плакал?

— Да как же тут не плакать, —  пустился в объяснения Чайников, —  если вся история нашего Глупова — это сплошное горе?! Просто несчастный, заклятый какой-то город, и более ничего!

— Может быть, ты и прав, да только обыкновенное горе у нас с полгоря, а так надо рассуждать, что как бы не вышло хуже. Ты вон еще при Железнове боролся с фальшью и расхитителями социалистической собственности, а к чему мы пришли в результате? —  к половым извращениям у собак!

— При таком качестве администрации чего только не приходится ожидать. То ли еще при тебе будет…

Народный трибун Сорокин внимательно-превнимательно посмотрел в глаза Чайникову, а потом проникновенным голосом сказал:

— Ась?..

Это «ась» так напугало Чайникова, что он побледнел и умер. Сорокин без участия посмотрел на его бездыханное тело и сказал уже самому себе:

— А еще борец!..

Вот что было странно: казалось бы, с очередным пришествием новой жизни в Глупове совершались все положительные, праведные дела, ни с какой стороны не огорчавшие Недремлющее Око, и тем не менее вдруг исчезли продовольственные товары, за исключением кислой капусты, которой, нужно отдать справедливость, в городе было невпроворот. Хотя глуповцы и с подозрительной симпатией относились к разным проявлениям новизны, нежданный продовольственный кризис их все же насторожил, и единственно то обстоятельство отвлекало от гнетущих мыслей о кислой капусте, что радио по-иному заговорило: про Зою уже и помина не было, а все народный трибун Сорокин речи произносил; слова у него были вроде русские, но понять ничего было нельзя, как если бы он галлюцинировал наяву.

Прошла неделя, другая, тихо стало в Глупове, даже отчасти скучно, а в начале третьей недели были отмечены первые случаи заболевания маниакально-депрессивным психозом с характерно выраженным ступором [58], которого город не знал уже приблизительно десять лет. То ли эта болезнь и Сорокина поразила, то ли он надумал развлечь земляков привычными несуразностями, но вот что он вскорости начудил: велел возобновить в Болотной слободе сельскохозяйственное производство с обязательным прикреплением к земле местного населения, распорядился обнести город колючей проволокой в два кола, дабы пресечь вредные влияния извне, приказал сделать Порфирию Ивановичу Гребешкову принудительную ампутацию кресла, и тот случайно остался жив, ввел трудповинность для малолетних, выкрал из краеведческого музея лимузин «дьяболо» и заново начал строить видообзорную каланчу. По обыкновению, глуповцы много если косо смотрели на все эти сумасбродства, и даже не было замечено особого возмущения, когда новый владыка присвоил себе краеведческий лимузин, но долго ли, коротко ли, народный трибун Сорокин позволил себе один экстраординарный поступок, и тогда глуповцев прорвало. В один прекрасный день опять собирает Сорокин митинг не митинг и сход не сход, въезжает на своем лимузине в самое сердце толпы, высовывается в окошко и говорит:

— А что, не водится ли у нас в округе какой-никакой кочевой народ?

— Да нет, —  отвечают ему из толпы, —  вроде бы не водится, не дано. Когда-то, еще при царе Горохе, приезжала к нам делегация хазарских писателей, а про других кочевников не слыхать. А что?..

— А то, что я желаю, чтобы мне кочевые народы саблю преподнесли!

Тут-то глуповцев-непреклонцев и прорвало. Разбрелись они по домам и вдруг стали грузить свой скарб в тележки, коляски и прочие бедняцкие средства передвижения, а наутро двинулись кто куда. Народный трибун Сорокин стоит посреди площади имени комиссара Стрункина и в растерянности вопрошает:

— Товарищи, вы куда?! Ему, в частности, отвечают:

— Мы в Новую Зеландию напрямки.

— А не далеко ли будет?

— Мы бы и дальше лыжи навострили, да, по нашим сведениям, дальше-то ходу нет. Дальше Антарктида, а это даже по сравнению с родными палестинами получается перебор.

Дело было осенью, уже палая листва устелила пустой город сплошным ковром, грачи печально кричат, кружа над покосившимися куполами. И вот последнее, что грезится Вере Павловне: стоит посреди площади народный трибун Сорокин, смотрит на грачей и с тоскою в голосе говорит:

— А ведь скоро и эти сволочи улетят…

Оправдательные документы

Нету.

Примечания

1

Чрезвычайно популярный в середине прошлого века роман В. Осеевой, в котором действовала коммунистически настроенная детвора.

2

Примитивная, в сущности, детская карточная игра.

3

Не исключено, что у нас сложилось неверное представление о Подателе жизни и Высшей силе. Может быть, в действительности наш Хозяин, как и всякий хороший хозяин, и милостив и взыскателен, и освободителен и суровый наставник, и благостен и жесток.

4

Хромовые сапоги с отвернутыми голенищами, которые носили окраинные щеголи и шпана.

5

Роман В. Каверина, которым мы все тогда зачитывались и который теперь невозможно перечитать.

6

Великая актриса середины прошлого столетия, покорившая меня своим загробным голосом; в мои ранние годы она так задушевно читала по радио художественные тексты для юношества, что ее мудрено было не полюбить.

7

Меня по сию пору мучает музыка, сама собою звучащая в голове, от которой невозможно отделаться; хорошо, если это «Юмореска» Сметаны, а если «девушка Прасковья из Подмосковья» — то наказание и беда.

8

На самом деле теория Герберта Маркузе не имеет никакого отношения к теории конвергенции, которая была популярна на Западе во второй половине прошлого столетия, но до нас толком не дошла и только бередила умственный интерес.

9

В одной из последних своих работ Ленин утверждал, что социализм — прежде всего учет.

10

Бывают же, действительно, «странные сближенья»: между английским «sport» и русским «спором» разницы практически никакой.

11

Это была пора крайнего обострения отношений между СССР и Поднебесной, доходившего до вооруженных столкновений на границе и осады посольств в Пекине и в Москве.

12

По субботам, после занятий, мы скидывались по три рубля с носа, покупали водки, ржаного хлеба, сырых яиц и, укрывшись в одном прелестном университетском закоулке, пьянствовали до тех пор, пока нас не разгоняли добродушные тогдашние сторожа. После мы до глубокой ночи гуляли по Москве, еще не враждебной, не страшной, более поэтической, чем благоустроенной, и бесились, сиречь распевали песни и горячо болтали о том о сем.

13

Были такие магазины для иностранцев, куда соотечественникам вход был категорически воспрещен.

14

Летом 1852 года Лев Николаевич Толстой начал писать «Роман русского помещика», который через пять лет вылился в «Утро помещика», но уже не роман, а довольно большой рассказ. Главным героем этого сочинения выведен молодой русский феодал-романтик, ищущий счастья в прелестях деревенской жизни и находящий его, по характеристике автора, «не в спокойствии, не в идиллических картинах, но в прямой цели, которую она представляет, —  посвятить свою жизнь народу». Поскольку с тех пор понятия о счастье сильно переменились, занятно было бы вывести такого поисковика из нынешних, из сравнительно неромантиков и относительно простаков. Этот опыт тем более извинителен, что, по утверждению одного знаменитого писателя, сюжетов в литературе всего восемь, на единицу больше, чем нот, составляющих звукоряд.

15

Он покупал редкие книги в лавке писателей на Невском проспекте через одного знакомого официанта и продавал их на Кузнечном рынке букинисту из осетин.

16

Барскими в этих местах называются березово-ольховые, смешанные дрова.

17

Утренняя повестка у толстовского феодала-романтика Неклюдова состояла (если не считать одной деловой встречи) только из трех визитов с благотворительной целью, например, к крестьянину Ивану Чурисенку, который сидел без хлеба потому, что нечем было унавозить землю, навоз не задался потому, что скотины не водилось, а скотины не водилось потому, что нечем было ее кормить. Когда же на Неклюдова нападала хандра, он не в гамаке качался, а на старинном английском рояле музицировал и мечтал.

18

Литература существует, в частности, для того, чтобы налаживать связь времен. Сто пятьдесят лет тому назад Лев Толстой вывел череду сельских монстров и феодала-романтика, который бьется как рыба об лед, пытаясь осчастливить своих крестьян, а их нельзя осчастливить, потому что вообще осчастливить человека никак нельзя. В результате помещик Неклюдов любуется на ловкого деревенского парня Илюшу Дутлова, счастливого в своей первобытной простоте, и вопрошает себя, «зачем он не Илюшка», а недоучившийся студент, романтик и феодал. Следовательно, связь времен заключается в том, что и помещик Неклюдов понимает, что счастье заключается все же не в том, чтобы «посвятить свою жизнь народу», и помещик Илюша Помещик понимает, что счастье — это когда ты покачиваешься в гамаке, наблюдая за движением облаков.

19

Главный конструктор космических кораблей при генеральных секретарях.

20

Миниатюрный фибровый чемодан.

21

Термин, употреблявшийся в номенклатурных кругах, где почему-то не пришлось ко двору слово «официант».

22

Морской моллюск.

23

Жидкость от комаров.

24

Таково название сетчатой сумки, происходившее от «авось». Налицо редчайший случай трансформации наречия в существительное, какого не знают прочие языки.

25

Прежде существовало мнение, что «бич» — это аббревиатура от «бывшего интеллигентного человека», но на самом деле сие понятие происходит от английского существительного «beach» — «берег», так называли моряков, которым не повезло наняться на судно, которые остались без дела на берегу.

26

Имеется в виду Моше Даян, военный министр Израиля.

27

На крайнем северо-востоке нашего государства содержание кислорода в воздухе примерно на 25% ниже нормы, отчего эти края и облюбовало ОГПУ.

28

Петр Андреевич, министр путей сообщения, строитель первых железных дорог в России.

29

Плащ из легкого габардина.

30

Форменные штаны, узкие снизу и свободные сверху, названные по имени душителя Парижской коммуны генерала Гастона де Галифе.

31

Род казарм, в которых предполагал поселить сторонников своего социалистического учения Шарль Фурье.

32

Слово, обозначающее запрет в переводе с полинезийского, которое давно вошло во все культурные языки.

33

Сборщики налогов с жителей Русского улуса при Батые и его преемниках, от которых пошло наше «басурманин».

34

Собирательное прозвание городского извозчика на Руси.

35

Изначальное вещество (лат.)

36

Как известно, наследственный недуг цесаревича Алексея Николаевича предопределил появление при дворе Григория Распутина, который, в свою очередь, навлек на режим Февральскую революцию и расчистил путь к власти большевикам. С другой стороны, этот медицинский случай таким образом отразился на характере нашего последнего государя, что он был гораздо больше отец, нежели государь.

37

Как известно, в России с времен Петра существовала бесплатная медицина, казеннокоштное образование вплоть до университетского, а на селе искони господствовала общинная форма землепользования и сложилась система социально-экономической защиты, которую давал мир.

38

Имелся в виду Иван Илларионович Голицын, первостатейный художник, товарищ и семьянин.

39

Неочищенная, дешевая водка.

40

Равенство (фр.). На самом деле ничего сверхъестественного в этом явлении не было. В то время в Глупове проживал П. Н. фон Дитмар, очередной наш Кулибин, который изобрел оптический аппарат, способный украшать низкую облачность разными письменами. В 1861 году, когда крепостные крестьяне были эмансипированы без земли, фон Дитмар изобразил на небе даже известное матерное ругательство, за что был сослан на вечное поселение.

41

41

Между прочим, аналогичный случай был отмечен в Петербурге на третьем году царствования императора Павла I.

42

На полях против этих строк написано красным карандашом: «А эгалите?»

43

Тут очевидная ошибка летописца: Кюхельбекер никак не мог позаимствовать у Чтова это стихотворение, потому что умер в 1846 году; потом у Кюхельбекера «племен», а не «времен», что очень принципиально.

44

То есть заместителей.

45

По-нынешнему — класс.

46

В связи с этой казнью летописец впадает, так сказать, в драматическое отступление. «Невероятно, но факт, —  пишет он, —  что в переломные годы глуповцы оказали удивительную способность к зловещим перевоплощениям. Вчерашние мирные чиновники, земледельцы, учителя, в самых ужасных случаях способные разве на умерщвление поросенка и тиранию в кругу семьи, вдруг сделались, вроде древних гуннов, властны и беспощадны. Темен и необъятен русский человек, как бог Саваоф!»

47

Тогдашнее название самогона, который простонародье потребляло так, а чистая публика разбавляла соками и настойками.

48

В этом месте анонимный летописец сделал опасное примечание «Это не с семнадцатого года существует такая платформа, а со времен «Послания к коринфянам».

49

Повествуя о казни тренера по футболу, летописец все же не удержался и снабдил это сообщение следующим примечанием: «Может быть, самым поразительным в характере глуповцев является то, что они были способны влюбляться в собственных палачей».

50

Позднее диагноз был установлен точный: маниакально-депрессивный психоз с характерно выраженным ступором — это когда пострадавшие почти не в состоянии совершать какие-либо действия или движения — и онейроидным состоянием, о каковом написано в учебнике психиатрии: «… больной знает, что находится в больнице, и вместе с тем считает, что одновременно живет на Марсе».

51

Тут, надо полагать, анонимный автор немного того, хватил.

52

Благодаря этому термину, собственно, и удалось определить время написания этого документа — слово «вышняк» было в ходу только до середины двадцатых годов.

53

«Тележка Робеспьера» — это не русское изобретение (фр.)

54

В первый раз Глупов был переименован в Непреклонск, «вечно достойный памяти великого князя Святослава Игоревича», при градоначальнике Угрюм-Бурчееве, предвосхитившем идеи и методы большевиков, —  ведь реки мужик поворачивал вспять! —  задолго до рождения Каменного Вождя.

55

Один из изобретателей телевизора.

56

От лат. poganus — язычник.

57

Именно так, как помните, кончил свои дни Железнов Андрей Андреевич, искусственный человек.

58

Впервые эпидемия этого заболевания, как известно, была отмечена в Глупове в градоправительство Андрея Андреевича Железнова. Характеризуя этот недуг, учебник психиатрии пишет: «Больной знает, что находится в больнице, и вместе с тем считает, что одновременно живет на Марсе».

Content

Вячеслав Пьецух
Плагиат
Повести и рассказы

От автора

Льву Николаевичу

Баллада о блудном сыне

Детство

Отрочество

Юность и так далее

Утро помещика

Николаю Васильевичу

Демонстрация возможностей

Антону Павловичу

Наш человек в футляре

Д.Б.С.

Колдунья

Крыжовник

Михаилу Евграфовичу

История города Глупова в новые и новейшие времена

От изыскателя

Опись градоначальникам, а впоследствии председателям горсовета

Невзгоды эпохи единообразия

Осложнения из-за «эгалите»

Смерть певца

Невзгоды эпохи эмансипации

Обоюдный террор

Новые фантастические путешественники

Невзгоды эпохи бумдекаданса

Невзгоды переходного периода

Шесть комиссаров

Эра председателя Милославского

Пир победителей

Глуповцы за границей

Искусственный человек

Невзгоды на производстве

Текущие невзгоды

Оправдательные документы

Город Глупов в последние десять лет

От изыскателя

Опись градоначальникам

Общеполитические невзгоды

Последние времена

Ушлые люди

Невзгоды по хозяйству

Пятый сон Веры Павловны

Оправдательные документы

Примечания