Лукаш Орбитовский

Святой Вроцлав

Глава первая

Чудо рождения

Всем известно, как появился Святой Вроцлав. Никто ничего не знает.

Некоторые — как тот приходящий ко мне пес — считают, будто бы он никогда и не существовал. Пес говорит: был это самый обычный жилой массив, разве что более грязный, по сравнению с остальными, и неправда, будто бы люди там взбесились, а если и взбесились, то не сильнее, чем в Старом Городе, на Криках[1] или Собачьем Поле[2]. У всего мира поехала крыша, только еще большей шизой было бы спихивать всю вину на одно-единое место — серьезно мотает он угловатой башкой и глядит на меня единственным, окруженным кремовым кольцом гноя сохранившимся глазом.

Вот птица знает лучше всех, в конце концов, она летала над Святым Вроцлавом, который в одну хмурую ночь должен был спуститься с неба на берег Одры. По ее мнению, железные ворота были раскрыты, приглашая каждого, кто только желал спасти свою жизнь, а через сорок четыре дня Святой Вроцлав полетел назад в место, где нет ни боли, ни смерти.

Я всегда просыпаюсь перед рассветом и слышу старого кабана, роющего землю в поисках пищи. Вижу его тень, огромную, словно тень носорога, один его клык толще моего запястья. Кабан тоже видел Святой Вроцлав. Строили его ангелы беззвездными ночами, каждый из них высотой в пять метров, с худыми руками, это они возводили город-надежду для больных и грешных. Как-то ночью сам сатана решил уничтожить божественное творение. Завязалась битва, Святой Вроцлав рухнул вместе с людьми, что проживали в нем, но и сатана был захоронен в развалинах. Там он лежит до нынешних пор. И нечего опасаться, — говорит кабан. Каждый из них знает лучше: одноглазый пес, кабан с единственным клыком, однокрылая птица.

Все знают, как появился Святой Вроцлав. И никому ничего не известно. Я пытаюсь записать эту историю. У меня нет ни документов, ни свидетельств, одни только обрывки историй, воспоминаний, слова моих животных. Никто, кто был в Святом Вроцлаве, не может о нем рассказать, а те, кто видел его снаружи, либо мертвы, либо имеют гораздо более интересные дела.

Я бы и не писал, если бы нашел другое занятие или компанию получше. Трудно разговаривать с одними только животными и остаться при здравом уме. Я даже понятия не имею, который теперь час. Я не могу различить небо и землю — вполне возможно, я свисаю со звезды вниз головой. Иногда мне снится, будто бы я проснулся. И Святой Вроцлав я описываю как беседу с самим собой.

* * *

Началось все это на переломе зимы и весны, в самое гадкое время года. До самой средины марта мороз терроризировал город, снег скрипел под сапогами, а на автомобилях высились белые папахи. Температура — если верить пенсионерам — днем спадала до минус двадцати, на улицах валялись замерзшие коты и голуби. Зажигание автомобилей не желало срабатывать, машины кашляли и плевались, а их хозяева ругались на чем свет стоит. На чем там стоял свет — никто не знает, но вот автомобиль, если даже ему удавалось сдвинуться с места, тут же замирал в пробке. Ноги люди ломали, что твой хворост. В те дни видывал я парней в подбитых мехом капюшонах, когда они курили всякую дрянь через мундштучки в парке на Старомейском Променаде. Лица у них были закрыты так плотно, что наружу торчали одни лишь покрасневшие носы.

Забавно, потому что я совершенно не помню, чтобы падал снег, хотя с каждым днем его становилось все больше. Иногда только случалась метель, ветер метал тучи серебряных иголок, так что все вдруг застывало, будто бы все мы жили внутри стеклянного шара, который кто-то тряхнул. Февраль еще не закончился, а люди не говорили ни о чем другом, как только о погоде. Туг могла бы начаться война на три фронта, но все только бы и пялились в небо, высматривая весну.

Мороз попустил где-то в средине марта. После пары-тройки совершенно никаких дней снег вдруг начал таять, хлынул дождь, по улицам потекли ручьи. Одра поднялась чуть ли не под аварийную отметку, потом даже выше, все ожидали наводнения — но оно как-то и не наступало. Некоторые утверждали, будто бы это уже конец света, но большинство — включая и синоптиков — выражало мнение, будто бы дождь должен был продлиться еще несколько дней. А потом вернется солнышко. И правда, вскоре дождь должен был перейти в состояние постоянной мороси. Такое состояние продолжалось много недель, и солнца никто не видел.

В квартале Ружанка[3] вздымался жилой массив крупнопанельных домов. Состоял он из здоровенных домов, издалека похожих на беспорядочно расставленные громадные параллелепипеды. Истоптанный круг походил на древнее святилище, возведенное руками молящихся Солнцу великанов. Понятное дело, днем это были панельные дома, которые вокруг стояли тысячами, никто не усмотрел бы в них ничего необычного. Между домами располагался теннисный корт, на котором летом можно было попинать мячик, а зимой бутылки — этим вторым делом занимались и рядом с игровой площадкой. На самом краю массива возводили костел — медленно, упорно, по причине сильной, хотя и медлительной воли приходского священника. Совсем иначе были выстроены ясли-сад и школьный комплекс, где уже царили новые времена iPod-oв, сережек в пупках и умных наркотиков. С одной стороны текла Одра, всю остальную площадь живым треугольником охватили улицы На Полянке, Жмигродская и Балтицкая.

В микрорайоне проживало несколько тысяч человек. Там имелись забегаловки, предлагающие пиво наполовину дешевле, чем на рынке; летом и молодые, и старики выпивали по кустам, настолько густым, что в них можно было укрыться, и располагавшихся таким образом, что любой мог достаточно рано высмотреть подходящий патруль. А можно было спуститься к реке и пялиться на нарастающее течение. Микрорайон на Полянке был первым кандидатом на подтопление, так что все здесь молились, чтобы вышло солнце.

Святой Вроцлав родился в первый дождевой день, когда пан Мариан объяснял сыну, что Интернет придумали евреи. Правда, симптомы были видны и раньше, понятное дело, их значение было объяснено только потом. Из массива исчезли птицы и бездомные собаки, что мало кто и заметил, потому что в самые страшные морозы все животные прятались, где кто только мог. С начала марта вроцлавские ветеринары как-то не жаловались на отсутствие занятий. Хозяева собак рассказывали, что их любимцы всю ночь лают, теряют аппетит и даже теряют шерсть. С наибольшей охотой они просиживают на балконах, несмотря на собачий холод, и не приближаются к своей миске, если та стоит слишком близко к стене. Собаки завели привычку спать посреди помещений, порог же пересекали неохотно, дрожа или ощетинившись.

А начиная с марта, собаки стали пропадать. Я сам видел людей, бродящих от одного микрорайона до другого, расклеивающих листочки и зовущих Атоса, Филиппка или Кнопочку. Ежедневно находил я на столбах отчаянные объявления с фотографией, распечатанной на цветном принтере. Несмотря на полиэтиленовый файлик, защищающей листок от влаги, краска быстро текла, и от собаки, если не считать воспоминаний, оставался лишь коричнево-черный натек.

Ожили страшные легенды о всяческих подонках, убивавших собак ради жира, а участковый даже отметил попытку линчевать пана Маречка, маленького мужчинку, зарабатывающего на жизнь мелким ремонтом и сбором всяческого лома. Троица хозяев собак затащила его на Карловские Валы и грозила утопить в проруби, если Маречек не откроет судьбу Атоса, Филиппка, не говоря уже о Кнопочке. Маречек заливался слезами, клялся, что животных любит больше собственной матери, а его дражайший Бимбус сам смылся несколько дней назад.

Коты — совершенно по-другому. Те и не думали уходить и часами пялились на стены, как бы прослеживая движения невидимых существ. Они перестали спать в корзинках, постелях и на мониторах, прижимаясь теперь к стенам и полу в не закрытых коврами местах. Отчаявшиеся владельцы жаловались ветеринарам и всем людям доброй воли, что «вискас» и «китикэт» высыхают в мисочках, а коты на это даже не глядят, и наверняка вскоре подохнут от голода. Тем временем, трудно представить себе более здоровых зверей, чем тех, с Полянки — мех отблескивал ртутью, глаза быстрые, а хвосты торчали что колы у Влада Цепеша.

Лило, солнце не появлялось хотя бы на миг, повсюду пугали голые ветки, и только в одном-единственном этом микрорайоне появились какие-то признаки весны. На деревьях появились листья, распустились почки, и некоторые говорили, будто бы древесные стволы рвутся ввысь чуть ли не на глазах. Обитатели более высоких этажей с изумлением приветствовали зеленые ветки, стучащие им в окна.

Странные сведения начали поступать и в городское энергоуправление. Потребление и тепла, и электричества резко упало, что казалось совершенно непонятным в контексте страшных морозов. Павел Гурный, сотрудник отдела обращений, отключился от подачи энергии самостоятельно, а изумленным коллегам пояснил, что у него в квартире и без того тепло, хотя он понятия не имеет — почему так. «Мы с женой ходим в одном исподнем, и это еще с отрытыми окнами», — говорил он. «Мне показалось, что я с ума схожу. Я и сам голову ломал, ведь прекрасно понимаю, как все это работает. Батареи перекрыл, и все равно в доме двадцать два — двадцать три градуса. Откуда? А не знаю! Вот просто-напросто стены теплые».

Стены грели и в квартире пана Мариана, на восьмом этаже панельного дома номер восемь. Только пан Мариан не забивал себе этим голову, поскольку перед ним стояли иные проблемы.

— Это как раз соответствует их мышлению, — заявил он, отхлебывая чай, — вершина всего планирования. Как действует Интернет, Куба[4]?

— Провода объединяют компьютеры различных людей. Вот и все, — спешно пояснил сын, не отрывая глаз от монитора.

— Объединяют, соединяют, — утешился пан Мариан, — и всегда Интернет один и тот же, так? И тут, и в Тель-Авиве.

— На целом свете.

— Именно потому. Именно это им было и нужно. Ну на кой черт кому такое изобретение? Еврей, сынок, он желает лишь одного. Быть везде. Вот мы хотим быть в Польше, а чех в своей Чехии, правда? А еврей — нееет. Он желает быть тут, там, повсюду, — указал пан Мариан за окно. Первая капля ударила в подоконник. — А как они так могут? Тута! — постучал он по монитору, — поначалу весь мир проводами опутали, и вот они уже повсюду. Первый шаг. А знаешь, какой второй?

Куба его не слушал.

Пан Мариан поднялся со стула, еще раз глянул на компьютер, перевел мрачный взгляд на плакаты, на полочку с книжками, в конце концов застыл, засмотревшись в пеструю стенку, неодобрительно засопел. Куба глянул на часы и начал одеваться.

— И куда это? — без какого-либо интереса спросил пан Мариан.

— Скоро буду, — бросил на ходу Куба, как будто бы кого-нибудь это интересовало, после чего, уже в дверях, прибавил: — Американцы, папа.

— А с ними чего?

— Это американцы придумали Интернет, пара. Армия.

— Ах, армия! — Отец провел сына. — евреи, армия из Америки, и вот скажи мне — какая разница?

Этого Куба уже не слышал. Он мчался наверх, перескакивая через две ступеньки, в лифтовое машинное отделение. Пан Мариан оперся на фрамугу и резко втянул воздух. Он очень сильно беспокоился за сына.

Мнения относительно психического состояния пена Мариана разделялись. Куба считал, будто бы у отца шарики всегда заходили за ролики, как у Шляпника, и сумасшествие лишь усилилось, когда мама сбежала с учителем физвоспитания из его средней школы. Другие судили, будто бы Мариан смолоду никак не проявлял признаков шизы, отличался он разве что болезненной скрупулезностью, но после удара по голове крыша у него поехала окончательно. Нашлись такие, которые видели, как Мариан получил по башке бутылкой от шампанского в новогоднюю ночь — а после того он еще прошел пару десятков метров, уселся в снегу по пояс и зашелся в рыданиях. Даже когда он получил пенсию за голову, то объяснял всем, что это по причине ноги — которую он подволакивал с детства — а так во всем он совершенно нормален, как ты или я.

До того, как получить пенсию, Мариан работал поваром в столовке на Новом Свете, откуда вылетел не потому, что наплевал в тарелку, а потому, что сделал это при всех. С тех пор он подрабатывал, торгуя книжками под вокзалом, и ему удавалось за пару дней заработать больше, чем за месяц готовки. Он импонировал интуицией, превосходно оценивал товар и людей, за гроши покупал целые библиотеки, а окружающие — включая и Кубу — только голову ломали, откуда такие способности, ибо Мариан не читал даже квитанций штрафов за езду без билета.

Хозяин повернул от двери и с тяжелым сердцем прошелся к лоджии. Насыпал курам зерна, убрал за кроликами, все так же сопя, вытер дерьмо с пола, чтобы потом меланхолично пялиться на дождь и городские огни. Когда он был моложе, когда сил было побольше, то мотался в деревню каждый день за свежими продуктами. Теперь же у него не было охоты ни ездить, ни понимать, как это Куба и все остальные могут есть ту отравленную гадость, продаваемую в рыгаловках, магазинах и супермаркетах. Сигареты тоже были дрянными, потому пан Мариан курил исключительно самокрутки из папиросной бумаги.

Несколько лет назад он с радостью понял, что впал в зависимость от телевизора. Не от телевидения, а именно от ящика, и потому, хотя и отрезал антенный кабель от старенького «рубина», сам телеприемник не выбросил. Задумчивый, он садился вечерами и всматривался в черный чурбан, плотно оклеенный записочками. Так он был способен дождаться рассвета, с бутылкой «стрельца» в одной руке и самокруткой в другой, размышляя и слушая музыку. Радио, естественно, тоже активизировало убийственное излучение, вот только от музыки пан Мариан отказаться никак не мог. Он купил старый проигрыватель и охапку виниловых дисков: у него имелись концерты Баха и Моцарта, песни Демиса Руссоса и «Бич Бойз», каким-то чудом в кучу попал дебютный диск «Металлики» и пластинка панков «The Clash». Иногда, после приличного принятия на грудь, пан Мариан брал сам конверт и всматривался в фотки, щуря глаза и шепча себе под нос.

Если бы у Мариана спросить — до открытия святого Вроцлава, потому что впоследствии он перестал отвечать — что он в себе ценит более всего, он ответил бы: мягкость. Весь мир сошел с ума, это все знают, сам пан Мариан тоже сходит с ума, только ведь другие справляются с этим хуже. Ненавидят, сжимаются и бесятся, и все вокруг напяливает на себя зловещую маску, прячет нож и клыки хищника. Люди бьют жен и детей, он же никогда даже голоса не повысил, и хотя сын и делает массу глупостей — к примеру, компьютер купил — но пан Мариан всегда ему помогает. Сам протянул провода, антенну поправил. Люди сами понимают определенные вещи, либо не поймут их никогда.

В Мариане укоренилась жажда знаний, которая долго искала осуществления. До того его неизменно встречало разочарование — острые края книжных листов калечили и отравляли жилы ядом типографской краски; телевидение высылало убийственное излучение, а что он думал об Интернете — сыну передать успел. Мариан просто слушал. Часами мог он бродить по городу, втискиваясь в людскую толпу, сидеть в пивной над единственной кружкой, и слушать, слушать, слушать; вещи лгут — а вот люди нет. Он носил массу листочков, которые заполнял наклонным, очень четким почерком, на тот случай, если бы кто-то другой — помимо него — пожелал бы узнать их содержание. Поначалу Мариан вклеивал листочки в тетради, как вдруг, в проблеске озарения, купил тюбик хорошего клея и ровными рядами начал заполнять стены. Так он мог работать до самого утра, а когда стены, потолок и мебель закончились — к себе в комнату Куба его не пустил — начал перекрывать старые листки новыми. Ведь те он знал на память.

Куба говорил, что вскоре во всей квартире не хватит места, и пан Мариан погибнет, раздавленный информацией, впрочем, по мнению того же Кубы, одного вида их жилища хватило бы, чтобы отца до смерти засадили в желтый дом. Мариан не сомневался в том, что сын его любит, и именно это записал на одном из листочков: ЛЮДИ НЕ ЗНАЮТ, ЧТО ЛЮБЯТ И ПОТОМУ ТОСКУЮТ, и сразу же ниже, в скобках: КАТАЛИЗАТОР? Информации было навалом: ЧЕРНЫЙ КВАДРАТ НА БЕЛОМ ФОНЕ (НЕ НАОБОРОТ) — МАЯКОВСКИЙ. КАЗИК[5] МОТЫКА ЛИЖЕТ СОБАКАМ ЗАДНИЦЫ. ВИЛЕНСКИЙ ЕПИСКОП РАДЗИВИЛЛ — ЭТО ЖЕНЩИНА. ИИСУСА ХР. РАСПЯЛИ ФРАНЦУЗЫ. И так далее.

Возвращения сына он ожидал часа через два-три — Куба, скорее всего, кувыркался с той телочкой в помещении для обслуживания лифтов, и пан Мариан даже немного удивлялся, потому что в возрасте своего сына он способен был играть в подобные игры до утра. Забавно, размышлял он, мой сын не стыдится все вот так выложить, что я ходячий материал для международной конференции психиатров, а вот боится прийти и сказать: папа, это вот Аня, Бася или как-то там еще, а потом исчезнуть с ней в комнате. Ведь умеет же встать, после попойки, в четыре утра, без всякого стеснения заявить, что за полгода в школе у него три кола, да еще и объясняться, что та воняющая кострищем дрянь, которую он курит в комнате — это такие особенные сигареты. Но вот с девушкой прийти он не может, как будто опасается, что я ему сделаю, если бы как будто сделал такое, именно такое, как будто… Пан Мариан побледнел.

Как будто бы ему было стыдно. Ну да. В глубине сердца Мариан почувствовал боль, настоящую такую боль, словно ноготь сорвал. Бася, Ася, Кася, как там ее звать — это же, похоже, уже десятая девица, с которой Куба ходит, только он, Мариан, ни одной еще не видел. У Кубы масса приятелей, он все время о них рассказывает, но никогда еще никого не приводил в гости. Но ведь Мариан был бы только рад, каждый отец радуется известию, что у сына куча приятелей, и что он не жалуется на проблемы с женщинами.

Мариан засопел, с трудом встал. У него закружилась голова, и совсем даже не от спиртного. Он сделал несколько неуверенных шагов и оперся руками на забитый книжками коричневый комод в стиле шестидесятых годов. После этого приложил лоб к стене. Та была теплой, гораздо теплее, чем должна была быть. Мой сын стыдится меня, повторил Мариан про себя, что мне следует делать? И в одно мгновение до него дошло, насколько сильно его жизнь отличается от жизни других людей, всех тех, у кого есть нормальная работа, и которые не выклеивают квартир обоями собственного производства. Ладно, быть может, я и псих, но ведь я принял Кубу со всеми его тараканами, не выставляя каких-либо условий, разве я не заслуживаю того же самого? Мариан плакал.

Руки сами нашли папиросную бумагу и мятую пачку ванильной «Касабланки». Мариан сформировал неуклюжую самокрутку, закурил, пепел полетел на пол. Стены ходили волнами, словно горячее стекло. Мариан схватил ближайший листочек (В КАФЕШКУ ПОЙДЕШЬ, С БАБАМИ ПОСИДИШЬ), подковырнул ногтем, попробовал сорвать. Но оторвался только треугольный фрагмент. Мужчина ругнулся, стал дергать дальше, пока засохший клей не вонзился в кожу.

Клеевую занозу Мариан извлек уголком тома Татаркевича[6], схватил нож для масла и начал сдирать записки, совершенно не понимая, на кой ляд он это делает. Сорванный листок приоткрыл очередные, слова были уже неразборчивыми, а Мариан продолжал скрести, упорно, он даже не заметил, как погасла папироса. Он скреб и скреб, пока последний листок не отошел вместе с краской, и Мариан застыл от изумления.

Долго он вглядывался в открытую взгляду стенку, забыв и про боль в ногте и губе, даже об унизительном открытии. Постучал пальцами, приложил ухо, наконец, так быстро, насколько позволяла больная нога, помчался за кастрюлькой с теплой водой и посудной тряпкой. Смоченные записки сходили быстрее, и где-то через полчаса Мариан открыл квадрат размерами двадцать на двадцать сантиметров. Все сомнения его уже покинули. Он дал отдохнуть напряженным мышцам, сглотнул горячую слюну, приложил ладони к тому, что вскрыл.

— Куба!!! — заорал он. — Иди сюда и немедленно!

* * *

Малгося[7] застегнула кофточку на голом теле, поправила колготки и натянула юбку. Непонятно было, что сделать с ногами. Как их не пристраивай, коленки и голени терлись о твердые ступени. За железной дверью урчал двигатель лифта. Ребята поплотнее прижались один к другому.

Они лежали на трех ступеньках в темном помещении. Когда Куба открыл это местечко, он старательно стер пыль с пола, протер влажной тряпкой стены, вкрутил лампочку и разложил украденное у отца одеяло. Предполагалось перетащить сюда и лежанку, вот только места для нее не нашлось. Помещение, в основном, состояло из ступеней, опять же, Куба старался не оставлять следов собственного здесь присутствия.

— Тебе не жарко? — спросила Малгося. Куба лежал в одной футболке и носках. Ему все еще не удавалось отдышаться, опять же, было стыдно признаться, насколько ему неудобно. Парень только отрицательно покачал головой. Какое-то время они лежали без слова, сцепившись самым странным образом. Край ступеньки давил Кубе в позвоночник.

— Дай закурить, — попросила Малгося.

Куба облегченно вздохнул. Сигареты он держал в кармане штанов, а те валялись, свернутые в клубок, возле дверей, вместе с другими предметами одежды. Парень освободился от объятий, натянул треники, застегнул куртку, все время приглядываясь к Малгосе. Непонятно почему, но каждая девушка сразу же после секса казалась ему недоукомплектованной — даже если он и любил ее больше всего на свете. Вот вроде бы и человек, но не до конца. Куба крепко прижался к подружке.

Потом достал две сигареты «пелл-мелл», прикурил обе, одну подал Малгосе. Та курила, не затягиваясь.

— Что такое?

— Ничего особенного, — ответил парень, разглядываясь. Пыль щипала в глаза. — Надо нам другое место найти, — добавил он и тут же сориентировался, что Малгося имела в виду что-то другое. Снизу до них доходили крики, какое-то жужжание и стук. — Вот понятия не имею, — пожал он плечами, — просто-напросто, надо сменить место.

Они уселись рядом. Малгося на рекламной полиэтиленовой сумке, Куба прямо на теплых ступеньках.

— Отец меня беспокоит, — шепнул парень, неясно предчувствуя, что шум несколькими этажами ниже может иметь с ним что-то общее.

— Ты говорил. Куры в квартире, записочки. Знаешь, когда ты все рассказывал, мне это казалось блядски смешным, но вот теперь мне как-то и не до смеха. Нисколечки. — Малгося прикусила губу, погладила Кубу по лицу. — Думаешь, это может быть наследственным?

В этом году Малгося сдавала экзамены на аттестат зрелости, после чего планировала поступать на классическую филологию. Ее родители — что заставляло Кубу комплексовать — преподавали в университете, так что их никак бы не обрадовало бы известие, что любовь их единственной доченьки это сын образцово-показательного психа. Люди говорили, что по сравнению с отцом Малгоси даже старший могильщик являлся истинной кладовой юмора.

«Как это — наследственно? — размышлял Куба. — Что ты хотела этим сказать?»

— Нет, тут оно будто шахматный конь, — пояснил он, — я так слышал. Вот если бы у меня была тетка, то ее дети были бы стукнутыми. Странно, правда?

Малгося покачала головой, а Куба снова не мог понять, то ли она имеет в виду шум внизу, то ли тайны генетики. Он же продолжал говорить, ему хотелось, чтобы подружка молчала.

— Отец меня беспокоит, — повторил он.

— Ты много о нем рассказывал.

— Говорить всегда можно, вот только мне оно уже поперек горла. Ты своих предков понимаешь?

Та отрицательно мотнула головой. Кубе нравилось смотреть, как девушка курит. Она откидывала назад головку с коротко остриженными волосами, так что сережки в левом ухе звенели, столкнувшись одна с другой. Дым она выпускала одним мощным выдохом.

— Ну вот, я тоже — нет, и, похоже, их никто не понимает. Только вот мне кажется, что ты или там другие когда-нибудь со стариками договоритесь. Но вот про себя я этого сказать не могу. Он будто камень из другого мира.

— Почему именно камень?

— Не знаю, как-то вот так проскочило, — уставился Куба в жар сигареты. — Камень — это камень, разве не так? И вот я ловлю себя на дурацких мыслях, что мне хотелось бы с ним договориться, даже на его условиях, только вот эти условия, они такие… ну, я ебу… ну просто невозможные. Иногда мне кажется, что он даже говорит не по-польски. Боюсь его оставлять.

— И сейчас тоже? — Малгося охватила его рукой, а Куба представил себе мину ее отца-профессоришки в тот момент, когда он узнает, что его обещанная латыни единственная доченька выделывает на техническом этаже. Он почувствовал приятное тепло. Но тут же по позвоночнику прошлась волна холода.

— Сейчас нет, — ответил он.

— Не поняла.

— Он сам себя накручивает. Пахан начал чудить, так что людишки понемногу от него отодвинулись. Ему было больно, хотя в этом он никак не признается, и от этой боли чудил все сильнее, пока не сбежала мама, его дружки ушли окончательно, и вот тогда крыша у него поехала совершенно. Я говорю себе, что с ним останусь, но это ложь, Госька. — Они обменялись взглядами. — Как только смогу, уйду к чертовой матери. — Куба отбросил окурок. — Но за него я беспокоюсь.

— Он тоже беспокоится о тебе.

— Ты так считаешь?

— Не слышишь?

Они замолчали. Шум доносился с восьмого этажа. Время от времени он стихал, но тогда кто-то начинал орать во всю ивановскую. Кубе этот голос был знаком. По всему подъезду разносилось его имя.

— Блииин, — схватился парень на ноги, — сейчас он еще сюда припрется…

* * *

Без всякой охоты Куба съехал на первый этаж и вытолкал Малгосю в ночь. Ливень перешел в морось, казалось, что тучи растянулись прямо между антеннами. Малгося жила в микрорайоне с другой стороны Жмигродской.

— Мне надо идти, — произнес Куба точно таким же голосом, которым отец сообщал, что в окне напротив блеснул бинокль, а из сточной решетки на него пялится шпион. Девушка расставаться не желала. Тогда парень пообещал, что завтра они встретятся в школе, понятия не имея о том, что слова своего сдержать никак не сможет.

Двери в его квартиру остались открытыми. Шум как раз утих, идя по коридору, Куба поравнялся с Ярославом Стшелевичем, бывшим журналистом «Трыбуны Люду»[8], который пару лет назад клялся всем святым, будто бы видел Ярузельского, явленного городу Олава на окне военной столовой. Стшелевич мчался, колыша могучей задницей; под мышкой у него торчало нечто, что Куба принял за дрель, но это оказалась шлифовальная машинка с приделанным кругом из шкурки.

В квартире толпилось несколько человек. Подлецкая с четвертого этажа стояла и пялилась в стенку, нервно поглядывая на пана Мариана. Тот же, побагровев от усилий, размахивал руками и возбужденно вопил.

Появился Щенсны[9] Малицкий, которому мать оставила квартиру и достаточное количество сэкономленных ею средств, чтобы сынок смог потратиться на собственный заводик по производству амфетамина. Не раз я видал его, идущего в город, с глазами, словно маячные линзы, смешно подрыгивающего руками.

Смертельным врагом Малицкого был эмо-студент Дарковский — теперь же они стояли плечом к плечу, похожие на спартанских воинов, готовящимся к убийственному сражению с совместным неприятелем. Появились учительница математики из гимназии Кубы, живущая этажом ниже; человека три пенсионера, среди взрослых затесался толстый десятилетний пацан. Папаша с мамашей лет тридцати прибыли с дочуркой. Девочка, красивенькая, что твоя картофелина, широко раскрывала рот и вытягивала ручонки, пытаясь коснуться стены, еще не видимой Кубе.

Грохот, который наши молодые люди слышали двумя этажами выше, замолк, а Чеслав Веселый, мужик шестидесяти лет с тюремной татуировкой на предплечье, начал выкручивать из дрели сломанное сверло. Стшелевич бесцеремонно толкнул Кубу, протиснулся в комнату. Вид шлифовальной машинки вызвал довольное урчание у всех собравшихся.

— Да что здесь творится? — спросил Куба, только никто, если не считать отца, на него и не глянул.

— Иди, иди сюда, — кивнул сыну пан Мариан. — Нам тебя ужасно не хватает. Погляди, чего мы делаем, — сглотнул он слюну. — У нас вообще какие-нибудь инструменты дома имеются? Дрель? Рубанок?

Куба энергично вошел в комнату с желанием разогнать всю компанию к чертовой матери. Тем временем Стшелевич подключил свою машинку к розетке и начал бесцеремонно сдирать листочки со стены над комодом. Записочки отходили без труда, а когда Куба увидел, что находится снизу, он почувствовал, что кровь в ногах делается теплее; она сделалась настолько горячей, что могла растворить сухожилия, кости и мышцы. И парень сполз на пол, в смешной позиции, придерживаемый Малицким и Дарковским, пяля глаза но то же, что и все. Совершенно неожиданно главной стала одна лишь стенка, стоящие вокруг люди показались вырезанными из бумаги для салфеток. Жар от ног добрался до головы и сердца.

— Да, папа, — шепнул он, — где-то у нас есть рубанок.

Из-под содранных листочков и краски открывалась стенка — черная, словно уголь и блестящая, будто пленка, без каких-либо стыков и углов, очень гладкая. Казалось, она прямо просит, чтобы к ней прикоснулись. Куба, питая иллюзорную надежду, что это отцовская шутка, нечто вроде какой-то странной краски, вытянул руку. При первом же прикосновении кончика пальца с темной материей, парень почувствовал импульс, подобный слабому электрическому разряду, но очень приятному. Теперь Куба прижал уже обе ладони, постучал ногтем. Твердо, слишком даже твердо, как для стенной панели. В то же самое время ему казалось, что под непроницаемой скорлупой металлические жилы подают кровь, что сокращаются волокна мышц. Необычно, очень необычно! Из-под полуприкрытых век он видел, как Веселый приставляет вращающееся сверло, которое скрежещет, стонет, в конце концов — лопается, не оставляя ни малейшего следа. Стшелевич уже управился с проводом питания, в воздухе закружили клочки бумаги. Черная зеркальная поверхность делалась все больше.

Этажом ниже пенсионер Пеньковский вызывал полицию.

* * *

— Этот я смотрел.

Казик небрежно присмотрелся к картонному конверту диска и бросил его на заднее сидение патрульной полицейской машины. В свете горящего снаружи фонаря его лысый череп походил на тыкву. Он натянул фуражку. Давид уже ждал. Это был могучий мужик со светлыми волосами и ласковым, чуть ли не детским лицом. Несколько лет назад он считал, что работа в полиции — это нечто ужасно смешное. В эту холодную и дождевую ночь он понимал: если кто над кем и посмеялся, то он над самим собой.

Вместе они направились в подъезд. Могло показаться, что Давид застрянет в кабине лифта. Близилась полночь.

— Так о чем этот фильм? — спросил Давид.

В поездке на лифте действуют свои законы. С чужим можно не заговаривать даже и десять этажей, но вот со знакомым, с коллегой по работе беседовать необходимо просто обязательно.

— Блин, — вздохнул Казик. — Короче, имеется группа типов, которые устраивают ограбление. Один из них, такое из себя хромающее чмо, выдает все в участке. В дело запутан был какой-то кайзер или что-то такое, в любом случае — шишка крупная, которого никто никогда не видел. И на самом деле все это ограбление нужно было только затем, что один человек видел лицо этого кайзера, и теперь его необходимо пришить.

— Как это: никто не видел?

— Ну, нормально. Вся суть фильма именно в том, что ты не знаешь, кто он такой.

— А нам известно?

Лифт доехал.

— Клевое кино, — сказал Казик.

Вызвавшая их женщина ожидала в коридоре, закутавшись в халат. Гирлянды седых волос, настоящие висячие сады, спадали ей на глаза. Казик пропустил Давида вперед.

— Это там, — указала старуха приоткрытые двери на противоположной стороне. — Там живет один такой студент. И как ушел два дня назад, так и не вернулся, а дверь оставил нараспашку. И это до нынешнего времени, я заглядывала, а там балаган. И его же кто-нибудь обворует, Панове, а паренек очень даже милый.

Давид пихнул дверь. Старушка спряталась в своей квартире.

— Клево, клево, — сказал Казик.

Квартира, а говоря по правде — хавира, состояла из одной комнаты с кухней и туалетом. Через открытое окно вовнутрь попадал дождь. Бумаги грудой валялись на клавиатуре; старый, еще выпуклый монитор оставался включенным. Книжки кучами валялись под стеной и на подоконнике.

Если не считать матраса, письменного стола со стулом и шкафа в нише, никакой другой мебели здесь не было. Центральная часть помещения представляла собой побоище, одних бутылок Давид насчитал десятка три, когда же он вошел, под сапогом захрустело стекло — стеклянный мундштук; таких здесь валялось полно: на полу, на столе, даже в кухонной раковине. Точнехонько посреди комнаты, словно ферзь посреди сбитых пешек, высился полуметровый кальян, заполненный бурой жидкостью.

— Весь фильм — это, собственно, признания того хромого, — Казик сделал круг по квартире, — и ты до самого конца так и не знаешь, в чем там дело. А хромого играет один такой мужик, который ни на кого не похож. У него есть Оскар, только я не знаю, за что.

— Ни на кого?

— На всех вместе и ни на кого конкретно, — пояснил Казик. — Ладно, посмотрим, что у нас тут имеется.

Сапогом он растолкал кучу мусора и одежды. Затем, уже вместе, они принялись за ящики. В первой обнаружилась куча бумаг — квитанции за Интернет, неоплаченные счета и размонтированный оптический привод. Ниже было уже интереснее. Казик сморщил брови, беря в руки диплом.

— Михал Шелиговский, — прочитал он вслух. — Ты гляди, думаешь: настоящий?

— Я кто тебе — греческий бог. Ты, Казик, успокойся.

В последнем ящике лежал Карл Густав Юнг, а внутри Юнга — двести злотых двадцатками. Казик внимательно присмотрелся к обложке, пересчитал деньги и вручил Давиду половину. Тот же покопался за монитором и извлек комок гашиша цвета шоколада величиной с игральную кость. Он начал разминать и греть его пальцами, пока гашиш не размяк. Наркотик он тоже хотел поделить, но Казик посоветовал ему не морочить голову.

— Тебе пригодится, — прибавил он, — а мне чего с ним делать? Детям принести?

Комок исчез в кармане мундира его напарника. Они продолжали обыскивать — обнаружили фальшивое удостоверение личности с той же фотографией, что и в дипломе, но на другую фамилию; кучу дисков, iPod и фотоаппарат. В шкафу, под одеждой обнаружилась пачка банкнот по сотне злотых. Не закончил еще Казик смеяться — а смеялся он совсем недолго — Давид уже делил деньги на две кучки.

— Оставь это парню, — сказал Казик, — и будем сматываться.

Давид, то ли по ошибке, то ли назло хозяину, спрятал деньги в другой части шкафа. Казик начал пломбировать двери.

— Бедняга, похоже, так настукался по клавишам, что забыл закрыть, — буркнул он.

Работали они молча, а когда закончили, Давид присмотрелся к пломбам и одобрительно покачал головой. Михал Шелиговский, или как там его зовут, будет, по крайней мере, знать, кто устроил ему такой вот номерок.

— Все в порядке? — раздался у них за спинами голос старушки.

— Да, все нормально, — немедленно ответил Давид. — вообще-то говоря, ничего и не случилось.

Старуха что-то пробормотала и скрылась за своей дверью.

— Ага, так этот вот тип, калека, — произнес Казик уже в лифте, — рассказывает всю историю в участке, и в самом конце оказывается, что он всех надурил, и это именно он и есть тот самый кайзер или как-то так. А всю историю придумал, чтобы спасти свою шкуру; фамилии тут же взял с объявлений, что висели в комиссариате, — рассказывал он, а глаза Давила делались шире с каждым словом. — А вообще, как в Штатах называют полицейский участок?

— Спасибо, не надо.

— Так ты и вправду не смотрел этого кино? — Лифт остановился, и Казик пустил Давида вперед. — Ладно, давай-ка поглядим, чего от нас хотят на Оборницкой.

* * *

На часах было уже около двух ночи, а видимый издалека жилой дом номер восемь был похож на студенческое общежитие во время ювеналий[10]. Повсюду горели лампы, раздавались возбужденные голоса. Давид чудом не столкнулся с мужчиной в тренировочных брюках и фланелевой рубашке, который мчался к подворотне с дрелью в руке. «Как это ему не холодно?» — подумал полицейский.

Лифт не хотел спускаться. Не успев добраться на второй этаж, наша пара полицейских пришла к выводу, что все здесь сошли с ума. Люди бегали по коридорам, носили всяческие инструменты, большая часть квартир оставалась открытой. Жители же перемещались молча. Словно привидения.

На каждом шагу раздавался то ли визг дрели, то ли шуршание шкурки. Что-то — похоже, лампочка — взорвалось с грохотом, так что Казик даже подскочил. Трещали половицы, мебель скрипела или падала на пол, а вместе с ней — масса безделушек, которые люди, как правило, ставят на шкафах и буфетах. Кто-то возбужденно вопил, кто-то другой вел нервные разговоры по телефону. Изумленный Казик глядел на морковного цвета котяру, который расплющился посреди коридора так, чтобы прилегать к полу максимально возможной поверхностью тела.

На четвертом этаже они застали распахнутые настежь двери. Усатый мужик лет после пятидесяти и пацан в футболке металлической группы сдирали обои. Работа шла молниеносно, молодой не успевал спихивать мебель на средину комнаты. Давид присмотрелся — за мебельной стенкой гомулковской[11] эпохи и комодом с телевизором он видел нечто, чего не мог сразу распознать, но что показалось ему просто чудесным новым, таинственным образом. Такое приклеенное к стене «вроде бы зеркало» и бездна одновременно. Да нет же, это стена, вот какие у них здесь стены, подумал Давид и на полусогнутых ногах направился в комнату. Казик его оттянул.

Никогда ранее не видели они таких громадных растений. Кактусы и пеларгонии доставали до самого потолка, их корни, казалось, распирают горшки.

Полицейские пошли дальше и, еще не успев подняться на следующий этаж, поняли, что, несмотря на погоду, вспотели будто мыши на экваторе. Батареи грели еле-еле, что Казик инстинктивно проверил. Давид расстегнул куртку и опер мокрый лоб. Приятели обменялись изумленными взглядами.

Зато тарарам на восьмом этаже представлял собой сумму всех тарарамов в мире. Люди толпились возле одной из квартир, а выглядели они так, будто обязаны были создать из себя живую пирамиду. Два парня обдирало стены. Увидав полицейских, они застыли, чтобы тут же вернуться к своему занятию. Давид шел первым, распихивая присутствующих, пока не добрался до комнаты, в котором почерневшими снежинками кружили карточки с записями. Здесь работали две шлифовальные машинки и рубанок. Пан Мариан одарил полицейских ледовым взглядом.

Те не успели ни шевельнуться, ни заговорить — сплавленные с городом, окруженные людьми, живые среди мертвецов. Прищуренные глаза Давида не могли оторваться от стены, которая ассоциировалась у него с громадным струпом, ожидающим, когда же его кто-нибудь соскребет. Еще ему казалось, будто окружающие его люди проходят сквозь него, выходят из его торса и головы, шепчут внутри него, как будто бы его живот с печенкой являлись идеальным местом для заговоров. И тут же живот с печенкой исчезли, осталась лишь мягкая кожа на хрупких костях. И рука с ладонью. И пистолет, который можно вытащить, и с помощью которого можно, холера, узнать, чего это они все здесь вытворяют.

Казик почувствовал, что вновь способен управлять ногами и языком. Поначалу он просто говорил, затем начал орать — все должны были выйти, за исключением хозяина. Реакции никакой. Что-то сидящее глубоко-глубоко внутри говорило ему, что не только окружающие его люди какие-то другие, но и сам он незаметно изменился. До него не доходило, в чем бы такая перемена могла заключаться, в голове слышал только шум, а приказ от головы до ног проходил удивительно медленно. Он хотел сделать шаг, и после бесконечно долгого периода времени нога выполнила движение вперед, как будто пыталась показать, что ей, ноге, на него, Казика, глубоко плевать.

Тогда он превозмог сопротивление собственного тела и, продолжая вопить, стал подгонять народ к выходу. Он уже собрался было дать сигнал в отделение, и тут собравшиеся послушали. Волоча ногами, словно они уже вросли в разогретый пол, люди направились в коридор. Поначалу Казик не знал, что случилось с Давидом, а когда заметил — было уже поздно.

Давид опустился на колени, перенося огромное тело с одной ноги на другую, с набрякшим и красным, словно аварийный буй, лицом. Дышал он через силу, а ствол пистолета, который он держал в обеих руках, поднимался и опадал. По вискам стекали громадные капли пота. Он даже открыл рот, но это Казик сказал:

— Нет.

В иных обстоятельствах Казик посчитал бы, что Давид принимает какую-то там наркоту, которая именно сейчас разрывает ему мозги, только Давид никаких колес не принимал, во всяком случае — не на службе, он это прекрасно знал, да и сам чувствовал, что его собственная башка разлетается в три разные стороны.

— Нет, — повторил он. — Давай-ка оставим все это…

Рука Давида выполнила неопределенный жест. Неясно, то ли он хотел отдать пистолет, то ли нацелить его в коллегу. Он готовился произнести какую-то длиннючую фразу, но извлек из себя, на вдохе, короткое:

— Знать…

В первый момент Казик не понял, что случилось. Давидом тряхнуло так, словно призрачная рука дернула его за воротник. Он выпустил пистолет и застыл, захватив ладонями невидимый предмет. Его штаны напитывались кровью. Пуля отразилась от стены — оставив, как потом оказалось, мелкий след диаметром в одногрошевую монетку и ударила Давида чуть повыше промежности. Казик подскочил к приятелю, когда тот уже лежал, выпучивая глаза, выражение которых говорило о том, что если чего полицейский и хотел знать — ему уже было известно.

А комната снова была заполнена людьми. Пан Мариан со Стшелевичем перекатили Давида к стенке, пока тот не припал к ней кровоточащим низом живота. На полу остался широкий красный след. Давид набрал воздуха в легкие. Он прижал ладони к черной лоснящейся поверхности, а та — практически незаметно — прогнулась.

Появился мужик с ломом, вонзил его в паркет и оторвал плитку. За ним к делу сразу же приступили и остальные. Не успел Казик подняться на нот и, не помня того, что случилось буквально только что, вытащить свое служебное оружие — мужички вскрыли где-то с квадратный метр паркета, обнажая черный и блестящий пол. Люди продолжали работать, а Мариан, Куба и трое других мужчин перетащили лежащего без сознания Давида на вскрытый фрагмент. Полицейского тащили без каких-либо церемоний, словно мешок с падалью. Казик чего-то там кричал. Никто этого уже не помнит.

Пятерка мужчин сопела от усилий, а по их лицам Казик вычитал, что им прекрасно известно, чего они делают. Они попытались опустить Давида вниз лицом, но тот выпал у них из рук и рухнул на бок. Из раны в низу живота хлестнула кровь. Давид раскрыл рот, пытаясь, похоже, что-то сказать.

— Помоги нам, — обратился к Казику пан Мариан с такой абсолютной решимостью, что тому не оставалось ничего иного, как только послушаться. Когда тот переворачивал Давида — так осторожно, как только мог — до него дошло, что сейчас прозвучали первые слова, высказанные кем-то из собравшихся. Казик поднялся. Двенадцатилетний подросток, тот самый, что мастерил с полом в коридоре, подал упущенный пистолет. Полицейский схватил оружие за ствол, и так и застыл, не зная, что делать дальше. Люди в помещении — человек двадцать — совершенно потеряли интерес к патрулю. Сейчас они лихорадочно заканчивали работу с паркетной плиткой, так что лицо Давида лежало прямо на черном веществе, и тут же вернулись к работе у стенок. Только троица женщин продолжала сдирать паркет, но без какой-либо спешки. Давид неуклюже пошевелился. Кашляя, он поднял голову и сплюнул свернувшуюся кровь со слюной. Так кровь уже не текла. Своими огромными пальцами он начал обследовать рану. Казик помог ему подняться и задал самый дурацкий вопрос:

— Ты себя хорошо чувствуешь?

Давид без слова приблизился к стене, приложил ладони, опустился на колени в месте, запачканном собственной кровью. Затем он прижал к стене ухо и тут же побледнел. Казик стоял посреди комнаты, размышляя над тем, что, собственно, он сейчас увидел.

— Казик… — голос Давида прозвучал, словно из-под земли. — Иди сюда. И слушай.

Голыми руками он начал срывать паркетную плитку. Казик и не пытался его удержать. Не без колебаний, но с громадным любопытством, он приложил ухо к черной стене, закрыл глаза и очень долго слушал.

* * *

Их уже нет в живых, а даже если они и живут — это не та жизнь, которая известна нам, ибо смерть — это тоже изменение. Если даже где-то они и есть — пан Мариан, Куба, Казик с Давидом и Стшелевич — мы не найдем какого-либо языка, на котором могли бы с ними поговорить. Очень сильно различаются наши стремления и цели, точно так же, как смысл жизни человека отличается от смысла существования птицы. Мы сосуществуем, чтобы пугаться один другого: живые всегда боятся мертвых и тех, что зависли между жизнью и смертью, но живущих жизнью вечной в Святом Вроцлаве.

Глава вторая

Чудо встреч

Эва Хартман приглядывалась к собственному телу.

Из того, что мне известно, она была не из тех людей, которые размышляют слишком много, но вовсе не потому, что они не могут — совсем даже наоборот, Эва была мастером мышления и всяческих мыслей, но вместе с тем — их страшным противником. Она загоняла день за днем, чтобы победить в этом столкновении, что приходило легко, поскольку не было у нее ни работы, ни семьи, так что дни заполнялись как-то сами. Не раз видал я Эву, как она мчится куда-то на рассвете, перескакивая с трамвая на трамвай, с рюкзаком или сумкой, как топает она ногами на остановке в ожидании милости от управления городского сообщения или же вопит в свой сотовый на абсолютно ни в чем не виноватую девушку из службы «Радио Такси».

Мысли она выжимала из самых мельчайших мгновений: помню ее по японскому саду, куда она пришла с кузиной.

Девушке было лет шестнадцать, на десять меньше, чем Эве, и трудно было сказать, что она была довольна собой. Но они сидели под деревом, перебрасываясь безразличными словами; кузина пошла пописать в кустики. Эва тут же рванула рюкзак, достала книжку. Прочитать она успела предложений десять-двенадцать. На голове постоянно наушники. Всегда музыка в доме. Музыка играла даже сейчас, в тот самый момент, когда Эва Хартман приглядывалась к собственному телу.

Тело захватило ее именно как мысль. Прямо посреди комнаты. Эва нагишом встала с кровати, пошла сделать себе кофе и, возвращаясь, глянула на себя в большое зеркало, висящее среди цветов. Отражение ее торкнуло. Девушка отставила чашку и глядела, кусая губы.

Ступни отличные, словно у девчонки. Над ними толстые икры, выпирающие голени и дубовые бедра; треугольник посредине тщательно выбрит, а выше — кошмар пуза, обвисшие плечи, мощная шея, лицо обрюзгшего попугая. Редкие волосы. И самое паршивое, то самое, что Эва Хартман все время проклинала — Господь Бог, который покинул ее саму и Вроцлав, поскупился на чудо, которое могло бы ее спасти. Буфера. Над животом, которого не изгнали долгие часы упражнений, не было, собственно говоря, ничего, так себе, два малюсеньких холмика, соски словно припухлости. Когда-то девушка их проколола, но стало еще хуже. Эве Хартман хотелось плакать.

Она набросила халат и глядела в окно на свой Вроцлав. Видела же она железнодорожную насыпь, под ним: забегаловку возле столовки, лавочку с тряпками возле секс-шопа…

Сейчас она побежит в ванную и начнется великое забытье, процесс выбрасывания тела из головы, всей своей увечности, выталкивание его за границы звуков, книг, деловых операций, дисков из-под прилавка, кетчупа с хлебом, пенсионерок. Быть может, кто-нибудь позвонит. Или даже не позвонит — это не изменит жизни Эвы Хартман, так что сейчас необходимо надеть на себя все эти мелочи, чтобы быть чуточку более: пластыри событий, повязки из людей, компресс из книжки с музыкой, через два-три часа все будет уже вполне даже хорошо, но сейчас Эва Хартман — это человек без кожи; именно так я вижу ее и чувствую, Эва Хартман — это громадная открытая рана.

* * *

Вопрос о смысле писательства непонятен для каждого, кто за писательство взялся, даже как я — в осени жизни. Если, конечно же, я живу, а если и живу, то тем же странным образом, которым «существует» место, в котором я сейчас нахожусь. Быть может — что я воспринимаю болезненно — жизнь моя более увечна, чем жизнь иных людей, наверняка отличается она и от жизни тех, которые выбрали Святой Вроцлав.

Для кого я пишу эту историю, ведь не себя, раз она прекрасно мне знакома, а процесс написания способен ее лишь затемнить? Когда я прерываю работу, все события тут же вспыхивают во мне, я слышу голоса, воспринимаю мысли, я нахожусь повсюду, а кровь моя прокачивает минувшие события. Я возвращаюсь к написанию и обязан — вопреки самому себе — разорвать свое тело, разложить по порядку людей и места, запихнуть их в намордник рассказа. И того не желают ни они, ни я сам, ни, по-видимому, кто угодно, кто будет все это читать, что приводит нас к старому вопросу: для кого веду я эту повесть?

Я думал, даже теперь, что являюсь карикатурой на средневекового хроникера, заброшенного в никогде вместо холодного монастыря, в компании зверей, а не других монахов. Если бы я был таким вот писцом, в самой моей функции срывались бы цель и смысл написания — я увековечивал бы в бумаге различные события во славу Господню и ради знания ближнего своего. Монастырские стены излечивают от сомнений, чего нельзя сказать о ворчливом кабане, безмозглой птице и упрямом одноглазом псе.

Так что и не знаю, для кого я все это пишу, равно как не знаю и того — каким образом. Это удивительное чувство, и иногда мне кажется, будто бы я сошел с ума. Вот рассказываю я историю, быть может, самую важную из тех, которую кто-либо имел оказию записать. Для какой-то части событий я сам был участником. Нет у меня ни листка, ни карандаша; не вырезаю я очередные слова на стенке или деревянной доске. Не сплетаю узелков на шнурках, не рисую, не тку, не татуирую собственного тела, равно как и не режу себе запястья, чтобы писать кровью — поскольку не на чем, а слова следует экономить. Нет у меня пишущей машинки, диктофона, компьютера, а сотовый телефон уже не действует. Взбеситься можно.

Пишу, не зная как, и этого невозможно пропустить, разве что внезапно что-то придет мне в голову, или же животные дадут добрый совет. Когда я пишу, то занят писанием, когда же перестаю — до меня просто доходит, что я что-то написал, а самое главное — еще мне кажется, что я делаю доброе дело.

Иногда я обманываю — буквально только что у меня вырвалось, что я все знаю, а ведь это же неправда. Точно так же, как лягушка ничего не знает о ледниках, сом о полетах, а мой одноглазый барбос про Аристотеля, так и я сам не имею понятия, что сейчас происходит в Святом Вроцлаве. Когда-нибудь — это пожалуйста — а сейчас об этом и речи быть не может.

* * *

В первые от рождения дни не все знали, что во Вроцлаве случилось нечто необыкновенное, хотя, по мнению некоторых, нехорошие вещи просто висели в воздухе. Лило, после обеда дождь переходил в морось, чтобы под вечер политься вновь. В округе Олавы и Олешницы Одра выступила из берегов, затапливая подвалы и подмывая дворы, по телевизору даже показали труп якобы утонувшей собаки на короткой цепи. К берегам реки потянулись добровольцы, спонтанно объединяющиеся в группы по несколько человек, появились фургоны и грузовики, загруженные мешками с песком; землю, еще твердую, брали на садовых участках; возводили валы, а те, которые работали возле микрорайона на Полянке, неоднократно чувствовали в сердцах укол чего-то необычного. Все ожидали прихода волны наводнения, еще более страшной, чем десятилетие назад; некоторые уже видели затонувшим весь Вроцлав; но, в конце концов, дождь перестал лить на целую неделю с хвостиком. Но вот тучи не ушли. Одра текла лениво, словно усыпленное дикое животное, размышляющее над тем: просыпаться ему или нет.

Чувствовался какой-то психоз, необязательно связанный с переменами, пока что происходящими в стенах массива на Оборницкой. Пес правильно заявляет, что люди сходят с ума без конкретной причины. А ведь отсутствие Солнца это вам не фунт изюму, тем более — после хмурой зимы. Через пару дней после рождения арестовали одного двадцатилетнего типа по обвинению в уговорах к проведению противозаконных действий, конкретно же — предложения забить камнями прямо на вроцлавском Рынке дикторшу с «Телевидения Вроцлав», которая читала прогноз погоды. Этот же тип, выйдя из ареста под залог, свое предложение чуточку подкорректировал: дикторшу все-таки пришибить, быть может, солнце тогда и вернется. Если вернется: то все великолепно; если нет — невелика потеря. Обитатели ближайших массивов рассказывали странные вещи — будто бы стоящие рядом крупнопанельные дома потемнели, а вот свет из окон сделался каким-то тусклым, будто бы всяческая жизнь там остановилась, автомобили стоят припаркованными, и что никто или почти что никто не приходит в местные магазины, не прогуливается с собакой, зато слышны отзвуки сверления, шлифования. Мусор выносили на крыши, закрепляя его временной опалубкой, намного реже его выбрасывали наружу, когда же теперь я заглядываю вглубь Святого Вроцлава, то вижу засыпанные лифтовые шахты и кучи содранных обоев в некоторых помещениях.

В магазинах никто ничего не покупал, потому что никто не пытался продавать. Через четыре дня после рождения действовал один только «Левиафан»[12] на краю массива, издалека похожий на громадный желтый параллелепипед «Лего»-«Дупло». Студенты, возвращающиеся из клубов на автопилоте, вспоминали, что в магазине все еще горел свет, а несколько из них даже откололось от группы, чтобы узнать причину, ради которой «Левиафан», работающий до десяти вечера, до сих пор торгует. Магазин производил то же самое впечатление, что и брошенный экипажем корабль-призрак, в кают-компании которого до сих пор стоят тарелки с недоеденным супом, а под котелком горит огонь.

Птица твердит, будто бы трое студентов вошло в «Левиафан» после двух часов ночи. Там они застали полки, заполненные едой, которую никто не охранял, так что они и набрали чего могли, а один из них даже хотел побежать за машиной, чтобы захапать спиртное с верхних полок; другой же предложил, что вместо того, чтобы убегать, надо позвать сюда кого только можно — и тогда люди начнут мародерствовать, а сами они смоются. Третий пил темное пиво прямо из бутылки, заедая колбасой, и ничего не планировал, а потом положил все на прилавок и сообщил, что сейчас вернется. Отправился он в сторону Святого Вроцлава, исчез в подворотне, и больше его никто уже не увидел.

Проходили какие-то сигналы, которых никто не мог друг с другом объединить. Исчезло двое музыкантов, а синий «опель» стоял заброшенный под домом номер восемь. Телефоны в квартирах Давида и Казика поначалу не отвечали, а потом линия буквально вибрировала от плача жен, матерей, отцов и детей. Дело решилось самым банальным образом — еще той же самой ночью следующая пара полицейских попала в нарождающийся в болях Святой Вроцлав. Вернулся лишь один.

Пшемыслав Пенчак, поскольку звали его именно так, появился в отделении без своего коллеги, зато со снежнобелым лицом и глупой улыбочкой. Он заявил, что да — встретил Давида с Казиком, по уши занятых ремонтными работами на восьмом этаже, он же услышал, что здесь им хорошо, и что никуда они не пойдут. У их семей, близких, приятелей нет никаких причин беспокоиться; лучше всего будет, если бы они пришли и увидели, что у них все в порядке. В отделении спрашивали, зачем и ради чего, пока, наконец, один старый полицейский, который, если верить рассказам, поймал самого Люциана Станяка[13], почесал свой багровый нос, подергал себя за ус и сказал:

— Какой еще ремонт?

Пенчак шепнул, что он понятия не имеет, но никогда ничего подобного не видел.

— Там все пашут, в большом согласии, вот только не знаю, с какой целью, — снизив голос, рассказывал Пенчак. — Все вместе, молодые со стариками, работяга сдирает обои рядом со студентом. Никто ни о чем иной и не думает. Работает весь дом. Квартирные двери распахнуты. Я видел многих нариков, но это не нарики. Они просто пашут, и ничего иного им в головы не приходит.

Часть слушающих отметила, что пальцы Пенчака все время бродят возле серебряного крестика на груди.

— Ну а Милярчик?! — выпалил кто-то, имея в виду другого полицейского.

— Остался, — тотчас же ответил Пенчак. — Сказал, чтобы ему позвонили.

— Остался? — буркнул старший. — А на кой ляд?

Пенчак пожал плечами. Говорил же он голосом человека, который, скорее, умрет, чем скажет правду.

— Он остался, потому что делает там ремонт. Стенки сдирает, — сделал он вдох, — так мне это и сказал.

* * *

Если память мне не изменяет, в течение первых пяти дней на территории Вроцлава, если не считать людей из блочных домов между Балтицкой и Жмигродской, пропало около двух десятков человек. Часть исчезновений, обманывать себя не следует, имела причины совершенно прозаические. Пропал, к примеру, почтальон Лещинский. Перепуганная супруга получила откуда-то информацию, будто бы он отправился с почтой в жилмассив на Полянке и уже не вернулся. В браке они состояли пятнадцать лет.

Кароль Лещинский предавался привычкам, которые его жена старалась искоренить. Никогда он не возвращался домой сразу после работы, всегда заскакивал в одну из местных пивнушек на две-три кружки пива. Этой границы Лещинский никогда не переходил, но его супруга, Галина, подозревала, что ее благоверный любит глотнуть сотку или две между посещениями почты.

Каким бы он там ни был, но домой являлся всегда до десяти вечера, так что сейчас должно было произойти нечто ужасное. Из всего города доходили беспокоящие известия — какой-то придурок бегал по домам, бил людей по башке, а потом уже резал в каком-то из подвалов Старого Города; а не далее как вчера, под позорным столбом на Рынке встал некий тип с тюремной татуировкой на щеке и орал во все горло, будто бы все скоро пойдет к чертям собачьим! Совершенно все — то есть: не одна только Нижняя Силезия, ни даже Польша, но весь свет, от ледовых шапок на полюсах до самого экватора. Спасется один только Святой Вроцлав, чем бы эта штука не была, так что будет лучше уже сейчас подписаться в дома на Оборницкой и ожидать там последних дней.

Галина достаточно наслушалась про этот странный массив, где пропадают люди и, скорее всего, действует некая мрачная секта. Перед полуночью из автомобилей у двухполосной дороги можно было видеть ничем не примечательную ее фигуру, закутавшуюся в бурое пальто и залитую дождем. Светлые волосы прилипали к лицу, ежеминутно она протирала очки, чтобы видеть хоть что-нибудь, кроме водных струй. Женщина пошла напрямик, по превратившейся в грязь земле. В окнах горели огни.

С собой Галина взяла несколько сотен злотых — все, что было под рукой — и немного золотых украшений, это уже на всякий случай. Она планировала спросить в лоб: был ли здесь Кароль, куда он подевался, и что следует сделать, чтобы его вернуть. Всю дорогу женщина плакала, но, войдя в темную подворотню, она обрела смелость. Если я могу верить самому себе, добралась она не выше четвертого этажа, где и обрела свое предназначение.

Не ошиблась она в одном. Кароль действительно попал в Святой Вроцлав, но провел там не дольше минуты. Он достаточно наслушался об этом месте, а увиденное лишь укрепило его в уже принятом решении. Он чувствовал, что если бы остался там хоть на миг дольше, то стал бы похожим на тех странных людей, которые света белого не видели кроме разрушения стен, потолков и полов. Уже на воздухе, бредя по дождю, он подумал, что его жизнь очень даже похожа на здешнюю. После этого он снял такси и попросил остановиться неподалеку от собственного дома.

Он следил за тем, как его Галина выходит около одиннадцати, вся на нервах, садится в такси и направляется в сторону Оборницкой, к жилому блоку возле улицы Броневского. Почтальон поехал за ней, на подходящем расстоянии, а когда увидел, как жена исчезает в одном из корпусов, понял, что победил. Теперь он уже был свободен.

* * *

Я не могу понять лишь одного — почему никто ничего, так, на самом деле, и не сделал, почему так долго ожидали. Теперь то мне известно, что ничего сделать и нельзя было, но в первые дни такие люди, как комендант Роберт Януш Цегла не имели об этом понятия. Они могли выслать ударные силы, даже танки, и все, понятное дело, пропало бы. Но причины пассивности были другие. Какие? — размышляю я теперь. То ли это Святой Вроцлав призывал, одновременно ослабляя волю, точно так же, как лишил он воли Казика среди собственных стен? Или, возможно, все люди уже ужасно устали и не были способны к движению, кроме того, чтобы повернуться на другой бок. К имитации какого-то действия… Потому ли никто так долго и не пытался сделать хоть что-нибудь?

Ведь это место, просто-напросто, было, и, по крайней мере, на первый взгляд никому ничего плохого не сделало. Находящиеся внутри люди казались счастливыми. Святой Вроцлав никого не заставлял прийти, каждый лез в него добровольно, а кто хотел — мог прожить целую жизнь в перекрестке от черных стен и даже не глянуть в их направлении.

Михал понятия не имел о Святом Вроцлаве, а если даже и имел, то совершенно забыл, обремененный другими хлопотами. Проснулся он неожиданно, как будто бы кто-то невидимый захлопал в ладоши прямо перед небритым лицом. Он приподнялся на локтях и выглянул в фиолетовое окно. Обычно, в это время выходило Солнце. Михал встал, и хотя находился в нескольких сотнях метров от Святого Вроцлава, размышлял он лишь о том, что произошло за последние два дня.

Когда я жил во Вроцлаве, то частенько видел Михала, понятия не имея, что это он. Тот производил впечатление мальчика из хорошей семьи и с большими деньгами, которого вдруг постигло ужасное несчастье. Всегда он ходил быстро, его ноги, казалось, совершенно не касаются земли. Спину он держал прямо, а вот голову склонял вперед, как будто подставлял шею под удар палкой. В моей памяти почему-то застряли выпученные глаза с красной паутинкой полопавшихся сосудов. Я никогда не мог определить цвета его лица — один раз он казался мне совсем зеленым, в другой раз — бледновосковой, словно свеча над покойником: всегда он шел слишком быстро, чтобы я мог толком приглядеться.

Михал представляет собой важное звено в нашем рассказе, потому я и пытаюсь приблизить его и показать более тщательно, чем иных. После поверхностного ознакомления с его историей и его способами сделать свою жизнь приятнее, мне он показался человеком испорченным и злым. Злым не жестокостью варваров, поскольку Михал не выколупывал глаз животным, не бросал забеременевших девушек и не насылал на других людей налоговой инспекции. Вот только почему-то мне казалось, что в его воображении мир делится на клуб и чиллаут, а все люди существуют лишь затем, чтобы подавать ему огонь. С изумлением принял я сообщение, что Михал заканчивает учиться на историка, и в рамках педагогической практики проводит занятия в общеобразовательном лицее.

Вполне возможно, что перечень его добрых черт нашел нужное применение, если бы Михал не получил всего на тарелочке с голубой каемочкой. Гораздо позднее я оценил то таинственное свойство его характера, которое и сделало невозможным его превращение в чудовище — честное слово, у него были задатки стать веселым монашком, таким, кто даже в пустыне устроит шоу с гремучими змеями. Его приемные родители жили в Германии. Михал получил однокомнатную квартиру на Завальной по случаю восемнадцатого дня рождения, а в дополнение к тому получал еще, месяц в месяц, тысячу евро на мелкие расходы. Для приемного ребенка — очень даже много, тем более, что всем нам известны такие, которые мать с отцом бы зарезали за билет в кино и пятьсот злотых из Фонда социального страхования.

Приемные родители Михала все так же остаются в Германии, однокомнатная квартирка на Завальной стоит пустая, так что сейчас мы можем вернуться к тому моменту, когда Михал просыпается в чужом жилище и начинает понимать, что если даже жизнь и сказка, то именно сейчас нас, обманутых парой говнюков, суют в глубину раскаленной печки.

Парень поднялся с постели, поставил чайник на газ и выкурил сигарету, стоя возле открытого окна. К горлу подступила рвота, которую еще более усилили крепкий кофе и две булки из дрожжевого теста. Он чуть не потерял сознания под душем, в конце концов — присел на кухне и попытался сложить в одну кучу события последних сорока восьми часов. Он знал, что в спешке вышел из дому, буквально на одну кружку пива, с Павлом, коллегой по курсу и сообщником по пьяной лавочке. Баловались они до рассвета, а потом и весь следующий день, сначала в пивной, а потом дома у приятеля. Только Михал не мог заявить, сколько и конкретно чего он сам выпил, какие пивнушки посетил и во сколько времени заснул. По причине этой долбаной погоды ночь сливалась с днем даже на трезвую голову.

Каждому из нас, кто хоть раз прилично ужрался, знакомо то состояние, когда похмелье смешивается с нетрезвостью и недосыпом. В подобном состоянии мы воспринимаем, помимо самых различных страданий, чувство полнейшей вневременности, как будто бы Господь Бог пинками выгнал нас из этого света. Мы не знаем, то ли наступило утро, то ли день доходит до конца, мы и не голодны, и не сыты, нас не интересует ничего, кроме пассивного переживания несчастья, которое сами свалили себе на голову. В подобные моменты Михал чувствовал себя чертовски несамостоятельным Михалом, осколком крупного фрагмента, людской щепкой. Ничего он не желал столь сильно, как собственного конца; вот если бы только он мог найти ту громадную штуку, что его отбросила, он припал бы к ней и растаял, словно снежинка на жаркой земле. Так может тосковать глина, стремящаяся стать частью скульптуры. И действительно, этим утром Михал и был именно глиной. Никому не нужным комочком, понимающим лишь то, что не следует так напиваться; у других бывает обычное похмелье, а у него что-то нечеловеческое. Быть может, это семейное, может это протестует организм. Искупление пьянства достойным образом находится далеко за пределами его возможностей; а чем дольше Михал сидел, тем лучше понимал, что от дневных дел не отвертеться. Он еще пробовал будить Павла — тот спал словно гадкий мальчишка, замордованный издевательствами над младшими школьниками — так что Михал еще раз закурил, выпил еще одну чашку кофе, с каждым очередным глотком понимая, что ничто не спасет его от урока истории в без десяти девять утра.

И он храбро вышел в дождь.

* * *

— Стой, стой, черный мальчонка!

Мужик походил на монаха-душегуба из третьеразрядного фильма. На нем была блуза скейтбордиста с капюшоном, на несколько размеров больше необходимого. На нее он надел пуховую безрукавку, тоже слишком большую, штаны свободно свисали, а притоптанные штанины покрывала грязь.

Михал повернул голову, но не притормозил, размышляя над тем, что этому придурку стукнуло в голову с черным мальчонкой. Тип поравнялся с ним. Несмотря на натянутый на лоб капюшон, Михал заметил татуировку на щеке. Кроме того, у незнакомца были жирные точки на костяшках обеих ладоней, так что Михалу туг же пришло в голову, а не имеет ли он дело с особым видом глупца, который татуирует себе на шее надпись ТОЛЬКО ДЛЯ ПАЛАЧА, получив пару лет условных.

— Я тебя знаю, — сказал странный тип.

— Поздравляю.

— Знаю, честное слово. Черный, черненький.

— У меня нет мелких.

— А нужны крупные, — засмеялся парень, и Михал расхохотался вместе с ним.

Какое-то время они шли в одном направлении. Дождь полил как из ведра, прохожие шли, прижимаясь к стенам. Шустрые ручьи хулиганили рядом с бордюрами, а каменные дома на другой стороне улицы казались пришедшими совершенно из иного мира.

— А ты знаешь, что это конец? — вновь заговорил незнакомец. — По глазам твоим вижу, что ты это знаешь, а если и не знаешь, то догадываешься. Такие вещи я всегда узнаю.

— Поздравляю, — повторил Михал.

— Это вопрос дней, возможно — нескольких недель. Ты поможешь мне? Нужно предостеречь людей, — цепко схватился он рукой с татуировкой LOVE в плечо Михала. — Сам я не справлюсь.

— Предостеречь перед чем? — Михал стряхнул его руку и ускорил шаг. Если сейчас не попадется сто восемнадцатый маршрут, он опоздает в школу, и зачет по методике преподавания пролетит как фанера над Парижем. Незнакомый тип тащился за Михалом.

— Нужно собрать людей, — бубнил он. — Не только отсюда, изо всей Польши. Они обязаны прийти сюда. Слушай меня, это очень важно, важно, чтобы все пришли, вот как стоят, без оружия и денег, лучше нагие, чем грязные. Отец должен оставить сына, муж — жену и отправиться в путь. Отправиться вон туда, — указал он рукой в сторону жилых блоков.

Михал глянул на него со смесью раздражения и любопытства.

— Туда? Зачем?

— Чтобы спасти людей! — даже подскочил от возбуждения тот. Ты не знаешь, ты — все-таки — не знаешь! Святой Вроцлав. Послушай меня, мальчик, — захватил он лицо Михала в обе свои ладони, — очень скоро все пойдет к чертям. Весь свет. И спасется только Святой Вроцлав. Так мне сказано, и так оно и станется.

Михал схватил незнакомца за запястья и рванул с такой силой, что тот застонал от боли.

— Лапы убери! Если ты такой умный, иди туда сам.

Он оттолкнул парня, и тот бессильно, словно манекен, полетел прямиком в лужу среди припаркованных машин.

— Не могу, — шепнул он, — мне нельзя. Пока что не сейчас. Но я должен спасти стольких, сколько смогу.

* * *

Если что и объединяло Малгосю с незнакомцем, с которым столкнулся Михал, то это предчувствие близкого конца света, ее света; правда, Малгосе трудно было распознать — что является ее светом, а что проживает снаружи. Иногда ей казалось, что из ее тела вырываются миллионы нейронов и расходятся вроде редеющей паутины — к тетке под Вроцлавом, на отцовскую работу, в миллионы мест, а раз никто их не увидит, то и не уважит. Потопчется по ним, даже порвет, без какой-либо злой воли. Иногда же она представляла себя одной-одинешенькой, словно стиснутый кулак.

Свет кончался, а девушка не знала, что будет дальше. Словно бы умирала — именно так мне нравится ее представлять. Вхождение в состояние взрослости по мнению Малгоси и было как раз умиранием. Именно об этом думала она, глядя на достойное здание XIV общеобразовательного лицея[14], прячась от дождя в заломе стены, держа в руке сигарету настолько отсыревшую, что она никак не желала подкуриться.

Через несколько месяцев она сама сдаст экзамены на экзамен зрелости, сдаст на одни пятерки, потом пойдет в высшее учебное заведение, которое сама себе выберет. Никаких проблем. Не нужно быть столь умным как Малгося, чтобы знать: в нынешние времена даже сарай способен закончить лицей, не говоря уже о выпускных экзаменах. Малгося, выпускница самого лучшего вроцлавского общеобразовательного лицея, блеснет звездочкой на занятиях по греческому языку, а потом хлопнет дверью и выедет из дома, загнанная в приводной механизм чудовищной и прекрасно оплачиваемой работы. Выедет, потому что все выезжают, в какое-нибудь приятное местечко, где никто не будет считать, будто бы она уродина.

Но Малгося умрет. Она была достаточно умна, чтобы понимать это. Быть может — если Господь Бог существует, и у него нет чувства юмора — она и вправду попадет в зеленую Ирландию (ибо, как это можно не уехать отсюда — каждый говорит об этом, словно о какой-то обязанности), найдет себе порядочного мужчину, поскольку на Западе сам факт бытия полькой дает столько же, сколько и операция по увеличению бюста, и он засыплет ее деньгами. И она умрет рано, возможно, через год после учебы. Тело ее обменяет все клетки. Входя в неведомый мир — ибо все после аттестата зрелости казалось ей переменой, сравнимой с переездом в Китай — она постепенно сбросит шкуру мечтаний и воспоминаний, и глядя на себя многолетней давности, будет видеть кого-то чужого и злобного. Если она добудет себе мужчину, работу и Ирландию, то забудет, зачем все это искала. Поскольку всего того искал некто иной, дух, блуждающий между домом и XIV Общеобразовательным Лицеем.

Мир, понятное дело, тоже отправится в задницу, поскольку, не будем забывать, нейроны Малгоси с ним сопряжены. Это хорошая новость. Быть может, дождь уже не будет лить, где-то там, в том новом свете, и уж наверняка никто из мужчин не поступит с ней так, как Куба вчера вечером.

Куба исчез несколько дней назад — последний раз она видала его в каморке блочного дома номер восемь. На следующий день он не пришел в школу, в связи с чем Малгося позвонила с вопросом, что произошло. Отец лаконично ответил, что с сыном все в полном порядке, и наверняка вскоре они увидятся. В эту ложь он влил чуть ли не бочку меда, а закончил разговор слишком быстро, чтобы девушка смогла поверить.

Потом те три дня, заполненные ожиданием. Телефон она брала даже в туалет. Малгося раздумывала над тем, не идти ли на Полянку, чего не сделала только лишь потому, что, хотя и выдумала сотню причин, ни одна не показалась ей достаточно достоверной. Быть может, у Кубы были какие-то сложности, в которых она никак не могла его поддержать, прибавляя новые вместе со своим визитом, нет — здесь дело было в чем-то другом. Малгося, которую в классе прозвали Голодным Теленком, опасалась, что Куба посчитает ее настырной девицей и вообще порвет знакомство.

А он взял и посчитал. Девушка не выдержала и позвонила вчера. Трубку он снял практически сразу, вот только голос казался странным, будто принадлежал другому человеку. В этом голосе звучали легкое раздражение, хотя и без неприязни, и еще что-то, чего Малгося не могла распознать.

Она спросила, что он делает, и почему его нет в школе.

— Ничего особенного и не делаю, — буркнул тот и прибавил, без особенной, правда, уверенности, — а в школу как-нибудь заскочу.

— Я соскучилась по тебе, — призналась девушка, и тут же прикусила язык. Эй, девица, совсем паршиво, сама раздвигаешь перед ним ноги по телефону. Малгося так бы не сказала, а вот Голодный Теленок — наверняка.

— Я тоже, — совершенно безразличным тоном сказал парень. — Больше мы не увидимся.

— Где ты? Глотнул что-то?

— Дома я сижу, и ничего я не принимал, — буркнул Куба и положил трубку. Малгося, без остатка охваченная Голодным Теленком, звонила раз за разом, но Куба отключил телефон — так ей казалось, на самом же деле он выбросил его в окно и возвратился к процессу выламывания оконного переплета, и кто знает, быть может телефон его так и валяется до сих пор под домом.

И вот теперь Малгося стояла перед школой, которую ненавидела сильнее, чем дьявол ненавидит Матерь Божью, после бессонной ночи, с макияжем словно у проститутки после пятой переоценки, с опухшими глазами и телефоном в сумочке, что был тяжелее всех угрызений совести. Ведь и вправду, все разыгралось по масштабам Голодного Теленка, так что ничего удивительного, что Куба ей попользовался. Все на что она решилась — это лишь на то, чтобы отдаться в техническом лифтовом помещении, чтобы потом умолять о возможности повторить.

* * *

Несколько месяцев тому назад, когда они были с Кубой счастливой парой, а я и думать не думал о Святом Вроцлаве, Малгося как-то спросила у своего кузена, зачем он так страшно напивается. Кузен заявил, что делает это ради женщин, которые считают алкоголиков выше всяких там культуристов, бизнесменов, актеров и эстрадных звезд, и чем больше мужик выжрал, тем большим успехом он пользуется. В отношении Михала теория нашла свое обоснование, и Малгося могла бы смеяться над пялящимися на него одноклассницами, если бы сама не глядела в том же самом направлении.

Михал стоял, бесцеремонно скрестив руки, слегка расставив ноги и задрав подбородок, как будто бы видел ауры собравшихся или же чувствовал тошноту, не позволявшую опустить подбородок. Говорил он плавно, но с явным усилием, словно бегун, который, даже выхаркивая сердце на последнем круге, все же остается королем гармонии. Ежеминутно он подносил к губам бутылку газированной минеральной воды и делал маленький глоток.

Он говорил вещи, совершенно несущественные для Малгоси, ведь кому какое дело сегодня, что после второй мировой войны всех тех нацистов схватили и перевешали. Михал же казался всем этим заинтересованным — в наибольшей же степени, некомпетентностью палача, который неправильно рассчитал вес, и осужденные просто задохнулись. Малгося подумала, что вот такому мужчине она могла бы таскать книжки в постель прямо из библиотеки.

Девушка сидела на предпоследнем ряду, одна за столом. Единственный соученик, к которому она сохраняла хоть немного привязанности, не приходил в школу уже четвертый день и без какой-либо определенной причины. Малгося чувствовала себя одинокой, но у нее даже не было сил плакаться над собой, да и зачем, раз это никак настроения не поправляет. Она лишь размышляла над тем, можно ли в возрасте восемнадцати лет быть плохим до мозга костей, или же сама она путает это с глупостью.

Выбор гуманитарного класса для Малгоси оказался просто фатальным. Ведь все что угодно можно выучить самому, и никакие знания не стоят того, чтобы проводить восемь часов в сутки в компании двух десятков тупых и заядлых девиц, которые пошли сюда только лишь затем, чтобы не изучать химию. Сейчас они клеились к Михалу своими масляными глазками, наверняка не имея понятия о том, кто выиграл вторую мировую войну, кем был Симон Петлюра[15] и считая, что Герман Геринг — это марка шоколада.

Кроме Кубы в классе было еще три парня, правда, таких, что на них не польстился бы и Голодный Теленок. Малгосе казалось, что это не люди, а ходячие идеи. Один — металлист с головкой величиной с кочан цветной капусты и такого же цвета. Он считал, будто бы история его страсть, хотя не мог запомнить хотя бы одной даты. Никто его не любил, его считали импотентом, и, возможно, потому по коридору он шествовал в одиночестве, в черном кожаном плаще, накинутом на костистые плечи.

Второй был будущим юристом в толстых очках, один из тех, кто еще в детском саду называют себя «адвокатом», зрелость же у таких проходит на том, что они таскают портфель за каким-нибудь шефом адвокатской конторы. Он единственный пытался договориться о свидании с Малгосей, подбодренный информацией о том, что та даст всегда и любому. Отказ же от встречи он посчитал коронным доказательством ее блядства.

К этим двум следует прибавить спортсмена — ловкача в слишком свободных штанах. Этот не замечал Малгосю до такой степени, что как-то раз чуть не въехал в нее на своем новехоньком «опеле».

А больше парней и не было, толпа одноклассниц сливалась для Малгоси в одну уродливую, пищащую, перекрикивающую одна другую, а вот теперь — пялящуюся массу. Большая часть из них представляла собой девушек без какой-либо идеи ради самой себя, разве что если идеей мы признаем шастание с открытым животом под конец зимы. Эти глядели на Малгосю словно на карикатуру самих себя; и неважно, что мужиков у них было больше, чем у давалки с шоссе, а Малгося спала только с двумя. Вторая, числом поменьше группа церковных мышек видели в ней служанку самого дьявола, которой нельзя подать руки, чтобы тут же чем-то не заразиться. Теперь же все пялились на Михала, образцового выпивоху и воплощение мужественности.

Тот же обширно распространялся относительно юридических последствий нюрнбергского процесса — что, мол, судили на нем за преступления, которые не были преступлениями в момент совершения; пояснял различнейшие интерпретации, так что, в конце концов, сам запутался, снизил голос, просопел и заявил:

— Вот именно.

Сидящий за первым столом металлюга с понимающим видом покачал головой. В классе воцарилась тишина, Михал обводил взглядом учеников — и мне известно, что, вопреки тому, что Малгося тогда думала, он поглядел на нее, и она ужасно ему понравилась — преподаватель-стажер уже открыл было рот и хотел задать вопрос. Но звук звонка приветствовал с облегчением, забрал свои шпаргалки и, спеша за историчкой, ушел в незнании.

Он понятия не имел о том, что Малгося провожает его взглядом, равно как и о том, что идет он прямиком к новым хлопотам.

* * *

— Только не надо высовываться, — сказал адвокат Фиргала, — сейчас я могу вам посоветовать лишь это.

Михал подумал, что этого слишком мало за те две сотни злотых, которые он должен был уплатить. Фиргала походил на довольного собой гиппопотама, ныряющего в нагретой солнцем грязи. Из того, что мне известно, он брался за дела мелких дилеров, защищал людей, обвиненных за кражи и избиения. Адвокат Фиргала представляет собой тень нашего рассказа.

— Я сорвал пломбы. Возможно, я поступил и глупо, — объяснялся Михал. — Меня обокрали. Вы думаете, что это они?

— Какие еще они? — буркнул Фиргала. — Полиция — и всех делов. Думаете, вы первый? Что там, собственно, пропало?

Михал подумал и сказал правду. Вопреки намерениям или недосмотру Давида, деньги в шкафу он нашел сразу же. Сейчас они находились в его заднем кармане. Фиргала даже и не пытался изображать изумление.

— А то удостоверение?

— В мусоре. Я его порвал и выбросил в мусор.

— В мусор… — меланхолично повторил Фиргала, и воцарилась тишина.

— Теперь вы понимаете, что вам нельзя высовываться?

Фиргала сплел пальцы на столе. Кабинет был совершенно пустым, как будто бы его сдали в эксплуатацию только вчера.

— Вы ту квартиру снимаете? Если вас все это настолько беспокоит, можете просто выехать.

— Это моя квартира.

— Ваша? — обрадовался Фиргала. — Прекрасно, продолжайте в ней жить и дальше. — Он заметил, что Михал пытается возразить, и тут же продолжил: — Вот только ни в коем случае не обращайтесь в полицию. Не делайте ничего. Живите, как жили и раньше, а если кто чего упомнит, тут же звоните мне. Но до того — ни слова.

Адвокат вынул визитку из визитницы, продвинул ее по столу. Мужчины подали друг другу руки. Голос Фиргалы Михал услышал уже в двери.

— И, ради Бога, может уберешься в квартире, а? Всю дрянь спалите в парке и не держите в доме. Так будет безопаснее.

Разговор был закончен. Чертовски короткий, как на две сотни злотых, повторил Михал про себя; но вот я считаю — что он своих денег стоил.

* * *

— Твой парень сдох! — услышала Малгося. — Сдох и отправился прямо в ад.

Девушка повернула голову. Ну что за странный союз: Люцина и Беата, дракон и дикий зверь, объединившиеся против Голодного Теленка. Малгося прищурила глаза. Она уже стояла перед школой и мучилась с зонтиком, а те подошли сзади, как будто бы состояли в заговоре.

— И что ты без него сделаешь?

— Сдох твой пацан!

Можно подумать, что мы в детском саду. Малгося пожала плечами и отправилась дальше. Девицы поравнялись с ней.

— А ты, что, не знаешь, что происходит? — в голосе Люцины прозвучала деланая озабоченность. — В городе пропадают люди. Один за другим. И твой мальчик тоже пропал. Ты о нем не беспокоишься? Наверняка он сидит в том проклятом месте, и один Господь знает, что с ним происходит. Во Вроцлаве имеется один такой массив, каждый, кто туда заходит, падает мертвый. Но это кроме тех, которые там жили. Теленочек пойдет туда за ним или не пойдет?

— Твой парень уже мертв, — дополнила Беата.

Малгося сложила зонтик и закурила.

— Да знаю я, знаю, — ответила она. — Я сама его убила.

* * *

Вопреки тому, что считал Куба, Томаш Бенер был не преподавателем ВУЗА, а самым обычным дантистом, который зацепился при кафедре стоматологии. Как ему казалось, он обладал необычным чувством юмора, которого сам стыдился. Вообще-то говоря, стыдился он еще пары вещей: непонимания и собственного смеха. Он не понимал Монти Пайтона, которого помнил еще с видеокассет — их скетчи казались ему лишь поводом для авторского выпендрежа, ничем более. А потом пришли все эти гадкие поляки с реклам сотовых телефонов, уже совершенно несносные и претенциозные, ибо, по мнению Томаша Бенера, даже у абсурда имеются свои границы. По причинам, непонятным для окружающих, и очевидных для него самого, он ржал на «Грязном Гарри», из себя выходил на «Афере»[16] и чуть со смеху не лопнул на «Схватке»[17]. Одним словом, его до слез смешила классика полицейского кино, но не только — как-то перепуганная Анна застала его доходящего от смеха и хватающегося за живот, не отрывавшего взгляда от «Омена»[18].

Иногда он зажимал себе рот, лишь бы не фыркнуть от смеха, который в его исполнении походил на хрип висельника. Ему не был известен кто-либо еще, кто бы смеялся хоть чуточку похоже. Пару раз, когда еще был значительно моложе, сдержаться не удалось, и Томаш помнил ужас окружающих. Во время демонстрации «Изгоняющего дьявола»[19], еще на видаке в Доме культуры, сеанс прервали, и ночной сторож спрашивал, не вызвать ли скорую. Так что Томаш Бенер предпочитал, чтобы его видели мрачным типом, а не больным или вообще больным на голову.

О нем мне известно больше, чем о других, и я мог бы заполнить целые тома историями из его жизни. Ему не было и шестнадцати, когда на школьной экскурсии он выдул пол-литра спирта и поспорил, что доберется вплавь до расположенного посреди острова озера. Спор он выиграл. Одноклассники, добравшиеся до острова на лодке, застали его совершенно голым, закопавшимся в земле. На дворе стояла средина ноября, а он таким вот образом пытался согреться. До тридцати лет он пил жестоко, чем вводил в ступор собственных пациентов — он садил клиента в зубоврачебное кресло, трясущимися руками готовил укол и боры, вращая покрасневшими белками глаз. Руки у него ходили ходуном, даже когда он включал бормашину, но застывали у самого рта обливающегося потом пациента, и чем сильнее тряслись они перед тем, тем лучше выходило сверление и очистка каналов. Очень жаль, что я не мог пользоваться его услугами.

После того, как ему исполнилось тридцать, с выпивкой он притормозил и совершенно успокоился, познакомившись с Анной — понятное дело, у себя в кабинете. После того он уже любил выпить около полудня, когда жены не было дома — тогда он приоткрывал занавеску, вытаскивал пол-литра из-за книжного шкафа и наливал себе порцию, с которой прохаживался по квартире. Мы знакомимся с ним именно в такой момент.

Хотя сам Томаш никогда не желал быть дантистом, но соглашался с тем, что выбор сделал верный. У него было три кабинета в городе, семь сотрудников, и все это он мог бы и умножить, если бы только имел к этому желание. Смолоду он хотел сделаться хирургом или кардиологом. Он хотел быть нужным — зубы то может рвать даже кузнец, который, несмотря на самые лучшие желания, никак не сможет сковать кардиостимулятор, тем более, вшить его в грудную клетку. Чем дольше глядел он на старших коллег, тем лучше понимал, что ему сложно было бы оставаться хорошим человеком, Томаш даже подумал, что по-настоящему полезным и ценным для общества может быть лишь подлец. Таковым он делаться не желал, в связи с чем выбрал для себя профессию скромную, но денежную — стоматологию, освобождая самого себя от необходимости брать на лапу и выбора: для кого скальпель хирурга, а для кого тихая могилка.

Если бы у нас появился шанс для последней совместной беседы, я бы спросил: что для него в жизни самое важное. Понятное дело, вопрос прозвучал бы уже после того, как мы наржались бы как лошади, просмотрев «Попутчика»[20]. Думаю, что Томаш Бенер сразу бы сделался серьезным, погладил бы светлую бороду, возможно, допил бы соточку — конечно, если бы жены не было поблизости — и ответил бы: быть хорошим человеком.

В тот самый миг, когда Малгося призналась одноклассницам в убийстве Кубы, а Михал вручал две сотни адвокату Фиргале, Томаш Бенер налил себе водки, смешал ее с виноградным соком и осторожно вошел в комнату дочери. На пороге он задержался и внимательно осмотрелся. Комната Малгоси была настолько маленькой, что половину занимала складная кровать, рядом с которой стоял письменный стол с компьютером. Если прибавить к этому платяной и книжный шкафы, оставшегося места только и хватало на то, чтобы открыть дверь и сделать шаг вперед. Малгося о порядке заботилась, что Томашу казалось совершенно несоответствующим ее натуре, как будто бы где-то на самом дне его задолбаной доченьки жило чудище, ответственное за складывание книжек по размеру и цвету обложек, упорядочивание дисков по кучкам, а также за тщательную чистку клавиатуры вручную.

Томаш поставил стакан на подоконник, осторожно отодвинул стул и присел. Прошелся взглядом по книжкам — большинство авторов он не знал, сами названия казались ему странными. Как-то раз он подарил дочке «Алхимика»[21] и услышал от нее, что это чушь, мистика для кухарок, убогое бумагомарание. После того книжек Малгосе он уже не покупал. Сейчас же водил пальцем по корешкам, выбрал небольшой томик в белой обложке, пролистал и вздохнул — книжка была о лесбиянках и о том, как избавиться от беременности, как будто бы одно с другим имело хоть что-то общее. Томаш поставил ее на полку. Жалко времени, вот прочитает — но не поймет ни книжки, ни собственной дочки.

Покривившись, он выбрал что-то из Грабала[22] — автор казался ему уважаемым и довольно-таки безопасным. Томашу хотелось знать, а не испугаться — и он уселся поудобнее на стуле перед компьютером. Если когда он и жалел, что у него нет сына, то именно в такие вот мгновения, ведь с парнем легче установить контакт, с ним можно было побегать или поиграть в войнушку. После того он покопался в куче дисков и включил компакт Мерилина Мэнсона[23]. Глянул на часы. У него было двадцать минут.

Он пытался узнать все сразу и, возможно, именно потому ничего хорошо и не узнал. Компьютер был для него черной магией, перед тем он несколько раз его включал, но куча иконок, картинок и звуков вызывала у него головную боль. Он опасался последствий собственного незнания, тайн информатики он так и не углубил, так что мог оставить следы своего присутствия. В связи с этим, Томаш предпочитал читать Грабала и слушать, чего ему собирается проорать Мерилин Мэнсон.

Томаш размышлял: ну что может быть страшного в этой музыке. Да, громкая, точно так же, как и для его отца «Роллинг Стоунз». Мэнсон не слишком отличался от них, и если бы отнять перепродюсированное звучание и загробный вокал, это была бы группа, которых тысячи. Томаш даже нашел парочку гармоний, которые ему понравились, и пожалел, что никогда не пойдет с дочкой на их концерт. С диска звучат паршивенько, а вот живьем могут быть на все сто.

Он выслушал два номера и прочитал восемь страниц. Книжку поставил на место, диск воткнул назад в стопку и выключил проигрыватель. Уже за дверью он почувствовал себя гадко, как человек, который читает письма собственных близких или занимается онанизмом в сортире. Томаш пристроился на кухне, лицо укрыл в ладонях, лишь через длительное время сориентировавшись, что плачет. Он попытался внутренне собраться, как будто бы мысли и чувства обладали мышцами, которые можно напрячь, после чего уже совершенно разрыдался.

После того подошел к окну, уже со следующей порцией выпивки, прижал нос к стеклу. Он видел бурые глыбы ближайших домов, мчащиеся по Жмигродской автомобили и черную стену соседнего жилого массива. По каким-то непонятным причинам именно эта стена показалась ему отличающейся от всех остальных. Быть может, это потому, что уже много дней он не видел солнца?

Несмотря на дождь, Томаш вышел на балкон и попытался приглядеться к домам на противоположной стороне улицы. Что-то в них изменилось, а вот что — конкретно сказать он не мог; блоки сделались более массивными, казалось, они даже расширяются книзу; нет, до Томаша неожиданно дошло, в чем там дело. Ни в одном из окон не горел свет, зато время от времени кто-то выбрасывал из тех же окон массивные пакеты. По какой-то непонятной причине Томашу захотелось тут же помчаться туда; ему казалось, что достаточно будет протянуть руку, и он испытает чувство приятного тепла, словно у костра.

Мыслями он пробежал вперед на год или два, когда Малгося уже освоится в университете, поумнеет, сможет остаться одна — в каком-то возрасте дети обязаны быть одни — а он заберет Аню, книжки, что там еще пожелает, и они переберутся в Надолице, в домик с такой широкой дверью, что через нее можно внести женщину на руках. Этот домик уже ожидал их.

Заскрежетал ключ в замке, и Томаш спешно вернулся в комнату. Промокший, он направился навстречу жене, и тут понял, что ему уже и не печально.

* * *

Зато печально было Малгосе и Михалу. Каждый из них печалился по иной причине. А встретились они на лестничной клетке. Михал воевал с дверью, а Малгося поднималась на свой этаж. Никто из них понятия не имел, что они живут так близко один от другого.

Парень уже закончил очищать дверь от пломб и наклеек, сейчас же стоял на пороге, придавленный размерами несчастья. Он понятия не имел, как ему удастся убрать весь этот кавардак; не знал даже — каким макаром начать. Малгося увидала Михала со ступеней и не могла поверить собственному счастью. Еще пару минут назад она проклинала испортившийся лифт, а теперь думала, что ради таких вот неожиданностей она могла бы ежедневно подниматься даже и на десятый этаж. Михал, естественно, девушку не заметил. Она же видела, как их преподаватель стоит на пороге, чешет голову и пялит глаза. Наверняка, в квартире он должен был застать нечто ужасное.

Малгося направилась в его сторону, размышляя над тем, как прошляпит этот шанс. При том она даже наругала себя — мало того, что шальная и дура, так еще и уродина. Она вытерла губы и подумала о странных стечениях обстоятельств, настроениях банальной случайности. Михал же чуть коньки не отбросил, услышав из-за спины:

— День добрый, пан профессор[24].

Тот резко обернулся, поднял руки, как бы желая сдаться, но тут же сдулся, увидав, с кем имеет дело. Он покачал головой и присмотрелся к Малгосе более тщательно, чем позволяли бы приличия. Ему нравились ее носик с горбинкой и глаза, которые должны были бы принадлежать гораздо более старшей женщине. Странно, как ей не холодно в столь короткой юбке? Что, так греют гольфы? С перспективы Михала девушка выглядела смесью бесшабашной готки, токийской лолитки и тридцать третьего несчастья. Просто замечательно!

— А, привет, — буркнул парень, уже сообразив, откуда же он эту девицу знает. И не успел закрыть собственным телом внутренности квартиры, как глаза Малгоси расширились при виде побоища, в особенной же степени — увидев огромный кальян. Рассмеялись они одновременно. Он натянуто, она — от всего сердца.

— Никакой ни «пан профессор», — примирительно сказал парень. — Я — Михал, иногда со мной случаются всякие приключения, — почесал он себя по лбу. — Теперь вот — это.

— Можно?

Думая, что хуже уже не будет, Михал качнул головой и впустил девушку. Малгося вошла — чуть ли не перепрыгивая горы мусора — направилась к балкону и раскрыла его настежь. Капли дождя попали на пол, а Михал заявил:

— Э-э-э…

— Не «э-э-э», а хуже уже не будет. Что это ты тут натворил?

Михал уселся под стенкой.

— Ничего. Я тут живу.

— Если бы хозяин все это увидел, он бы тебя в окно спустил.

— Увидел уже, увидел. Я туг хозяин.

Глаза Малгоси засветились, словно спутник на безоблачном небе. Парень пока еще студент, но с собственной квартирой, без родителей, дедушек и бабушек, может слушать музыку в любое время дня и ночи, делать, чего только заблагорассудится — был понятием столь же абстрактным, как бутерброд, падающий маслом кверху. И тут же девушка опечалилась — нет, этот тип никак не может быть порядочным, до тридцати лет никто на квартиру честно заработать никак не может.

— Родители проживают в Германии, — ответил Михал на незаданный вопрос. — И ты права, вряд ли бы они были довольны.

Парень закурил и перебросил пачку сигарет девушке. Пепел он сбивал прямо на пол и рассказывал, как гулевонил пару дней, что застал после возвращения на двери, и что посоветовал ему Фиргала. Малгося была поражена его откровенностью.

— Я просто боюсь начинать убирать весь этот балаган. А ведь псы[25] могут заскочить сюда в любую минуту. Тебе следовало бы уйти, — прибавил Михал, снижая голос.

— Почему?

— Потому что, если придут, то захватят нас обоих, ты вылетишь из школы, и вместо экзаменов на аттестат зрелости будешь иметь на шее дело. Мои родители, возможно, и далеко, но ведь твои — рядом.

— Я уже совершеннолетняя.

— Супер! Спасибо тебе агромадное!

— Михал, а тебе сколько лет?

— Двадцать три.

— Так ты уже старик. А чем мужик старше, тем уборка идет хуже. Не слышал про такое?

Михал отрицательно покачал головой. Малгося поставила свой рюкзачок на единственный свободный фрагмент пола, затем осторожно подняла кальян.

— Думаю, что начнем мы вот с этого.

* * *

Тем вечером во Вроцлаве деялось много чего. Томаш Бенер был взволнован телефонным звонком от дочки, которая сообщила, что вернется позднее обычного, и попросила, чтобы отец особо не нервничал. Бенер злился почти до восьми, потом занялся сексом с женой и, в конце концов, заснул, все еще помня то странное чувство, которое посетило его, когда он смотрел на соседний жилмассив. О массиве размышлял и адвокат Фиргала, который отправился, как и каждый вечер, посидеть в тихом костеле, прося прощения у Господа за свои плохие поступки.

В Святом Вроцлава работа шла на полную катушку, хотя, возможно, это и не самое лучшее определение. Люди очищали стены в сонном, однообразном ритме, без сна, без еды, без единой мысли о том, почему это им не нужно ни того, ни другого. Если бы кто-нибудь вошел в границы массива, он наверняка был бы изумлен тишиной, которую нарушали только лишь отзвуки ударов по стенам и полу, дождь и ветер.

При невероятных усилиях был начат процесс ликвидации бетонной стяжки в коридорах. Эта работа шла очень медленно. Не хватало инструментов и специального оборудования — трех отбойных молотков явно не хватало. Жильцы действовали шлифовальными машинками и ломами, в ход пошли кувалды, и вот — метр за метром — открывалась черная поверхность, точно так же, как разбитый лед открывает поверхность озера. Все мусоропроводы были забиты обломками.

Родилась молчаливая организация труда и распределение на группы, с учетом индивидуальных способностей. Наиболее сильные и привыкшие к работе мужики трахались тем, что разбивали коридоры; за ними шли более слабые — чаще всего, женщины — пакуя мусор в мешки для одежды. Затем мешки и одежда попадали в руки детей, которые выбрасывали их в окна, очень часто разбивая при этом стекла. Если бы вы встали на Жмигродской или Балтицкой, вашим глазам открылся бы необычный вид — погруженный в тихую работу микрорайон, где стук молотков и рев электроинструментов никак не проходит, не заглушается отзвуками веселой вечеринки или ревом запускаемых автомобилей. С волшебной регулярностью из окон и балконов вылетали серые кометы мусора. Облака пыли вызывали впечатление, будто бы дом готовится взлететь в небеса.

Были начаты попытки очистить фасады, пока что беспомощные и нескоординированные. Группа старичков, не способных к работе на стяжке, вылезла на крышу и сдирала там толь. Куски толя медленно слетали вниз, подобно осенним листьям. Другие пробовали сдирать фасадную штукатурку там, куда могли достать из окон и балконов. Некая изобретательная пенсионерка разложила гладильную доску между двумя балконами, упала и скончалась на месте. Но так говорят люди, потому что тела так никто и не нашел. Якобы, кто-то там грохнулся с крыши, еще кто-то умер от тяжелой работы, голода, недостатка сна. Все это неправда.

К работам присоединились следующие люди — четвертый уже полицейский, которому не понравилось, как из окон и балконов выбрасывали мусор; журналист, пронюхавший сенсацию и желавший ее описать; наконец — судебный исполнитель, заинтересованный взысканием трехсот злотых за книжки, взятые несколько лет назад из городской библиотеки. Все трое обрели новый смысл жизни, совершенно безболезненно. С тех пор вся их предыдущая жизнь казалась им менее существенным, чем позавчерашний сон.

В панельном доме через улицу, в однокомнатной квартирке Михала, работа шла еще быстрее. Малгося совершала чудо преображения. Хозяин, совершенно дезориентированный, кружил по комнате, курил, выпивал, пробовал помогать, ломая и разбивая все, что можно было поломать и разбить, включая отчищенный и высушенный кальян. Казалось, что когда он грохнулся, застонали полы, вместе с ними — весь свет, в том числе и отчаявшийся Михал.

Малгося рьяно и крайне точно укладывала разбросанные книжки, вытряхивая застрявшие между страницами остатки табака. Она же отпихнула Михала от горы грязной посуды в умывальнике, посоветовав, чтобы тот занялся сбором бутылок и окурков. В пластиковый мешок отправились остатки жратвы за пару недель: огрызки пиццы, заплесневевшая лапша, фасоль из замороженных наборов и окаменевшие тосты — все, что ютилось в раковине. Точно так же, как в Святом Вроцлаве сдирали краску и обои, в однокомнатной квартирке неподалеку кружили пустые бутылки, исчезали пятна от разлитого пива и фруктовых соков. Малгося закончила около двух ночи. Святой Вроцлав работать продолжал.

Только лишь завершив уборку, девушка сориентировалась, что уже очень поздно. Отец мог спать или ожидать ее.

— Клевая хата! — сказала она.

Отец уже спал.

* * *

Я считаю, что, самое большее, через неделю после рождения, существование Святого Вроцлава сделалось очевидным. Люди перешептывались о какой-то тайне посреди города, а мужчина с татуировкой на лице начал регулярно появляться в районе Рынка, провозглашая пламенные проповеди. Я видел его страницу в Интернете — болезненно-синюю, заполненную ангелочками различного рода и племени — еще прослушал длинную речугу, посвященную последним дням. Я заметил, что за мужчиной тянется довольно приличная группка людей. С каждым днем их становилось больше. За ним я не пошел, хотя и следовало бы, и вот теперь я здесь.

Быть может, в Святом Вроцлаве мне было бы и лучше, возможно, я и совершил чудовищную ошибку, не распознав зла, за что меня коварно покарали — у меня имеется время на воспоминания, а больше — ни на что другое. А недавно вернулся тип, о котором я совершенно позабыл. Страх.

Я боюсь одиночества. О нем я не думал до вчерашнего дня, теперь же испытываю холод и стыд, тем самым, нарушая хроникерскую тщательность. Моя судьба здесь не имеет значения для нашей истории, только я никак не могу о ней умолчать. Пса не было целых три дня, сегодня он вернулся и сдох у меня на руках.

Глава третья

Чудо для Фиргалы

Мужчина с татуировкой на щеке — тот самый, которого встретил Михал, и которого сам я видывал у позорного столба возле Ратуши — звался Адамом. В те времена, когда откровение Святого Вроцлава еще не было нам дано, Адам не пытался играться в Иону[26], не был он сумасшедшим или наркоманом, как многие считали. Жизнь его изменилась совершенно неожиданно, точно так же, как и моя.

На свет он появился в семействе ну настолько обыкновенном, что, быть может, некая высшая сила намешала у него в голове после рождения ради чистой шутки, чтобы, вопреки серости поколений, в семье Чечяров появилось хоть что-то необычное. Старший Чечара был органистом, точно так же, как его дед и прадед, и столь же действенно, как и они, обыгрывал приходского священника в карты, обеспечивая себе самому и семейству источник доходов. В карты садились играть каждое воскресенье и не вставали до рассвета. У ксендза имелся кожаный мешочек с мелочью и рулончики банкнот с Варыньским и Сверчевским[27], картами он всегда хлопал с размахом, из-за головы, те звонко ложились на стол, а старый Чечара только урчал, подкручивал ус и забирал выигрыш.

Прихожанам было известно о воскресных встречах, и они наверняка заставили бы священника поменять органиста, если бы не голос Чечары. Если вы, как и я, ходили в костел, то наверняка помните тех набожных плакальщиков, охваченных уверенностью в том, будто бы тот, кто поет, молится вдвойне, ну а тот, кто еще вопит раненой козой — молится вчетверо. Чечара обладал глубинами Роджера Уотерса, чувством Стинга и мощью грегорианского хорала. Чтобы его послушать, люди приезжали и из других приходов.

Тогда прихожане придумали иной способ — они сообщили Чечаре, что сбросятся, чтобы было и на хлеб, и на шоколад, но он должен прекратить выигрывать у священника деньги с подноса[28], в противном случае, вскоре ему не поможет и голос. Чечара согласился на это с неохотой, приходский священник — с отчаянием. Оба пытались сдержать слово, но из того, что мне известно, встречаться они продолжали, несколько раз в году, и играли до последнего уже на самые мелкие деньги; ксёндз уже и не злился, что проигрывает, а Чечара иногда давал ему и выиграть.

Мама Адама работала в сельской школе, и в костёл ходила только лишь из-за мужа. Ведь странно было бы, если бы жена органиста не появлялась в церкви. Сама она считала, что Бог находится повсюду, но в некоторых местах — в большей, в других местах — в меньшей степени, а уж в Емельную, где они жили, заскакивает только на Пасху. Не было Его ни в костёле (по ее мнению, ксёндз был способен проиграть в карты даже причастие), ни в школе, где она мыла сортиры, ни даже в ее собственном лоне, через которое Адам появился на свет.

До того, как научиться говорить, Адам был тихим и спокойным ребенком. Вчера он едва что-то мычал, а на другой уже поражал богатством словарного запаса, интересами, затрагиваемой тематикой. Проблема заключалась в том, что разговаривал он не с людьми, а со всей Вселенной, и когда терял слушателя, легко переходил к кому-нибудь другому, продолжая начатый ранее сюжет. Ему казалось, будто у каждого человека имеются равные его собственным знания о мире: человек смотрит одни и те же фильмы; семья у него такая же, и волнуют его точно такие же проблемы.

К моему удивлению, учился Адам неплохо. Агрессия была для него чем-то совершенно непонятным, равно как и пес — упокой, Господи, душу его — никогда не поймет смысла атомного гриба. Если его оскорбляли или нападали на него, мальчик делался берсеркером: кусался, пинал ногами во все стороны, бил вслепую и не переставал драться до тех пор, пока оставался в сознании. Все посчитали, что с таким лучше и не связываться.

В лицее у Адама не было ни приятелей, ни девушки. Он шатался по коридорам и заговаривал со всеми, которые выглядели знакомо, рассказывая, чего он слышал и видел. Собеседников он менял без какой-либо заминки; ученики начали жаловаться, пока директор не попытался Адама выгнать, обвинив его в том, что парень нюхает клей. На самом деле Адам ни разу даже не напился допьяна. Никому не пришло в голову, что мальчик открыл простую истину — люди все совершенно одинаковые. Вскоре он совершенно перестал их различать.

Экзамены на аттестат зрелости он сдал на «ура», но вот получать высшее образование уже не пошел. После выпускного вечера одноклассники пригласили его на пиво и к общему веселью спросили: не желает ли Адам сделать себе татуировку. Как правило, Адам был согласен на все, но у него не было денег. Коллеги тут же заявили, что машинка у них имеется, что да — наколка на руке, она денег стоит, но вот на лице сделают ему задаром, да еще и пиво поставят. Идея Адаму понравилась.

Он никак не мог понять, почему родители заламывают руки, мать плачет, а отец орет, ведь многие люди ходят с татуировками, и никто из этого скандала не делает. Он ушел, долго присматривался к собственному лицу, но понял, что ничего в нем не поменялось. В университет его не приняли, работы найти тоже не мог. Только Адама не беспокоило ни одно, ни другое.

Родители помогли ему получить скромную пенсию за голову (в том же самом году ее получил и пан Мариан), и в жизни Адама началась воистину беззаботная глава. Зиму он проводил дома, пытаясь не выходить из комнаты, а с наступлением весны отправлялся в многокилометровые, пешие походы по округе, длящиеся не одну неделю. Спал он в канавах, иногда люди давали ему убежище. Отец всегда орал по этой причине, но потом до него дошло, что его сын из какой-то иной системы. А еще он боялся — и правильно боялся — что когда-нибудь Адам просто не вернется.

— Его же прибьют, — все время повторял органист. — Как кота подожгут.

Жена серьезно глядела на мужа и говорила, приблизительно, следующее:

— Никто ничего ему не сделает. За столько лет его даже не побили. Люди ведь не настолько жестокие.

— Ошибаешься, — отвечал тот голосом человека, который насквозь знает всех прихожан, — когда-нибудь, кого-нибудь он достанет. Ты как думаешь, что сделает группа скинов, — потому что для старика Чечары каждый молодой бандит был скинхедом, — видя ободранца, у которого, — тут он вытер подбородок, — на левой щеке рваная книжка, веночек и надпись: НА ПАМЯТЬ ОБ АТТЕСТАТЕ ЗРЕЛОСТИ?

А через три года предназначение нашло Адама Чечару.

* * *

Существуют встречи, которые никому не приносят радости, но по каким-то таинственным причинам даже и не случаются. Когда-то я считал, что они являются неотъемлемым элементом нашей культуры, принадлежа ей, как блоха — собаке. Теперь же, нет — мы ставим себя и других в сложные ситуации лишь затем, чтобы проверить себя и помучить один другого. Малгося голову проела Михалу, чтобы тот познакомился с ее родителями; Томаш делал на этом особый акцент, желая «закопать» студентишку, припутавшегося к его дочке; ну а Михал, соглашаясь на все это, примучил самого себя.

Мне кажется, что Малгося хотела показать Михала отцу, чтобы заклеймить его, словно быка. Но, возможно, я обижаю ее таким подозрением? Столь же одинаково она могла хотеть показать его любому — такой здоровый и весь принадлежит ей. Никак не могу выявить какой-нибудь повод, ради которого Михал согласился, разве что Малгосе известны такие штучки, о которых я ничего не слышал.

Из всех четверых одна только Анна не думала о встрече, но она давно уже была уверена, что весь свет идет к лучшему, а их дочка — умница. Больше всего не мог найти себе места Томаш. Всю средину дня шастал он по квартире, посасывая свой сок с водкой больше обычного и ломая голову, кого же притащит с собой его единственная дочка. До сих пор он видел одного лишь Кубу, который произвел на него впечатление человека гадкого и испорченного до мозга костей.

Тут он поймал себя на непристойной мысли о сексе, ведь все дело здесь только в нем. Люди они молодые, так что имеются две возможности — либо парень будет с ней спать и относиться к дочке хорошо, либо воспользуется ею лишь в качестве вместилища для спермы. Третью возможность, что Малгося приведет девственника из какой-то пустыни, он считал совершенно неправдоподобной, но и наиболее пугающей. То есть, либо парень ему понравится, либо нет. Томаш руководствовался законами подобия, он мог увидеть в госте осколок самого себя. Хотя, а хотелось бы ему, чтобы его Малгося встречалась с человеком, похожим на него самого?

— Охотнее всего ты бы запер дочку в монастыре, — сказала Анна, как бы угадывая мысли мужа.

Томаш только помотал головой, призывая собственные опасения перед девственником из пустынного оазиса. От жены же услышал, что сильно преувеличивает.

— Просто я не считаю, что все это правильно, — заявил Томаш, вопреки самому себе. — Сколько они встречаются? Пару недель? Хорошо еще, что она возвращается на ночь.

Томаш был разумным отцом и считал, будто бы выражение «на ночь» временами тождественно выражению «под утро».

Они разговаривали, снизив голоса, опасаясь, что Малгося их услышит. Та же сидела у себя в комнате, попеременно размышляя над тем, как пройдет встреча, и лежат ли диски точно так, как она их оставила. Девушка подозревала, что отец приходит к ней в комнату в поисках наркотиков; может случиться, он считает ее крутой психонавткой[29], ведь каждый, кто носит сережки, постоянно принимает колеса или курит травку, разве не так? Малгося закурила марихуану раз в жизни, сотворила великую теорию всего на свете, после чего отправилась в туалет блевать. Куба сказал тогда, что сначала должны перегореть нейроны, а потом уже все будет хорошо.

Еще до того, как часы пробили шесть вечера, и Михал позвонил в двери, всем уже было ясно, что идея была не из лучших.

— Папа, будь к нему добр.

Томаш кивнул.

— Только не хвастайся, — шепнула ему Анна.

Малгося вылетела из комнаты, словно черный шар для боулинга. Томаш ослабил галстук. На Михале были свитерок, темные джинсы и высокие сапожки, когда же он переступил порог и первым протянул руку, Томаш уже знал, что не будет к гостю добрым и, похоже, попытается хвастаться.

* * *

Никто не знает, почему в тот год Адам отправился в путь раньше. Кабан считает, будто бы болезнь начала углубляться, и помимо лиц Адам перестал различать времена года. Трава стала точно такой же, как и снег. Птица не видит в этом ничего странного: пошел себе и пошел, точно так же, как ходил раньше.

В средине января, когда морозы стояли самые трескучие, Адам украл у брата куртку с капюшоном и, не наступило еще утро, отправился куда глаза глядят. Он должен был замерзнуть, но упрямо шел по двенадцать часов, день за днем, ночуя на вокзалах и в ночлежках, не отзываясь ни словом, пока не добрался до Вроцлава. Если когда у него и имелись какие-то сомнения, то они охватили его в самом сердце зимнего города. Парень понятия не имел, что делать, а еще он был голоден.

Парень пытался ночевать в сквотах[30], откуда его выгоняли за то, что пытался идти против всех, затем завернул к Брату Альберту[31], где с ним выдержали всего неделю, в конце концов, он открыл очень простой способ — к вечеру отправлялся на вокзал, откуда его выгоняли среди ночи. Тогда он начинал обход города, разговаривал с проститутками и студентами, а коло десяти, когда будничная работа во всем городе набирала разгона, парень шел на Швидницкую, где вел бюро переводов.

Бюро размещалось в подземном переходе, минутах в пяти пешком от Рынка. Там играли и пели хиппи, кто-то жонглировал шариками, а нищие грызлись между собой за каждую пядь тротуара. Каждый день я ходил в тех местах на работу, и всегда ко мне цеплялись. Адама помню. Он резко отличался от остальной босоты: спокойно сидел по-турецки, с перевернутой вверх дном коробкой от ботинок, на которой лежал листок. Кривые буквы гласили: БЮРО ПЕРЕВОДОВ. Когда заинтересовавшийся клиент подходил и спрашивал, с какого языка можно сделать перевод, Адам пояснял, что речь здесь идет о чем-то совершенно ином. У людей имеются проблемы, они не понимают определенных вещей, и вот он, Адам, за мелкое вознаграждение все им пояснит.

Ясное дело — ничего объяснить он не мог. Когда у него спрашивали о смысле жизни, Адам «улетал» в сторону садоводства или вспоминал разъяснения двухдневной давности. Иногда он просто орал, тронутый ужасом жизни, или рассказывал о том месте, в котором родился. Тем не менее, дело его в чем-то даже процветало, пока несколько товарищей по несчастью не скумекали, что коробку с деньгами могут попросту слямзить, и Адам за ними не погонится. С тех пор парень терял большую часть заработков, просто-напросто забывая перекладывать мелочь из коробки в карман, а за пару недель перед рождением Святого Вроцлава все изменилось.

Денек был — словно из русского романа: мороз, метель, слякоть. Адам сидел и разговаривал сам с собой, а тот человек вот просто так взял перед ним и вырос. Он казался необычайно высоким: один из тех, кто каждый день слышит вопрос: а не играл ли он когда-нибудь в баскетбол; незнакомец был в кожаной куртке, черных джинсах, в шапке, натянутой на мрачные глаза. Не говоря ни слова, он бросил монету и ушел.

Адам никогда не обращал внимания на окружение, и было бы просто безумием заподозрить его в заинтересованности чем-то столь банальным, как монета. Но эта монета была иной, и принадлежала она, Адам был в этом уверен, тому же самому миру, что и он сам. Парень крутил ее в пальцах — ясен же перец, что другая, ведь все монеты идентичны; монетка в два злотых практически то же, что и грош; четверть бакса — что и рубль, все они словно снег. А эта была черная и шелковисто гладкая, скорее, жетон, чем денежка, с небольшим отверстием посредине. Адам повесил монетку на шее. На следующий день получил следующую.

Мужчина приходил ежедневно, и Адам сориентировался, что незнакомец чем-то отличается от других людей. Каким образом — он не знал. Адам предстал перед голым фактом — все люди были одинаковыми, а тот — нет. Если бы Адам мог задавать вопросы, он наверняка бы с незнакомцем заговорил, а так просто глядел с испугом и любопытством, как тот наклоняется, вынимает деньгу, крутит в здоровенных пальцах, небрежно бросает в коробку и все: толпа тут же всосала его. Адам боялся пойти за мужчиной.

Деньги придумали затем, чтобы ими платить, а Адам — хотя сам понятия не имел, что чего стоит — был совершенно уверен в том, что за черные монеты сможет купить все, что только пожелает. Он оправился покушать в кафе «Родео» на Рынке, где еда ему нравилась, но откуда его всегда выгоняли. Бармен направился к нему, но тут увидел повешенную на шее монету, едва заметно кивнул и пригласил пройти. Адам съел суп со шпинатом, порцию лосося с горой жареной картошки, фирменное мороженое, торт, запив все это двумя кружками «живца»[32]. Заплатил он черной монетой. У него их было несколько, к тому же каждый день он получал новую.

Ирония судьбы — если бы кто-нибудь из вас (или, чего уж там, я сам) ежедневно получал подобного рода подарки, то покупал бы себе «мерседесы» с апартаментами. Адаму нужно было лишь поесть, он даже вкуса не чувствовал. Процесс покупки он считал простейшим способом, чтобы монеты ходили среди людей.

В одну из вокзальных ночей он проснулся раньше обычного. Таинственный мужчина слегка пинал его ногой. Не говоря ни слова, Адам поднялся. Они шли в тишине, которую нарушал лишь визг такси и говор забегаловок, их окутывал снег, и Адам знал, что обязан идти, даже если бы это должна была стать самая длинная дорога в его жизни. Но такой она не была.

Остановились они на Особовицком мосту[33], там мужчина отвернулся. Теперь он показался Адаму практически обыкновенным, не было в нем ничего от баскетболиста, самый банальный широкоплечий мужик с низким лбом. За ним появились другие, в капюшонах, пуховиках и широких штанах. Блеснул нож, посыпались удары, Адам же даже не пытался защищаться. Били его по голове и в промежность, нацеленное в щеку острие прошлось по руке. Адам сжался в комок на земле, заслоняя лицо. Он уже считал, что от него отстанут. Нет, его облили бензином и подожгли.

Быть может, бензина было недостаточно, может быть, нападающие и не хотели убить парня, а может, кто-то их спугнул — загорелись только руки Адама и спина. Огонь молниеносно добрался до тела, и Адаму казалось, что он сойдет с ума от боли. Это было так, будто бы тысячи крючков синхронно рвали его живую плоть. Парень бился словно рыба, бил по горящим местам ладонями, но не догадался перевернуться на спину и сбить пламя. Но тут появился тот добрый человек — как его звали, не знаю — он накинул на Адама куртку и позвонил в скорую. Нападавшие же смылись.

Адам вышел из больницы через четыре дня. Монета, которую он носил на шее, исчезла. Он считал, что ее у него украли, но мне ее судьба известна. Адам же не беспокоился утратой, болью и неприятным переживанием. Он понимал, что ничего на свете просто так не случается.

Когда его жег огонь, он увидел иной Вроцлав — мрачную пустыню, заполненную выжженными зданиями; языки пламени, которые гоняет ветер, и кроваво-багровое небо. Пепелище достигало горизонта, над которым вздымалось огненное зарево. Повсюду лежали мертвые, сморщившиеся, словно египетские мумии; из земли торчали какие-то кабеля, все столбы были повалены. Адам горел вместе со всем светом, а когда повернул голову, то увидел черного мальчонку, увидел Святой Вроцлав — массивный и прекрасный, спасшийся от уничтожения Святой Вроцлав.

Увидел он и еще кое-что, что потрясло его намного сильнее, чем испепеленный город — два силуэта, направлявшиеся в сторону Святого Вроцлава, то были люди, которые должны были все завершить.

* * *

Встреча Михала с родителями Малгоси, обещаемая как явное поражение, переродилась в полнейший погром. Первые полчаса все пытались быть милыми, даже Томаш, до которого дошло, что лицо ухажера дочки ему знакомо. Он пожал гостю руку, кивнул головой, Анна пригласила парня в салон, где ждали вино и крендельки. Михал пытался говорить как можно меньше, пил немного и со всем соглашался, пока ему это было позволено. Малгося сидела рядом и с испугом глядела, как отец в очередной раз наполняет рюмку, щурит глаза и что-то бормочет себе под нос.

Затруднения начались, когда Томаш поднялся из-за стола и бросил, как бы нехотя, что, поскольку Михал никогда у них не был в гостях, то наверняка он желает осмотреть квартиру. Вдвоем они отправились на обход, а у хозяина дома рот не закрывался — с воодушевлением проповедника он рассказывал, как трудно было при коммуне добыть это жилище (сейчас ведь все просто, пошел и купил как булку), сколько потребовалось усилий, сколько денег, чтобы подмазать, кого следует. Затем перешел к конкретным вещам — картины на стенах, это результат постоянных приятельских отношений с преподавателями варшавской Академии Изобразительных Искусств, а он — то есть Томаш, в каждую свободную минутку шастает в столицу на аукционы, вернисажи и выставки. Да тут сами рамки стоят по пятьсот злотых за штуку.

— На каждой картине сзади имеется подпись — посвящение, — небрежно просил он, — вы уж простите, но сейчас мне не хотелось бы их снимать.

У Томаша имелась масса антиквариата, и если бы не Анна, он обязательно рассказал бы истории чемодана, комода, статуэтки святого, иконы и почерневшего столового серебра, всех тех вещей, которые он добывал еще в восьмидесятые, катаясь по деревням и обманывая мужичье. Анна деликатно отвела его и попросила, чтобы мужчины возвращались к столу.

— О человеке говорит его дом, — бросил Томаш. — А вы ведь квартиру снимаете, так? Вы же студент.

— У меня квартира в этом же доме, ниже, — ответил Михал.

— A-а, сейчас это модно, правда? Покупать ребенку квартиру по причине сдачи экзаменов на аттестат зрелости.

Анна ущипнула мужа за локоть. Все вернулись к столу.

— Мои родители живут в Германии. — Михал сделал глоток вина. — Эта квартира была у них давно. То есть, это мои приемные родители.

— О-о, приемные…

— Михал из детского дома. Он жил там до семи лет, — вмешалась Малгося.

— Детский дом, говорите, ну-ну…

Михал улыбнулся.

— А я говорю, что подобного рода опыт тоже необходим, — разболтался Томаш. Он не мог оторвать взгляда от сигареты в руке Михала. — Люди все ругаются, а я заявляю четко: чем сильнее жизнь нас закаляет, тем тверже мы становимся. Не могу сказать, что вам завидую, но каким-то образом некоторые вещи могу воспринимать с вами одинаково.

— Было бы нехорошо, если бы мы друг другу завидовали, — выпалил Михал, а Томаш почесал голову, делая вид, будто бы понимает.

— А где вы работаете? — заговорила Анна, и не успел Михал красивыми словами открыть простую истину, что он попросту учится в ВУЗЕ, а вообще-то из Германии он получает достаточно денег, чтобы жить и чего-то даже откладывать, об экономии он наврал, потому что на самом деле все пропускал сквозь пальцы.

Томаш почесал лоб и заявил профессорским тоном:

— Когда-то я интересовался данной темой. Мы с женой хотели усыновить мальчика, понимаете, мы уже не можем иметь детей. И мы даже подумали о детском доме, но тут я столкнулся с мнениями из нескольких источников, что подобный парень будет постоянно искалеченным в эмоциональном плане, и что он не сможет, даже если бы и хотел, и если бы обладал добрым сердцем, нас полюбить. Да, он будет благодарен, будет стараться, но вот полюбить никак не будет способен и, аналогично, он не сможет создать нормальной семьи. Громадная трагедия для подобного человека, но теперь я считаю, что это не обязательно должно быть правдой. Возможно, в данном плане кто-то ошибся, и я вместе с ним.

— Не обязательно. — Михал взял с блюда печенье. — Как мне кажется, вы оба были правы. Я согласен с вами по каждому слову.

Томаш глянул на Малгосю, которая закуклилась в себе, и казалось, будто бы ничего, если не считать пустого салатника, ее не интересует. Анна делано улыбнулась, прокручивая в голове возможность чуда, которое предотвратит катастрофу.

— К примеру, был у меня одноклассник, который в возрасте пяти лет обожал выколупывать глаза животным, а совсем недавно я прочитал, что он получил пожизненный срок за то, что сделал то же самое какому-то бездомному бродяге. Могу показать вам фотографии своей группы в детском доме. Совсем недавно их пересматривал, так вот, из двух десятков половина сидит, трое покончили с собой, остальные пьют или выехали. Семью никто из них не создал. Детский дом, простите, место страшное.

* * *

В первом порыве Адам жадно выжидал рождения Святого Вроцлава, желая пройти в его стены и обрести спасение. Достаточно было ждать, но когда услышал о странных событиях на Оборницкой, то понял, что был призван к чему-то иному. Открытой в откровении истины он не может сохранить для одного себя. Нужно идти к людям и нести спасение. Он понятия не имел, как это сделать, поэтому отправился на Рынок.

Там он заговаривал с прохожими, рассказывая о том, что увидел, и что вскоре случится. Он не умел отвечать на вопросы, потому говорил одно и то же по кругу, размахивая руками и выпучивая глаза. Поначалу люди его игнорировали, потом стали давать мелочь, чтобы в самом конце высмеивать. Стражи порядка поначалу Адама прогоняли, потом махнули на него рукой, не зная, а что — собственно — с ним делать: он же не был пьяницей, преступником или торговцем наркотой, следовательно, в их глазах он был никем.

Вероятнее всего, миссия Адама так и завершилась бы без ответа, если бы не Интернет и не парень из Познани, который заскочил во Вроцлав проведать знакомую, он увидел Адама и тут же по уши влюбился в него. Трижды он выслушал монолог Адама, попробовал что-то еще выяснять, заверил, что верит во все и, давясь от смеха, снял киноролик, который попал в Сеть. После того его просмотрело сто тысяч человек.

Любопытствующие вроцлавяне искали Адама на Рынке — найти оборванца с татуировкой на лице, выкрикивающего некие апокалипсические сообщения, штука несложная — с Адамом фотографировались, и, возможно, только каждый тысячный воспринял его слова серьезно. Как мне кажется, это очень много. Посторонние люди сделали для него страничку в Нэте, которую сам он никогда не видел и уже не увидит. Приехали телевидение, радио, пресса. Адам понятия не имел, с кем разговаривает.

Рождение и рост Святого Вроцлава изменили отношение людей к Адаму. В городе ходили слухи об удивительном месте, которое пожирает людей, откуда невозможно вернуться, и где происходят страшные вещи. Над домами видели странные огни, по ночам от Оборницкой, якобы, можно было слышать нечеловеческие крики, как будто бы тысячи глоток синхронизировались в страдании. Кто знает, а вдруг этот смешной человек вовсе и не смешон? А может стоит его послушать?

Адам перестал цепляться к людям. Он становился у позорного столба и без устали драл горло. Постепенно, день за днем, люди стали к нему присоединяться. Некоторые делали это ради смеха, чтобы, в конце концов, признать, что Адам говорит правду. Другие считали, будто бы видели знаки наступающего конца, а неустанный дождь и отсутствие солнца — уже достаточные доказательства. Через десять дней после рождения — когда в Святом Вроцлаве народ начал очищать фасады домов — Адам собрал вокруг себя пару десятков человек. Еще больше людей нашло помощь.

Большинство из тех, кто поверил парню, отправилось прямиком к Святому Вроцлаву за спасением, надеждой и смыслом жизни. Лично я не пошел, потому что не поверил. Адам знал, что сам смысл миссии совершенно обратный, вот только у него были громадные проблемы объяснить это кому-либо другому. Очень немногие — эти вот пара десятков человек — понимали. Они слушали Адама, чтобы вернуться к себе и повторять его слова, придать им смысл и порядок. Они обращались к своим семьям, друзьям, а по вечерам ходили на улицу Костюшко[34] любоваться красотой Святого Вроцлава.

Были предприняты усилия по систематизации мысли Адама — кто-то там улучил страничку в Интернете, другой написал тексты к брошюрке, а третий ее набрал. Один коммерческий директор кулинарной фирмы слушал проповеди на Рынке три дня подряд и посчитал, будто бы Адам — это Христос, а точнее, Его двенадцатая часть. Листая учебники истории, он нашел остальных одиннадцать, и вот тут у него начались проблемы, потому что Христы размножились. Пришлось ему вычерчивать список. В листовке, выпущенной за собственный счет, он упоминал Константина Великого, Ньютона и Мицкевича, резюмируя, что раз Адам является последней, двенадцатой частью, то конец света близок.

Другой человек, техник-геодезист, известный мне не по фамилии, но по бандитской роже, посчитал, раз все валится, это означает, что дьявол договорился с Богом, так что теперь следует молиться обоим вместе. Он пытался подражать Адаму, провозглашая тирады на Сольной площади. Там он стоял, широко расставив ноги, и размахивал громадными ручищами, а за ним хлопал на ветру флаг с громадным красным крестом. К кресту был прибит змей в терновом венце. Так он стоял всего пару дней. Группа католиков-боевиков дала ему краткий урок по истории религии.

Адам понятия не имел о существовании последователей. Рассказывать о Святом Вроцлаве было для него смыслом жизни, пока он вновь не встретил таинственного мужчину. Тот стоял в толпе слушающих, с цигаркой в небритой роже, с кулаками, стиснутыми в мешковатых карманах. Адам тут же замолчал, ему казалось, что мужчина светлеет на фоне серой толпы, растет, а его волосы шевелятся, словно клубок змей. Незнакомец танцевальным шагом подошел к Адаму, привстал на колено и поцеловал грязные башмаки. Затем поднялся, как будто бы вверх его рванула невидимая сила, и прижал свои губы к губам Адама — продолжалось это мгновение секунды.

Похоже, кроме самого Адама таинственного мужчину никто не видел, сам же Адам какое-то время стоял совершенно ошарашенный, откашлялся, завыл и рухнул на колени. Из его рта и носа пошел дым, а стоявшие ближе всего услышали треск и вонь горящей плоти. Люди бросились на помощь, свалили парня на землю и, придерживая ему руки, успели извлечь из гортани горящую сигарету, относительно марки которой позднее шли ожесточенные споры.

Я прекрасно помню те дни, когда Вроцлав ждал, подвешенный между зимой и весной, в полушаге от вечности. Я был возбужден этим и развеселен, смеялся с друзьями над тем, как отсутствие солнца помешало у всех в головах. Даже и теперь мне кажется, что если бы весна пришла, как ей следует, ни у кого из нас таких беспокойств не было бы.

* * *

В квартире Томаша раздавались крики с воплями. Анна кричала громче всех — потому что Томаш — как обычно — упился и пытался быть забавным, хотя всем известно, что он самый мрачный человек на свете, и если она когда-то за него вышла, то лишь потому, что она, дура, думала совершенно иначе. Ну как может, мать его за ногу, мужик в здравом уме наезжать на парня, которого пригласил к себе, который в два раза моложе его, и которому не хватает культуры, смелости и опыта дать подходящий ответ. Томаш бросил коротко:

— Но ведь он нашел самую лучшую.

Он подлил себе еще. Анна вырвала бутылку из его руки. Ее муж сощурил глаза.

— Нет, — только и сказал он.

Его рука совершила дугу в замахе.

— Зачем тебе это? — Анна спрятала бутылку. Томаш поднялся с места; сейчас он походил на экзотическую ящерицу, которая собирается распустить воротник, после чего начнет плеваться ядом и шипеть. Но потом руку он опустил.

— Ты задаешь глупые вопросы.

— Зачем ты пьешь?

— Господи Иисусе, — фыркнул тот, — ты уже не знаешь, о чем и спросить? Раз я алкоголик, значит — пью. Если бы им не был, тогда бы не пил. Отдай.

Жена молчала.

— Дай, — почесал он себе голову. — Как ты считаешь, когда пью, то люблю вас больше или меньше? Тебя и Малгоську…

— Теперь ты задаешь глупые вопросы.

— Но откуда-то ведь все это берется.

— Знаешь что? Я на таких насмотрелась. Пьет, потому что излишне впечатлителен. Пьет, потому что человек кого-то любит, а кого-то — нет. Все это чушь, Томаш, ты пьешь, потому что любишь быть пьяным, и не надо присобачивать к этому никаких историй.

— Зато ты какие-то истории присобачиваешь. Что я такого сделал, что ты не можешь поверить, что если я чего и говорю, то она так и есть, а не иначе? Отдай бутылку. Я боюсь за Малгосю. Ты этого сынка видала?

Не говоря ни слова, Анна отдала ему бутылку. Томаш наполнил стакан, отпил небольшой глоток, как бы желая показать, что просто хочет, но не обязан.

— А мне он показался парнем понятливым.

— Ну да, естественно, понятливый, изворотливый, хитрожопый и так далее. Наверняка возьмет ее под свое крылышко, — фыркнул мужчина. — В этом у меня нет ни малейших сомнений.

— А ты бы предпочел какого-нибудь тупицу из ее класса? Безответственного, незрелого, пустого?

— Не знаю, кого бы я предпочел. Я знаю лишь то, что скоро полночь, а ее еще нет.

Сидя один против другого, они ненадолго замолкли.

— Я родила ее, когда мне было двадцать лет. Всего на год больше, чем ей сейчас.

— Зачем ты мне этого говоришь?

Жена поглядела ему прямо в глаза и перенесла взгляд на бутылку. Затем сказала:

— Дай.

* * *

Иногда мне кажется, будто бы я перестал существовать. Впечатление совершенно правильное, поскольку я и вправду перестаю существовать, затем пропадаю, редуцируясь до чужих воспоминаний. Я думаю чужими мыслями, сую палец в ямы ран, пока тот палец не исчезает.

Как раз сейчас я видел Эву, опустившуюся на колени на лестнице в интернет-кафешку, где она работала; работала — самое подходящее слово — сколько говорят, что такое потеря работы, сам я подобного не испытывал, но, глядя на Эву, я прекрасно понял, что здесь дело было не в деньгах. Эта девица могла бы открыть оптовую торговлю песком в Сахаре и заработать состояние, учредить публичный дом у амишей[35] или же цирк за полярным кругом. Люди Эву Хартман любили. Только имеется подкожное чувство отторжения, как удар прямо в рожу, словно тебя высмеяли. В очередной раз у Эвы было чувство, что мир ей не нужен, а сама она не нужна миру. И вот сидела, рыдала словно дитя и таким же ребенком себя и чувствовала: близнецом, поглощенным более сильным собратом, слепой нарослью в животе с горошинкой-мозгом, ниточками рук и ног, с едва способным биться сердцем, и, тем не менее, бьющимся будто тысяча чертей. Подобного рода существо находят случайно, но только лишь затем, чтобы его вырезать. Именно так она и сидела на лестнице кафешки: Эва Хартман, близнец-калека в животе Вроцлава.

Как и каждое утро, она вошла в гадкую подворотню — рядом с кафе «Гавана», где так любили бывать Михал с Малгосей[36] — прошла мимо тетки, еще более страшненькой, чем сама, которая из-за стекла стерегла казематы какого-то христианского собрания, день добрый — день добрый, и направилась вниз по узким ступеням, едва помещавшимся в щели синего коридора. Девушка открыла дверь, включила компьютеры, еще хватило времени на сигаретку. Теперь Эва в большей степени почувствовала себя той, кем она была; ее страдание потихонечку зарастало невидимой мембраной.

По утрам сюда приходили, в основном, студенты, иногда забредал турист, которому приходилось покинуть общежитие, вот он и не знал, чего делать. Но бывали и такие люди, для которых у Эвы было припасено кое-чего особенного: диски из-под прилавка. Три типа: ДВД с новинками фильмов, которые еще не шли в Польше, которые никогда здесь показываться и не будут, либо таких, которые вот-вот шли в кинотеатрах. Иногда экранки, временами — «хорошие экранки», как их называла Эва, то есть такие, где захватывался экран полностью, а у снимающего не дрогнула рука. Помимо того, у нее были неплохие копии, рипованные с оригиналов, а так же диски с авишками по шесть-семь штук на стороне, сгруппированные по теме: ужастики, приключения, романтические комедии, которых сама Эва не имела отваги посмотреть; порнуха — такие диски расходились лучше всего, вот только покупатели как-то не могли глядеть Эве в глаза.

Все равно ведь все качают, размышляла Эва, и в этом нет ничего плохого. Можно устроить миллион кампаний против пиратов, и все пойдут псу под хвост, ведь поляк не дурак, и он знает, когда у него чего отбирают. Девушка и не предполагала, что ее бизнес когда-нибудь могут и прикрыть, поскольку она не понимала: что должно случиться, случится обязательно. Понятное дело, история выплыла наверх, и потому Эву выгнали.

Полицейский, устроивший провокацию, договорился с хозяином кафе, так что дела, собственно, и не было; в конце концов, мусор он тоже человек и понимает, что жить как-то надо. Кафешка осталась в живых, а полицейский залатал дыру в домашнем бюджете, владелец крыл матом, не понимая того, что вышел на ноль. Дело в том, что размер взятки до копейки совпадал с суммой, которую Эва заработала, продавая носители. Именно такие мелкие чудеса и случались во Вроцлаве той весной.

Эву выгнали, весьма деликатно, что для нее было еще болезненнее. Она услышала:

— Каждый желает заработать, и я тебя понимаю, если бы был на твоем месте, наверняка делал бы то же самое. — И не сказал: — Эвуня, ну пойми меня, ведь тот тип еще вернется; если он тебя увидит, то коньки отбросит, я и так едва выкрутился. Эва? Эва?

Теперь девушка сидела и рыдала, злясь на саму себя. Она размышляла над тем, что следует сделать. Такие как она девушки не пропадают, через неделю-две найдется работа получше, а если даже и не найдется, она сама вотрется в чей-нибудь бизнес, и все будет хорошо. Речь идет как раз об этих двух неделях без цели и смысла, беготни за какой-то денежкой и нахождения самой себя посредством денег. Это еще больше времени, проведенного в пустой квартире, больше посещения знакомых и выслушивания того, что они имеют сказать.

А сказать им было нечего.

Так она и сидела, охваченная впечатлением, будто бы шкура сходит с нее целыми кусками, было больно, в связи с чем Эва попробовала подняться. Не удалось. Ничего, сейчас она уже пойдет, пускай город ее увидит. Но увидел ее кто-то другой. Поначалу это была только тень, закрывшая солнце, а Эва все еще закрывала лицо руками.

Она подняла голову и увидала психа, которого видала раньше. Человек с татуировкой на лице.

— Что с тобой, девушка? — спросил он.

Эва вздрогнула и опять расплакалась.

Если бы не татуировка, грязь и дрожащие губы, если бы не отросшие ногти и шиза в глазах, парень выглядел бы вполне нормально. Вдруг он напрягся, чтобы тут же расслабиться, а потом уже лишь просверливал Эву Хартман обезумевшим взглядом навылет.

Адам Чечара увидел ее всю.

* * *

Михал с Малгосей сидели на полу под кухонной раковиной. Малгося, положив подбородок на колени; Михал — по-турецки, с сигаретой в зубах. Между ними стояла полная банка «живца». Они перекатывали ее один другому.

— Обезьяна ты и все, — заявила Малгося. — Макака.

— Э-э, она ведь даже и не человекообразная.

— Ну что, нужно было тебе так вести?

— Ты знаешь, — придержал Михал банку, — я и не ожидал, что меня будут обсыпать розовыми лепестками, но мне казалось, что, по крайней мере, вроцлавяне, если кого уж к себе приглашают, то пытаются быть милыми.

— Они пробовали.

— Хорошо еще, что не оплевали меня всего.

— Мама пыталась быть милой.

— В таком случае, я тоже пробовал.

Малгося плакала крайне редко, так что по заказу разрыдаться она не умела. Вполне возможно, такое умение устроило бы пару дел в ее жизни. Нет, она просто не умела, слезы не желали течь, а она сама чувствовала — где-то в самой глубине себя, что если бы ей удалось разныться, она тут же почувствовала к себе отвращение. Лично я в этом не сомневаюсь. И теперь она расплакалась совершенно откровенно.

— Так ведь ничего же не произошло, — сказал Михал, подходя к окну. Где-то в сердце он почувствовал странный укол, как будто бы кто-то вонзил в него заостренный ноготь. Тут он резко повернулся и присел рядом с Малгосей на корточки. Михал развел ее ладони, нашел дорогу к ее лицу, поцеловал в глаза и щеки.

— Ну хорошо уже, хорошо, — повторял он, — моя ты хорошая…

— Я что тебе, собака?

— Собака? — не понял он шутки. — Кто сказал, что собака?

— Ладно уже, не бери в голову, — прижалась к нему девушка.

— Не хочу в голову.

— Тебе не хотелось?

— Чего не хотелось?

— Чтобы я была собачкой. Я знаю целую кучу, все мои одноклассницы — это собачки. Нет, они не пускают слюнку. Бегают по команде «апорт», если чего — кусают. Вот я и спрашиваю: я собака или не собака, если нет, зачем ты делаешь то, что делаешь? — Малгося говорила все это как-то очень странно. Михал понимал, что она не лжет, просто не мог понять, к чему ведет девушка.

— Да, видно ты права, — бросил он как бы нехотя, — я мог бы и заткнуться.

Он сдвинулся под газовую печку. Малгося тут же толкнула банку в его сторону.

— Не мог.

Он задумался: действительно, не сильно он и мог, хотя и следовало бы. Первая встреча с семьей — это всегда столкновение обязанности с возможностями, словно пьяный корабль разбивается о скалы, на которых пугают побелевшие скелеты потенциальных зятьев.

— Так что, — с трудом проговорила Малгося сквозь слезы, — дай-ка спокойно выплакаться, и только не пытайся говорить, будто бы мне это нужно. — Я не собачка, — просопела она, — быть может, я и сука, но никак не собачка, поскольку это не одно и то же.

Михал уселся за компьютером, делая вид, что полностью утратил интерес к Малгосе, правда, время от времени поглядывая на ее отражение в оконном стекле. Девушка плакала, пряча лицо в ладонях, но тоже поглядывая сквозь пальцы. Наконец она умолкла, только никто из них не пошевелился. В квартире царила тишина, и мне странно, что Михал не услышал шагов — обернулся он лишь тогда, когда почувствовал на шее ее руку, тогда он поднялся и обнял Малгосю.

* * *

Адвокат Фиргала стоял под проливным дождем и выглядел совершенно жалко. Зонтик уже не защищал его, превратившись в черную путаницу выгнутых прутьев и лопочущей на ветру ткани. Этот же ветер заползал под плащ от Турбасы[37] и даже подтягивал штанины и захлестывал воду в туфли. Этой ночью Адама покинули даже самые верные последователи. Адвокат Фиргала слушал.

Адам, которому сигарета обожгла язык, небо и гортань, все еще говорил с трудом, выплевывая слова, словно ранее проглоченные камни. Вместе с ожогами пришло второе видение, еще более страшное по сравнению с первым.

— Время для планеты Земля завершается, — выкрикивал он. Кто знал, тот знать будет, я знаю и запомню, будете знать и вы, ибо то болезненные знания. Мир встал перед последним поворотом, мы все мчимся в страшную тьму, но имеется и надежда освобождения, надежда слабая и летучая, ее легко смести, подавить и затоптать, и мы все ее затаптываем. Сам я блуждал, хоть и был просвещен, ибо даже в свете находится тьма.

Тут он неожиданно закашлялся, сплюнул чем-то темным. Адвокат Фиргала тут же очутился рядом с Адамом, он вытащил из портфеля бутылку минеральной воды и залил Адаму прямо в горло. Тот подавился, глотнул, поводил отсутствующими глазами.

— Ну как, уже лучше? — допытывался адвокат. Руки у него тряслись. Адам совсем его не слушал. Он не мог подняться и говорил, глядя прямо перед собой.

— Теперь я уже знаю, что это может и не исполниться, как мне было сказано, когда был я огнем, тем самым, который придет на свет, когда видел я Святой Вроцлав — спасение наше. Нет, это может быть мираж, быть может, мы видим разные сны: я один, а они — другой.

— Ты говорил, будто бы время близко, — шептал Фиргала. — Ты говорил, что через мгновение все пойдет к чертям собачьим, — все время повторял он, весь трясясь, и даже не заметил, что уже долгое время Адам его вообще не слушает и говорит свое.

— Все мы здесь, словно рыбы в вечном озере, погляди, над нами ничего нет, ни туч, ни смерти. Мы не умрем, поскольку никогда и не жили. Погляди, нам были обещаны последние времена, и это уже исполняется. Существует уже и растет Святой Вроцлав, только нужно что-то еще. Нужен человек, который туда пойдет. Не я, не ты — не ты. Я не знаю — кто.

— А если не найдется, что тогда? — спросил наивно адвокат Фиргала. — Все это погибнет? И Святой Вроцлав со всеми погибнет?

— Видел я, как стоит и достигает неба, а потом — добрый Боже — начал он валиться и ломаться, как будто бы выжгло его солнце, словно был он старый и никому не нужный; как сдвигаются очередные этажи, пока все не рушится в пыли. Нет там, нет там никого, ничего. — Тут он прижал свои пальцы прямо к щекам адвоката, говоря прямо в лицо: — Ничего не будет.

— К чертям собачьим, — шепнул Фиргала.

— Ничего не случится, — впервые за много-много времени Адам кому-то ответил. — Не придет никакого огня, потому Святой Вроцлав умрет, и никакого огня и не будет. Хуже уничтожения — забытье, Бог позабудет спасти нас или осудить, никакого конца света не будет, а это все будет попросту жить без конца, вечное существование здесь и сейчас, без какой-либо надежды. — Он вонзил взгляд в Фиргалу и рявкнул: — Иди! Иди! После тебя придут только двое! Двое!

И Фиргала пошел.

* * *

Он блуждал и блуждал, пока не нашел Святой Вроцлав, и долго стоял, всматриваясь в темные кольца домов. Кое-где на стенах отражались огни автомобилей и фонарей. Ни в одном из окон свет не горел. Странно, думал адвокат, я же видел этот массив раньше, и он казался мне меньшим. По его телу прошла дрожь от холода. И тут он сориентировался, что находится здесь не один. Бесшумно, со всех сторон стягивались коты. Они перебегали через мостовую, не обращая внимания на впечатанные в асфальт останки родичей. Если бы глянуть сверху, мы видели бы стальное шоссе с размазанным по нему буро-багровым маслом. Ежесекундно автомобили тормозили с визгом, кот выскакивал из ловушки колес, словно и не подозревал о них, разгонялся и исчезал среди домов.

Видимый издалека Фиргала пробуждает во мне странные ассоциации; трясущийся мячик на опухших ногах. Он слегка горбится на каждом шагу, как будто бы кто-то сбрасывает груз на его жирную спину, и мне кажется, что, вступая в тень Святого Вроцлава, адвокат Фиргала испытывал совершенно новое чувство. Поначалу до него дошло, насколько увечным он был, неожиданно увидел все свои роли: юриста, любовника, пьяницы и христианина. Его потянуло на рвоту. Я знаю, никогда он не был хорошим человеком, за то был чертовски откровенным юристом, любовником, пьяницей и божьим человеком. Я представляю, что думал он о жизни, которую оставляет за собой, и которой он всегда был доволен. Он ускорил шаг, не помнил, когда сбросил плащ и снял туфли. Когда перед ним замаячила темнота подворотни, Фиргала оставался в одних брюках.

Фасад дома заслоняли временные леса. До высоты третьего этажа возносилась примитивная конструкция из досок и проводов, настолько неустойчивая, что от одного взгляда на нее голова начинала кружиться. С крыши свисали связанные веревки, между балконами протянулись временные мостики. Фиргала видел снующие вокруг здания тени. К ногам падал всяческий мусор.

Глаза никак не могли привыкнуть к темноте. Из глубины тянуло теплым воздухом. Фиргала боялся отпустить поручень. Он не знал — мне тоже это неизвестно — зачем он вытянул руку, пытаясь коснуться противоположной стены. Здесь лестничные клетки были узкими, тем не менее, растопыренные пальцы встречали лишь пустоту. Он пошел наверх и мог бы даже поклясться, что лестница тянется слишком долго, вновь промежуточная площадка исчезла, прикрытая лесами.

Усталость постепенно покидала его, он стоял, потому что желал впитывать теплоту черных стен. Тут он понял, что вокруг вовсе не так уж и тихо, как казалось ранее. Где-то под ним раздавались шаги и стук. Тут Фиргала вспомнил о зажигалке. Поначалу он испугался, что та осталась в плаще. Но нет. Из промокших штанов он вытащил золотую «зиппо» с выгравированным собственным именем. Крутанул колесико.

Его окружали стены настолько черные, что, казалось, даже свет бежал от них. Фиргала никогда не видел чего-то столь красивого — колдовской, глубокой черноты, словно бездонное озеро, на дне которого покоится истина. По ней ходили мелкие волны. Мужчина поднес руку. Соленый пот заливал ему глаза. Да, да, вот я и пришел.

Кто-то заступил ему дорогу. Фиргала отступил, горячечно размышляя над тем, как объяснить, что сюда он прибыл как приятель, что сюда его прислали.

А за ним, как он с испугом понял, собралась целая толпа. В большинстве своем, все они — как и адвокат — были полуголыми. Он не знал, почему их стеклянистые глаза пробуждают такой ужас. Он нервно покопался в кармане, как будто бы визитная карточка могла что-либо пояснить. До последнего мгновения — пока острый кончик палки не пробил кожи и не съехал по ребрам — Фиргала верил, что все поймут ошибку и примут его к себе. Он взвизгнул, больше от изумления, чем от боли, краем глаза заметил спадающий нож, заслонился, так что лезвие, вместо того, чтобы попасть в грудную клетку, распахало предплечье от локтя по самые пальцы. Кровь хлынула на стены Святого Вроцлава, а Фиргала почувствовал что-то вроде веревки, легонько бьющей сади, под коленями. Это нож для обоев перерезал ему сухожилия, нож в руке пана Мариана.

Туша Фиргалы грохнула в стену и скатилась по ступеням, собравшиеся давали ей место. Адвокат еще жил, когда над ним склонялись, он еще думал, почему это у каждого здесь такое одинаковое лицо, почему Адам обманул его, почему это с ним делают то, что делают. А потом уже он видел одни лезвия, режущие его руки и лицо на неравные ремни. Два грязных больших пальца вонзились в глазницы Фиргалы, и этот особенный звук — похожий на чмокание — был последним, что Фиргала услышал.

Глава четвертая

Чудо преображения

Птица больна. Я не могу ни писать, ни размышлять.

Здесь невозможно заснуть, я ложусь с закрытыми глазами, ну прямо как мумия. И тогда она ко мне пришла. Поначалу мне казалось, что это пыль спадает мне на лицо, но нет. Это птица дотащилась, волоча за собой мертвое крыло, в чем-то похожее на подгнивший окорок. Перья выпали, мясо сделалось темно-коричневым, прорезанным жилками, набухшим.

* * *

Птица ужасно страдает. Я пытаюсь облегчить его существование, но мне не удается. Когда льет дождь, я ловлю капли в ладони, а птица глотает с трудом, слегка клюет, словно пытаясь съесть мою кожу. Я пробую ловить для нее мух, выкапывать червяков, только птица совершенно ими не интересуется. Я ложусь, а птица заползает на меня, больное крыло прилегает к моему лицу, что ужасно неприятно. Но выдержать я могу.

Лило. Через три недели после рождения Святой Вроцлав сделался чистым. Мои окна выходили прямо на него. Я видел темные овалы домов — блестящих и остроконечных — окруженных лесами. Видел я и собирающиеся вокруг них толпы. Заходили лишь немногие, большинство только глядело. Из серой сбившейся сумятицы зонтов где-то раз в час вырывалась одинокая фигура и исчезала между блоками. Сам я пытался жить, как будто бы Святой Вроцлав не существовал и, говоря по сути, меня не касался. Он был ничем иным, как очередным проявлением коллективной истерии, более украшенной мутацией Матери Божьей на оконном стекле, тем не менее — приносящей массу хлопот. На работу я ходил всего лишь на пару часов, но мне нужно было протиснуться сквозь эту мрачную толпень и глядеть в эти безразличные лица. Эти люди не отвечали взглядами, редко когда иногда, если кто их толкал или рядом раздавался громкий звук, они лениво поворачивали головы. Да пошли они все нафиг, думал я; гораздо хуже, что они начали блокировать улицу, разбивать палатки на размокшей земле, палить костры, распевать песни и парковать машины где попало, уничтожая собственность садово-огородного рабочего кооператива «Ружанка». Законные владельцы, люди, чаще всего, пожилые, высылали гневные письма или же брали палки и дела в свои руки. То есть, они дрались с паломниками — ожесточенно и недолго, а те не уступали, да и Святой Вроцлав свое делал. Так что старики уходили с шишками на седых головах или же падали на колени, впрочем, привыкшие к этому, и валялись лицом в землю перед черным жилмассивом. Первое время службы правопорядка как-то пытались усмирить весь этот балаган, машины эвакуаторами растаскивались на стоянки, выписывались штрафы, только всем на это было глубоко наплевать. «Форды», «шкоды» и «фиаты» заполнили все стоянки, после чего их начали ставить прямо на Балтицкой, блокируя движение. Люди там же и спали. Водители избрали себе другую дорогу, но это было, как минимум, сложно. По пути к берегу Одры легче всего было пробиться именно через Святой Вроцлав. Так что некоторые шоферы давали крюк, другие застревали в толпе паломников, а некоторые высаживались, чтобы посмотреть: чего такого здесь творится. Эти уже не возвращались.

По дорожкам прогуливались новозаселившиеся здесь почитатели Святого Вроцлава, выглядели они словно упырная карикатура на паломников. С изумлением я заметил, что они уже успели организоваться. Группы бодрствовали возле спящих в палатках, автомобилях и беседках людей. Несмотря на дождь люди сеяли, косили и пололи грядки в ожидании будущего урожая. Каждый день приезжал мужик с жареными на решетке цыплятами, еще машина-пирожок с водой и бутербродами. Собравшиеся, количество которых росло с каждым днем, без возражения становились в очередь. Обгрызенные кости, жирные бумажки и пластиковые бутылки замусоривали грядки, валялись по всей Жмигродской, а ветер нес их до самого моего дома. Паломники толпами покидали садовые участки, прогуливались по улицам, окружающим черный жилмассив, распевая шлягеры группы «Их Трое»[39], религиозные песни или сбивались в группы, набожно всматриваясь в опустевшие дома, в здания костела и школы[40].

Власти заняли позицию ожидания. За ситуацией следили несколько патрульных машин, и могу поспорить, что в неприметном опеле на другой стороне улицы сидели ни ксендзы, ни торговые агенты. Чуть подальше, уже на Завальной улице, притаилась карета скорой помощи. Время от времени она выезжала по сигналу.

Святой Вроцлав пробуждал во мне беспокойство — не каждый ведь желал бы, чтобы чудеса, настоящие или деланые, творились под самым его окном — а людей я попросту боялся, не зная, чего можно от них ожидать. Если кто-то едет через половину Польши, чтобы торчать на коленях перед обычным микрорайоном, он ведь может быть способен на что угодно. Каждый вечер я выходил на балкон в непромокаемой куртке и глядел на разыгрывающийся прямо передо мной спектакль.

Толпа оживала после заката. Люди пели песни, совсем не обязательно религиозные, кроме произведений Рубика[41]я услышал несколько хитов Доды[42], группы «Фил»[43], и даже футбольно-фанатских речевок, выкрикиваемых охрипшими глотками (большинство из собравшихся тут же подхватили простуду). Тем временем, на садово-огородных участках, с недавнего времени называемых «Черным Парком», горели костры, поблескивали огни фонарей и автомобилей, трубили клаксоны, а толпа хлопала в ладоши. В огонь бросали всякие вещи, чтобы вызвать сноп искр. Какой-то мужик подпалил сам себя, но другие люди тут же его погасили.

* * *

Святой Вроцлав вновь поделил городские власти. Некоторые считали, что следует воспользоваться силой: разогнать сначала зевак, затем взяться за людей в домах. Вызванный городскими властями председатель правления садово-огородного рабочего кооператива «Ружанка» пропал где-то без вести, похоже, в окрестностях улицы Броневского. Часть членов городского совета робко замечала, что отсутствие наводнения при таком количестве осадков — это чудо, и за это чудо, кто знает, возможно, несет ответственность именно микрорайон на Полянке. Кроме того, никто никому ничего плохого не сделал, а защитники массива очень здраво заметили, что нет никакой возможности его ликвидации. В Святой Вроцлав можно было войти, но не было видно никого, кто бы его покинул. Член совета, Лукаш Тарапата, стоял на том, что Святой Вроцлав следует назвать как-то иначе, чтобы удержать светский характер администрации и избежать конфликта с Церковью. Сама же Церковь, в свою очередь, набрала воды в рот, а вроцлавскому митрополиту пришлось объясняться по самодеятельной миссии некоего ксендза. Этот священник пытался провести мессу на территории садово-огородного кооператива, потом забыл о своей задумке, нагородил всяких глупостей, и никто не обратил на него внимания кроме парня с камерой. Весь Интернет смеялся над несчастным, который чего-то вопил под проливным дождем, размахивал облаткой, а потом разрыдался. Ксендза изолировали. Митрополит все отрицал, и не желал однозначно подтвердить, будто бы во всем городе проводятся благодарственные службы за спасение Вроцлава от наводнения, адресатом же молитв является «неизменное и твердое будто камень, словно ночь непроникновенное Милосердие Божье».

Комендант полиции Роберт Януш Цегла[44] считал, что Святой Вроцлав следует окружить кордоном, зевак же прогнать и ожидать. По его мнению, только такие действия спасут город от несчастья — кто сказал, будто все закончится на одном микрорайоне. Когда-то я с ним познакомился, мне он показался человеком, который слопал бы собственную мать за новую звездочку на погонах. Цегла, вопреки фамилии, сообразительный и флегматичный, пытался устроить свои интересы: задавить Святой Вроцлав и выбиться в коменданты полиции всей страны. Цеглу тут же торпедировал воеводский специалист по охране памятников, который заявил, что мы имеем дело с неподдельным феноменом, и такие вещи ежедневно не случаются. Когда его спросили, что же необходимо сделать, он ответил:

— Молиться. Так же, как и я со всей семьей.

Специалиста по охране памятников поддержал начальник отдела культуры, выступая, правда, с позиций агностика — может, оно и чудо, но, может, и розыгрыш, но уже сейчас люди приезжают со всей страны, а не далее как вчера появился автобус с болгарами, так что Святой Вроцлав — это туристический объект, он способствует положительному образу города, в связи с чем его следует защищать, по крайней мере, оставить его в покое.

Ужас пал на почту, предприятия газо- и теплоснабжения. У почтовиков проблем было меньше всего — в Святом Вроцлаве пропало три почтальона, а вместе с ними пропали письма и пенсии. Полиция их так и не нашла. Региональное управление Польской Почты быстренько сварганило внутреннее распоряжение, что, в связи со сложной ситуацией на Костюшко, людей туда посылать никто не станет, а все посылки будут складироваться до выяснения ситуации. «В настоящее время ничто не указывает на то», — говорилось в документе, — «чтобы жители указанных выше домов выражали заинтересованность в том, чтобы и дальше пользоваться услугами Польской Почты».

Отчаяние охватило контору предприятия энергоснабжения, жители же улицы Силезских Повстанцев, якобы, слышали крики и плач, доходящие из здания. В течение одного дня несколько сотен квартир перестало пользоваться электроэнергией, ясное дело, забыв о том, что необходимо оплатить счета. Лица, занимающиеся истребованием оплаты за энергию, пропали вместе с машиной и оборудованием.

Подобная же судьба встретила Томаша Янечко, судебного исполнителя и сатаниста, после работы ведущего малюсенькую фирмулечку, выпускающую металл, амбиент и музыку для скинхедов. Янечко отправился, чтобы взыскать триста пятьдесят злотых штрафа за мочеиспускания в общественном месте — несчастный, которого наказали штрафом, забрался на крышу киоска и поливал оттуда машины — хотя дружки умоляли его этого не делать. К изумлению всех работавших в отделе взыскания штрафов в горуправлении, Янечко возвратился через три часа, но он не промолвил ни слова и только глядел в сторону Святого Вроцлава. Потом он прошел домой, где убил жену, чтобы похоронить ее в этом месте. Полицейские застали его, копавшего яму возле «Левиафана». Янечко пошел на них с лопатой. Поли скосили его, а в его квартире был найден макет Святого Вроцлава, выполненный из картона, спичек и пенопласта.

«Газета Выборча»[45] посвятила первую сторону общепольского издания обоснованию теории, будто бы в массиве на Ружанке производили наркотик, произошел несчастный случай, все и побесились. В последующей части статьи журналист признавался, что понятия не имеет, каким образом объяснить существование черных стен, и лишь совершенно глупо заявлял, будто бы наркотик поглощается всей поверхностью тела. Он предлагал воспользоваться усыпляющим газом: «Неизвестно, имеются ли еще в массиве живые люди. Никто их не видел. Как обычно, за фасадом медийной сенсации скрывается человеческая трагедия».

Торуньские средства массовой информации[46] отреагировали в соответствии с ожиданиями, рассказывая о дьяволе и последних днях, а ксендз-редактор, побеспокоившийся о том, чтобы лично прибыть во Вроцлав, утверждал, будто бы испытывал чуть ли не материальное присутствие зла — «как будто бы я глянул сатане прямо в глаза» — медовым голосом рассказывал он. На следующий день «Наш Дзенник»[47] опубликовал длиннющую статью, посвященную вроцлавским чудесам, в которой доказывалось, что Святой Вроцлав — это двойной обман. Это коварное мошенничество самого Сатаны, который надлежащим образом реагирует на моральную гнилость поляков, «как слепые и снулые рыбы, которые не заметят сетей». «Одновременно», — доказывал ксёндз-журналист, — «все не такое, каким кажется — не существуют уже дома с черными стенами, это забрызганная кровью морда бешеного и готового нас пожрать чудища. Дьявол не способен создать ничего постоянного, в связи с чем, он забрасывает нас миражами; в любом случае, термин «Святой Вроцлав» — это название, по крайней мере, обманчивое. Нужно молиться, в наибольшей мере, за священников, для которых зло попуталось со злом». Это мнение было дополнено молодым и бешеным католическим публицистом из Гливиц, который доказывал в изданной за собственный счет брошюрке, что «никто не достоин видеть Бога при жизни, так что лучшим решением было бы сравнять микрорайон с землей. Только так можно помочь людям, которые там находятся».

Тут «Дзенник» совершенно запутался. Пытаясь объяснить феномен Святого Вроцлава и найти решение, газета сконцентрировалась на поисках подобного рода событий в истории. Так вот, «во время Первой мировой войны люди видели битву ангелов на небе, а один немецкий солдат, возвращающийся в Дрезден в 1945 году, был удивлен тем, что город совершенно не разрушен, а его близкие приветствуют его, целые и невредимые. Утром он проснулся в развалинах, среди трупов. Ничто не указывало, — обращал внимание читателей автор, — чтобы в окрестностях Балтицкой происходило нечто нехорошее. Никто не умер, следует ожидать развития событий».

В самых различнейших интерпретациях Святой Вроцлав должен был являться «проекцией коллективного подсознания» («Газета Вроцлавска»), «результатом грандиозного клерикального заговора» («Факты и Мифы»), «чьей-то проделкой» («Не»), «громадным космическим кораблем»» («Ворожея»), «архитектурным реликтом инопланетян» (www.qildia.pl), «первым знаком Апокалипсиса» («Христианитас»), «заебательской хуетой» (www.satan.pl), «великой тайной» (TVN24) или же «тайной, настолько мелкой, что ее можно элементарно раскрыть» (Польсат»), а один журналист из Труймяста на страницах «Пшекруя»[48] давал рекомендации относительно того, «как сделать собственный Святой Вроцлав».

Город жил собственной жизнью. Чем ближе кто-нибудь проживал Святого Вроцлава, тем больше у него было хлопот, но большинство вроцлавян предавалось своим обычным занятиям. Обитатели других районов города, чаще всего, ничего не желали о Святом Вроцлаве слышать, возможно, потому что каждый о Святом Вроцлаве расспрашивал. Пускай там, на Полянке, происходят всякие чудеса на палочке, собаки летают на Луну, а люди едят задницей — неважно; главное, что до сих пор льет дождь, а вот это и вправду может быть знаком конца света.

* * *

Птица несколько оживилась; не знаю почему, но у нее глаза млекопитающего, даже человека — лупает своими моргалами, выискивая сообщника в страдании. Я приношу ей еду и воду; пьет она охотно, но ничего не ест. Я осмотрел единственное крыло — оно крепкое, как будто бы принадлежит более крупной особи. Второго крыла нет совершенно, но я заметил, что из бока торчит несколько голых костей, разбитых и выбеленных солнцем.

Иногда птица пытается подлететь или хотя бы проползти к выходу. Я не позволяю. Тогда она пищит и злобно глядит на меня, словно мы друг другу ну никак не нравимся. Потом она отворачивает голову, в полусне заползает мне на руки, и тогда я вою, как законченный придурок, поскольку знаю: чего бы я не сделал, много жизни этим птице не прибавлю. Кто убивает моих животных? Я поворачиваю голову, птица теплая и какая-то такая мягкая, как будто бы у меня на коленях разлагается дерьмо; я и сам упрямо отворачиваю голову, чтобы не глядеть на муки птицы, после чего на израненных ногах возвращаюсь к Михалу и Малгосе, припадаю к их любви, гляжу и вижу их так же четко, как тебя сейчас.

Друг с другом они проводили целые дни или половинки дней, если Малгосе нужно было идти в школу. Теперь она прогуливала чаще и охотнее, чем когда-либо, а Михал помогал ей подделывать оправдательные справки. Затем он позвонил к классной руководительнице, выдавая себя за Томаша, с вопросом, нет ли у дочери каких-либо неприятностей в учебе. Руководительница начала разводить нюни над судьбой ученицы, а Михал-Томаш обещал всем заняться, оставив под конец свой «новый» номер сотового телефона.

— А вот когда ты ходил в школу, — Малгося выговаривала это слово так же, как у коммунистов через горло проходил, примеру, «епископ», — тоже все было таким заебаным[49]? Ну, ты понимаешь, типы с низкими лбами и монголоидными глазами, фраера и дурные телки — так всегда было или только сейчас?

По ее мнению, в школе наличествовало нечто оскорбительное для каждого молодого человека девятнадцати лет, во всех отношениях взрослого, и вместе с тем, к нему относились так, словно бы ему до сих пор восемь лет.

— А я знаю? — задумался Михал, — фраера с их телками существуют с самого начала истории, разве нет? Но когда-то люди, похоже, боялись их намного меньше.

Дневные часы принадлежали исключительно им, то есть — Малгосе с Михалом, никак не блядям с их фраерами. Если девушка как раз шла в лицей, Михал ожидал двумя кварталами дальше, в небольшой пивной, спрятавшись за кружкой. Иногда там они и оставались, чирикая среди выпивох словно два воробышка в сером море голубей; но чаще всего шли куда-нибудь, даже если лил дождь — она под широким зонтиком, он в непромокаемой куртке с натянутым на самый лоб капюшоном, а дождь все время мочил его торчащую в зубах сигарету.

Останавливались они в кафешках на чашку горячего шоколада или глинтвейна, курили сигареты «давидофф», покупали по акции в магазинах большие банки оливок, чтобы потом, дома, есть их пальцами. Михал готовил цыплят в чесноке, запекал креветок в золотистой панировке, жарил рыбу, грибы, испытывал различные соусы, варил целые кастрюли «чилли»[50], а потом, улыбаясь во все лицо, ставил дымящиеся тарелки перед Малгосей. Ели они палочками или же хватали ложки и вилки, накручивали на них пятнистые от приправ спагетти, корили один другого.

Вот если бы было потеплее — неустанно повторял Михал — можно было бы делать массу замечательных вещей. Например, поехать в Лешницу, поиграть в пейнтбол, или чуточку дальше, в каменоломни, а еще лучше — в Совиные Горы, где всегда все покрыто лунно-серебристым отсветом, чтобы шататься по бункерам: «Там имеются коридоры на десятки километров, и никто не знает, чего можно там найти. Вундерваффе[51]? Янтарную Комнату? Шишку на лоб?» Еще можно было бы купить велосипеды по триста злотых за штуку и шастать по оврагам, либо же поехать с палаткой — «у меня есть палатка» — и палить костры. А тут этот долбаный дождь.

— Ну как может быть весело, — бесился Михал, — в этой стране? Либо снег, либо чуть ли не лягушки с водой на голову валятся. Вот сколько у нас того солнца? Месяц, два? Старичье на него наорет, оно тут же и прячется. Теперь я понимаю англичан, что они только о погоде и беседуют.

Так он говорил и прижимал нос к оконному стеклу. Малгося встала за ним, одетая в его же расстегнутую до пупа рубашку. Босиком. Она поднялась на цыпочки, оперла подбородок на плече Михала. Тот дернулся, потому что сережка царапнула ему щеку.

— Может, — сказала девушка.

— Что может?

Эх… — охватила та его в поясе, — дождит уже кучу времени. И я даже этот дождь полюбила. В дожде легче незаметно пробежать, легче спрятаться, легче… — подыскивала она слова, — легче быть только вдвоем.

Жилище Михала изменилось, только сам он понятия не имел, каким образом. Ему хорошо была известна жалкая судьба коллег, к которым девушки въехали на постоянно или жили время от времени. Как правило, сценарий был одинаковый. Начиналось все с ванной. Со стиральной машины исчезала клозетная литература, стирка собиралась в одной куче или, что гораздо хуже, попадала в приобретенную за совместные средства корзину. Темная линия на высоте двух третьих ванны исчезала, вместо нее появлялись стаканчики для зубных щеток, кремы для тела, жидкое мыло, питательные маски и ваточки на палочках. На окнах располагались цветы, а на стенках — фотографии кошечек и ангелочков; куча книг из-под кровати перебиралась на полки. Ели теперь за столом, а не перед компом, курили исключительно на лестничной клетке, а выпивали раз в неделю. Михал ужасно опасался такого. Но здесь перемены были другое.

Сделалось, ну да, как-то светлее, просторнее и чище, хотя из компьютера никуда не исчезли игры и порнушка, а диски — как и раньше — лежали в беспорядочных кучках. Ничего не изменилось, повторял Михал, а когда Малгося выходила, минутку глядел в окно, а потом отправлялся спать. Просыпался он среди ночи и начинал искать ее следы. Парень представить себе не мог, что принесет будущее, хотел лишь только того, чтобы Малгося его ожидала, неважно — откуда бы он не возвращался, чтобы ее ладони погасили его распаленную голову, чтобы он мог рассказать, какие смешные вещи с ним случились. Еще он размышлял о местах, в которых жил, о длинной спальне в детском доме, о ландшафтном домике в Германии, о первой съемной комнате, о полученной им квартире, и, самое главное, до него доходило, что никогда раньше не был он у себя; дом — это не книжки, не стенки, не панели микрорайона. Дом — это всегда женщина, и у него всегда имеются сиськи.

* * *

Томаш был из не тех, кто задумывается перед тем, как дать кому-нибудь в рожу, а если будет нужно, он возьмет ружье и отправится на войну, но подобные ситуации пока что перерастали его. Много раз собирался он серьезно поговорить с дочкой — забывая о том, чем закончилась последняя беседа — так что смелости ему никогда не хватало. Это какой-то кошмар. Она приходила в третьем часу ночи (не хватало еще, чтобы она и спала у него), напыщенная как не знаю кто, с размазанной косметикой. Наверняка, она еще и выпивала, в связи с чем он тоже все чаще начал прикладываться к бутылке. Томаш глядел на то, как эта парочка, прижавшись друг к другу, идет через дождь, и вспоминал все фильмы о нехороших родителях, общность мыслей с которыми он сейчас воспринимал: конечно, этого пацана можно было бы напугать или побить. Но все, на что он решился, это отослать к Малгосе ее мать.

Анна беседовала с дочкой целый час и вернулась довольная.

— Все хорошо.

— Что, они порвали друг с другом?

— Нет, — рассмеялась та, — я же говорю тебе, что все хорошо.

Томаш Бенер еще глубже втиснулся в кресло, прищурил глаза, покачал головой в знак того, что понимает, но при этом же надул губы в знак того, что с ситуацией не согласен.

— Я же видела, как дергается Малгося, — Анна присела на изгибе подлокотника кресла, — эти последние пару лет. А теперь она успокоилась. Через пару недель у нее аттестат зрелости. Быть может, — вздохнула она, — и нет смысла что-либо комбинировать? Вот сам погляди. Для тебя и так плохо, и так нехорошо.

— Тут дело не в том, — буркнул ее муж, сжимая и разжимая кулаки. Сейчас Анна видела в нем пацана, которому мать отказывает в покупке очередной игрушки. — Дело в этом маменькином сынке.

— Маменькином сынке… — повторила Анна. — А что с ним не так?

— Лентяй и наркоман.

— Наркоман…

— Ясное дело, — опер ее муж губы, — я по глазам увидел. И только не говори мне, что бывают недостатки и хуже. Потому что имеются и такие.

— Ты думаешь, она с ним…

— Спит, — тоном упрека заявил ее муж. — Естественно, спит. Это меня тоже беспокоит.

— Тоже принимает наркотики.

— Ох, — Томаш пожал плечами, — понятное дело, принимает, все дети сейчас чего-нибудь да принимают. Могу поспорить, что Малгося принимала эту дрянь и раньше, и вся штука в том, что теперь у нее для этого имеется партнер. Но это еще не проблема, ты же сама видишь, — он сглотнул слюну, нашел ладонь жены, — дети в этом возрасте творят разные вещи. Все пьют и покуривают, колются и глотают колеса, но ведь не все становятся алкоголиками и наркоманами. Туг дело в…

Он резко поднялся с места.

— Это чмо. Понимаешь. Это же мерзкий тип. Видишь ли… — тут до Томаша дошло, что он-таки здорово набрался, — она ему станет доверять. Если уже не доверяет. А этот гад уйдет при первых же трудностях. Выступит на нее и оставит с раненными чувствами. И дело тут не в школе, — повел он на коду, радуясь тому, что уже может сбросить это бремя, — а в ее сердце. Ведь второй раз такого у нее уже не получится. Первый мужчина, первая — глубокая и крепкая — любовь. А она смотрит на лужу с дерьмом и уговаривает всех, что это море, да еще и на закате солнца.

Анна обняла мужа, потерлась подбородком о его плечо.

— И что ты с этим сделаешь?

Томаш размышлял: Побить? Купить? Само пройдет?

— Поговори с ней, — шепотом сказала Анна. Томаш осторожно отодвинул жену. За окном, в струях дождя, шла группа молодых людей с флагами, точно такими же, какие Бенер видел в Ясной Гуре[52]. Молодежь направлялась в сторону Святого Вроцлава.

— Нет, — цедя звуки, произнес он, — еще рано.

* * *

Все шло по-старому. Дождь лил, садово-огородные участки превратились в самый настоящий кочевой табор, а толпы вокруг Святого Вроцлава становились все плотнее. Томаш ломал голову, а Михал с Малгосей — радовались. Трудно сказать, сколько времени это продолжалось. Неделю, две. Кое-какие мелочи могли мне и помешать, а тучи над Вроцлавом наводили на мысли, будто бы время вообще стояло на месте, и все время длится один и тот же мрачный день. В начале апреля — правильно, похоже, именно тогда — у Малгоси начались месячные (хорошая новость), и до нее дошло, что до аттестата зрелости остался всего лишь месяц, а она ни сном, ни духом. Михал, для которого эти экзамены были словно пятно плесени на стене старого дома, твердил, что нечего заморачиваться. Даже если экзаменов она не сдаст, правительство издаст постановление, что у нее, Малгоси Бенер, все равно имеется среднее образование.

Они сидели над книгами, а бешеный дождь стучал в окно. Малгося опиралась спиной о стенку под окном, Михал пристроился на стуле. Они уговорились — когда занимаются историей, ничего иного не может быть — отсюда это несносное пространство между ними. Воздух, в котором словно частички света вибрировали знания. Быть может, Михал неправильно выбрал призвание, и ему следовало бы учить коров тому, как уклоняться от брошенных камней; а может это Малгося годилась исключительно на то, чтобы разыскивать трюфели в колодце[53], но история не была ее страстью.

Сама же история попросту рвалась — словно из дырявого мешка беспорядочно сыпались личности, оторванные от событий, события пережили кастрацию дат и политического контекста. Перед полностью дезориентированной Малгосей история высыпалась кучей: обкладывающие друг друга по роже щитами рыцари, виселицы Тарговицы, сваи на Одре, катынский лес, и снова — пустые глазницы Збигнева, плащ крестоносца и две голые девицы Казимежа Великого. В конце концов, Михал плюнул, отложил книгу, точно так же, как солдат кладет под ноги оружие перед лицом преобладающего противника, и шепнул:

— Значится, так.

Малгося глядела на него ничего не понимающими глазами. Михал подумал, что девушка неожиданно отдала людскую душу какой-то морской свинке.

— Ты знаешь, с историей не так все просто, — начал парень, — потому что мне кажется, что имеются две истории, словно две дорожки диджейского микса. Главная, которая нам известна — это, скажем, основная мелодия. А еще имеется вторая, которая выстраивает глубину, врубаешься, Малгоська, — по каким-то непонятным причинам он обращался к девушке только «Малгоська», — которая звучит как бы в тени. Сейчас я говорю не о заговорах, но о мотивах. Что этот вот тип чего-то там не сделал, потому что нажрался, или отправился в задницу, а не на войну. И так далее, и все в масть. Этому тебя в школе не научат, потому что невозможно или достаточно трудно, но вдруг, когда вот так сидишь и копаешься в книгах, вдруг ловишь себя на том, что все, абсолютно все, имеет иное значение, чем то, которому тебя обучили в школе.

Эта мысль Малгосе понравилась.

— Ага, — кивнула она. В свете стоящей на столе лампы ее сережки казались сделанными из пылающей стали. — А тебе не кажется, что это идет дальше?

— Что дальше? — не понял Михал. — В бесконечность?

— Нет. Мелодий в миксе гораздо больше. Их не две, как ты говоришь, а четыре или шесть, а может… И, как ты говорил, значение меняется не один раз, а несколько.

Михал уже открыл было рот, чтобы высказать чертовски умную мысль, которая только что пришла ему в голову, как вдруг окно с грохотом распахнулось, рама мотнула над головой Малгоси, грохнула об стену и в квартиру влетела буря. Мне кажется, Михал не до конца повернул ручку, защелка поддалась под напором ветра, неважно — важно то, что в мгновение ока пара очутилась посреди урагана, в вихрях дождя, пыли и ветра. Малгося промокла буквально за миг, она стояла, словно скованная льдом, с открытым ртом, пялясь в ночь. Михал подскочил к окну, но створку прикрыть никак не удавалось, как будто бы невидимый гигант поджимал с другой стороны.

Он все жал и жал, ветер напирал еще более нагло, и тут они услышали крик. Он вошел в темноту безвозвратно. Звук был очень длинный, слишком длинный; Малгося сползла на колени, на мокрый пол. Михал глядел в окно. На черные дома Святого Вроцлава. Освободившаяся оконная створка ударила его по лбу, вернув в чувство. Он поднял Малгосю, вдвоем они закрыли окно, а когда они уже повернули ручку, никто уже не кричал. Вот только стекло на какое-то мгновение казалось выгнутым, словно парус.

Малгося долго не могла глубоко вдохнуть. Когда же спокойствие вернулось, тут же ее подавило несчастье — все книги, пол и противоположная стена были пропитаны водой. Малгося с Михалом переглянулись. Не говоря ни слова, парень подал девушке полотенце, сам старой рубашкой протер пол. Когда он прижал ее к себе, Малгося все еще дрожала. Тогда он сполоснул большую кастрюлю и поставил вино на газ…

* * *

Они сидели, чуть ли не касаясь друг друга, часы показывали начало пятого; Малгося знала, что сегодня домой не вернется. Она сообщила отцу, что спать остается у Михала, потому что у нее месячные, совершенно верно предполагая, что взбешенность старшего Бенера успокоит информация о том, что его единственная доченька еще не забеременела. Только той ночью Бенеру все было по барабану. Дождь как-то ослабел.

— Что-то мне странно, — призналась девушка.

Никогда еще Михал не видел Малгосю такой бледной.

— Мне странно, потому что кое-что вспомнилось. Как ты рассказывал обо всех тех средневековых странностях. Что люди считали: вот он, конец света. Все идет в пизду, как мы сейчас говорим.

— То был всего лишь кричащий человек.

Всю бутылку «карло росси»[54] они уже выдули, так что дополировывали остатками мартини. На вкус вермут напоминал сироп от кашля.

— Вот посмотри. Забавно, ведь если бы сейчас было средневековье, люди на коленях бы ползли в Святую Землю, в грязи купались или как-то так. Говорю тебе, что каждый, от короля до последнего мужика считал бы, что это уже конец света.

Михал почесал затылок. Его охватывала сонливость, и постепенно он забывал последние события: распахнувшееся настежь окно, наводнение в квартире, крик и несколько часов, проведенных вдвоем в молчании.

— Когда ты в последний раз видел солнце? Месяц назад? Дождь если не льет, то ссыт, если не ссыт — то моросит. Ни ночи, ни дня, один только долбаный полумрак. Люди с ума сходят, и случаются чудеса.

— Чудеса?

— Угу. Взять, хотя бы, этот странный дом рядом.

— Святой Вроцлав?

— Это чего, так называют эту хибару?

— Ты разговариваешь, словно какой-нибудь мужик.

Малгося прижала Михала к себе.

— Я боюсь этого места. Люди там исчезают. — Она крепко-крепко обняла парня, тот чувствовал запах девичьего пота. — Я даже рядом пройти не могу. Эти черные стены. Этот крик. Он оттуда доносился.

Михал кивнул в знак того, что понимает. На самом деле ничего он не понимал. Дождь ослаб, и теперь четко была видна тень Святого Вроцлава над их домом, до самой улицы Ксёндза Боньчика.

— Иногда мне снится, будто бы то место зовет меня, но я не иду, — быстро говорила Малгося. — В том сне я лежу в своей кровати, с натянутым на голову одеялом, словно маленький ребенок, перепуганный живущими в шкафу чудищами. А потом, когда уже открываю глаза, я вижу, что Святой Вроцлав разросся. Моя комната сделалась черной, а потом я гляжу на свои руки, и… они тоже почернели. Я просыпаюсь, но на самом деле и не знаю, проснулась я или нет.

— После экзаменов на аттестат мы на парочку дней выедем, — пообещал Михал, — к солнышку. В Юру.

* * *

Я прерываю написание — или как еще назвать ту странную деятельность, которой я заполняю свое зачуханное «сейчас» — потому что птица чувствует себя лучше. Невероятно, ведь я его уже чуть ли не оплакал. Опухоль постепенно сходит с крыла, глаза у моего создания вновь живые, так что я взялся за работу, чтобы реорганизовать всю свою тюрьму: выкопал две неглубокие ямы, одну выложил листьями и клочьями рубашки, во вторую же налил воды, так что та находится на расстоянии вытянутого клювика. Я укрываю птицу, защищаю от холода, а она все равно выползает из этого своего гнездышка и прижимается к моей шее. Тельце у нее теплое, а вот крыло — нет.

Если бы я мог читать — то есть, если бы вся эта несчастная история лежала передо мной записанная — то наверняка бы сориентировался, что приближаюсь к первому весьма серьезному повороту сюжета. Вскоре произойдет нечто страшное, и даже паломное[55], ведь нет ни одного рассказа, который, так или иначе, не был связан с Ченстоховой. И в то же самое время я боюсь, что где-то прокралась ошибка, что никакой это не рассказ, а так — всего лишь пара событий. Но, утешаю я сам себя, жизнь — она намного проще, чем в книжках, и если бы рассказ оказался иным, вы именно сейчас поняли бы, что я вас обманываю. А я ведь обманываю, потому что рассказ протекает сквозь меня; тело больное, зато история здоровая, и я сам убегаю в нее, чтобы не думать о том, что я обязан сделать.

* * *

Я умею затонуть в рассказе, словно в мутной воде; она душит меня и отбирает сознание; я теряю весь мир и самого себя, думаю, что при наличии хотя бы крохи доброй воли можно назвать это приспособлением к одиночеству. Томаш тоже обладал подобным свойством, но использовал его исключительно для воспроизведения. Он углублялся в чтение настолько сильно, что за спиной его можно было бы расстреливать марсельских повстанцев. А он не услышал бы. Михал же был мастером бессознательности. Он умел так лавировать среди наркотических средств, что становился чистым переживанием, направленным вовнутрь, мир съеживался до размеров грязи под ногтем. Зато Малгосе, любимой моей Малгосе было лучше, чем кому-либо из нас. Она забывала.

Представьте себе, будто бы мозг — это громадное количество упаковок, кружащих в громадном складе памяти; у некоторых из них острые края или самые настоящие лезвия. Они то и рубят мясо у тебя в голове. Но вот некоторые, как дражайшая моя Малгося, умеют эти лезвия затупить, а упаковки запихнуть куда-нибудь глубоко-глубоко, куда не доходит свет. Каким образом — не знаю, но уже двумя днями позднее, она уже не думала о Святом Вроцлаве, о потопе в квартире и о крике над городом. Последняя неделя занятий доходила конца, затмевая все ужасы мира: отца, Святой Вроцлав и даже сдачу экзаменов на аттестат зрелости через четыре недели.

В тот день — а уже началась первая неделя апреля — дождь почти что и не шел, правда, солнце все еще было затянуто тучами. Малгося с Михалом шли сквозь забитый людьми Вроцлав. Горожане высыпали на улицу, как будто бы спеша на работу, но на самом деле в надежде, что сегодня наконец-то распогодится.

Поначалу они пошатались по городу, по всему Рынку и прилегающим улицам, до самой Доминиканской Галереи, рядом с которой они присели на автобусной остановке. Сидели они «верхом» на лавочке, соединившись коленями и губами, между ними лежала пачка сигарет и пакет сока.

Михал разболтался. В присутствии Малгоси он усилил свой единственный талант, то есть способность к живописной передаче всяческих идиотизмов. Сейчас он вел рассказ о тех фильмах, которые когда-то смотрел, о том, что один ловкач сделал другому такому же года три назад и как потом они выпивали до самого рассвета. Точно так же, как и Михал с каждым днем излагал свои бредни все красивее, так и Малгося развивалась в качестве слушательницы.

Перед ними проезжал автобус, девушка внезапно напряглась, повернула голову и чуть не свалилась под лавку.

— Блядь, блядь, блядь!.. — только и повторяла она. Михал не знал, что делать, ему казалось, что Малгося просто его подкалывает, но та пригнула парня к земле. Шепнула: — Не гляди, не гляди. — Тот не послушал, высматривая, что могло в такой степени перепугать его спутницу.

На первый взгляд — ничего необычного. Михал видел здание Доминиканской Галереи из бронзы и блестящего стекла, серого человечка с распростертыми руками под зданием («один из тех психов, у которых погода чего-то там переключила в мозгах»), вблизи же, по широкой улице непрерывно тащились автомобили. Большая часть — «опели» и «форды», привезенные из Германии или скупленные от обанкротившихся фирм; «малыш»[56], «мерин»[57] и экскурсионный автобус. Это от него Малгося пыталась укрыться, и только через пару секунд до Михала дошло: почему.

Из-за автобусных окон на них пялилось десятка два чертовски любопытных пар глаз. Класс Малгоси отправлялся в Ченстохову, чтобы там просить Деву Марию совершить чудо сдачи экзаменов на аттестат зрелости.

* * *

— Говорю же тебе: никаких проблем нет.

— Я…

— Расслабься. Или ты меня стыдишься?

— Не выступай, словно придурок.

Они сидели в пивной «Под Зеленым Петухом»[58] на Театральной, где были прелестные официантки, пиво за шесть злотых и достаточно затемненных местечек, чтобы скрыть собственные печали.

— Да ничего же все это не значит, — вновь начал мусолить тему Михал, — ну, видели, так и что? На десятилетнюю встречу выпускников тоже без меня пойдешь, так?

Девушка закашлялась от смеха. В Михале, как мне кажется это было мудрой чертой: любовь можно узнать и по способности развеселить, тем более, если ничего смешного уже нечего и сказать.

— А вот и не пойду, — в конце концов ответила Малгося, — все они гады. Никогда не могла предположить, что в одном классе может быть такая концентрация блядства.

— И что с того?

— Ничего. Только я предпочитаю, чтобы плохие люди знали о хороших как можно меньше.

* * *

Адам мог разговаривать только с ней. Он не совсем был уверен в том, что это настоящая беседа, он лишь раскрывал рот, а что-то говорило от его имени.

— Как ты считаешь, а что находится по той стороне? — спрашивала она.

— Даже представить не могу. Вот думаю, думаю, а так по-настоящему и не знаю. Я только видел сжигающий все и вся огонь.

— Огонь?

— Да, огонь.

Эва Хартман сражалась сама с собой; она инстинктивно прикрывалась одеялом, чтобы спрятать собственное тело. Через какое-то время она сориентировалась и одеяло чуточку сдвинула, а потом и полностью. Но рука тут же стремилась к низу, к пододеяльнику, чтобы закрыться снова. До девушки дошло, что не только Адам обращается к ней иначе, чем к другим. Она и сама изменилась. У нее остались только простейшие слова.

— И что с нами будет?

— Мы спасемся. Если только нам удастся добраться до Святого Вроцлава.

Эва погладила Адама по лицу.

— Тогда почему бы нам не отправиться уже сейчас?

— Я обязан спасти столько людей, сколько смогу.

— Зачем? Разве не будет лучше, чтобы они пропали? Чего хорошего они для тебя сделали?

Адам оперся на руках. Плечи и предплечья у него были странными: совершенно без мышц.

— Не знаю, — признался он. — Так мне было сказано.

Иначе он не мог, тут я знаю лучше других. Эва собирала мысли Адама в слова, как будто бы вкладывала руки в его голову и наводила там порядок.

— Ну подумай только, что тут говорить, — теперь она крепко обняла парня, ее рука была толщиной с его шею, — это место только для нас двоих. — Весь массив, черный и тихий; мы могли бы там жить. Адам, зачем сражаться, мучиться; ты только представь — Святой Вроцлав для нас одних. А они пускай посдыхают! Все! — стиснула Эва кулак. — Никто не заслужил! Никто! Они же тебя предадут! И при первой же возможности продадут.

— У меня есть монета.

— Монета… Адам, ты только подумай, подумай, — Эва не верила собственным словам, хотя они и казались ей красивыми. — А что если Бог создал Святой Вроцлав только лишь для нас двоих?

— Монета, — ответил ей Адам.

— Зачем ты все это делаешь?

Парень не отвечал. Съежился в себе самом. Проблема охватила его и начала открывать, глубоко под кожей, слово за словом, событие за событием, пока он не начал говорить уже от себя: Адам рассказывал Эве о Святом Вроцлаве, месте вне времени, которое будет существовать даже тогда, когда выгорит последняя звезда; о тепле внутри черных стен, о громадных пространствах, до которых докопались обитатели Святого Вроцлава. Там, говорил он, имеются гигантские залы, заполненные цветами, что растут на могилах; там имеется маленькое солнце, и дуют морские ветры; ты заходишь и сбрасываешь с себя страдание, а ты можешь лишь глянуть, как оно трепещет за тобой словно хвост ящерицы. Там нет ни дня, ни ночи — только вечный рассвет.

Еще говорил он об огне, который все вокруг, дома и деревья, испепелит, людей же превратит в ничто одним своим поцелуем; Великий Бабах над всем миром, истинное величие уничтожения. Адам сам верил в это и видел это: мгновение вспышки, багровая волна, оббегающая весь земной шар. Все надежды окажутся тщетными, — говорил он, — мы ничего не успеем сделать, помимо того, чтобы найти убежище.

Эву все эти рассказы никак не интересовали, ибо подобные вещи не происходят. Достаточно подумать и взвесить слова. Вот она и взвешивала слова, радуясь тому, что у нее имеется Адам, а еще размышляя над тем, как бы тут на Святом Вроцлаве подзаработать.

* * *

В некоторых других городах тоже появились свои святые места, еще же всю Польшу охватила странная мания сдирать штукатурку. Дети таким вот образом калечили детские сады, молодежь — школы, а студенты вместе с научными кадрами — институты с университетами. Если бы прошлись по какой-угодно лестничной клетке, то из-за каких-нибудь дверей до ваших ушей донеслись бы шаркающие звуки. Иногда и-за этого случались и скандалы, как в случае одного несчастного типа, который полностью содрал штукатурку с аттика костела Матери Божьей — Королевы Мучеников в Кутно. Схваченный на горячем, он объяснял, что хотел показать всем, будто бы Господь Бог в его приходе проживает в гораздо большей степени, чем во всех других.

Случались совершенно удивительные вещи. В Кракове появился тип, убежденный, будто бы в купленном им шкафу поселился ангел, и в действительности внутри шкафа размещается дворец, выполненный из золота 785 пробы и инкрустированный бриллиантами.

На Поморье, неподалеку от Тчева, выловили рыбу-епископа. Необычное существо имело чуть больше метра роста, темно-пурпурную чешую, огромное пузо и странной формы султан на голове. Животное еще жило, трепетало, как и всякая иная рыба, а треугольный плавник попеременно указывал то на небо, то на землю. Кто-то, еще обладавший остатками ума в голове, в конце концов, посоветовал бросить это чудо снова в море, только рыба сдохла перед тем, как ее взяли в руки.

Откуда-то появились кучи чудесных предметов, подаренных иными расами, космическими пришельцами или ангелами. Кто-то самовоспламенился, кто-то ходил по воде; люди левитировали или плевались ртутью. Я отгрыз больное крыло птицы; она жива и ужасно мне благодарна.

Глава пятая

Чудо жестокости

Некоторые люди настолько ужасны внешне, что я не могу о них писать. А если даже и могу, то отмазываюсь от этого, пробираюсь между словами пригнувшись, и потому только сейчас — чем позднее, тем лучше — Люцина с Беатой возвращаются в нашу историю. Я частенько их видел: пару высоких, худощавых девушек. У Люцины были неплохие ноги, она носила юбку в облипочку, выше колен. К этому необходимо прибавить колготы с люрексом, темные жакеты, и могу на что угодно поспорить — волосы у нее были накладные — настоящие никогда не бывают такими густыми, длинными и вьющимися.

У Беаты ноги были кривые, а волосы редкие. Она носила подшитые джинсы, волосы подстригла коротко и хвасталась стоячей и обработанной перекисью щеткой. Полноту губ она подчеркивала глубоким красным тоном губной помады, а более всего ей нравилось демонстрировать грудь — крупную, но бесформенную. Она запихивала ее в бюстгальтер с косточками, но под тонкой материей подшитой по мерке блузочки сиськи хлюпали, что твой холодец.

Я чувствовал, что обязан помочь им перейти через улицу или показать, как переставляют дату в мобильном телефоне. Отвратительными и гадкими они были изнутри, как будто бы под светлой, пропитанной косметическими средствами кожей все успело прогнить и испортиться. Мы жили в странные времена, так что, вполне возможно, все так и случилось.

Беата завидовала Люцине, для которой адвокат Фиргала снял однокомнатную квартирку на Швидницкой[59]. Жить она там не могла по причине страха перед отцом — крупным акционером нескольких вроцлавских фирм — зато местечко было в самый раз для вечеринок в конце недели или для того, чтобы пересидеть несколько скучных уроков, когда кафе еще не работают, когда на улице холодно или льет дождь.

Люцина мечтала о карьере юриста — она смотрела «Элли МакБил»[60], обещая себе, что когда-нибудь станет такой же умной и худой. Она представляла собственный обвиняющий палец, пришпиливающий насильников и убийц словно грязных мотыльков — на три пожизненных, в тюремную камеру — и в то же самое время, совсем даже наоборот, в качестве блестящей пани адвокат она спасала от тюряги дилеров и платных убийц с внешностью Павла Делонга[61]. Отец выкупил ей несколько десятков часов практики в адвокатской канцелярии, где после школы она варила кофе и всех раздражала. Это была канцелярия адвоката Фиргалы.

Блондинка с адвокатом пришлись друг другу по душе, и, хотя поначалу их знакомство финансировал отец Люцины, очень быстро плательщиком сделался адвокат Фиргала. Во Вроцлаве у него было несколько квартир. Девушка слышала, что он, якобы, пропал без вести, и на какой-то миг ей даже было его жалко. Но у нее были свои ключи, квартира была оплачена за год вперед, что не могло не радовать.

Девушки дружили еще с начальной школы, и Беата делала все возможное, чтобы сравняться с Люциной. Когда Люцина в первый раз обесцветила волосы, Беата купила себе подтягивающий грудь лифчик, а ее губная помада всегда была на пару опенков краснее. Когда — еще в гимназии — Люцина начала ходить с самым красивым в школе парнем и рассказывать, как это здорово быть уже взрослой, Беата на школьной экскурсии легла под его приятеля. Впоследствии ритм знакомств устаканился: Люцина спала с охранником, в связи с чем Беата снимала парней в местной «качалке». Когда Люцина, будучи в третьем классе лицея, уже постоянно связалась с адвокатом Фиргалой, Беата все еще распоряжалась собой полупрофессионально, отдаваясь на всяких вечеринках за угощение или новую курточку. Дружба — штука хорошая; у Фиргалы имелся молодой ассистент. Начинающий юрист квартиру Беате не устроил, зато купил платье, ноутбук и телефон с фотоаппаратом.

Каждый, кто посчитал, что Беата жирует на компанейских талантах Люцины, ошибался бы. Я и сам поначалу так неверно подумал. Люцина, девушка более умная, красивая и привлекательная, никакой умеренности не знала совершенно. Беата, несмотря на протесты и сопротивление, вытаскивала подругу из клубов и насильно заливала прямо в горло воду, чтобы успокоить бушующий от избытка таблеток «экстази» организм. С терпеливостью Матери-Польки она проводила ее к такси и не позволяла ей в этом такси раздеться. Ей удавалось возвратиться в дом приятельницы, чаще всего — пустой, поскольку родители Люцины часто выезжали; потом Люцина, голая и напичканная наркотиками, валялась на кровати, а Беата делала какао и подавала ей в постель. Подружка хватала ее голову, прижимала к сердцу, колотящемуся в темпе ста тридцати ударов в минуту, и шептала: я люблю тебя.

Люди в школе поговаривали — а Малгося была даже уверенной — что Беата с Люциной лесбиянки. Еще ходили слухи, будто у них имеются любовники в каждом городе, и что они шантажируют политиков. Лично я знаю только то, что у Беаты с Люциной не хватало воображения, чтобы переспать с кем-нибудь ради чистого удовольствия.

Учились они хорошо. Люцина хотела поступать на право, в связи с чем Беата заинтересовалась политологией. Они сидели вместе в среднем ряду столов, писали на цветных листочках и глядели на дождь.

* * *

— Странное что-то происходит в этом городе. Люди не возвращаются, — сказала Люцина.

Девицы сидели в квартирке на Швидницкой, было начало четвертого дня. Завязанный мешок с мусором ждал, когда его вынесут. Квартирка была словно с иголочки, вот только никто не позаботился о том, чтобы придать ей хотя бы видимость уюта: белизну стен не нарушали картины и фотографии, на полках не стояли какие-нибудь безделушки, потому что и самих полок не было, только диван, столик, два кресла, аудиосистема и телевизор на стене.

— Откуда?

— Есть одно такое место, кажется, на Ружанке, — пояснила Люцина. — Странный какой-то массив, в котором у людей шарики за ролики заходят.

Беата сидела в кресле, Люцина вытянулась на диване. Остатки косметики лепились к невыспавшемуся лицу. Девушка пила кофе из пластмассовой чашки, у нее тряслись руки.

— Так это там такие живут? — помолчав, спросила Беата.

— Да нет. Сам дом такое творит. Как в тех японских фильмах или анимэ. Ну, ты понимаешь: злое место. А некоторые говорят, будто бы святое.

Она закурила тонкую сигарету. К горлу подбиралась рвота, но она продолжала пускать дым.

— И что с того?

— Ничего. Просто говорю, что любопытно, такие странные вещи происходят. В этом доме пропадают люди. Входят — но не выходят. Понимаешь? Думаешь, чего это Куба в бурсу[62] не ходит? Он же именно там и жил. Вот его и слопало.

Телевизор, настроенный на музыкальный канал, чего-то тихонько урчал.

— Тогда почему никто с этим что-нибудь не сделает? Имеются же люди, которые именно такими вещами и занимаются: зайти, убрать там все…

— В том то и дело, что не сильно они могут. Я читала.

Беата задумалась.

— Люди заходят и не возвращаются. Но это вовсе не значит, будто бы там все клёво.

— Угу, — Люцина сбила пепел в чашку, — некоторые говорят, будто это сам Бог.

Она щелкнула пультом. Довольный собой диктор показывал как можно исполнять простейшие мелодии на «геймбое».

— Бог во Вроцлаве? — Беата забрала ленивчик. — Абсолютно бессмысленно!

* * *

В понедельник весь класс отправился в Ченстохову. Отказалось только несколько человек — в том числе и Малгося. Люцина с Беатой в Ясной Гуре до того не были, им очень хотелось все увидеть. Выезжать нужно было рано; Беата даже купила четки на карточке, похожей на ту, которая применяется для банкоматов. Девицы уселись сзади и потому лучше всех видели влюбленную по уши и сидящую с Михалом на остановке Малгосю. Они не знали, в чем тут дело, они вообще ничего не знали, за исключением одного — такой замечательный день пошел черту под хвост.

А в Ченстохову пришла самая настоящая весна. Деревья зеленели, воздух был сухим и теплым, никакой дождь не лил, и самое главное: время от времени из-за облаков выходило солнце. Вроцлавяне, в своих пуховых куртках, сапогах-полярах, шерстяных шарфах и шапках, выглядели пришельцами из Сибири. Воодушевленные светом и теплом, теперь они стаскивали с себя все, что только могли, некоторые оставались в одних футболках, запихивая одежду в полиэтиленовые пакеты. Биологичка сказала, что это добрый знак, и что все наверняка сдадут.

На мессе девчонки скучали. Вообще-то, каждое воскресенье они посещали костёлы во Вроцлаве, так что здесь, в самом сердце польской религиозности, они ожидали чего-то супер. После того, как все поднялись, они осторожненько выбрались. Они смешались с толпой и спустились ниже, через парк, мимо памятника безрукого Попелушки[63], по направлению к главной улице, чтобы купить себе пиццу.

Они долго молчали, глядя на паломников, стремящихся словно река по тракту в направлении священной башни. Девчонки понятия не имели, откуда взялась эта старушка. Она выросла прямо перед ними, с сером плаще, в очках на орлином носу.

— Подобная одежда… — указала она на декольте Беаты, — здесь, в Ченстохове! Откуда вы взялись? В таком платье?

— Из Вроцлава, — процедила Люцина.

У старушки чуть ли язык не отнялся:

— Вроцлав! Вроцлав! Такой святой город, а тут вы… такие…!

* * *

Вроцлав приветствовал их темнотой. Дождя не было, зато тучи висели ниже обычного. Автобус остановился под лицеем. Люцина с Беатой вышли, не говоря ни слова, словно из-за угла мешком прибитые. Внутри них истекал дождь и апрель. Они купили по банке коктейля «smirnoff», вскрыли, сунули в карманы. Затем уселись в автобус сто восемнадцатого маршрута.

— Так это тут, — сказала Беата.

Вокруг жилмассива собралось несколько сотен человек. Куда ни глянь, толпа тянулась через Жмигродскую, покрыла улицу На Полянке, и ничто не говорило о том, чтобы Балтицка оставалась пустой. Святой Вроцлав был черным и тихим, четко выделяясь на фоне фиолетового неба. Беата не знала, что изменилось кроме цвета стенок, а вот Люцина сразу же врубилась:

— Он выше, — сказала она.

— Что?

— Ну выше, глянь. Чего-то достроили.

И действительно, на крышах блоков вздымались черные конструкции в виде пирамид со сплющенной верхушкой. Несмотря на приличное расстояние, можно было видеть, что построены они наскоро, из всякого хлама. На крышах крутились люди. Рядом с домами росли громадные деревья, громадные каштаны не охватили бы и держащиеся за руки пять мужчин; листья шелестели на ветру. Беата отпила из банки. Девчонки закурили.

— А тут клёво, — сказала Люцина.

— А вот мне страшновато, — Беата прижалась к подружке. — Здесь как-то не так, странно, ну… и не знаю даже.

— Так ты говоришь, отсюда никто не возвращается?

Паломники хором завели «А все это так, потому что я люблю тебя»[64].

— Ну да. Никто и никогда.

Они прошлись в сторону табора на месте садового кооператива. Горели факелы и угли под жарящимися колбасками, из открытой «нисы» продавали еду, какие-то бомжи предлагали дешевейшее пиво. В беседках горели лампы.

* * *

Мне скучно. Скука здесь самый странный вид познания. Странность не уменьшает его сути. Я нахожусь «везде-нигде», где не хватает ни земли, ни неба; где нет солнца, росы и воды, а все имеющееся постоянно меняется, я вижу вещи, которых не должен видеть, прошлое с будущим для меня сливается в горькую смесь. Я не сплю и не ем, не хожу, не сижу и не лежу, я даже не знаю: отчаяние после смерти пса — оно принадлежит мне, или я у кого-то взял его на время: у Малгоси, у Томаша, у Фиргалы. Конец истории мне известен, но я все время переживаю ее заново. Эта история — словно нож, проворачивающийся у меня в кишках, но превыше всего то, что я смертельно скучаю.

Святой Вроцлав интересен. Любопытно и то, что сделают Люцина с Беатой. А вот любовь между Малгосей и Михалом скучна будто дневник правительственных постановлений. Когда люди любят друг друга, мир замедляется, события мчат вперед, а этих двоих абсолютно ничего не волнует, я четко вижу их в каждый отдельный момент. Мне известны их сомнения. Знаю я их каждую мысль, всякий жест, и, наперекор себе, мне скучно до блевотины. Меня то тошнит, то восхищает все это, пока одно с другим полностью не смешивается. Замешательство с полнейшим балаганом — вот то место, в котором я нахожусь. Кабан стоит надо мной и фыркает от смеха. Ну почти как человек. Я понимаю, я привык. Он так себя ведет.

Во Вроцлаве все так же лил дождь, зато сделалось теплее. Несколько раз тучи становились реже, солнце уже почти что выставляло свою желтую морду, а потом опять делалось темно. На небо никто не смотрел, потому что и ниже происходило нечто интересное. Парки буквально разбухали от растительности, деревья наперегонки зеленели, трава, казалось, пробивала даже тротуарные плиты. Повышенную готовность к наводнению никто не отозвал, а в меру постоянный, хотя и несколько повышенный уровень Одры был признан доказательством существования Божественного Провидения, которого в девяностых годах как-то и не хватило. Дождь лил реже, и был он теплым, и в этом тепловатой жиже — между квартирой, школой и пивной — цвела любовь Малгоси и Михала. Они ели пиццу и ужинали в «Гаване», пили пиво, спаривались словно кролики, и не нужно было никаких Агамемнонов, шекспировских персонажей, ненавидящих друг друга отцов, чтобы сразу же понять: добром дело не закончится. Быть может, подобного рода истории всегда обречены на погибель — не тот век, да и время ужасное — а может это Святой Вроцлав накрыл своей тенью их гнездышко. Любовь, она словно солнце — в нее сложно глядеть, потому что болят глаза. А боль скучна.

Они выдумывали новые забавы: Малгося кончала занятия в школе и бродила по городу, оставляя знаки. Это могла быть записка, приклеенная к столбу скотчем, винная бутылка, цветок или книжка с закладкой на конкретной стороне. Михал выходил через час после нее. Высматривал, выискивал, вычитывал знаки, путешествовал по всему Вроцлаву, пока не находил девушку. И не надо попасть куда-то за пределы реальности, чтобы знать: удавалось ему паршиво. Раз за разом стопорился он в абсолютной беспомощности, звонил, высылал SMS-ку с просьбой подать какой-нибудь сигнал. Малгося ожидала в заранее высмотренном месте — чаще всего, она выбирала не известные ему заведения — там пила кофе, глядела в окно, читала такие же нудные как ее любовь книжки, играла в змейку на своей «нокии», складывала лодочки из салфеток, рассыпала сахар, писала стихи, играла в «дартс», читала Уэльбека[65], пялилась в стенку и за окно, чтобы, в конце концов, позвонить Михалу и сообщить, где она сидит. Тот появлялся минут через сорок, озябший, промокший, переполненный стыдом. Затем он говорил, что подобная забава — совершеннейшая фигня и нужно придумать другую, а кроме того, что он проходил мимо этой пивнушки уже раза три и никак не мог догадаться, что Малгося торчит именно здесь.

Девушка пыталась игру раскручивать — выбирала местечки во вроцлавском зоопарке (клетка с тигром), в костёлах, парках, возле природных памятников. Михал посчитал, что Малгося — как всегда — пойдет в кафешку, посему, вместо того, чтобы блудить от записочки до розы, прочесал весь Рынок, окружающие площади и улочки, а поскольку зайти в заведение и ничего не заказать, это, согласитесь, бестактно, в зоопарк он доложился намного более подшофе, чем медведь коала тремя клетками далее. Увидав девушку — просто восхитительной после пятого пива — он упал на колени, прижал голову к животу Малгоси и так и застыл, в луже, пока смотритель не приказал ему, извращенцу ёбаному, валить отсюда к чертовой бабушке.

А в михаловой берлоге оказывалось, что Малгосю ожидает сюрприз, реализованный за счет учебы, игр, книжек и выпивки — хотя нет, от выпивки кое-чего оставалось, поскольку Михал, разыскивая в Сети рецепты шикарной жратвы, все время присасывался к бутылке пива. Он кликал картинки на мониторе, распечатывал, зачеркивал, сравнивал и — в хмельной концентрации — принимал решение, затем топал в магазин, чтобы, возвратившись, завязнуть в кастрюлях и кастрюльках. Он был способен забабахать ризотто, цыпленка в сметанном соусе или спагетти. Иногда Малгося появлялась раньше, сбрасывала сапоги и мчалась помогать, превращаясь в генератор несчастий: томатный соус у нее пригорал, духовка перегревалась, а потом они жрали — оооо… как они жрали, заевшись соусами, заевшись собой…

* * *

За несколько недель до экзаменов на аттестат зрелости молодежь сохраняла относительное спокойствие, зато учителя словно с цепи сорвались. В обязательном порядке были введены дополнительные уроки, хотя третьи классы заканчивали занятия через неделю. День за днем училки по польскому языку и истории собирали десятки несчастных в классах и бухтели, пока не становилось темно. Малгося пришла туда всего раз, напуганная перспективой выслушивания всяческих бредней. Школа была словно бешеный пес, который, прежде чем отпустить жертву, сжимает челюсти еще сильнее. Возле здания лицея она столкнулась с Беатой и Люциной, которые стояли, опираясь о заборчик, и, казалось, кого-то ожидали.

— Привет, — произнесли Беата с Люциной. Одновременно.

— Привет, — ответила Малгося, даже и не глядя в сторону подруг.

— Куда это ты идешь? — спросила Люцина.

— На занятия.

— А зачем ты идешь на занятия? — хотелось знать Беате. Малгося остановилась.

— Нарадоваться ими.

Девицы и не знали, что на это ответить.

— А не желаешь пройтись с нами? — предложила Люцина.

— Тут клёвая забегаловка, — дополнила Беата. — А то три года в одном классе, а вместе ни разу нигде и не были.

Малгося тупо вглядывалась в девиц, как будто бы только что ее облизал теленок, потом заговорил человеческим голосом и пригласил на кружку молока и на праздник с овцами посреди луга. Она попыталась угадать истинные намерения, но в глазах Беаты с Люциной, как обычно, видела одну лишь пустоту. А почему бы и нет? Но уже только кивнув в знак того, что согласна, она вспомнила, как сильно эту парочку не может терпеть.

— На одно пивко можно. Куда идем?

Очутились они на Рынке, в клубе «Яззда»[66], где все: бар, стены, стулья и даже люди были настолько розовыми, что хотелось полизать. Пол подсвечивался снизу. Девушки устроились в мягких креслах, круглый столик отличался глубокой чернотой. Люцина и Беата заказали джин со спрайтом и лаймом, Малгося выбрала пиво, обещая про себя, что выпьет его в одну минуту, а потом пошатается по городу. До встречи с Михалом осталось два часа. Люцина с Беатой сквозь толстое стекло кружки напоминали ей двухголового дракона-блондина.

Несколько минут они молчали. Малгося вспоминала всю необходимую информацию: сколько стоит тушь для ресниц, губная помада, каким дринком лучше всего упиться допьяна, какой парень лучше: имеющий автомобиль или же хату с теми же автомобилями. Об автомобилях представления Малгосы были совершенно никакими. Она опасалась того, что сейчас прозвучит вопрос, на который она не найдет ответ.

— И как там у Михала? — спросили обе.

Малгося посчитала, что попытка различить девиц — идея совершенно глупая.

— У Михала хорошо.

— Вы любите друг друга?

Малгося от изумления даже захлопала глазами. Взгляд она сфокусировала на тридцатилетней тетке с бешено белыми волосами, сидящей на высоком стуле. При этом она прекрасно видела ее стринги. Кольца на руках казались отлитыми из розового золота.

— А что нам еще делать? — выпалила девушка.

— А ты знаешь, ведь за него войны велись? Как только он появился. Все из нашего класса, — Беата потянула коктейль через соломинку, — только и размышляли над тем, как бы подклеиться. Ну а когда он пропал, ну, то есть, перевелся читать историю во второй «Це»…

— А тут мы увидали вас на той остановке, — прибавила Люцина, закуривая «вог» и выворачивая шею, чтобы не выдувать дым на Малгосю, — все эти дуры-биксы из нашего класса чего-то там пытались выступать. Это из ревности.

— Чего будешь делать после аттестата? — перехватила разговор Беата. — Будешь поступать, правда?

— Может быть, уеду куда-нибудь, — ответила Малгося.

Дискотечный бит колотился в баре, словно еврей-торгаш по пустой лавке.

Взгляд Люцины встретился со взглядом мускулистого типа в повернутой козырьком назад бейсболке. Парень улыбнулся, но его зубы были вовсе и не розовые. Они походили на упаковочную бумагу. Люцина фыркнула.

— За границу? С Михалом? А его учеба?

— Не следует тебе ехать, — очень серьезно прибавила Беата. — Только не ты.

— Ты знаешь, почему тебя не любят?

Этого Малгося не знала.

— Нет смысла обманывать, мы и сами считали тебя пустым местом. — Люцина скрестила ладони под подбородком. — Люди глупы и позволяют себя обмануть внешним проявлениям. Ты говоришь не так, как остальные. Иногда это раздражало, но сейчас уже нет. Мы пытались понять. Когда мы увидали тебя там, на остановке, все наши сучки…

— Ржали, — подсказала Беата.

— Это и вправду было гадко. Мы сидели, глядели на этих глупых пёзд, сделалось так не по себе… Стыдно, ой как стыдно! Как будто бы на себя глядели.

— Так что, Малгося, никуда не надо ехать, — Беата подсунула ей пачку сигарет, Малгося отрицательно покачала головой. — Уехать любая дура может. Вот пускай уезжают эти наши сучки. Ты нужна здесь. Я вот тут подумала, за эти три года оно всякого было, но и чего-то умного. И так оно и надо. А там ты себя погубишь. Ты зачем хочешь ехать?

— Девочки, пожалуйста, притормозите, — Малгося подняла руку, затем допила пиво. — Честное слово, я уже и не знаю.

— А тут нечего и знать, — рассмеялась Люцина, — просто я пытаюсь быть с тобой милой, потому что мне неудобно за прошлое. И еще, послушай…

— Ну да, — вмешалась Беата, словно что-то только сейчас припомнила.

— Не заскочишь ко мне прямо сейчас? На Швидницкую. У нас есть джин, водка, кое-чего еще.

— Это «кое-что» классное, — голос Беаты звучал эхом.

Малгося оглянулась по сторонам, как бы ища помощи в принятии решения. Эти две девицы — ведь их же ничего не объединяет, а если хата Люцины хоть немного походит на эту забегаловку, тогда они будут пить из меховых стаканов и блевать в плюшевую плевательницу. Почему бы и нет, подумалось ей. Только на минутку.

* * *

— А откуда у тебя эта студия[67]? — спросила Малгося.

Они сидели над бутылкой. Люцина дробила зелье и смешивала с табаком. Беата зыркала то на подругу, то на телевизор, где она нашла канал «Viva!». Обвешанный золотом негр делал странные жесты, как бы приглашая всех расистов открыть в него огонь. Вокруг него пританцовывал рой полуголых девиц, которые с явным отвращением отирались одна о другую.

— Вообще-то, она не моя, — пояснила Люцина. — Но будет моей. Пока что она принадлежит моей маме. После сдачи на аттестат я перееду сюда. Если, конечно, сдам, а я побаиваюсь.

По сравнению с норой Михала, эта однокомнатная квартирка — с паркетом, блестящей кафельной плиткой, телевизором на стенке и аудиокомплексом — производила огромное впечатление. Малгося редко бывала у других людей. Ей были известны лестничные клетки, безумная комната отца, постель у Михала. Ей хотелось хоть когда-нибудь пожить в такой — как эта — квартирке.

— Эти фильмы можешь взять, — показала Люцина и подсунула Малгосе стакан с выпивкой, слишком даже крепкой.

— Ее отец торгует такими, — соврала Беата. — Лю будет только рада, если чего-нибудь возьмешь.

— Лю? — удивилась Малгося. Она встала, подошла к полке. Большинство названий ничего ей не говорило.

— Ну, Лю! Чего в этом странного? — смеясь, спросила Люцина. Она искусно достала смятую бумажку, разгладила. Белый порошок от раздавленных таблеток «экстази». Еще недавно таблетки вызвали среди девиц чуть ли не скандал. Люцина твердила, что необходимо растереть три, Беата упиралась на том, что двух будет достаточно, потому что Малгося до сих пор ничего крутого не принимала, а кому надо, чтобы она отбросила коньки. Девицы обменялись конспиративными усмешками. Они чувствовали себя так, словно бы играли главные роли в какой-то крупной истории. Но, возможно, так в действительности и было.

— Закуришь? — Люцина протянула Малгосе мундштук.

— Травка по-настоящему классная. Ты еще никогда такой не курила, — подбадривала Беата.

— Знакомый из Голландии привез. Понятия не имею, чем там ее голландцы приправляют. Но клёвая!

Беата затянулась. Малгося взяла мундштук от нее. Дым раздражал горло, пришлось запить. Люцина сделала телевизор погромче и улыбнулась гостье: от всего сердца, откровенно, после чего тут же подлила Малгосе джина.

— Честное слово, клёвая, — сообщила она.

Разговаривали они о какой-то фигне. Еще недавно Малгосе подобные темы были просто противны: ну как можно сплетничать о запахе изо рта мужчин, об их косметике и звездах кино — но поскольку травка и правда была хорошей, девушка проникла в тему и сделалась ведущей. Она часто смеялась, раскачивалась на стуле, попросила еще выпивки. Ей вообще хотелось пить. А девчонки, несмотря на внешний вид, были совсем даже не плохими, возможно, простоватые и не слишком умные, но не плохие, чего нет — того нет.

— Закуришь, Гоха? — щелкнула пастью вторая голова дракона.

Гоха закурила. Она и не сориентировалась, когда осушила стакан.

— Гося, а ты Фурмана знаешь? Вот странный тип, мы, то есть: я и Лю, его хорошо знали. Вот послушай, что он был за перец. Жил он неподалеку от нас, и постоянно он был чуточку сюрной. И вот он начал чего-то выворачивать, людей нажучивать, и поначалу ему как-то все сходило. Мы с Лю идем, а туи летит мимо что-то такое странное и «привет» говорит. Мы его и не узнали. От домашнего солярия он почти черный стал, волосы себе доклеил, завил, сзади подвязал… Ну а как пошли в клуб, и там его ожидали, потому что Фурман, собственно, и не танцевал; и тут, ты послушай, все эти его распрекрасные волосики вдруг занялись огнем. Не знаю, может их чем-то облили, или они сами так горят. И вот представь: дискарь, здоровенный что твой хуй, темно, только огоньки сверху моргают — она произнесла это как «мыргают» — а тут тебе посредине огненный шар, и этот шар визжит, — тут все трое расхохотались, — мчится к бару, руками махает, и вот, слушайте, разбрасывает все что на нем золото, люди к нему рвутся, тот цепочку хочет содрать, тот — часы, тут парочка за браслетку дерется, а сам Фурман добегает до бара, и бармен, добрая душа, хватает бутылку «выборовой» и выливает на эту дурную башку, наверно подумал, что и погасит, и тут же дезинфицирует.

— Нну! — перехватила инициативу рассказа Люцина. — Я стояла ближе, так что все четко видела. Фурман стоял весь в огне, он бросился на пол, несколько типов как-то тот огонь погасили, и над всем этим дерьмом стоит тот бармен и пялится, то на бедолагу, то на бутылку. А в бутылке — никакая ни водяра, как ему казалось, а чистый спирт для бешеных.

— Ага, — подтвердила Беат, — спиртяга для настоящих бешеных.

Малгосе было весело, хотя история проплывала мимо нее, как будто бы она раньше ее где-то слышала и только повторяла про себя. А может это ее собственный рассказ? Девушке было не по себе, потому что хозяйки были такими милыми, а она сама как-то не могла припомнить ничего такого, чем могла бы отблагодарить. Она и не заметила, как снова осушила стакан. Это какой уже, третий или четвертый? Вкуса спиртного не чувствовала.

Тут Малгосю охватило чувство странного возбуждения и беспокойства, как будто именно сейчас она ожидала звонка, от которого зависит вся ее дальнейшая жизнь, или как будто бы за спиной кралась какая-то злобная тень. Что-то с этой квартирой не сходилось, телевизор скрежетал, несмотря на супер-пупер колонки, за окном безумствовали птицы и бумажки. Сердце стало биться еще быстрее. Она потянулась за сигаретой, закурить было крайне необходимо. Но на вкус она была какой-то не такой: сладкой. Ей хотелось этот дым втягивать в себя. И вообще: что-то подталкивало ее, подкалывало: она крутилась в кресле, поглядывая то на телевизор, то на повеселевшие лица хозяек. Сердце билось все сильнее, с каждым ударом все быстрее и быстрее, но перестать курить Малгося просто не могла. Она погасила одну и тут же прикурила следующую сигарету из пачки «Vogue». Что-то ее душило.

— Как я выгляжу?

Обмена взглядами Малгося не заметила.

— Да нормально.

— Побледнела немного.

— Самую чуточку.

— Вот как она.

— Как я. А вот такое знаешь? Мы тебе про защелку говорили? Хорошо, Бети, расскажи ты.

Для Малгоси «защелка» почему-то ассоциировалась с ручным оружием.

— Как через Интернет я познакомилась с одним парнем, — Беата закинула ногу за ногу. — Он учился на дантиста. Тебе, Гоха, он бы понравился, не такой как все. Очень красиво говорил о живописи. Вот только еще он любил трупы. Даже не знаю, почему. Но в своем медине он записался на какие-то занятия с трупами или на чего-то подобное. Ага, и приехал к ним какой-то пьяница, самый настоящий бомж. Все жаловался, что в носу ему чего-то жмет. И страшно болит. И действительно, одна часть носа у него была увеличена. И ты знаешь, чего там нашли?

— Защелку, такую оконную, — тут же продала Люцина.

— Он понятия не имел, откуда та могла взяться, несколько последних дней он совершенно не помнил. Ну, извлекли ее со всякими сложностями. Фотки сделали, я сама видела, так что знаю, что это правда. А этот мой коллега…

— Лукаш.

— Ну да, так он сказал, что они с этой защелкой потом спустились в морг и пытались мертвякам ее в нос совать, но так, чтобы не повредить тканей. И не смогли. Лукаш говорил, что это физически невозможно, и если бы сам не увидел, то никогда бы не поверил. Жаль, клёвый был парень, — задумалась она.

Совершенно неожиданно Люцина с Беатой показались Малгосе чертовски симпатичными; более того, она ломала голову над тем, почему не заметила этого раньше. Целых три года избегали они друг друга. И вот спросить, почему, раз теперь они сидят рядышком, болтают, словно старые знакомые, более того сплетничают, а по мнению Малгоси, именно сплетничание образовывало глубинную, самую интимную связь между женщинами. Ей даже вдруг пришла в голову шальная мысль поменяться косметикой: ее можно так шикарно вывалить прямо на стол или на пол. А потом пробовать, осматривать и при этом всем хихикать и просто смеяться. Но вместо того, она набрала воздуха и выпалила, чтобы иметь как можно быстрее за собой:

— Девки, вы классные. Я страшно вас люблю.

При этом она как раз прикуривала сигарету. Сначала Люцина, потом и Беата полезли обниматься. Малгося крепко прижала обоих и тут с изумлением заметила, что на белой блузке Люцины остался след от ее мокрой руки. До этого она никогда так сильно не потела, и в других обстоятельствах страшно обеспокоилась бы. Но не здесь, не в этом милом доме, с самыми замечательными девочками — нет, она просто не могла бы волноваться.

— Теперь будем встречаться часто, — обещала Люцина.

— Да, сложнее уж реже, чем раньше, — напомнила ей Малгося.

— Это как же? Пять раз в неделю! — щелкнула пальцами Беата.

— Ну понятно, школа, — рассмеялась Малгося. Она потянулась за новой сигаретой. Люцина придержала ее руку. Догоревшая всего до половины «вог» ждала в пепельнице. Малгося крепко затянулась, и в полумраке комнаты жар был похож на красную звездочку. А ей вдруг захотелось настоящих сигарет: красного «Мальборо» или «Лаки Страйк». Так, сейчас она выйдет, сейчас купит.

— Клё-лёвая травка, — пробормотала она. Голова кружилась. Люцина снова набила мундштук, теперь уже чистой травкой. Беата наполнила стаканы. Джина побольше, пару капель тоника.

— Послушай, — обратилась она к Малгосе. — Вообще-то, мы не должны были тебе говорить, но скажем.

— Ясное дело, скажем, — вторила ей Люцина.

— Мы собирались идти на выступление. На домашнее такое, камерное. И тебя с собой брать не хотели, но теперь желаем, чтобы ты с нами пошла.

— Нам было бы весьма приятно.

Малгося почесала нос. С пальца скапывал пот, под побледневшей кожей проступила темная, пульсирующая фактура жилок. Она глянула на часы. До того, как у Михала закончится лекция еще почти час. Времени куча, можно куда-нибудь и рвануть. Девушка мотнула головой в знак того, что согласна. Подружки прямо запищали от радости. Не прошло и мгновения, как Малгося визжала вместе с ними.

Она совершенно не помнила, как очутилась в туалете. Наверняка туда пришла, хотя ведь могла летать, а пришла сюда затем, чтобы обмыть лицо и поправить макияж. Малгося долго присматривалась к собственному отражению в зеркале. Зрачки расширены, кожа обтянула лицо, выделяя глазницы, но Малгося все так же нравилась себе. Ей хотелось бегать, хотя сама она едва шла. По дороге свалилась на крышку унитаза и вытащила сотовый, чтобы позвонить Михалу. Э-э-э, нет, звонок не годится, решила она и начала писать сообщение. Она все писала и писала, пока девчонки не стали барабанить в двери.

— Гоха?! Гоха?! Ты там живая? — кричала то Беата, то Люцина.

— Выхожу уже!

Малгосе еще удалось смочить лицо, поправить размазавшуюся тушь и прочитать то, что она послала Михалу:

«муси-пуси мой пузик, иду с Люциной и беАТОЙ НА ОДНО ПИФКО ДАМ ЗНАТЬ ОКОЛО 10 ОКЛОК и стеретимися. Цьом-цом в усьё, ТВОЯ МАЛГОХА НА ФСЕ 102 ГОХА»

* * *

В лифте было еще и ничего — Малгося только пошатывалась и хохотала — и лишь на дворе почувствовала чудную, нарастающую слабость. Ноги ее, слегка согнутые, поднимались на полметра над асфальтом, голова — та, да — оставалась на своем месте, но вот живот и руки разлетелись в три разные стороны. Ветер был теплым. Несмотря ни на что, стояла весна, и Малгося побежала, чтобы успеть на выступление вместе с ней.

Люцина схватила ее за плечо.

— Не туда! Не туда!

Девицы потащили Малгосю в противоположном направлении. Та — ради смеха — вырывалась и просила вызвать такси, лучше всего, с открытой крышей, чтобы забрать с собой не только их троих вместе с весной, но и всю вроцлавскую ночь.

— Это не так и далеко, — Беата взяла Малгосю под руку, помогла прикурить сигарету. — Тебе будет лучше немного пройтись.

— Немного пройтись — будет лучше, — Люцина шла сзади.

Малгося быстро курила. Вообще-то ей хотелось протестовать, ведь в такси нет грязных луж, шатающихся тротуарных плит и и других — в отличие от них самих — пьяниц. Но туг же идея перестала ей нравиться. Ночь была замечательная, ноги сами вошли в ритм.

Беата с Люциной перебрасывались словами у нее над головой, и Малгосе ужасно хотелось рассказать им чего-нибудь смешного. История сбегала из головы и сердца, чтобы оба ручейка встретились на языке и соединились для того, чтобы сорваться вниз и пропасть. Словно неудачные роды, как будто бы каждый рассказ был ребенком, — размышляла Малгося, — некоторые живут долго или коротко, а другие умирают при родах. Вот только почему я не могу вспомнить ничего смешного? Она не могла, потому что думала про Михала.

— Девки, я должна вам кое-чего сказать. Я страшно люблю своего парня, — прошептала она, сама не зная, зачем.

Охотнее всего она очутилась бы сейчас в его компании, вот так бы прижалась и стояла мгновение, а потом — чего там говорить, сделала бы с ним все, на что до сей поры им не хватало смелости. Трахались бы до самого рассвета, а то и до вечера, пока Михал не превратился бы в тряпку, оставшуюся от человека; в тряпку, которой можно было бы окутаться. Ну да, именно этого сейчас ей и хотелось. Пить, курить и не покидать кровати.

— Клё-лёвая травка, — припомнилось ей, — у нас есть еще?

— Ясен перец, — раздалось слева.

— Закурим, как только уже будем на месте, — прозвучало справа. — Ты же только-только курила. Едва идешь. А что ты станешь делать, когда будет нужно бежать?

Малгосе показалось, что над этими словами нужно поразмыслить, вот только головы для переваривания мыслей не было. Время шло как-то замедленно. Как ей казалось, они шли уже минут двадцать, тем не менее, она видела огни улицы, на которой недавно пиршествовали, так что можно было подумать, будто бы это сама Земля подшучивает над ними и крутится не в том направлении, в котором они стремятся. А стремились они прямиком в Святой Вроцлав.

Малгося узнала место. Ей было странно, что они находятся так близко от ее дома. Дома по другой стороне моста[68]были черными даже среди бела дня, не говоря уже о нынешнем времени; здесь толпились странные паломники; сюда люди приезжали целыми семьями, чтобы танцевать, петь песни и пропадать без вести. Зрители неустанно кружили, распевая песни или разговаривая. Один только странный мужчина с татуировкой на лице стоял неподвижно. Все пялились на черные дома, застывшие за этим типом. Он же направлял взгляд выше, куда-то над крышами.

— Мы же туда не идем? — испуганно спросила Малгося.

— Да ты чего, — ответила Люцина.

— И речи не может быть, — прибавила Беата.

— Концерт состоится вон там, подальше.

— По Оборницкой будет ближе всего. — Люцина схватила потную руку Малгоси. — Пройдемся туда, и все. Ну, Гося.

Тут нечего бояться.

Малгося подумала, что было бы чертовски нехорошо столкнуться сейчас с матерью или отцом, и ускорила шаг. Никто не обратил на них внимание, когда три девицы прорвались сквозь толпу паломников — они пахли верой, потом и горелым жиром — и дальше, мимо полицейских машин, скорой помощи и журналиста, у которого была такая рожа, словно он только что выслушал все речи Фиделя Кастро. Если бы поглядеть на девчонок сверху, именно так, как сейчас смотрю на них я — вы бы увидали два белокурых шарика, стерегущих маленькое черное пятнышко.

Шли они быстро. Людей оставили за собой. По обеим сторонам высился Святой Вроцлав. Дождь полил сильнее. Малгося сгорбилась, сигарета намокла. Она вздрогнула.

— Далеко еще?

— Подходим, — прозвучало в ответ. Девушка так и не поняла, с какой стороны. Не могла она видеть и того, что подружки переглядываются. Толпы были где-то у них за спинами. Со стороны Балтицкой людей практически и не было. А может, они попрятались. Свет уличного фонаря окрашивал дождевые капли. Промелькнуло такси.

Люцина отступила за спину Малгоси, покопалась в сумочке; девушка даже услышала шелест, как слышу я его сейчас — но обернуться не успела. Голова ее очутилась в пластиковом мешке. Малгося взвизгнула, подскочила, а Беата уже упала на нее сзади, прижала к земле. Малгося лицом грохнулась о тротуарную плиту, страшно было больно в носу, кровь из рассеченной брови размазалась по черной пленке. Не знаю, то ли Малгося потеряла сознание, то ли застыла от изумления — но Беата без какого-либо сопротивления крепко связала ей руки за спиной. Вдвоем подруги прижали Малгосю к земле. Осколок стекла вонзился девушке в щеку.

— Курва ты дурная, — просопела Люцина. Она умело отобрала у Малгоси сотовый телефон, — с тобой, как с дитём малым.

— Первого встречного-поперечного мы к себе не приглашаем. Нужно было подумать об этом.

— И не пить, не пить всякую гадость, не пить, — повторяла Люцина. Она уже подняла ногу, чтобы пнуть Малгосю. Беата вовремя схватила ее за щиколотку.

— Нет, — прошипела она, — ежели чего, мы тут не при чем…

Они потащили Малгосю за руки. Мешок был большой, он сдвинулся за лопатки, на высоту груди. Девушка пыталась было дергаться, отчаянно завопить, но ей не удалось. Иногда люди поворачиваются, слыша крик, но только не тут. Впрочем, рядом вообще никого не было.

Ноги у Малгоси были свободны, и она пыталась вслепую ими пинать, но потеряла равновесие и упала бы, если бы ее не придержали. Уже совершенно дезориентированная, Малгося просила сжалиться, что если она в чем-то сделала им неприятность, то ужасно об этом жалеет. Или, возможно, это такая игра, новая забава, точно так же, как инициация в секретном клубе американского колледжа. Да нет, не игра это — когда играют, не бывает так больно. Люцина с Беатой схватили свою жертву под локти и потащили в сторону теннисных кортов, выдумывая все новые и обидные ругательства.

Они проходили мимо выросших неизвестно когда и жилистых, словно баобабы, древесных стволов и пучков травы, вымахавшей выше человеческого роста. Девицы останавливались через каждые десять-двенадцать метров, бросая Малгосю лицом в размокшую землю, передыхали, поднимали свою жертву и тащили дальше. Малгося поняла: лучшее, что она может делать, это пассивно сопротивляться. Тогда она крепко свела колени и напрягла мышцы.

* * *

Люцина с Беатой чувствовали дрожь, проходящую через самый центр позвоночника. И бешенство. Таскаясь по грязи они забрызгались по пояс.

Поначалу они хотели затянуть Малгосю в самый центр массива, впихнуть в ближайший подъезд и сбежать. Но им не хватило смелости. Они не чувствовали магии, один только страх. А в страхе ничего магического нет. Люцине казалось, будто бы она очутилась в гробнице. В окнах не горел свет; более того, стены были настолько гладкими и черными, что не было видно и самих окон. Здесь даже дождь падал бесшумно.

Сейчас они стояли напротив улицы, чтобы видеть фонари. Кое-что, помимо черных стен, изменилось здесь еще, вот только девицы не могли понять — что. До Беаты это стало доходить, когда она поднимала Малгосю с асфальта. Здесь было меньше воды, чем где-либо еще. И дождь. Он был теплым и густым, будто компот.

— Пошли, — шепнула она, — мне страшно.

Малгося пыталась что-то сказать. Мешок, грязь, кровь и вода — сейчас все это было у нее во рту. Девицы дернули ее раз, другой, разогнали — как только могли и отпустили так, чтобы Малгося полетела вслепую, прямиком в черную стенку. Девушка ударилась лбом, совершила странный полуоборот и рухнула на землю. Могу поклясться, что Святой Вроцлав застонал.

— A-а, мы сделали это! — Люцина захлопала в ладоши. — Я не знала, я не знала, что…

Беата схватила ее за руку. Она не отрывала взгляда от Малгоси, которая, придя в себя, кашляла и пыталась перевернуться на спину. При этом она терлась головой об асфальт, пытаясь снять мешок.

— Пошли отсюда, Лю, — попросила Беата.

Подруга только расхохоталась.

— Пошли уже. — Только не говори, будто бы ты боишься, — попросила Люцина, но ведь Беата и вправду этого не говорила. Она потянула подружку за собой так, что та чуть ли не упала, потом помчалась, что было сил, лишь бы подальше. Подальше от Малгоси и черных стен, в место, где дождь будет холодным, как ему и следует, где имеются люди и огни.

* * *

Они вернулись на Швидницкую, чтобы переодеться, поправить макияж, допить джин и проглотить по таблетке. Теперь уже они могли себе это позволить. Одна с другой практически не разговаривала. В себя толком Беата пришла только в клубе. Этой ночью ее сердце билось сильнее, огни были какими-то другими, их пульс слепил, бит вообще вылетал за пределы вселенной. Похоже, выпила она лишнего, потому что очнулась в туалете. Какой-то перец, которого в иных обстоятельствах она посчитала бы даже пристойным, теребил ей груди и осторожно покусывал то один, то другой сосок. Увидав, что девушка плачет, он отскочил. Ему показалось, что он сделал ей больно.

Самой возвращаться к себе домой ей не хотелось. Спали подруги в кабинете Фиргалы, прижимаясь одна к другой. Засыпая, Беата чувствовала на себе запах грязи, мужчины и чего-то еще, чего она не могла идентифицировать.

Люцину разбудил шум. Горло опухло от сигарет; протрезвление пока что не пришло. Девица увидала обеспокоенную Беату, бегающую туда-сюда между комнатой и кухонной нишей. Волосы подруги были мокрыми, от нее пахло спиртным и бальзамом для душа. Она собирала одежду в черный пластиковый мешок, точно такой же, как они натянули на голову Малгосе. Кроме того, она вытащила пылесос, ведро с водой и мокрую тряпку. Глаза Люцины расширились. Она спросила, чего подруга вытворяет.

— Убираю, — ответила на это Беата, потом показала на мешок с одеждой: — А это надо спалить.

Люцина даже уселась в постели.

— Ты чего, молодая, дури наелась? На кой ляд сжигать хорошие вещи?

Беату затрясло от холода и страха.

— А вдруг кто придет, полиция… Они теперь могут найти капельку крови. Комок грязи. Мы же толком не отстираем. — После этого слезы полились ручьем. — Я боюсь, чего же это будет, ты понимаешь, после того, что мы наделали.

Она упала в кровать к Люцине, положила той голову на живот, а подруга гладила ее по волосам: осторожно, заботливо, ласково.

— Тебе нечего бояться, — терпеливо поясняла она, — эта дура не умерла. Она всего лишь пропадет. И наверняка уже не вернется. Просто пропала, пропала, — повторяла она словно заклинание, — то есть — ничего и не случилось. Если почувствуешь себя лучше, можешь убирать. А с тряпками, возможно ты и права. Лучше всего будет их выбросить.

* * *

Малгосе удалось стащить мешок с головы, но вот с освобождением рук пошло труднее. Поначалу она пыталась вытащить из петли запястья, потом разорвать веревку; в конце концов, на помощь пришла разбитая бутылка. Пришлось долго повозиться, прежде чем удалось сделать надрез. Девушка массировала запястья, как вдруг в голову пришла мысль, что высвобождаться было и не нужно. Можно ведь было лежать здесь и дальше, в этой теплой воде.

Малгося ощупала лицо. Два зуба были надколоты, на лбу и брови порезы, весьма болезненный синяк на щеке. А вот колени болели ужасно. Наркотик постепенно терял силу, зато спиртное начало действовать вдвойне, заставляя лежать. Задавленные и одурманенные всем тем, что там имелось у дилера мозги девушки начинали работать все успешнее. Она помнила, зачем попала сюда, и даже смогла представит, как замечательно отплатит подругам за все то добро, которое на нее вывалили. Ей даже удалось подняться на ноги. И тут же она потеряла равновесие. Пришлось схватиться за стенку. Черную и теплую.

Вот тут Малгося струхнула. Ее окружали темные дома, лицо бомбардировал теплый дождь. Девушка побежала вслепую, надеясь, что заметит какие-нибудь огни, но, чем дальше она бежала, тем темнее становилось. Тут вспомнилось, как шла она сюда с девками, и что короткий путь казался долгим. Может, и сейчас происходит нечто подобное?

Дрожащими руками она поискала телефон, но тот — как ей подумалось — выпал где-то по дороге, а может он где-то тут? Взглядом Малгося обвела окружающую местность. Потом схватилась за голову и побежала, сама не зная — куда, упала, снова бежала, потом ползла, сдирая руки до крови. Дождь усилился, и хотя был он теплым, вода теплее, чем душ, Малгося замерзла изнутри.

— Где это я? — ну да, голос принадлежал ей.

Похоже, это все действие чертовой травки; девушка была готова поклясться в том, что кольцо массива плавно замкнулось, закрывая путь для бегства. Тогда она повернула в другую сторону, пыталась бежать, грохнулась в воду, успев спасти лицо в самый последний момент. Сейчас она стояла на четвереньках, подпираясь ладонями. Все вокруг потемнело.

— Где я?! — закричала она.

Оттерла глаза. Окружающий мир кружил гигантской каруселью.

«Где ты?» — такой вот голос, а то и множество голосов раздались со всех направлений одновременно, отражаясь от стен Святого Вроцлава. «Где ты, где ты, где ты, где ты….???»

Нет. Невозможно. Не так.

Девушка поднялась. Шла медленно. Ей уже некуда было спешить. Только дальше, во мрак.

«Где ты, Малгося?»

Глава шестая

Чудо поисков

Томаш ждал. Михал тоже ждал.

Ожидание Томаша не отличалось от всех остальных ожиданий, поскольку он уже привык, что дочка, пообещав вернуться до полуночи, появляется после двух ночи, сняв сапоги еще на лестничной клетке, чтобы на цыпочках проскочить к себе в комнату. В ожидании Томаш открыл новое измерение дня и чувствовал себя будто астронавт, который, в качестве первого человека в истории, глядит на темную сторону Луны. У ночи имелись свои кратеры и плоскогорья, но еще и глубокие норы, в которые нужно было спускаться долго-долго и глядеть на звезды. Томаш открывал: тишину в три часа ночи, которую можно было отрезать, завернуть в упаковочную бумагу и отослать туда, где всегда слишком шумно; темноту, замешанную на дожде; прохладу окна, когда прикладываешь щеку к стеклу; и наконец — и более всего — порция «Jack Daniels» со льдом, которая была намного лучше и крупнее, чем Луна, темнота, тишина и тоска по Малгосе. Ожидание проходило подобным образом — Томаш сидел с Анной, весь на иголках, с мыслями о дочке и бутылке в кабинете за занавеской. Чем дольше он ожидал, тем больше злился, а когда Анна заявляла, что пора уже и ложиться, он только пожимал плечами и обещал, что сейчас придет.

Он размышлял о Малгосе и о том, что если когда-нибудь им вместе нужно было бы пойти на концерт Мерилина Мэнсона, то, похоже, это уже кранты, а этот парень — дело переходное и случайное, дочка же поступит в университет, там, именно там, встретит серьезных людей, и все вновь повернется с головы на ноги. И только не надо говорить, что и сам когда-то он был таким же, поскольку люди нисколечки друг на друга не похожи, так было когда-то, когда люди вырастали из одной и той же почвы. Теперь же любого Господь высеивает где угодно.

Михал ожидал намного беспокойнее. Поступила SMS-ка, которая его дико разозлила. Малгося, у которой имелись подруги, в его глазах была столь же нереальной, что и антилопа, ходящая на свиданки с гепардом. Парень выругался, стукнул кулаком по столу и отстучал ответ, что в таком случае он подождет, а если не дождется, то приятной гульки, девочка, жизнь у нас всего одна. Ведь все равно же не придет. Приятельницы — они как болото, затягивают до самого утра. Он чувствовал, что изменился неотвратимо. Теперь он уже не мог быть один, все его раздражало, а более всего — невыносимая новизна подобного состояния. После детдома одиночество было для него развлечением и хлебом насущным — только когда он был сам, мог ходить голяком или в одной майке, есть пальцами, а потом еще и колупаться в носу. А хотя он и ел, и колупался, радости в этом не находил. Успокоение он пытался найти в мечтательности: Михал пялился в окно, в экран компьютера и на книжную страницу, только буквы никак не желали складываться в слова, а слова — в предложения. Все вокруг только усиливало раздраженность: музыка из-за стены, отсутствие музыки, игра, кинофильм, муха, наяривающая обороты вокруг лампы. Михал сидел в тишине и одиночестве, стуча кулаком по столу.

Он решил напиться. Ожидание Малгоси само по себе было замечательным предлогом, о чем знал и Томаш, который, точнехонько в тот самый миг, когда Михал открывал бутылку «пяста»[69], трясущимися руками засыпал лед в два пустых стакана.

Михал ждал, прекрасно зная, что выглядывание Малгоси — это всего лишь эрзац ее присутствия, так что лучше уже злиться и пялиться в окно, чем заснуть, потому что во сне невозможно ожидать. В самом конце, уже после полуночи, он упал на кровать и натянул одеяло на самую голову. В этой темноте парню показалось, что в Святом Вроцлаве вновь звучат какие-то крики, только ведь такое просто невозможно, через пластиковые стеклопакеты ничего не слыхать.

* * *

Телефон все звонил и звонил, а Михалу совершенно не хотелось снимать трубку. Он с трудом выбрался из постели, нашел аппарат, глянул на номер, и тут же в голову пришла мысль, что Малгося в городе, и что за ней нужно поехать. Впрочем, нет — это ее домашний. Парень ответил.

— Где моя дочь?

Михал уселся на матрасе. Начало пятого утра.

— Откуда мне знать?! — рявкнул он в ответ. — Мне казалось, она замечательно развлекается дома с родителями.

В трубке был слышен звук удара. Это Томаш колотил по столу пустым стаканом.

— Дай ей трубку!

— Ее здесь нет.

— Я сказал тебе, давай ее сюда!

Михал подумал — не два и не три раза, прежде чем выбрать самый подходящий ответ. Он его еще и не произнес, но ему уже сделалось легче:

— Знаешь что, отъебись от меня, а если не веришь, иди сам и убедись! Еще раз говорю: ее здесь нет!

Томаш как-то совершенно по-соглашательски хрюкнул и положил трубку, Михал же завернулся в одеяло, удовлетворенный собственной ловкостью; с девушками, подобными Малгосе, никогда ничего плохого не случается. И вот тут до него внезапно дошло, что любое правило существует, благодаря исключениям, сорвался с места, а в квартиру влетел Томаш Венер, в тренировочных штанах и халате. Остановившись на пороге, он сжимал кулаки, тяжело дышал и ничего не говорил.

— Туалет вон там, — показал Михал. Томаш, скорее дезориентированный, чем взбешенный, заглянул вовнутрь. Он оперся плечом о фрамугу, вытер рот. Ладони у него были выпрямленные и застывшие, будто у куклы. Вопреки собственному состоянию, Михал почувствовал веселье.

— Если хочешь, можешь проверить в шкафах, — бросил парень.

Томаш возвратился в комнату. В шкафах он не проверял.

— Ты, говнюк, свиней я с тобой не пас, — прошипел он.

— Не смею спрашивать, с кем уважаемый пан пас, но ужрались вы замечательно, — тут же заявил Михал. Томаш побагровел, бросил гневный взгляд на парня, но, похоже, понял, что с ним не справится.

— Где моя дочка? — Изо всех сил он пытался казаться спокойным.

— Здесь ее нет.

— Хватит слов. Ведь уже светает.

Михал свалился на офисный стул.

— Она у подружек, выслала мне SMS-ку, — протянул он свой мобильный. — Если хочешь, прочитай сам.

Томаш протянул было руку, но тут же отвел ее.

— У каких таких подружек?

— Есть какая-то парочка. Похоже, она спит у них.

— Ты ей звонил?

Михал отрицательно покачал головой. Он старался не глядеть на Томаша, поэтому пялился в окно. Дождь барабанил по стеклам изо всех сил.

— А я не могу дозвониться, — в голосе Томаша прозвучал испуг. Он снова опер губы и щеки. Михалу этот жест, равно как и стеклянные глаза, был известен — этот человек смачно пил целую ночь, а теперь уже не может.

— На мой звонок ответит, — заявил он. Он нашел номер, широко усмехнулся, но тут на лицо надвинулась тень, и улыбка превратилась в гримасу. Михал позвонил снова, потом, отложил телефон, отказавшись от намерения. Его лицо было уже серьезным.

— Наверное спит.

— Как же.

— Начало пятого. Она предпочла лечь спать, чем возвращаться в такую погоду.

Михал закурил. Увидав, как Томаш водит взглядом за пачкой сигарет, спрятал ее в карман.

— Она могла вернуться на такси.

— Она не может позволить себе кататься на такси, — Это прозвучало как обвинение.

— А ты что, не мог ей дать?

— Думаешь, я плачу твоей дочке?

Какое-то мгновение казалось, что Томаш прыгнет на Михала, но он только выпучил глаза, повернулся и рванул дверь так, словно желал вырвать их из рамы. В квартиру проник мутный свет из коридора, создавая впечатление, будто бы у Томаша выросли крылья.

— Если она не вернется, я приду сюда. Обязательно!

— Да ты что! — буркнул Михал. — Ты же уже пришел.

* * *

После того он уже не заснул. Светало. Михал чувствовал себя так, словно только-только пробило полночь, а он вернулся с гулянки, в связи с чем, как и после каждой гулянки, он развел таблетку магния, уселся за компьютером и начал наводить порядок в собственной голове. Только долго так он не выдержал. Позвонил снова. Телефон был отключен. «Наверняка спит, — подумал он, — для этой девицы утро начинается в два часа дня. А точнее, — досказал мысль, — весь день для нее утро». Он неоднократно перечитал сообщение, пришедшее вчера вечером, ломая голову над тем, а не складываются ли содержание, ошибки, переключение между прописными и заглавными буквами в некий секретный шифр. Он понятия не имел, кто такие Беата с Люциной, и настоящие ли это девчонки, а не место, адрес, дорога к Малгосе.

Ему вспомнилось, как они разыскивали друг друга по Вроцлаву. Ну да, вся штука может заключаться именно в этом. Михал недовольно засопел, перепуганный перспективой вроцлавских утренних часов, поисков соплячки неизвестно где, исключительно ради ее собственного развлечения. Не без колебаний, он набрал домашний телефонный номер Малгоси. Трубку снял Томаш.

— Вернулась?

Треск, длинные гудки. Выходит, что нет.

Михал выбежал из своей квартиры, но еще перед лифтом сотовый раззвонился. Малгосин домашний номер.

— Михал? Михал? — голос Анны дрожал.

— Я отправляюсь ее искать.

— Как звали тех девушек, к которым пошла Малгося? — шепнула собеседница. Где-то вдалеке бурчал Томаш.

— Толком и не знаю. Люцина и какая-то другая. Беата?… Да, Беата.

Подъехал лифт.

— Откуда она могла их знать?

— Не имею ни малейшего понятия. По старой школе, по пивной… Может, это из класса?

— Михал?

Парень открыл дверь. В их доме лифт не был автоматическим.

— Да?

Голос в трубке был почти неслышимым.

— Михал, ты меня еще слушаешь? Я страшно боюсь.

* * *

Томаш стоял перед воеводским полицейским управлением. Если говорить честно, он трясся, шатался и опирался на коричневые колонны: холодные, грязные и никому не нужные, как, по мнению самого Томаша, полицейские во всем свете. Он закурил, хотя и не следовало, раскрыл зонт и пошел, куда глаза глядят, через трамвайные пути. Томаш Бенер прошел через множество унижений и неприятностей, но вот полученный в полицейском управлении опыт был чем-то совершенно новым. Никогда ранее не чувствовал он себя совершенно невидимым и, в связи с этим, никому не нужным. Вот, сначала говнюк, теперь мусора. Где ты, Малгося?

Все, что он видел в управлении, слилось в одну картину. Людей приходило сюда столько, что полицейские не справлялись даже с тем, чтобы разводить руками. Непрерывно звенел телефон, если же кто-нибудь из работавших здесь поднимал трубку, можно было до секунды угадать, когда чертово устройство раззвонится снова. Все здесь походило на сумасшедший дом — полицейские бегали по различным этажам, размахивали руками, кричали и застывали в ступоре. Переступив порог учреждения, Томаш увяз в толпе, сквозь которую упрямо пробивался чуть ли не три часа, а когда он кричал: «потерялась моя дочка, у меня потерялась дочка», те из собравшихся, которые не глядели с сожалением, взрывались нервным смехом.

Он толкался и толкался, когда же это не помогло, начал звонить по знакомым. Он набирал номер за номером и перестал лишь тогда, когда до него дошло, что каждый второй из собравшихся здесь как раз набирает номер дядюшки прокурора, соседа верховного комиссара и сына уличного бордюра. Томаш ждал, злился, ведь он привык к тому, что это его ожидают. Но когда его наконец запустили в комнатушку, несколькочасовое ожидание съежилось до одной секунды.

Мусор наверняка очень хотел походить на Мэла Гибсона из «Смертельного оружия» — у него были удлиненные вьющиеся волосы и рубашка в клетку, вот только губы его казались органически неспособными сложиться в улыбку. Поначалу он заявил, что от исчезновения должны пройти полные сутки, о чем должен знать каждый, поскольку об этом долдонят в каждом полицейском сериале, после чего туг же добавил: ладно, все в порядке, поглядим, чего можно сделать. На этом он закончил и поглядел на двери.

Вот тогда Томаш Бенер вышел из себя, встал где-то в метре от хозяина кабинетика и произнес приблизительно следующее:

— У меня пропала дочка. Мы живем как раз напротив этого проклятого жилмассива. А вы меня совершенно не слушаете. — Тут он замялся, но продолжил: — Я всего лишь обычный гражданин. Врач. И я знаком с множеством обычных граждан, которые этого так не оставят. Вы меня понимаете? Мне бы хотелось, чтобы вы меня хорошенько поняли.

Славянский вариант мрачного Гибсона указал Бенеру на стул, и Томаш уселся. Полицейский оперся локтями о столешницу.

— Я вам кое-чего скажу, а вы передадите это другим обычным, озабоченным гражданам. Я и сам желаю, чтобы меня правильно поняли. Видите ли, лично я вам сочувствую. Мне очень хочется вам помочь, и даже если этого не видно, мне хочется, чтобы вы мне поверили. Я прекрасно понимаю, что вы никак и ничем не можете мне помочь, но я был бы весьма благодарен, если бы вы мне не мешали.

Томаш открыл рот, только полицейский не позволил ему взять слово.

— Первые пропажи случились три недели назад. Их число растет в геометрической прогрессии, пан врач, и последние дни — это несколько сотен случаев. Обратите внимание, ежедневно. И потому вы мне не помогаете, — туг он потер глаза, — потому что на самом деле я ни черта не знаю и не готов вам ответить.

— То есть, вы хотите сказать, что не станете разыскивать мою дочку? — спросил Бенер, на сей раз более перепуганный, чем взбешенный. А польский Мел Гибсон с губами, похожими на перевернутую вверх дном байдарку, сочувственно поглядел на него, поднялся и открыл дверь.

— Нет. Это означает, что мы приложим все силы, — меланхолично произнес он.

Томаш Бенер вышел. Но потом вернулся из коридора. Теперь он был похож на мальчишку, до которого только что дошло, что он не родился в золотой рубашке, но в крови и слизи вышел в грязь этого мира.

— Но ведь хоть что-то сделать вы обязаны, — просопел он. У него кружилась голова. — Сейчас я говорю даже не о дочке, но вообще, понимаете, пан офицер? Это место не может вот так оставаться. Нужно как-то это решить. Нужно.

Полицейский кивнул.

— Сами увидите, вот с ним мы как раз разберемся.

«Вот с ним мы как раз разберемся, вот с ним мы как раз разберемся…» — повторял Томаш, удаляясь от воеводского полицейского управления по холодному дождю, от лужи до лужи, расталкивая людей словно кегли в боулинге, безнадежный и одинокий. Он понятия не имел, что делать дальше, куда идти, вести поиски или подождать. Потом люди говорили, что во Вроцлаве объявился очередной псих, поскольку никто в здравом уме не усядется на поребрике, сунув ноги в воду, которая забрызгивает ему одежду и лицо, и застынет в такой вот позе, даже не плача, а только глядя в пространство, раскладывая окружающий мир на частицы и складывая заново. Люди подобные вещи видят, мне об этом известно.

* * *

Кабан пропал, и я ужасно за него беспокоюсь. Ведь он последний из моих зверей. Сомневаюсь, чтобы появились какие-нибудь новые. Птицу и пса я уже оплакал и ужасно жалею, что у меня нет ни семян, ни саженцев; тогда бы на память о них у меня были бы деревья, и не только в память о них — я бы высадил еще три: в память Михала, Малгоси и Томаша Бенера. И я бы делал вид, что теперь они со мной, точно так же, как я и сейчас обманываю самого себя, будто бы какая-то частица пса и птицы обращается ко мне из темноты.

* * *

Михал обнаружил нужный след, только не смог его надлежащим образом использовать. Закончив разговор с Анной, он прошелся по всему массиву, выкрикивая имя Малгоси. Но та не отвечала, хотя, в этом у меня нет ни малейших сомнений, могла его слышать. Охваченный чувством беспокойства, Михал пробежался по всем тем местам, в которых они выслеживали один другого, даже в зоопарк съездил, но никто — ни билетерша, ни охранник, ни слон — не видели девушки, хотя бы похожей на Малгосю. Больше всего он испугался, когда до него дошло, что он не один такой. Десятки вроцлавян прочесывали город, призывая своих близких по закоулкам и паркам. Михал жалел, что не размножил фотографии Малгоси, а не сделал он этого лишь потому, что у него ни одной и не было. Люди, разыскивающие собственных близких, обменивались снимками, на которых маркерами дописывали номера телефонов, имя и фамилию. У каждого была целая пачка таких фотографий.

Так Михал блуждал часов до двух дня. Он упросил Анну позвонить ему, если Малгося вернется. Со своей стороны, он пообещал сделать то же самое, но, сидя над чашкой кофе и собираясь с мыслями, он перестал верить, будто бы такое когда-нибудь произойдет. Рядом сидели такие же: люди с каталогами фотографий, почерканными планами города, диктофонами и цифровыми фотоаппаратами. Они молчали и пытались не глядеть один на другого. Михал не понимал, как такое вообще возможно. Уж лучше пялиться в лицо чужого человека чем в собственный мобильник. И то, и другое молчит.

Озарение пришло совершенно неожиданно. Ну как же он мог так сглупить?! Беата с Люциной, он же знал их обеих, ведь он же преподавал им историю! И даже ругался, что в этом прекраснейшем из миров очутились люди, способные — самое большее — представить на собственной роже всю линейку продукции Avon. Ну да, ну да, радовался Михал, те самые две дурные сучки, наверняка они. Найти их было просто. Вошел на сайт Одноклассников, записал номера. Позвонил он из «Зеленого Петуха».

— Ясен перец, что я ее видела, петушок, — сообщила Люцина. — В начале одиннадцатого мы посадили ее в такси. Поехала она к себе. Что это была за фирма? А откуда мне знать. Она сама звонила. А так было темно, не помню.

— Поехала, к себе поехала, — сообщила Беата, когда Михал дозвонился ей. — А чего случилось? Да что ты говоришь?! Господи Иисусе! Господи! Ты где сейчас? Позвони мне. Вскоре. Если до вечера не найдется, звякни, мы поможем искать. Объявления расклеим, где только будет можно. Ты так сильно не беспокойся. Сейчас много людей теряется, так никто и не говорит, что они не найдутся.

Девица отключилась, оставив Михала остолбеневшим. Он уже сделал все, что только мог, в связи с чем начал все сначала. Он прочесывал пивнушки, какие-то забегаловки с вьетнамской жратвой, парки, грязь и оба моста. Он даже обыскал садово-огородные участки, продираясь сквозь толпу, высматривая среди торговцев, палаток и временных будок с едой. Он заметил, что большая часть ограждений была снята, явно затем, чтобы кочующие могли в полной мере почувствовать себя одной обезумевшей семьей. Михал развернулся, осторожно обошел весь Святой Вроцлав. Он глядел, и ему казалось, будто бы черные стены пульсируют таинственной жизнью. Внутри перемещалось нечто огромное. Он ушел.

Самыми паршивыми были телефонные звонки. Как только мобилка начинала жужжать, сердце Михала подступало к горлу. Он отвечал… и сердце ухало вниз, словно шмат мяса.

— Ты нашел ее? — это была Анна.

— Нет. Ничего. — Только это и мог он сказать.

— Томаш тоже еще не вернулся, — шепнула мать Малгоси.

* * *

Комендант Роберт Януш Цегла принимал самое важное решение в собственной жизни. Делал он это с радостной надеждой получения лавров героя и различных выгод повышения по службе, включая возможность усесться в кресле полицейского коменданта всей страны. Решение уже было принято, но Роберт Януш Цегла не мог сдержать дрожи в руках.

Он занимал просторную служебную квартиру в Лиготе. Официально у него были три комнаты, но только жена Цеглы, дети Цеглы и сам Цегла знали о существовании четвертой комнаты, выкроенной из чердачного помещения во время ремонта. Понятное дело, уже само расположение окон говорило о том, что в квартире Цеглы чего-то не сходится. Люди шепотом обменивались слухами о таинственной комнате, куда свозят заключенных, которых комендант пытает до смерти, или о девочках, которых он там содержит, не выпуская годами, а когда они вырастают — убивает и прячет под полом. Комендант эти истории знал.

Он вошел в тайную комнату и повернул за собой ключ. Тайн у него было множество, но раскрытия этой единственной он опасался. Цегла облегченно вздохнул. Сейчас он обретет покой. Полицейский оттер пот со лба и подошел к стоящему посреди помещения мольберту, смешал краски и взялся за завершение картины. С каждым очередным движением кисти, руки коменданта дрожали все меньше, мазки делались более уверенными, и Роберт Януш Цегла писал именно то, что хотел. Во всяком случае — пробовал. Картина представляла Святой Вроцлав именно таким, каким он сам его запомнил.

Очень многие полицейские занимались творчеством: они ваяли, писали стихи, в Кракове жил один лейтенант, издавший даже несколько томиков собственных рассказов в стиле «макабр»[70]. Цегла знал их и ценил. Организовывались выставки, посвященные творчеству полицейских, и Цегла жалел, что никогда на подобной не выступит. Мучившее его противоречие было неразрешимым: комендант не мог жить без живописи, и вместе с тем знал, что малюет ужасно. Он был органически не способен передать основные пропорции, детей рисовал крупнее, чем взрослых, при смешивании красок вечно выходила какая то «детская неожиданность». Но по-другому успокоиться он никак не умел: не помогали ни сигареты, ни водка, все достижения в спорте и тире ничего не стоили. Но ему было известно, что даже в самый паршивый момент, в случае необходимости принятия самого сложного решения достаточно взять в руки кисть, и покой возвращался. Комендант Цегла знал, что после часа занятий живописью он заснет каменным сном и даже не подумает о том, что должно случиться завтра.

Под его кистью рождался Святой Вроцлав. Завтра, повторял про себя Роберт Януш Цегла, завтра все изменится. Кто-то должен внедрить порядок. Поставить на все и даже больше: рискнуть самому и ни с кем не делиться. Кто-то обязан. Нехорошо что-то во Вроцлаве. Город требует знамения перемен. Завтра. Завтра…

Он отодвинулся от мольберта. Спокойствие вернулось. Цегла сделал еще один шаг назад и поглядел на висящие на стенах картины, каждая из которых плотно прилегала к другой, и на целые кучи холстов, выставленных в углу. Комендант Цегла писал исключительно Святой Вроцлав. Делал он так уже почти десять лет, хотя, когда только начинал, микрорайон на Костюшко был совершенно обычным. Он не знал, почему так делает. Но знал — что так надо.

* * *

Пустота была невыносимой. Михал чувствовал, что задыхается. Он только-только присел, а уже хотел вновь отправиться в город на поиски. Вот только он понятия не имел, куда следует идти, когда же он поднимался, что-то парализовало его и валило на стул. Все время его не покидало впечатление, что Малгося стоит за спиной. Или зовет его откуда-то из темноты.

— Где ты? — спросил он сам себя.

Парень сражался с желанием напиться или выкурить трубочку, но всего лишь уставился на нее, как будто бы дымчатое стекло могло скрывать ответ. Малгосе, где бы она не находилась, он был нужен в трезвом уме.

В двери постучали. В дверях стоял Томаш. В квартиру он не прошел до тех пор, пока Михал его не пригласил.

— Что тебе известно? — спросил отец Малгоси, усевшись на матрас.

Михал рассказал, как он прошел по городу, как проверил все места, где они с Малгосей встречались. Вспомнил он и про разговор с девицами.

— Нам нужны фотографии. Много фотографий, — сказал он под конец. — Люди обмениваются ими.

— Ты идиот или только строишь из себя такого?

Лицо Михала окаменело.

— Эти две девицы… — продолжил Томаш. — А ты не усечешь правду, даже если она тебя за задницу укусит.

Михал не отвечал, Томаш перебирал снимки.

— Моей дочке девятнадцать лет. Я видел ее дружков, одноклассников, таких как ты, но чаще всего — еще худших, чего за комплимент тебе принимать не стоит. Но за все эти годы я ни разу не видел ни единой подружки. Они не звонили даже для того, чтобы узнать, что задали, и если уж быть откровенным, моя дочь всегда называла их «пёздами». Так что не говори мне, будто бы тут ничего не воняет, когда у каждого нормального человека отваливается нос.

— Каждый нормальный человек перед тем поделился бы подобной информацией, — спокойно ответил на это Михал.

— А вот это уже как раз не твое дело.

— Знаешь что, — склонился Михал над Томашем, — мне так кажется, что ты целый день ходил-ходил, тебе ничего не удалось, и теперь ты из себя умника строишь.

Томаш протянул руку, как бы пытаясь схватить Михала за горло. Потом застыл.

— У меня складывается впечатление, что мы не помогаем друг другу. Следовательно, не помогаем моей дочери, — произнес он в конце концов. — Ты расслышал вообще, что я сказал.

— Девицы.

— Ты им преподавал. Тебе известно, где они живут? Где их можно встретить?

Прошло какое-то время, прежде чем до Михала дошел смысл вопроса.

— Ну, мы же их не убьем, — сказал он, поскольку блеск в глазах Томаша ему совершенно не понравился.

— Полиция разыскивает массу других людей. Я не хочу, чтобы хоть с кем-то случилось что-то нехорошее. Но самое главное — моя дочь. Мы обязаны ее найти, понял? Может тогда и покажешь, стоишь ли ты чего-нибудь.

А мне глубоко по барабану твои мнения, подумал Михал, но вслух ничего не произнес. Еще не было десяти вечера. Он проверил свои школьные заметки, вызвал в памяти лица Беаты и Люцины. Да. Он знал, где их можно было найти.

— Только ты следи за мной, чтобы я не сорвался, — сказал он Томашу.

— Ну, — открыл тот дверь, — а ты за мной, чтобы я не пересолил.

* * *

Девицы сидели в «Новокаине»[71], седьмом из баров, которые они посетили этим вечером. Томаш остался снаружи.

Михал заметил Беату с Люциной сразу, но прошелся вдоль всего зала, как будто бы искал кого-то совершенно другого, и, только на выходе, перевел взгляд на девчонок, изобразив удивление. Люцина усмехнулась ему, Беата опустила глаза, но тут же их и подняла.

— Как там Малгося? — спросила она. — Нашлась?

Михал посчитал эти слова приглашением присесть за столик. Он снял куртку жестом человека, у которого масса свободного времени, и заказал тридцать граммов абсента.

— Нет. Только все эти поиски мне уже поперек горла.

— И ты не беспокоишься за нее? — в голосе Беаты можно было услышать нотку озабоченности.

— Понятное дело, беспокоюсь. Женщины всегда приходят и уходят, и это печалит.

Он уже выбрал. Беата тоже выбрала. Михал издавна знал, что из двух сидящих в заведении девиц всегда следует выбирать ту, что некрасивее. Еще он знал и то, насколько важно молчание. Умеющий слушать тип — это самородок. Беата начала с Малгоси и того, как много людей без вести пропало за последнее время.

— Такая милая девочка была. Очень тихая, но всегда у нее имелось собственное мнение. И она умела не навязываться с ним.

Умная, тихая — ее слова были словно вопросы. Так что Михал подтвердил их и тут же стал их отрицать. Ну да, Малгося была милой, умной и просто прелесть, но Малгоси то уже нет, а он совсем даже не верит, чтобы девушка желала вернуться.

— Мы много разговаривали об этом. Она говорила, что желает уехать, и чтобы я не удивлялся, если когда-нибудь ее не будет рядом. Поначалу я был удивлен и даже перепуган, а сейчас до меня дошло. Она уехала в Ирландию. Вот, правда, ее отец сходит с ума.

— Он звонил нам.

— Знаю, знаю. А меня он чуть не убил. Страшный человек.

Беата пихнула Люцину под столом, и та туже начала пить быстрее. Михал это заметил и улыбнулся, поднеся к губам рюмку с абсентом. Он поднес Беате огонь, та курила «вог», а поскольку девушка замолчала, разговорился он сам. В первых трех предложениях он хвалил Малгосю, чтобы в четвертом повернуть все с ног на голову. Вот он и говорил, что Малгося была умной, начитанной, частенько говорила что-то забавное, но бывало и такое, что она замыкалась в себе и выходить из себя не желала. Она обожала смеяться, так что они вместе могли хохотать часами, а потом — без всякого повода — она вдруг начинала рыдать, и вообще… Беата, скорее всего, потому что заслушалась, не заметила, что лицо Михала постепенно каменеет, а голос начинает заламываться. В конце концов, он совсем уже замолчал, а Люцина оставила их двоих. Парень проводил девушку взглядом.

Заметил он и стоявшего в тени Томаша. Пойдет за ней или нет? Отец Малгоси сделал шаг, но остановился. Точно так, как они и договорились: Помни, которая выйдет — можно проигнорировать. Подожди» — Так говорил Михал, когда они расходились.

Парень дал себе еще минут тридцать, в течение которых выпил еще одну порцию абсента, выкурил «вог» и следил за тем, как тело Беаты расслабляется, чтобы приклеиться к нему. Вдвоем они уже не говорили о Малгосе — Михал вспоминал свои экзамены на аттестат зрелости, заверяя, что столь замечательное — как Беата — создание сдаст их на одни шестерки, затем почесал язык о том же, что и все — какая ужасная эта погода, никогда еще подобного не было, ну и — естественно — о том, что же такое этот пресловутый Святой Вроцлав.

— Сама я не знаю, но этого места боюсь, — Беата изо всех старалась, чтобы ее прижали к себе.

— А мне кажется, что никаких причин нет. Все только и говорят об этом месте, но мне кажется, беспричинно. Я же там живу рядом и — знаешь что — если бы не та банда психов, что собралась вокруг, я вообще не обратил бы внимания. Разве он чем-то мешает? Вот я точно так же могу поехать в институт, выспаться или посидеть с красивой девушкой, — тут Михал сглотнул слюну, — остается лишь надеяться на то, что люди, живущие в середине, в том самом Святом Вроцлаве, жизнью довольны.

Момент он почувствовал только так, то ли по часам, то ли по покрывшимся поволокой глазам Беаты. Самое времечко пойти куда-нибудь еще, где можно потанцевать и даже хорошенько подрыгаться, — сказал он, — ну или разве что ты желаешь здесь и упокоиться. Беата только покачала головой, так что ответ следовало вычитывать из этого жеста.

Михал пустил девушку вперед, но когда они свернули, тут же с ней поравнялся, идя со стороны дома, он взял Беату под руку. Так они прошли метров сто. Моросил дождик, и Михал извинялся, потому что, конечно же, следовало взять такси. Голос его сделался жестче, что Беата отметила, но, прежде чем подумать, а что же это может означать, двери стоящего автомобиля открылись, и Михал, не церемонясь, затолкал девицу в салон.

* * *

Остановились они за новой фабрикой по очистке сточных вод на Янувке. Дождь затмил отдаленные городские огни. Михал вытащил дезориентированную Беату и пихнул ее в объятия Томаша, затем достал гигиенические салфетки, смочил слюной и протер ладони. Девчонка покусала его и поцарапала.

— Где моя дочь? — спросил Томаш.

Беата что-то пискнула. Томаш повторил вопрос. Девица разнылась на всю катушку. Тогда старший мужчина оттолкнул ее и тут же дернул за руку. Беату развернуло. Томаш ударил ее по лицу. Та упала, но сразу же сорвалась с мокрой земли и вслепую помчала по дороге. — Бляаа… — вырвалось у Михала. Томаш догнал девчонку первым, свалил ее на землю и прижал коленом. Он тяжело дышал. Его лицо над ее лицом.

— Где моя дочка? Где моя дочка? — Тут он вытащил из кармана темный скальпель. — Скажи, или я тебя порежу.

Он еще не успел поднять руку, как на него налетел Михал, сбросил с Беаты, выбил лезвие из руки и пинком послал его в темноту. Беата с трудом поднималась. Томаш поначалу стоял на четвереньках, а потом прыгнул. Михал уклонился, затем приложил по морде раз и другой, пока доктор не пришел в себя. Теперь он стоял, сжимая кулаки. Он еще раз хотел атаковать Михала, но на сей раз ему не хватило смелости.

Беате каким-то образом удалось подняться.

— Просто скажи: что вы с ней сделали… Скажи, и я отвезу тебя домой. Куда захочешь, — сказал Михал.

Девица плакала, она не могла выдавить из себя ни единого слова. Сначала от страха, но потом голос ее изменился, и она повисла на шее Михала. На все это пялился Томаш — будто баран, которому на голову свалилось что-то тяжелое.

— Мы отвезли ее, — удалось сообщить Беате между всхлипываниями, — прошу простить… я ужасно виновата…

— Куда? — рявкнул Томаш.

Девица вновь разрыдалась.

— В то ужасное место.

Томаш взвизгнул, прыгнул и упал, поскольку Михал отпихнул его.

— Зачем ты это сделала?! — орал отец Малгоси, а Михал обнял Беату рукой, провел к машине. Там он вытер платком ей слезы и ждал, когда девчонка успокоится.

— Если не хочешь меня больше увидеть, помни об одном: Ни слова! Никому! В особенности, этой своей подружке. Если ты нас выдашь, мы выдадим тебя. Сейчас весь город на краю нервного срыва, так что за тебя никто не заступится.

Михал сел рядом с Беатой. Томаш, не говоря ни слова, включил зажигание. В течение всей обратной дороги он не отозвался ни словом. Автомобиль остановился возле указанного Беатой дома, и они еще долго ждали, когда девица пожелает выйти. Перед тем, как открыть дверь, она шепнула на ухо Михалу нечто секретное. Очень тихо. Настолько тихо, что сейчас я и не знаю, услышал ли тогда Михал что-либо.

Они оставили ее. Беата глядела, как машина сворачивает на перекрестке — если не считать Малгоси, самая одинокая девчонка во всем Вроцлаве. Она так никогда и не узнала: была ли сцена на Янувке неподдельной или разыгранной.

* * *

Томаш стучал кулаком по приборной панели, а Михал орал на него с заднего сидения. Их никто не слышал только лишь потому, что поблизости никого и не было — остановились они возле бетонного стадиона, между школой и четырехэтажными жилыми домами. Выл ветер.

— Я мог бы и сам идти! — кричал Томаш.

— Идти. Ясен перец. Пойти мог бы, но, скорее, не поехать. Ничего удивительного, что дочь тебя ненавидит.

Томаш перестал лупить в панель.

— Откуда тебе это известно?

— Это и слепой заметил бы. Томаш, ты старый придурок. И это знают все, кроме самого тебя.

— Выматывайся!

Вместо того, чтобы уйти, Михал закурил. Дым он выдувал в сторону переднего сидения. Выкурил половину сигареты и только потом, не сказав ни слова, вышел. Томаш видел его исчезающий в дожде сгорбившийся силуэт. Он хотел врубить зажигание, но стиснувшие ключ пальцы не шевелились, или это ключ не желал проворачиваться, хотя Томаш злился и дергался. Все это длилось до тех пор, пока из темноты, дождя, всей этой вроцлавской херни не появилась знакомая фигура с промокшей, погасшей сигаретой в губах. Томаш открыл дверь.

— И что нам следует делать? — спросил он.

Михал пригладил мокрые волосы, поглядел на собственное отражение в зеркальце. Глаза у него были красные, словно у кролика.

— Поехали туда.

— Люди говорят…

— Люди разное говорят, — сказал Томаш.

— Но никогда беспричинно, — Михал закурил следующую сигарету. Он хотел приоткрыть окно, но старший мужчина его удержал. Не без колебаний, Томаш взял сигарету из пачки младшего.

— Слышал, что сказала та девица. Они ее попросту оставили там, бессознательную, а она уже и не вернулась. Что-то, не знаю — что, задержало ее там. Ты знаешь хоть кого-нибудь, кто бы вообще оттуда вышел? Слышал же, что говорят! Это место всех задерживает.

— Святой Вроцлав, — глухо произнес Михал. — В таком случае, что делаем?

Все слова, мысли и замыслы, еще не высказанные, что клубились в голове Томаша, внезапно застыли и куда-то пропали.

— Понятия не имею. Я не знаю, чем это место является, — признался он.

— Это либо правда, либо ложь. — В голову Михала пришли только эти две возможности. Он рассуждал, а Томаш слушал его, все более запутываясь. — Если все эти россказни врут, тогда в средине действует какая-то хитроумная банда наркоманов, альфонсов или же некая съехавшая с катушек секта. Они каким-то образом одурманивают людей и забирают к себе. Если это так, то, с одной стороны, нам звиздец, ведь до сих пор с ними никто не справился, так что сомневаюсь, чтобы нам как раз повезло, разве что мы из тех, кто не знает, что сделать ничего и нельзя. Возможность вторая — в этом месте имеется нечто, заставляющее, что люди оттуда не выходят…

— Что именно?

— Какой-то артефакт или бездонный колодец. Невероятно.

Оба хохотнули.

— В этом месте нечто действует, — пояснял Михал, — что-то такое, которое сделает так, что, когда мы туда войдем, то захотим остаться. Мы позабудем, зачем мы туда пришли.

— Ты, может, и забудешь, — заметил на это Томаш.

— Не пизди.

Вместо того, чтобы вспыхнуть, Томаш только покачал головой.

— Да, ты более современен, чем я, — признал он.

— Возможность первая. Что-нибудь берем с собой. Какое-нибудь оружие, хотя бы и палки. Кухонный нож. У тебя есть пистолет?

Томаш отрицательно покачал головой и подумал, что если бы имел пистолет, то начал бы колотить рукояткой: раз себя, раз этого молодого умника. За глупости.

— Чего-нибудь найдем, — ответил он вместо этого. — А вторая возможность? Что ты предлагаешь? Беруши?

— Что-то такое, чтобы мы были устойчивы к действию неизвестного. — Михал почесал затылок. Он снова курил, точнее, курили они вместе. — Можно было бы травануться.

— Вот только не надо хохмить.

— Наркотики, — ответил немедленно тот, — а конкретнее — амфетамин. Он плющит тебе мозги, отсекает раздражители. И ты становишься одним сплошным действием. Понял? Если примешь один разик, ничего с тобой не случится. Только я понятия не имею, поможет ли это.

— Малгося тоже была под наркотиками.

— Другими.

— Неважно, — Томаш поглядел на Михала, — искать дочку под кайфом я не отправлюсь. — Он сказал это настолько серьезно, что Михал не протестовал. Воцарилось молчание, один лишь Томаш что-то шептал. И тут лицо его прояснилось.

— Знаю! — чуть громче шепнул он.

После этого он пересел на заднее сидение и начал говорить. Продолжалось это долго, а поскольку Михал не желал соглашаться, повторил свои аргументы, они поспорили, Томаш пояснил еще раз, и снова они поссорились. Томаш говорил, что другого выхода они не найдут, и Михал просто обязан согласиться, разве что он трусит, а если ссыт, то будет лучше, если он останется и не станет морочить голову. Появлялись и другие предложения, но Томаш все время возвращался к этому, первому. Ценное время уходило.

— Ладно, черт с тобой, — сказал наконец-то Михал. — В таком случае, можешь ли ты сказать, где мы в это время найдем работающий секс-шоп?

Они искали, пока не нашли.

* * *

Так что я жду. Жду даже вдвойне, ибо мне хотелось бы знать, что удастся Михалу с Томашем, и, хотя мне и известно, что их история уже исполнилась, той ночью, когда они ездят от одного порнушного магазинчика до другого, я снова с ними: сейчас, именно в этом ударе часов моего одиночества, ничто еще не свершилось. Иногда мне кажется, будто бы я пишу о них и за них же выбираю: их жизнь, их смерть, их обнаружение. Четко вижу я сквозь очки слова, как они протискиваются сквозь толпы альфонсов в поддельной коже, как выскальзывают из объятий проституток, и как один помогает другому. Я знаю, зачем это.

Со мною что-то деется. Знаки распада, словно я был ничем более, как частицей окружающего мира; мира, что выцветает, будто старый слайд. Чем сильнее призываю я то, что случилось когда-то, тем сильнее съеживаюсь. Сейчас, возможно, я мал будто палец.

Я обманываю себя, потому что жду кабана. Без него тишина невыносима, хотя раньше он меня так раздражал, что я его просто ненавидел. И вообще, все мое здесь пребывание — это скатывание в тишину. Я бы и встал, и куда-нибудь пошел, но раз всюду находится «здесь», то никуда я не пойду. Я мог бы закрыть глаза, заснуть, позабыть про кабана, но тогда бы не смог ехать с Михалом и Томашем под стены Святого Вроцлава.

* * *

Туда они добрались, когда ночь постепенно переваливалась в рассвет. На заднем сидении у них имелась сумка из секс-шопа, ножи, бинты, противоболевые средства и другие лекарства, которые Томаш забрал из кабинета или купил в ночной аптеке. Михал же взял с собой жердь, хотя и знал, что не хватит рук, чтобы ее удержать, а еще — веревку, ведь без веревки идти кого-нибудь спасать просто невозможно.

Они не добрались даже до Балтицкой; выскочив с перекрестка, Томаш резко затормозил, съехал на обочину, погасил фары. От удивления глаза у них полезли на лоб. Михал даже застонал. После волны жаркой деятельности пришли холод и отчаяние.

Вокруг Святого Вроцлава мигали десятки красных и синих маячков; полицейские расставляли барьеры; через каждые несколько десятков метров стоял бронетранспортер. Здесь же разворачивались водные пушки, омоновцы, уже со щитами и в шлемах, спихнули толпу на другую сторону улицы. Кто-то орал в мегафон, кто-то дергался в руках полицейских, автозаки отвозили первых арестованных.

Решение коменданта Роберта Януша Цеглы стало реальностью. Полиция окружила Святой Вроцлав сплошным кордоном.

Глава седьмая

Чудо для несчастной

Я гляжу с высоты на свой Вроцлав, хотя все так же нахожусь там же, где и ранее. Сверху льет, а я сухой. Холодно, только я этого не чувствую, я вообще мало чего чувствую, одну только дрожь, но только изнутри, словно бы, рывок за рывком, кожа отрывалась от мышц, мышцы — от костей, а сами кости становились хрупкими, превращаясь в прах. Холод гнездится во мне, так что я гляжу. Тогда мне становится теплее, или это только кажется, будто бы теплее, ведь никуда я не летаю, по крайней мере, с тех пор, как птица сдохла, всего лишь сижу на темную. И из этого мрака проявляется Вроцлав.

Это овал с рваными краями, прорезанный полосами серой реки и оранжевыми дорожками фонарей, между которыми скользят первые автомобили. Рынок все еще сияет, освещен и Тумский остров, выглядящий так, словно его выкрали из мрачной сказки. Но далее все так же темно, жилые районы на окраинах тонут во мраке, и только где-нибудь загорится окно, потом еще одно, и прежде чем темнота перейдет в серость, город уже кипит жизнью. Выезжают серебристые трамваи, а таксисты возвращаются по домам. Выжившие после всенощного гуляния трясутся на остановках, а рядом с ними люди выводят на прогулку собак. Я вижу водонапорную башню, старувку (Старый Город), Польтегор, стадион и здания вокзала — с каждым мгновением все четче и выразительнее. Мрак уходит. Нет. Все не так.

Вместо того, чтобы расползтись, рассеяться, темнота изо всех направлений тянется в сторону черного жилого массива, который, если глядеть на него сверху, похож на гадкое пятно. Только там тьма пропадает, вместо того, чтобы слиться с серостью — она попросту исчезает, поглощенная стенами Святого Вроцлава. А вокруг людской муравейник. Сплошные люди и полицейские, как сказала бы Малгося. Улица отделяет одних от других, а стоят они ровнехонько словно бы они боялись чего-то большего, чем друг друга.

Святой Вроцлав окружен двойным кордоном. Улицы Балтицкая и Жмигродская перекрыты. На Полянке стоят полицейские автобусы и автозаки. Особовицкий мост и Тшебницкие мосты из городского движения исключены. И город давится в пробках. Полицейские катера на высоте Святого Вроцлава патрулируют берег. Везде расставлены барьеры, бронированные машины, сверху похожие на детские игрушки, водные пушечки, кареты скорой помощи, вездеходы, полтора десятка гражданских машин со спецсигналами; палатка, в которой горит свет. Расставленные через каждые пару метров полицейские пытаются стоять ровно, только время самое паршивое. Царит расслабленность. Некоторые отложили щиты и сняли шлемы, кто-то курит, а вон тот пошел отлить среди машин. Люди пьют чай и энергетические напитки из банок. Ежесекундно на землю летит слюна, один ругается, а другой маты сдерживает, но за спины себе никто не смотрит.

А за спинами у полицейских высится Святой Вроцлав. Там нет птиц. Царит тишина. Может показаться — тем более, если глядеть сверху — будто бы в домах вообще нет окон. Все почернело — асфальт, костёл, детский сад, даже фонари. Святой Вроцлав кажется тихим, словно бы ничто там не жило. Но это неправда. Это время самое паршивое — в пять утра уже не слышны голоса пьяниц, трамваи только-только выехали, иногда мелькнет автомобиль, и в тишине звучит шуршание, что-то внутри черных домов перемещается, царапает, стонет — и полицейские это слышат. Потому-то они пробуют разговаривать друг с другом, только исходящий из Святого Вроцлава звук глушит всяческие слова. Страшно туда глядеть, страшно быть здесь.

На буром, вытоптанном побоище, которое еще до недавнего времени было садово-огородными участками, я вижу паломников. Наверняка им хотелось бы выглядеть живописно, но они не могут. Их намного меньше, чем несколько дней назад, первое — по счастью, короткое — столкновение с полицией на пороге Святого Вроцлава некоторых расхолодило, других же послало за решетку. Сейчас, в пять утра, люди спят даже на голой земле. Лишь несколько самых упорных все еще пытается петь. Я вижу разбитые прямо на грядках палатки, мангалы и спальные мешки, в которых люди выглядят словно мумии. Вдоль Жмигродской транспаранты: «ОТДАЙТЕ НАМ СВЯТОЙ ВРОЦЛАВ!», «ВРОЦЛАВ, КОРОЛЕВА ПОЛЬШИ!», «ХРИСТОС ВОЗВРАЩАЕТСЯ!» И так далее.

Подобного рода транспарант, растянутый между двумя палками, внезапно падает. Пожилой мужчина, который держал палку с одной стороны, просто-напросто отпускает ее и уходит. Я вижу, как он шлепает в направлении подворотни, дергает за ручку, звонит, а по причине отсутствия какого-либо ответа ложится на пороге. И тут же засыпает. Я знаю. Пожилая тетенька, что держит вторую палку, проводит его взглядом, беспомощно застывает, у нее печальные глаза, и вдруг рядом тормозит «Ауди сто» — она и выглядит на сотню лет. Из машины выскакивает яппи в костюме стоимостью в три средние ежемесячные зарплаты по стране, оставляет дверцу открытой, он весь трясется. Люди расступаются, а «новый поляк» поднимает транспарант и держит его вместе со старушкой. Толпа делается плотнее. По улице Броневского мчит трамвай[72], один из последних перед блокадой. Его бренчание заглушает песню и Святой Вроцлав. Линия прохожих на миг напрягается. Полицейские бросают сигареты и возвращаются на кордон. Я четко вижу две линии: набухшие, готовые лопнуть и слиться одна с другой.

* * *

Поначалу ей казалось, что прибьет подругу, настолько была взбешенной, потом уже почувствовала лишь жалость к самой себе.

Встретились они на Рынке, Люцина прибыла первая. Сейчас она сидела над стаканом сока и пыталась читать о чем угодно, лишь бы только не о Святом Вроцлаве, что было крайне сложно — журналисты из кожи вылезали, лишь бы чего узнать об этом месте. Мне кажется, слишком уж мы привыкли к скорому решению тайн, нам нравится поскорее знать, кто убил, кто взял на лапу, а кого и отпустили. Тем временем, Святой Вроцлав стоял уже несколько недель, и ничего в нем не происходило. Не вышло из него какое-то чудище, не вышел Иисус Христос; другие жилые районы тоже не начали преображаться, что представляло серьезную проблему — конкретно же всякий, включая и Люцину, беспокоился о том, что так оно уже и останется, просто-напросто, будет место, в которое всегда можно будет войти, но не обязательно выйти, место, которое никому не мешает, которое не проявляет захватнических настроений, которое не высылает армии, и с которым, как бы не старался, нифига сделать невозможно.

Беата появилась поздно, у нее тряслись руки. Она рассказала, что с ней случилось. Выпивать не стала.

— Значит, так ты вывернулась, — ответила на все это Люцина.

— Где-то так.

— Так ничего с тобой и не произошло, тогда чего ты ноешь, а, киска? Или я должна извиниться перед тобой за то, что тебя во все это впутала? Мы же сами этого хотели.

— Я не хотела.

— Да боже ж ты мой, неужели? — Люцина отбросила волосы назад. Сейчас она чувствовала себя не слишком уверенно, я знаю, потому что на Беату она положиться не могла. Та всегда ее обезьянничала, всегда пыталась быть кем-то другим, чем была на самом деле, а Люцина подобных людей не любила. Так что они поглядели одна на другую и вновь были подругами. — Мы выпололи сорняк, — заявила Люцина. — Ну а теперь, может, перестанем уже говорить об этом?

— Меня вывезли в какое-то место очистки, блин, сточных вод. И хотели там убить.

— Не преувеличивай.

— Тебя там не было.

Люцина вздохнула.

— Да никто бы тебе, киска, ничего плохого и не сделал; попугали бы и на том конец; радуйся, что я на тебя не злюсь, ведь я же тоже во все это замешана; ты им сказала? — сощурила она глаза. — Ясен перец, сказала. О других ты ведь не подумаешь. Только о себе родимой.

— Не сказала.

— Все знают, что мы с тобой ходим.

— Но мы же не везде с тобой ходим! Тебе ничего не сделали, так что я радуюсь, что и мне ничего не сделают. А если меня заберут, поплачешь за мной? — Люцина легонько стукнула подругу по лбу и тут же отвела руку. — Подруга, раз я прошу, немножко воображения…

— Мы ее убили.

— Неправда.

— Убили.

— Ну ты и упрямая. Ты чего, нож ей под ребро сунула? Да открой же глаза, никто ее не убивал. Может, она живет там, может, это местечко в самый раз для таких дурочек, как она… Беата, эй, эй! — голос ее прозвучал резко и громко, — ты чего берешь себе в голову?

Беата же загляделась на собственное отражение в оконном стекле. Кости слишком толстые, глаза слишком маленькие, вульгарные губы. Она коснулась рта и подумала, что подобного рода вещи ведь проходят; через месяц-два она совершенно забудет о Томаше, Михале, даже о Малгосе.

— Они вернутся, — соврала она, потому что кололо ее нечто совсем другое. — Сейчас ее ищут, но не найдут. Вот тогда они взбесятся и вернутся за нами. Ты что, забыла, что оттуда не возвращаются?

— Не вернутся. Скоро каникулы. Пусть ищут.

За окном лило, как из ведра.

— Я боюсь за тебя.

Люцина поднялась и крепко прижала подружку.

— Ничего не происходит, — говорила она. — И нечего бояться. А знаешь, — погладила она Беату по лицу, — ты все правильно сделала. Они отправятся за Госькой и пропадут там же, где и она.

— Правильно сделала, — повторила Беата, только это никак не избавило ее от страха. Она знала, что если Томаш с Михалом вернутся, Люцина спрыгнет, смоется, оставит ее одну, а если возникнет необходимость — то и выдаст ее.

* * *

Неутомимый разум Адама привык к обращению в истинную веру, но теперь, когда обращенных стало больше, ему пришлось отвечать на вопросы. Люди нуждались во всех этих ответах, а сам он никак не мог их дать. А если бы даже и мог, то не знал бы — кому, ведь все же одинаковые, особенно теперь, когда уверовали. Господь не обращает внимания на личность. Иногда новообращенные не желали его отпускать. А что он мог сказать? Все слова Адама были ничем по сравнению с одним-единственным дыханием города.

Он тосковал и удивлялся этому. Всегда в его собственной голове был дом, но теперь, в толпе, он тосковал по местам уединения путника, по канаве, дереву, автобусной остановке. По местам, где с ним разговаривали животные, а сам он мог путешествовать, никем не обеспокоенный. Каким-то странным образом ему было известно, что все: начиная с пацаненка и кончая каким-нибудь старым хрычом, знают о нем что-то такое, что сам он, Адам, только предчувствует. Все они чего-то желают и требуют. Он был дорогой, картой, сокровищем, хотя сам он к такому никак не стремился. Эва его не понимала.

Они неустанно кружили возле него — одни и те же лица, позы, фигуры, воистину: одна и та же, только размноженная тень. И один вопрос, только заданный миллионами способов; один ответ, извлекаемый из Адама, только он его никак не высказывал. Он чувствовал себя мешком из кожи. Мешком для чего-то более важного, чем человек. Сердце его стремилось к Святому Вроцлаву. Адам глядел над головами людей, выглядывая таинственного мужчину с монетами, чтобы, раз уж пришел, он сказал: «Хватит, ты должен уйти. Твоя миссия исполнена».

Черный мужчина либо умер, либо позабыл; Адам и не знал, а существовал ли он на самом деле. Сам он знал о себе, что тоскует. И он ходил среди паломников: умерший среди живущих. Ему так хотелось бросить их, сбежать, войти в черные стены, в единственное место, способное успокоить его сердце, оставить весь мир за спиной. Отправиться туда, где нет ни боли, ни голода, а даже если они и имеются, то позволяют о себе забыть.

Каждый день, на переломе ночи, Адам становился перед Святым Вроцлавом, на самой границе между нынешним и вечным, и вечность эту он чувствовал гораздо лучше кого-либо, и он вытягивал руки перед собой. Парень чувствовал покалывание электронов и тепло, словно кончики пальцев были погружены в горячую воду; он щурил глаза, и хотя Святой Вроцлав никак не походил на солнце, он грелся лицом в его тепле. Он застывал так на какое-то время, делал шаг вперед и, стыдясь того, что сделал, падал на колени, прижимал лицо к земле. И молился, а точнее — проклинал:

— Почему так долго? Добрый Боже, Святой Вроцлав, разреши мне уйти отсюда и прими меня к себе.

А Вроцлав ему отвечал:

— Уже вскоре. Иди, спасай людей. Сколько только сможешь. День расплаты близок. Погляди! Он уже стоит рядом с тобой! — в подобные моменты Святой Вроцлав брал в свои ладони исхудавшее лицо Адама Чечары, слезящиеся глаза обдувал горячий ветер, сам же Адам никак не мог взять себя в руки и, трясясь, он падал на землю.

— Сколько еще? — спрашивал он.

— Потерпи. Подними голову. Погляди, где находишься. Встань. Ты справишься, именно ты. Сделай шаг вперед. Нет, только один. И запомни это место. Именно так. Завтра сделай очередной шаг точно с этого места. И таким вот образом мы будем вместе.

Адам покачнулся, словно пьяный, склонился, отошел и упал среди людей. Его уложили в каменном домике с центральным отоплением и ставнями, разрисованными персонажами из мультиков Диснея. Нашелся и врач. Адам слышал затухающий голос Святого Вроцлава: «Помни, в один день — только один шаг».

— Знаю, знаю, знаю, — ответил Адам и уплыл в темноту.

Его слова интерпретировались по-разному. Все знали, что Адаму чего-то известно, потому-то и ходили за ним, расспрашивали, вслушивались в его речи, и среди паломников распространился рассказ о тайне, которая вскоре должна быть открыта. Некоторые говорили, будто бы Солнце погасло, и что новое запылает здесь, в сердце Вроцлава; другие: что никакого всеобщего уничтожения и не будет, мир изменится совершенно незаметно, люди перестанут быть людьми, а дьявол спланирует с неба в железном корабле. Так, болтовня. Но Адаму не давали покоя, и впервые парень подумал, что Святой Вроцлав мог его и обмануть.

Он попеременно сомневался и верил. Каждый день десять-пятнадцать пилигримов направлялось в сторону Святого Вроцлава. Некоторые бежали. Другие шли прогулочным шагом, ползли, продвигались на коленях или подпрыгивали. Все они исчезали среди домов. Не возвращались. Адаму очень хотелось отправиться за ними. Терпеливость — это не добродетель, она словно вши, ее у него было сколько угодно. Каждую ночь отправлялся он на то же самое место и делал очередной шаг. Вообще-то, он немного обманывал, поскольку шаг был больше походил на шпагат. А потом появился кордон. Адам хотел было броситься на дубинки, но люди его оттащили.

С тех пор он только сидел на тротуаре по-турецки и глядел. Один раз в него выстрелили резиновой пулей, он не понял, за что. Адам перестал спать и только пялился на черные дома за спинами полицейских. Он рассчитал расстояние: пытался честно, а вышло оптимистически. Каждую ночь он делал про себя очередной шаг.

— Нет ни стен, ни ворот, ни помех, — обращался к нему Святой Вроцлав сквозь дождь, — ожидание не зло, если чему-то служит. Ничего не изменилось. Ежедневно — один шаг. Ты обязан ждать и высматривать знак.

— Что будет знаком? — спросил Адам. Пилигримы уставились на него, а унтер с другой стороны улицы приказал заткнуться. Только он не мог заглушить голос Святого Вроцлава, звучащий в голове Адама. Голос сообщил:

— Их будет двое.

Адам ждал.

* * *

Томаш, который до сего времени считал, будто бы все можно купить, переживал разочарованность окружающим миром. Если бы только где-нибудь существовал океан водки, а в нем Марианская Впадина, заполненная спиртом, который был способен растворить тот облом, что встретил Томаша Бенера! Речь шла о моральном состоянии всего света. Но оно исправилось в самый неожиданный момент.

Все можно купить — если бы Томаш вновь народился на свет, эти слова он произнес бы первыми. Устройство делишек, подмазывание, обмен услугами вписаны в истинных поляков так же как пьянство и упоминание Матери Божьей ченстоховской. Из взаимных услуг и знакомств он выстроил планы для всех близких. Для Малгоси имелись ходы на четыре факультета в Университете, но теперь Малгоси уже нет. Нет, и наверняка уже и не будет.

Сначала тот полицейский. Он стоял на самом краю тротуара и, похоже, сам боялся. То было в первую ночь установления кордона. Они с Михалом не знали, что делать. Полицейские отталкивали людей, угощали дубинками, упаковывали в автозаки. Толпа разбегалась. Оставалось только ожидать и курить. Михал хотел пробраться с другой стороны.

— Успокойся. Я покажу тебе, как делаются подобные вещи. Нужно только немного подождать, — сказал ему Томаш. Так что они ждали, невыносимо, потому что в тишине. Полицейские из кордона разбирались с наиболее агрессивной частью паломников, а Томаш вытер лицо платочком, глотнул воды, сунул в рот мятную таблетку.

— Я с тобой, — предложил Михал. Томаш отрицательно покачал головой.

— Ладно, можешь идти сзади, — согласился он наконец, — только не говори ни слова.

Они пошли. Михал ничего не говорил, за то глядел и слушал, стоя шагах в десяти сзади. Томаш подошел к офицеру, шагами ксёндза, который как раз идет проверить, сколько там осталось на подносе денег. Полицейский, похоже, догадался, с кем имеет дело, потому что надел на лицо маску болезненного сочувствия, неохотно пожал протянутую руку.

— Что тут происходит? — спросил Томаш.

— А пан не знает?

Тот отрицательно покачал головой. Пауза. Томаш скорчил мину, как будто бы у него случился заворот кишок, и полицейский уже понадеялся на то, что нежелательный незнакомец уйдет. Томаш остался, и весьма подробно рассказал о том, кто он такой, и как его уважают люди. Он протер очки и вздохнул, указав на черный дом за спиной полицейского.

— Там моя дочка. Ее отнесли туда позавчера.

— Кто отнес?

Томаш вздохнул.

— Пан офицер, мне попросту необходимо туда войти.

А «пан офицер» тут же широко улыбнулся, и совсем не потому, что он был всего лишь сержантом. Беседа обрела смысл, и теперь ее можно было закончить.

— Туда никто не пройдет, — сообщил он.

— Но вы ее разыскиваете? Разыскиваете там всех пропавших? — допытывался Томаш, хотя все остальные пропавшие его нисколечки не волновали. Он с удовольствием отдал бы их Святому Вроцлаву. Вот только вернется ли тогда Малгося?

— Никто туда не пройдет. Мы делаем все, что можем, — уточнил полицейский.

А Томаш развел руками, покачал головой в знак того, что понимает, только уходить не собирался. Он бубнил о том, сколько у него приятелей, а приятели — это ценная вещь, тем более, в эти беспокойные времена. Дружбой с дантистом следует дорожить, ведь зубы — это сокровище.

— Мне нужно пройти, там моя дочка.

— Вы только подумайте, чего пан говорит, — посоветовал полицейский, а Томаш либо этого не услышал, либо не желая слышать, начал копаться по карманам, и наконец, заметил, что они могли бы и договориться.

— Мне нужно туда пройти.

Рука с деньгами уже направлялась кверху, на лице полицейского мелькнуло выражение жадности, тут же заменившееся выражением нелюбви ко всяческим беззакониям, и Михал чуть ли не бросился на Томаша, дернул за запястье, и освобожденные сотни полетели над кордоном, в сторону Святого Вроцлава. Томаш чего-то прошипел, он еще пытался ловить деньги, но Михал, не отпуская, тянул его к автомобилю. В багажнике находилась сумка с лекарствами и оружием. Отец Малгоси еще успел глянуть назад. Сержант скрестил руки и выглядел таким, кто не знает никаких забот и не верит, будто бы у других заботы бывают.

— Ну, и чего ты натворил?! — рявкнул Томаш.

— Задницу тебе спас. Нам обоим. И не моя вина, что ты не понимаешь.

— Все я понимаю, — тяжело дышал Томаш, с трудом выдавливая из себя слог за слогом. Ну а Михал залыбился, не так, конечно, достойно, как полицейский, но тоже на все тридцать два, и сказал:

— Не понимаешь, потому что ты мудак, считающий, будто бы найдет свою дочку в аресте в участке.

Томаш выглядел так, словно бы набрал грязи в рот и не знал, то ли выплюнуть, то ли проглотить. От подобного рода решений иногда зависит жизнь, так что Томаш стоял так долго — с надутыми щеками и странно распахнутыми руками, будто бы держал в них два невидимых ящика — чтобы потом неожиданно выпустить воздух, стиснуть губы и усесться в машину. Михал обошел капот и уже вытягивал руку, чтобы открыть пассажирскую дверь… Но тут Томаш без слова отъехал, и вид застывшего говнюка с раскрытым от удивления ртом поправил ему настроение до самого ближайшего поворота.

* * *

Двери, еще недавно широко распахнутые, Томаш Бенер обнаружил захлопнутыми; люди же, с которыми он обнимался еще пару недель назад, теперь пропали или не отвечали на телефонные звонки. Попытка добраться до коменданта Цеглы раскололась на кусочки уже на первом этаже воеводского полицейского управления, а поиски его заместителей — еще перед дверями. Про Бенера забыли прокуроры, знакомые и те, о которых он знал лишь понаслышке, полицейские, врачи, судебные исполнители и даже дворник в суде, которому он когда-то заменил передние зубы, испорченные дешевыми винами. Все отворачивались, извинялись, что не могут, что ситуация исключительная. Тут каждый звонит с подобными проблемами, всем помочь просто невозможно, так что никто никому и не помогает.

Он пытался и вслепую: шатаясь по учреждениям и управлениям, со свертком банкнот в кармане он тщательно обошел весь Святой Вроцлав в поисках полицейского-мздоимца. Таких он нашел целую кучу, вот только стояли они слишком близко друг от друга. Урок Михала он усвоил, и теперь Святой Вроцлав пробуждал в нем испуг.

Так он ходил целый день, потратил на звонки несколько сотен злотых, постучался в пару десятков дверей, но никакие из них, если не считать собственных, перед ним не открыли. Остановившись на пороге дома, выглядел он словно чучело. Не говоря ни слова, вошел. Уселся, пялясь на телефон. Ничего не ел, зато пил.

— Только не сейчас, — попросила Анна.

Томаш глянул на бутылку «джек даниелс». Он отодвинул ее, но так, чтобы можно было легко достать. Потом рассказал о неудачном дне. О девушке, которую припугнули, чтобы узнать правду; о скандале на окраине Святого Вроцлава, о попытках сунуть кому-либо деньги. Что это за страна, что за времена, когда людям уже не нужна хотя бы копейка?

— Я так и знала, что она там. Но вот что странно… Мне казалось, что она отправится туда сама.

— Нифига ты себе надумала, — фыркнул Томаш.

— Вот только не начинай.

Ее муж схватил бутылку.

— Иногда надо. В подобные дни, согласен, нажрусь, и тебе до этого никакого дела. То есть, я хочу сказать, тебе вечно до этого дело, но на сей раз… пролетели, плыви себе. Моя дочка, наша дочка, — прошептал он, — как это, что сама пойдет?

Анна говорила, обернувшись к мужу спиной:

— Ты и вправду не видел? Как только это место появилось, я уже сразу знала. Чувствовала, что мы ее потеряем. Все глядела. Малгося, наша Малгося выглядела так, словно бы была всего лишь гостем, а наш дом, весь наш мир — только гостиницей. Что, не видишь? Не понимаешь?

Она подошла, попыталась отобрать бутылку. Но Томаш был быстрее.

— Никогда мы ее уже не вернем.

— Чушь.

— Никогда, — Анна уже не могла сдержать слез, — ты не найдешь ее, даже если будешь трезвым.

Жена оставила Томаша с раскрытым ртом, исчезла в спальне, включила телевизор. Томаш не слышал слов, один лишь шум; он сидел, катая бутылку по столу. Анна сходит с ума, об этом он знал уже давно; но чтобы сейчас, в такой вот момент поднимать руки вверх? Он выпил из горла. Все это какая-то хрень, Малгосю похитили, в противном случае она никогда бы не попала, в этот, как там его, Святой Вроцлав, так что Анне следует хорошенько подумать, прежде чем ляпнуть подобную глупость. Место Малгоси одно. Дома. Здесь, в этом доме. Весь остальной мир может быть ошибкой. А вот дом — никогда.

Он поднимался и снова садился, размышляя над тем, что необходимо сказать Анне. За дверь все так же бубнил телевизор, Томаш слышал, как Анна крутится у себя, но, подойдя к двери, выяснил, что та закрыта на замок. Тогда он постучал, затем стал колотить.

— Ты там жива? Дверь открой!

В ответ Анна только буркнула:

— Иди уже.

Томаш дергал за ручку, даже пытался выломать двери, но те открывались наружу. Так что сейчас он мог лишь колотить кулаками и орать, пока сосед напротив не начал молотить палкой в стену. Услышав это, Томаш решил орать еще громче — что все ошибаются, тем более, те, что хотели бы видеть его в заднице, или те, что талдычат всякую чушь, а вот он, Томаш, найдет свою дочку, раз, потому что он ее любит, а два — докажет всем, какие они придурки. Он орал и колотился в двери, пока не выбился из сил. Поначалу он перестал вопить, а потом и стучать в дверь.

* * *

Томаш орал, а Михал, сражаясь с одиночеством, кружил от окна к компьютеру. Такое невозможно было представить, что ему могло не хватать Малгоси. Пока он с ней не познакомился, жизнь казалась сном, теперь же — кошмар снился наяву.

Малгося пропитывала все вокруг любовью, а теперь, когда ее не стало, даже гелевый коврик под мышку раздражал, подоконник задалбывал, а стены сводили с ума. Паломники вопили слишком уж громко, ночь была слишком темной, а Святой Вроцлав — слишком черным, чтобы успокоиться. Михал открыл окно. Он видел полицейский кордон, знакомые крупнопанельные дома. Толпа распевала песни, а Михал орал. Кто-то колотил в дверь.

Михал думал, что это сосед, взбешенный тем, что кто-то вопит у него под ухом. И правда, это был сосед, но пьяный, а не взбешенный. Михал предложил ему пройти. Томаш вошел, зацепившись ногой о порог.

— Не мог заснуть, — пояснил он.

Михал включил чайник.

— Некоторых кофе усыпляет, некоторых — наоборот.

— А третьим все до лампочки, — Томаш встал у окна. — Я пришел, потому что от тебя это место видно лучше. Сигаретой не угостишь? — он взял пачку «пэлл-мэлл», которую Михал подсунул ему прямо под нос. — Выпить у тебя чего-нибудь имеется? — Он подергивал губу. — Ты уж извини, что так спрашиваю.

У Михала было только пиво из «Божьей Коровки»[73] за полтора злотых, которое он купил в момент слабости, но которое так и не отважился выпить. Они уселись, друг напротив друга, Томаш на кровати, а Михал на стуле. Тишина была густой и горькой.

— Как-то раз услышал я забавную байку о несчастьях, — заговорил наконец-то Томаш. Глаза у него были розовыми, словно у кролика. — Быть может, мне и удастся тебя рассмешить. Мне ее рассказывало столько человек, так что, должно быть, это и правда.

Михал крикнул, но было уже поздно: Томаш прикурил сигарету со стороны фильтра. Прежде чем понять, что произошло, от этого крика он даже подскочил. Он попытался закурить нормально, но сломал фильтр; тогда он раздавил сигарету, так как не мог удержать ее в пальцах.

— Мне это рассказала одна пациентка. Где-то в Штатах жила молодая, некрасивая девушка. Не сказать, что уродина, просто некрасивая, которой никто не интересовался. Работала она в торговом центре, и как-то раз, без какой-либо собственной вины, эту работу потеряла, — рассказывал Томаш театральным, печальным голосом. — Она поплакала, а потом заснула. Когда проснулась, то до нее дошло, что с ней случилась какая-то перемена, конкретно же, — тут он хлопнул ладонью по бедру, — кожа, которая еще вчера была землистая, вся в прыщах, сделалась гладенькой, что твое зеркало.

Тут он не выдержал и вытащил очередную сигарету из пачки Михала. Томаш продолжил рассказ, речь его с каждым словом делалась более плавной. Что-то выходило из него. Не один только рассказ.

— Она еще не нашла себе нового занятия, как случилось очередное несчастье. Любимый ее котик попытался выбраться сквозь щелку в окне, наверху, — указал он кистью, чтобы у Михала не было сомнений, что имеется в виду, — он застрял, поломал себе позвоночник, так что пришлось его усыпить. Утром выяснилось, что ее бюст увеличился на три номера и продолжает расти.

— Ага, — сказал на это Михал, выпучив глаза.

— И так оно потом все и шло, — продолжал Томаш гробовым голосом, — одни несчастья следовали за другими, перемежаемые изменениями в ней самой. Ей приказали покинуть квартиру, так что она ушла с чемоданами, зато на ножках, которых не постыдилась бы любая модель. Только-только нашла она себе новую работу, но тут появился судебный исполнитель — а девица помолодела лет на пять. Не знаю, сколько подобных перемен она испытала, но знаю, где все это закончилось: на сцене, где выбирали мисс штата Невада или какого-нибудь там Огайо.

Михал не выдержал и рассмеялся. Все его веселье вышло в один момент, он замер и дальше слушал уже совершенно серьезно.

— Якобы, предыдущей ночью, в метро, которым она ехала, произошел несчастный случай. После него цвет ее глаз сделался глубже, а губы увеличились. Так она стояла на сцене и сияла, все остальные кандидатки казались гадкими, будто она сама раньше. Но титул она не получила, потому что на нее свалился канат от занавеса, а к канату был прицеплен крюк, который и убил девицу на месте. И тут уже конец. Почти конец.

Только теперь он увидал, что сигарета, которую держал в руках, полностью превратилась в пепел. Железная рука стоматолога перенесла ее в сторону пепельницы, стряхнула. Томаш затянулся чинариком.

— Тело ее выставили в стеклянном гробу, в церкви ее родного города. Люди приходят и молятся. Иногда просто глядят. Во всяком случае, местечко обрело славу, поскольку тело девушки не поддается процессам гниения. Она выглядит лучше Ленина в мавзолее. Словно живая. Приезжали мудрые люди, врачи со всего света, но никому не удалось этого объяснить, — тут Томаш заложил руки за голову. Губы его смеялись, в глазу блестела слезинка — вот тебе и история.

Михал фыркнул, закашлялся, но рассмеяться не смог. Он шевелил пальцем, как будто пытаясь раздавить муху на невидимом оконном стекле, а Томаш водил глазами за тем пальцем.

— Я знаю эту байку, — сказал наконец Михал, — только все это происходило не в Штатах, а в Польше. В Кентах.

— В Кентах? — переспросил Томаш. — Не может быть!

Он рассмеялся. Хохотали они уже вместе.

— В Польше! В Кентах! — выкрикивал Томаш, как вдруг смех его переломался, лопнул на две части, словно старое судно. Доктор Бенер сполз на колени, «в Польше, в Кентах», всхлипнул он, а потом уже весь плакал: плакали ноги, плечи, подбородок. Михал пытался что-то сказать, только не знал — что.

* * *

Их называли Несчастными. Встречались они в нескольких местах, чаще всего, в начале дня, когда большинство питейных заведений еще были пусты. Некоторые из них предоставляли частные квартиры, опустевшие заводские цеха, офисные помещения и залы в частных школах. О Несчастных появлялись статьи, у них имелись собственные страницы в Интернете, блоги и листовки, из которых следовало одно: Несчастные были по-настоящему несчастными. Их прибывало с каждым днем.

На ту группу они напали, благодаря объявлениям, которые Михал собрал, разыскивая Малгосю. Моросило немилосердно. Они стояли перед частной школой, напротив темных окон, только в подвале горел свет.

— Ничего это не поможет, — сказал Томаш, — мы только еще сильнее заморочим себе головы.

Но вошли, люди отворачивали от них взгляды. Зал казался приспособленным к урокам, которые так никогда и не состоялись: доска никогда не видела мела, стены были снежно-белыми, планшет, предназначенный для школьной стенгазеты, был пуст; на подвинутых к стенам партах не было ни единой надписи или царапины.

Здесь они застали несколько десятков человек, настолько различных и странных, что, по мнению Томаша, каждый их них мог послужить темой для нудного и переполненного отчаянием романа. Здесь имелась толстуха после сорока лет, которая шмыгала носом, переступая с ноги на ногу; имелось несколько старичков, одинаково заинтересованных как поисками пропавших внучат, так и взаимным обменом лекарствами и рецептами; была здесь бизнесвумен с красотой порнозвезды и глазами эсэсовца. И серость: в лицах, взглядах, словах. Михалу казалось, что сейчас кто-нибудь выйдет и начнет толкать речь, как на всяком собрании.

Тем временем, люди направились друг к другу, склонив головы и перешептываясь. Они обменивались замечаниями и фотографиями, а поскольку Томаш с Михалом были новенькими, к ним никто не подходил. Они стояли как бы сбоку. А большинство собравшихся один другого знали прекрасно. Шепотки сливались в единый шелест, пока Михал не переборол себя и подошел к полному мужчине лет тридцати и рассказал ему про Малгосю.

— Мне кажется, она вернется, — выдал свое пророчество тот. — Я слышал, что в Святой Вроцлав можно войти исключительно добровольно, — пояснил он. — Слышал я и о людях, которым другие делали то же самое, что и твоей невесте. И все вернулись.

— Замечательно. В таком случае, почему ее до сих пор нет.

Брыли на шее толстяка задергались.

— Не знаю, — ответил он. — Быть может, спит.

В разговор включилась деловая женщина. Вблизи она выглядела гораздо старше, пудра шелушилась на морщинах вокруг глаз, под подбородком свисала увядшая кожа.

— Людей пропадает много, но не всегда так, как мы думаем, — прошептала она и потянула пару в коридор, куда Несчастные выходили перекурить. Там уже стояло человек семь: старушка, студенты, усатый мужик и толстая девушка с пирсингом на лице.

— У меня самой дочка пропала, как и у тебя, — глядела бизнесвумен прямо в глаза Томашу, — но сомневаюсь, чтобы она отправилась в то место. Уж слишком была она изворотливой. Мы все время ссорились. Она воспользовалась моментом, захватила какие-то деньги, золото и смылась. Так поступают должники, алиментщики и другая босота. И ни у кого нет времени их разыскивать, — женщина закурила длинную, тонкую сигарету. — Они даже и не пытаются.

— А что же ты тогда здесь делаешь? — вырвалось у Михала.

Женщина пожала плечами.

— А что мне делать? Сидеть дома? Здесь мы много чего делаем. Расклеиваем листовки, создаем базы данных в Интернете, есть у нас и кризисная консультация. Психологи работают даром. И я надеюсь, Мальвина узнает, что я ее разыскиваю.

Михал подумал, что люди, похожие на эту вот блондинку, вечно несчастны и желают, чтобы кто-нибудь делил с ними это несчастье, потому-то в их домах и вырастают Мальвины, Фабиолы и Каэтаны.

— Херня, — отозвался стоявший рядом тип. Все, что было на нем: изрядно затасканный плащ из неопределенного материала, помятый свитерок-гольф, вельветовые брюки, бейсболка — были студенческими, лицо же могло принадлежать, по меньшей мере, доктору наук.

Блондинка поглядела на него с бешенством. Тип протиснулся к ним.

— Она так только говорит, а потом рыдает. Ей же прекрасно известно, что дочка отправилась в тот хренов дом, точно так же, как и мои дети, как все наши близкие. Это она выкобенивается. Да, Эля, скажи людям правду. Наши дети умерли, и уже не вернутся.

Вот этого они никак не ожидали — мужик неожиданно склонился, как будто получил палкой по спине, а когда поднял голову, в его глазах стояли слезы. Он повис на Томаше и плакался, так что слюна летела во все стороны:

— Оба моих сына туда отправились. В одну ночь. Младший потащил старшего. Они перебежали улицу, я еще видел, но тут наехали машины, и я не успел, видел только пустой квартал. Я и попытался пойти за ними, но не смог. И вот скажи мне, — зашелся он в слезах, — как я могу теперь их искать? По какому праву я сюда приперся. Ну скажи, скажи, — дергал он Томаша, — могу ли я вообще говорить, что являюсь отцом?

Томаш пытался освободиться от захвата. На помощь пришли трое Несчастных, они рванули плачущего так резко, что Михал хотел уже было протестовать. Мужичка отпихнули на стену, тот отскочил, а плач перешел в истерический хохот. Старый студент смеялся и растирал себе лоб.

— Убирайся отсюда, — сказал усатый, а несчастный отец выставил палец и указывал на очередных собравшихся: на бизнесвумен, на Томаша, на Михала.

— Никогда вы их не найдете, — скрежетал он. — Усретесь, фраера, но ни хрена не найдете. Будете бродить в дерьме или молиться, только хуй вам что поможет. Такова жизнь, и ничего вы с этим не сделаете, даже если бы спустились тысячами в больший подвал и сожрали целый грузовик листовок. Ни хрена…

Так он буровил, пока не получил сапогом в лицо. Но он все равно что-то бухтел. Подгоняя пинками, его вывели. Скрежещущий голос ругался уже снаружи, удаляясь, пока не затих. Деловая женщина рыдала на всю катушку. Усатый был потрясен.

— Все время приходят такие вот. Никаких детей они и не теряли. Когда-то я еще позволял себя обмануть, но теперь узнаю такого провокатора за километр. Моя жена пропала в черных домах, как только те появились. Здесь я дольше всех. А вы?

— Так он это придуривался? — пытался удостовериться Томаш.

— Понятное дело. И таких уже целая куча. А вот вас узнаю, — откашлялся он, — и вижу, что вы настоящие.

* * *

Они ушли, а говоря точнее — сбежали. Захлопнули за собой двери и отправились напрямик, через грязь. Томаш притормозил только через пару сотен метров. Бежать и одновременно говорить он не мог. Пожилой мужчина обернулся к Михалу.

— Какого черта мы туда пошли? Эти придурки не способны помочь даже самим себе.

Михал хотел ответить, что, возможно, Несчастные — они и Сумасшедшие Несчастные, но, похоже, только они и могли бы помочь, потому что легче спасти кого-то, чем себя. Но он не мог оформить эту мысль в слова, в связи с чем нашел кое-что полегче для высказывания:

— Шизики. Могу поспорить, что они следят за нами, вон, в окна, — указал он большим пальцем на подвальные окна и на идущую за ними толстую девицу. Та замахала руками, чтобы они подождали ее, и доплыла до них, живая такая бомбочка в тесноватой куртке. В редких светлых волосах видны были фиолетовые пряди. У девицы был маленький рот, полные щеки и сережка в нижней губе. Она протянула руку.

— Привет, привет, я уже думала, что и не догоню вас, а ведь еще нужно было вырваться от той саранчи. Пошли, пошли. Они ведь глядят на нас даже и сейчас. От этого подглядывания сдохнут.

Заговорила она лишь тогда, когда здание исчезло за углом.

— Так кого амба зацапала? Одного, двух?

Мужчины перетянулись. Михал вздохнул:

— Его дочку, мою невесту.

Если бы девица была псом, она подняла бы уши.

— Невеста и дочка. Нет, те бы вас только развели. Для того они и существуют. Чтобы разводить. Вы же сами видели: стоят, болтают, пытаются провести чего-то в жизнь, только ничего у них не выходит. Меня зовут Эва Хартман, и я могу вам помочь. Только давайте уйдем с этого дождя в какое-нибудь пристанище.

Не успел еще Томаш запомнить ее имя и поразмыслить над тем, чем, собственно, является «пристанище», как они уже сидели в какой-то забегаловке, где дешевое вино разливали в пластиковые полулитровые кружки прямо из кранов, играло радио, по телику передавали какой-то матч, а старые завсегдатаи допивали свои ланчи. Они заказали по чашке кофе. Эва предпочла «ред булл!», который пила прямо из банки.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты тратила наше время напрасно, — заявил Томаш.

— Скорее уж, это вы тратите мое время, симпатичные мои коллеги. Тема единственная. Я могу привести твою дочку назад. Если то место ее удерживает.

Томашу сразу же захотелось подняться. Пока же что он, настороженно, перемешивал кофе.

— Успокойся, — сказал ему Михал. Он слышал о людях, которые устанавливают вокруг Святого Вроцлава радиопередатчики, пытаясь таким вот образом призвать своих близких. Пока что никому не повезло. Другие выпускали воздушных змеев или летающие модели, к которым цепляли видеокамеры, динамики и Бог знает что еще.

— Что, начнешь молиться? — фыркнул Томаш.

Эва со скучным видом глядела куда-то в сторону. Подобные разговоры она вела уже не раз.

— Скажу тебе одно. Я войду туда и выйду. С ней, если она там будет.

Все рассмеялись одновременно. Кроме Эвы. В ее взгляде была смесь безразличия и жалости к этим двум.

— Не знаю, подруга, чем это место является, но если уже туда кто влез, то вернуться не удавалось.

— А откуда ты такое знаешь? — спросила девушка у Михала.

Тот сделал очередной глоток. Кофе был горячий, подпитывал злость.

— Потому что никто о подобном не рассказывал.

— А спроси: почему, — она взяла Михала за руку, из замкнутой кисти силой вытащила указательный палец и осторожно повела его к своему лицу. Михал позволил ей сделать так. Он прикоснулся ко лбу Эву Хартман. Лоб был холодным и твердым. Парень кончиком пальца нащупал квадрат с выступающими краями, отвел руку, потом приложил палец снова.

— Я попала в аварию, и вот такая осталась памятка. Я совершенно про нее забыла, пока не пошла в то странное место. И вот тут меня осенило. Люди вокруг засыпали, а мне хоть бы хны. Стояла там — и все. Потом вывела оттуда свою сестру. Уходят они оттуда без проблем. Три дня просыпалась, но теперь с ней все нормально.

Томаш поднял чашку, но до рта она не добралась. Он застыл, приглядываясь к Эве, и внезапно тело его расслабилось, как будто под кожу закачали воду. Он спросил, совершенно свободно:

— Если ты можешь заходить и выходить, тогда почему не поможешь другим, хотя бы людям из той школы?

Девушка вздохнула.

— То, что у меня кусок железки в голове, вовсе не означает, что я дурочка и отправляюсь на экскурсию. Вы там не были, так что и не знаете, как только войдешь туда, так всегда обещаешь, хоть золотыми пряниками будут тут кормить, лишь бы не возвращаться, — быстро говорила она, размахивая сигаретой. — Эти бедняги встали бы ко мне в очередь длиной в километр. Но сейчас ведь там поставили кордон, так что может быть кисло. С вами я разговариваю, потому что дело у вас горит, опять же, у вас есть бабки, а не заплатка на заднице.

Нижняя губа Томаша опустилась на сантиметр. Он сопел, переваривая слова.

— Остальное теперь зависит только от вас, — дополнила Эва Хартман.

И она усмехнулась. На ее жирном, преждевременно постаревшем лице цвела совершенно девчоночья улыбка.

— Кордон? А что с ним? — спросил Михал.

Улыбка Эвы Хартман еще сильнее помолодела. Сейчас она была чуть ли не детской.

— Не переживай. Можно войти, можно и выйти.

— Это тебе тоже пластинка в голове устроила? — буркнул Томаш.

Эва смяла банку и забросила ее в корзину на другом конце заведения. Безошибочно, на пару столиков дальше, так что кто-то даже присвистнул. Этот кто-то глянул на Эву, она на него, и больше уже никто не свистел.

— Ты подумай. Тебе шашечки нужны или ехать?

По телику уже передавали не матч, а местные новости. Камера прошлась по черному кварталу, по лицам паломников и маскам полицейских, чтобы задержаться на серьезном лице коменданта Цеглы. Тот что-то говорил, морщины на лбу говорили о серьезных идеях, только никто в забегаловке так и не узнал, что начальник над полицейскими хотел сказать вроцлавянам, потому что телевизор работал без звука, потому что бармен предпочитал видеодиски.

— Сколько? — спросил Томаш.

— Двадцать тысяч. Половина сейчас, половина потом.

Томаш скорчил маску игрока в покер, что-то просчитывая про себя. Михал развалился на стуле, избегая глаз Эвы.

— Если ее приведешь, получишь тридцать.

— Ты будто с евреем торги ведешь, — Эва закурила, выпустила дым Томашу в лицо, выдула губки, словно для поцелуя, — двадцати будет достаточно. Но вход туда стоит денег. Выкладывай бабки, или нечего и базарить. Вот тут, — она подала карточку, — мой номер. Не хотите верить, не верьте. А ты не не смотри на меня как на кусок дерьма. — Она указала пальцем на Михала. Не успел тот ответить, как девица наклонилась в их сторону и шепнула:

— Это вовсе не милая прогулка. Святой Вроцлав — это ад.

Она вышла в дождь. Томаш попросил еще кофе, но Михал вернулся с двумя по пятидесяти граммами водки. Та была теплой. Никто из них не отозвался ни словом, листок с телефонным номером лежал между ними. Они выпили свою водку и продолжали молчать. Томаш размышлял над тем, а можно ли такой девице вообще верить.

* * *

Томаш хотел договориться с Эвой у себя на квартире или в кафешке. Та отказалась, опасаясь того, что ее прицапают, такие дела необходимо устраивать в другом месте, где никто не подойдет, никто не подслушает. Где они могут быть сами. В Щитницком парке, неподалеку от Японского Сада, на мостике над речушкой, за пределами света фонарей. В одиннадцать вечера. Если нет, можете искать себе кого-нибудь другого, потому что она, Эва Хартман, может обратиться к любому из Несчастных, и ее примут с распростертыми объятиями.

— Половину сейчас, половину потом, — бурчал Томаш.

Заплатить Эве его уговорила Анна: «Это ведь только деньги, мы можем позволить быть обманутыми», — говорила она. — «А вот как бы ты себя чувствовал, если бы отказал?». А Томаш даже думать об этом боялся, так что они сунули сотенные банкноты в конверт, конверт он сунул в повешенный на шею туристский бумажник, и теперь не мог найти себе места: сначала у себя в квартире, потом у Михала. Спокойствие и тишина покинули его. Половина сейчас, половина потом.

— Что, жидишься? — спросил Михал.

— Если хочешь, могу отдать эти десять кусков тебе. Сделаешь с ними, чего тебе самому захочется. — Томаш ходил по комнате, ежесекундно поглядывая в окно, но еще чаще поглаживал себя по груди. — Беспокоит меня этот парк. Киска или нас желает бортануть, или сама чего-то боится. Впрочем, на ее месте я и сам полные штаны бы наложил. Каждый гоняется за тобой, деньги предлагает, так что я думаю, что и сам бы по паркам прятался. — Томаш скрежетнул зубами. — Ну да ладно, я на всякий случай тоже подготовился.

Из кармана куртки он достал черную телескопическую дубинку, взмахнул, та со свистом раздвинулась. Томаш провел рукой по поверхности оружия. Михал же водил глазами за черным твердым кольцом на конце дубинки и размышлял над тем, насколько будет больно, если врезать такой вот дубинкой, сможет ли Томаш ударить кого-нибудь, помимо себя, а если даже и нет, то что он сделает, если противников будет шестеро или даже один, зато с пистолетом.

— Зачем ей подставлять нас каким-нибудь, скажем, гопникам или другим бандитам, раз она может попросту умотать с бабками? Может, она все врет?

— Или попросту сумасшедшая? — Томаш спрятал дубинку. — Если кому вставили плитку в башку, он всегда творит какие-нибудь глупости. Я знаю, — фыркнул он, — сам врач! Вот угадай, что сказала Анна. Моя собственная жена сказала мне, знаешь что? — Он уселся на кровати, опирая голову на ладони, — что Малгося не вернется, но заплатить я должен. Не ради нее, а ради себя. Чтобы знать, что сделал все, что мог.

— В чем-то она права.

Томаш глянул на него скорчив страшную мину.

— В чем-то прав каждый. Но моргенштерн[74] я не оставлю.

— Чего?

— Эту палку. Тип, у которого я ее купил, сказал, что именно так она и называется. — Томаш глянул на часы. До него начало доходить, что та пара часов, отделяющая их от встречи с Эвой Хартман, это прикидка перед по-настоящему долгим ожиданием. — У тебя есть чего-нибудь глянуть? Хочется просто убить время.

— Чего-нибудь полегче, — досказал за него Михал и, не ожидая ответа, начал пересматривать стопку дисков. Большинство названий ничего ему не говорило, и он уже начал терять надежду, как вдруг обнаружил кое-чего для себя. «Реквием по мечте»[75]. Этот фильм он видел несколько лет назад по кабельному телеканалу. Замечательный фильм. Михал хотел было что-то сказать, но не сказал, а врубил ДВД-проигрыватель. Помогло.

Томаш смотрел и давился от смеха.

* * *

Эва Хартман стояла среди деревьев, все время поглядывая на дорогу. Только лишь в парке до Томаша дошло, что дождь уже не льет, впервые за много-много дней, зато тучи повисли еще ниже обычного. Можно было подумать, будто бы небо снижается, желая раздавить Вроцлав, или — по крайней мере — похоронить в тумане. Сам он чувствовал себя так, будто бы шел на собственные похороны.

Поприветствовали они друг друга без единого слова. Только рукопожатие. Девица глядела на них исподлобья, но — как пояснял сам себе Михал — она была настолько низкой, что по-другому и не могла. Все достали сигареты, и только лишь когда закурили, прозвучало первое слово.

— Бабки принес? — спросила Эва.

— Я как я могу быть уверенным, что ты меня не обуешь?

Томаш скорчил удивленную мину. Он понятия не имел, как сказал именно это слово.

— Ладно, проехали.

Михал вздохнул. Он стоял в тени, руки скрестил на груди и курил, не вынимая сигарету изо рта.

— Когда вернешься, я дам тебе тридцать.

— Никаких тридцати. Двадцать — самое то: половина сейчас, половина потом; я же говорила, что туда еще нужно пройти. А за красивые глаза и за барабан, — тут она ткнула пальцем Томашу в живот, — туда не пустят. Ладно, не ссы, через двенадцать часов увидишь свою дочку.

— Малгосю, — бросил Михал.

— Ну, Госю так Госю, — усмехнулась Эва, бросила взгляд в темноту между деревьями, после чего усмешка туг же исчезла. Девушка вытянула руку. Томаш отдал ей фотографию: Малгося, моложе на пару лет, стояла на фоне дачного домика.

— Тут портретная фотка, — подал он копию школьного удостоверения.

Эва покачала головой.

— Не переживай.

Так что Томаш не стал переживать и отдал ей деньги. Та спешно пересчитала, на глаз вроде бы все сходилось.

Бабки исчезли в рюкзаке.

— Туда я проскользну на рассвете. Вашу дочку приведу сюда.

Михал только хотел сказать, что Малгося ему вовсе не дочка, как из темноты появились Несчастные. Трое выскочило из-за деревьев, еще пара встала на дороге. Томаш с Михалом узнали усатого и деловую женщину. К ним в помощь: мужик в телогрейке и рукавицах, культурист с татуировкой на ладони и маленький человечек с зубами нутрии и волосами, торчащими проволокой вокруг проплешины на макушке.

— Не бойтесь, — сказал он в сторону Томаша с Михалом. Этот голос, глубокий и мелодичный, мог принадлежать кому-нибудь покрупнее.

Нет, те боялись, но не дрогнули. Эва иначе — она оценила ситуацию, высмотрела между Несчастными прогалину и помчалась быстрее, чем можно было ожидать, судя по весу. Быстро, но недостаточно: культурист заступил ей дорогу, этого ей еще удалось обогнуть, но с другой стороны щучкой бросился усатый, схватил Эву за щиколотки, свалил на землю. Та пнула его ботинком по лбу, мужчина взвизгнул, отпустил девицу, но тут уже набежали другие. Бизнесвумен прижала лицо Эвы к земле, культурист выкрутил девушке руку.

— А мы предупреждали, — сказал он.

— Снова сделала это, — сообщил усатый. Он вырвал у Эвы фотографию и рюкзак. Тут он заметил, что Михал стискивает кулаки, а Томаш выставил перед собой свой моргенштерн — по-идиотски, словно меч. И он рассмеялся — то ли по этой причине, то ли по какой иной. После этого пригляделся ко снимку Малгоси.

— Вы же не рассчитывали на то, что она ее сюда приведет?

— Пластинка в черепушке, — фыркнул мужик в фуфайке. Эва вскрикнула, пробуя что-то сказать. Блондинка вонзила ей каблук между лопаток, и девушка замолкла.

Лысеющий человечек с длинными волосами обошел Томаша, похлопал по спине.

— Это уже не первый раз. А мы ведь предупреждали. — Он опустил глаза, прикусил губу. — Прошу прощения за то, что мы позволили ей дать вам надежду. Мне нужно было знать на все сто. Других она уже обманула. — Он кашлянул. — Честное слово, мы предупреждали ее уже много раз.

— К вам у нас никаких претензий нет, — прогудел культурист.

Маленький человечек заложил волосы за уши. Сейчас он выглядел так, будто бы только что слез с дерева.

— Хватит того, что вы просто не будете вмешиваться, — сказал он.

Эве уже связали руки, ее самоуверенность бесследно испарилась. Оставалось лишь плакать и одновременно пинаться ногами. Она ругалась и просила ее понять, но когда заметила в руке усатого длинную конопляную веревку с петлей на конце, разревелась словно ребенок. Эва уперла ноги в землю — не помогло. Тогда она начала бросаться в стороны. Ей стало ясно, куда ее тянут — к громадному дереву с толстой веткой, торчавшей под прямым углом метрах в трех над землей. Усатый уже перебросил веревку. Теперь Эва запищала как младенец.

— Нет, нет, ну послушайте же, все это не так, это они, а я не буду, больше не буду, честное слово, это они же хотели, вот скажите же им, я ведь и вправду бы пошла. — А потом уже только: «нет, нет, нет…»

Ей попытались надеть петлю на шею, Эва подняла плечи, и голова спряталась. За девицей тянулся след, темный и мокрый, видимый даже на голой земле. Кал… Михал вырвался вперед первым.

— Оставьте ее, — сказал он. Слабо, слишком слабо. Теперь вперед выдвинулся Томаш, уверенный в себе, спокойный, с моргенштерном в опущенной руке.

— Мне кажется, это уже наше дело.

Усатый продолжал свое дело, а Эва даже не видела, что происходит.

— А какое тебе, бля, дело, до какой-то сучонки?

Культурист легонько пнул девушку кончиком сапога. Он уже завернул рукава, по предплечью ползла змея.

— А никакого дела, — меланхолично ответил Томаш, — можете ее забрать и зарезать, но не тут и не сейчас. Я не хочу, не собираюсь становиться свидетелем убийства.

— Так уебывай…

Михал хотел было что-то сказать. Томаш успокоил его жестом. Потом вздохнул:

— Слишком поздно.

Эва зашлась в рыданиях. Она попыталась подняться, но ее еще сильнее прижали к земле. Через штанины ее брюк до самых щиколоток тянулись две коричневые полосы. Вонь добралась даже до носа Томаша. Какое-то время никто ничего не говорил. В темноте, среди черных фигур лишь моргали до смерти перепуганные глаза девчонки.

— Нас пятеро, а вас всего двое, — предупредил маленький человечек. Сейчас он встал перед Томашем и скрестил руки на груди. Михал встал рядом, а доктор Бенер обвел Несчастных очень даже не медицинским взглядом. Выглядел он сейчас крайне серьезно, словно бы что-то интенсивно подсчитывал в мыслях. И вдруг улыбнулся.

— Глупости. Вам необходимо следить, чтобы она не смылась; что касается меня — может убежать хоть сейчас. Вот вы, — указал он на бизнесвумен, — скорее всего и не подойдете, разве что задавите нас своими волосами. А вот ты, — обратился он к культуристу, — сейчас же испаришься.

Культурист двинулся на него и тут же застыл на месте, стиснув громадные кулаки. В его глазах пылала детская злость. А Томаш продолжал:

— Итак, вас всего лишь четверо. Четыре человека, настолько расхрабрившихся, что храбрости этой хватает на то, чтобы повесить бабенку, что правда — толстую и беззащитную. Четыре храбреца. Правда, когда гляжу на тебя вон, — указал он моргенштерном на человечка, — наверное, только три с половиной.

— Черт с вами, — заявил тот. Он отступил назад, присел рядом с Эвой. В его маленькой руке блеснуло лезвие.

— Я всего лишь порежу ей лицо, — прошипел он.

Эва неожиданно мотнула головой, так что прицелиться он не успел. Блондинка с усатым перевернули девчонку на спину, прижали к земле. Ее лицо еще сильнее побледнело, сделалось совершенно картонным, по уголкам посиневших губ стекала слюна. Эва колотила ногами по земле, а маленький человечек склонился, сглотнул слюну, вонзил взгляд в щеки Эвы Хартман, а руку приподнял так, чтобы вонзить в них что-то еще.

— А может хватит уже? — сказал Томаш.

Человечек рявкнул:

— Это с чего же?

— Я же сказал, хватит, — повторил Томаш, человечек застыл над Эвой. Несчастные переглянулись, и вдруг культурист выдвинулся вперед, сжимая кулаки. Томаш отступил на шаг, взмахнул моргенштерном. Толстые губы парня искривились в презрительной усмешке, он уставился на противника и вот тут потерял баллы, потому что смотреть ему было надо на что-то совершенно другое — Михал наклонился, выбрал камень величиной с яблоко. Грохнуло, словно льдина о льдину. Михал целился в глаз, но кровь хлестанула изо рта культуриста, и тот заорал от изумления и, понятное дело, боли. Здоровяк свалился на колени и перекатился по земле, прижимая ладони к челюсти. Он матюкался, плевал кровью и остатками зубов, пока не отступил к своим. Мужчина в телогрейке помог ему подняться и уже двинулся на Томаша, но тут к нему подскочил усатый, шепнул что-то, удержал.

Деловая женщина пыталась вытереть лицо хныкающему культуристу, утешала его, гладила по залитым слезами щекам, и выглядело все это настолько комично — великан и стареющая весталка — что Михал, уже подбрасывающий очередной камень, не смог сдержать смех. Человечек, подняв руки, отошел от Эвы.

— Ладно, хватит уже, — сказал усатый. Вместе с мужиком в телогрейке он подхватил под руки стонущего культуриста, который, хотя получил всего лишь по зубам, утратил власть в ногах. Блондинка пошла впереди, бросая за спину взгляды типа: «мы еще встретимся, а если и нет — то Бозя вам приложит». Человечек усмехнулся, спрятал нож, отступил, не спуская глаз с Томаша, что-то недоброе вспыхнуло в его глазах, неожиданно он подскочил к Эве и вырвал сережку из ее губы, вместе с куском мяса, вопль же достиг небес. Человечек отбросил цацку и присоединился к Несчастным.

Эва крутилась по земле, пытаясь освободиться от уз, вся ее куртка уже была в крови, но никто не спешил к ней на помощь. Наоборот. Томаш и сам хотел уже уйти, как тут до него дошло, что здесь произошло на самом деле, и вместе с этим осознанием рассудок полностью его окинул. Он помчался за Несчастными, размахивая телескопической дубинкой и вопя что-то про сукиных детей. Михал пытался его удержать, но было уже поздно.

Томаш добежал до усатого, приложил ему моргенштерном, но удар, нацеленный в голову, попал в плечо, тут появился мужик в телогрейке, а вот он бил прицельно: в живот и в челюсть, и Томаш уже валялся на земле. Дубинку из его руки выбили. Ботинки — в том числе и каблуки бизнесвумен — колотили по его животу, почкам, по голове, один только культурист не участвовал, потому что ласкал собственную, сделавшуюся совсем фиолетовой, челюсть. Томаш пытался подняться, потом пинаться, в конце концов — просто заслоняться от ударов, но, когда подбежал Михал, все было уже кончено — маленький человечек дал сигнал, Несчастные ушли, а Томаш ругался матом и пытался встать с земли. Ему удалось лишь перевернуться на спину, и в этот самый момент начал падать дождь.

— Оуох, — шепнул он.

Михал уже склонился над Томашем.

— Со мной все в порядке, — Томаш схватил парня за руку, поднялся, но не мог сделать ни единого шага. Он проверил нос: целый. — Ну и дали же нам по мозгам, чтоб я сдох. Несчастные! Да сволочи они!

Михал подумал о конверте с деньгами, с бабками, с сотенными купюрами, который, лежа в безопасности в пиджаке усатого, покидал сейчас парк. Он схватил Томаша под руку, хотел было сказать ему что-то о сволочах и придурках, но потом раздумал. Бенер даже мог идти.

— Э-эх, э-эх, — это было похоже на скандирование.

Тем временем Эва выпуталась из веревок. Она лежала, прижав к губе весь пакет платочков, неуверенность в ее глазах слилась с выражениями изумления и благодарности. Веревка так и висела на ветке. Сама же Эва была одним громадным пятном крови, пота, мочи и дерьма.

— Мужчина с татуировкой на лице! Парень с татуировкой на лице! — выкрикивала она, давясь собственной кровью. — Найдите его! Возле черных домов!

Мужчины даже не глянули на нее. Томаш лишь поднял руку.

— Там, возле черного массива! — продолжала кричать Эва им в спину. — Он наверняка вам поможет!

* * *

Так они и нашли друг друга — ищущие и паломник, затерянные и найденный сам для себя. А чуть ранее состоялся небольшой спектакль страданий, ибо, хотя кости Томаша и были целы, но вот кожа и мышцы — не совсем. Вокруг глаза образовался такой багровый натек, что увидав его, даже самое красное яблоко вновь бы позеленело. Темные шрамы шли вниз, к пояснице, рядом с пупком расцвел синяк, и Томаш утверждал, что у него отбиты почки плюс какое-то внутреннее кровотечение, но о рентгене не желал и слышать. Но чувствовать себя он и должен был паршиво, раз, когда они добрались до дому, то позволял Михалу себя вести. Анна обмыла мужа. Она не спрашивала, что произошло, а Михал, хотя ему пора уже была идти, остался, придерживал бинты и, похоже, сам поверил, что если они слушают стоны Томаша вдвоем, то тот стонет чуточку тише.

Он не понял толком, как у него в руке очутилась чашка с чаем, и каким чудом он так быстро ее выпил, раз напиток был горячий. Он помог Анне затащить мужа в спальню. Совместными усилиями они стащили с него свитер и брюки. Томаш начал протестовать: не станет он валяться, потому что не заснет, совсем даже наоборот, он настолько взбешен, что не улежит, а ведь нужно отправляться под Святой Вроцлав, к тому самому сумасшедшему, которого Михал уже встречал как-то, ждать нельзя, ведь ожидание — это смерть Малгоси. Но его продолжали раздевать, и Михал сказал:

— Ты знаешь, я вот слышал, что те, кто храбрее всего дрались на фронте, потом громче всех вопили в Назарете[76]. Томаш тут же заткнулся. Речь его отобрала оговорка младшего товарища, и, прежде чем обдумал ее, уже спал и видел бешенные сны. Анна провела Михала до двери.

— Подготовь его к тому, что она может и не вернуться, — шепнула она уже на пороге, — даже если для тебя это крайне трудно.

Михалу, у которого подламывались ноги, который не мог забыть Эву Хартман, Несчастных, а более всего: дождя, затопившего Вроцлав в серости, удалось улыбнуться.

— Ну да, именно для меня это самое трудное, — бросил он на прощание.

* * *

Встретились они на рассвете, на лестничной клетке. По причине опухоли, лицо Томаша увеличилось раза в два. И цвета: чистый багрец, мутный пурпур, белизна и темнота вокруг глаз. Михал не мог наглядеться. Отправились, не говоря ни слова.

Людей возле кордона явно прибавилось, но вместе с ростом численности энтузиазма убывало. Люди стояли, закутавшись в накидки из пленки, под зонтиками и пялились на черные дома. Очень немногие орали небу набожные песни. Мужички с колбасками предпочли остаться на грядках, за то несколько предприимчивых типчиков кружило с термосами, продавая горячий чай кружками, водку стопками и пиво из супермаркета по пятерке за теплую баночку. Народ отливал под кустами или прямо на тротуар. Томаш оценил, что число паломников превышает количество стоящих в кордоне полицейских, по меньшей мере, втрое. Опять же, можно было прибавить оставшихся на садовых участках. Если не считать торгашей, среди собравшихся кружил всего один человек. Адам делал маленькие шажки, можно сказать — ковылял, и шептал, переходя от одного похожего на все другие лица, к сотому, среди ужасной одинаковостью всего окружающего. «День суда приближается, и человек спустится с креста», — нашептывал он, тряся кого-то, вешаясь на шею другому. Михал сразу же узнал его.

— Просто замечательно, — заметил он Томашу, — мы пришли сюда за помощью, а этот тип нуждается в ней еще больше нас. Ему головы своей не найти, не то что Малгоси.

Томаш еще буркнул что-то про толстую суку, которая даже под конец их наебала. Между ними и Адамом было метров тридцать и такое же число паломников. Адам рывком поднял голову и тут же распознал их. Он выпрямился, отбросил назад капюшон, откинул волосы, рожа его сияла. Да, он видел их, таких отличающихся на фоне бесцветной толпы, он даже захлопал в ладоши, выходит, все ожидание не напрасно. Он не мог оторвать глаз. Эти двое. Он подбежал к ним. Ошибиться было невозможно.

От них исходило сияние, словно от звезд.

Глава восьмая

Чудо авантюры

Давайте-ка представим себе, будто бы «сейчас» совершенно не существует. Или, по крайней мере, оно какое-то другое — Святой Вроцлав сделался светло-серым, в этом месте уже нет ничего необычного, так: крупнопанельное строительство и люди из кубиков, как видно с высоты. Вся Польша сереет, исчезают морщины, нет еще ни Малгоси, ни Михала; ни для кого еще они не стали надеждой. Зато улица все еще помнит тяжесть танков, измазанные дерьмом сапоги манифестантов, вопль отдается эхом по заломам улиц. Митинг вижу и сейчас, из своей черной дыры — это год восемьдесят пятый-шестой, когда дух истории трещит, щурит глаза, и каждый сражается в своей собственной войне.

Так что Польша была серой, и в этой Польше люди любили друг друга и доносили один на другого, брат метелил брата, влюбленные спаривались по кустам, старые нахлебники ждали, когда колесо судьбы проедет по шеям конкурентов, большие «фиаты» соревновались в скорости с «полонезиками», у девиц после перманента на голове случался взрыв на макаронной фабрике, а вечерним Вроцлавом возвращался пьяненький студент пятого курса юридического факультета, Матеуш Фиргала. На нем был свитерок в облипочку с воротником «гольф», вельветовые штаны, замшевые полусапожки, худощавое лицо покрывала редкая щетина. Губа Фиргалы тоскливо опадала, словно планируя оторваться от остальной части лица под собственной тяжестью. В зубах будущий адвокат пытался удержать сигарету марки «кармен»[77].

Кто-нибудь посторонний посчитал бы, что этот студентик из последних сил старается вернуться домой, и поддерживают его невидимые нити, известные только лишь опытным пьяницам. Сам я Фиргалу немного знаю, и теперь мне ясно, что о возвращении домой тот и не думает, неуверенным шагом направляясь на очередную пьянку.

Вот вам весь юный Фиргала: белый парус, в который дует алкогольный голод, безошибочно направляющийся на маяк в форме поллитровки. Ноги его путаются, словно показания, башка качается из стороны в сторону, как вдруг, как будто бы подтолкнутый невидимой силой, Фиргала ускоряет, проходит по дуге, отбивается от темной стены, мчится к противоположной стене, но попадает на автомобиль. Он поворачивает голову, оттирает лоб, раскидывает руки и дальше, строевым шагом: левой, левой, за бутылкой белой, вновь по дуге и так далее — ночной танец молодого Фиргалы продолжается.

И так вот он и перемещался, сначала по дуге, потом трусцой, выпуская сигарету из рта только лишь затем, чтобы тут же закурить следующую. На Оборницкой его ритм подвергся помехам, он не попал на какую-нибудь стенку, от которой можно было бы отразиться. Тогда он помчался вслепую, по длинной дуге, провожаемый клаксонами и руганью водителей. Студент заскочил на газон, среди деревьев, и передвигался уже по нему, пока не встретил сопротивление. А там пустился бегом, в проход между домами. Он не знал — это я сейчас знаю — что пьяненькой трусцой мчится через жилмассив, который когда-нибудь станет нам известным как Святой Вроцлав.

Потом он притормозил, закурил очередную сигарету, а из рюкзака вытащил хранимое на самый черный день пиво. Тут он начал хороводиться с крышечкой, которую не сумел снять ни пальцем, ни ключом, ни надбровной дугой — хорошо еще, что это только ключ, а не кусок кости полетел в кусты. Раздавая маты во все стороны, Фиргала упал на колени, ища потерю в траве. Нашел ее — а вместе с нею и решение своей проблемы.

Он подошел к ближайшему подоконнику, отбил шейку, сделал глоток, стараясь не порезаться об острые края. После этого вернулся к предыдущему ритму: дуга, отражение от стенки или автомобиля, повторение в обратном порядке, пара десятков метров трусцой, и опять то же самое. Лицо его сконцентрировалось, мне было прекрасно видно, что хаотичное ранее перемещение теперь обрело какую-то цель. Фиргала посчитал округу дружелюбной, то есть, ведущей к малине. Не предвидел он лишь несчастья, которое его еще повстречает.

В соответствии с избранной профессией, Фиргала не верил людям, возлагая свои чувства и веру в мертвой материи. Потому-то он отражался от стен со всей силой, которую он мог извлечь из мышц, привыкших исключительно к ношению учебников. И вот теперь он полетел в темноту, с рукой, вытянутой в направлении стены, только вот стенка оказалась дверью, к тому же не закрытой хотя бы на защелку. Под нажимом тела Фиргалы дверь распахнулась, и тот бессильно полетел вперед, хватаясь за воздух и за добрых духов оправданных преступников, которые, если верить легендам, поддерживают адвокатов в самые сложные моменты. На сей раз они никак не помогли, достаточно сказать, что орущий от испуга Фиргала рухнул и скатился по ступеням в темный подвал.

Благодаря проникающему сквозь окошечки свету фонаря, я видел помятого Фиргалу, выкарабкивающегося из кладбища различного хлама — картонных ящиков, кроватей, разбитого письменного стола, тряпок, крысиной отравы и дохлого кота. Он попеременно сыпал проклятиями и стонал; похоже, спуск по ступенькам дался ему нелегко, к тому же бутылкой с отбитым горлышком он порезал себе предплечье. Еще испытывающий головокружение, Фиргала уселся, послюнил палец и коснулся им раны. Зашипел от боли. Поднялся на ноги, явно удивленный тем фактом, что еще способен стоять. Помассировал бедро, ущипнул себя за бедро. Фыркнул, словно магнат, глядящий из собственной кареты на простонародье. Присветил себе зажигалкой. Уже хотел уходить, как вдруг его взгляд упал на пол. Там что-то двигалось.

Рухлядь на полу приподнималась, как будто бы под ней что-то двигалось вперед. Бумажки шелестели, гвоздь стукнулся о бетон… Насколько я знаю Фиргалу, думал он о котах или огромных крысах, откормившихся на объедках, собранных во вроцлавских казематах. Студен схватил первое, что подвернулось ему под руку, то есть произведенную из мягкой пластмассы палку от метлы. Заслоняясь ею, он начал отступать к лестнице. Кровь пропитала рукав свитера на предплечье.

На какой-то миг лицо Фиргалы было передо мной на расстоянии вытянутой руки — я видел, как его щеки сдуваются, словно бы их стягивает веревочка изнутри, как застывают губы, готовясь сделать резкий глоток воздуха, в конце концов, как одинокая струйка пота спокойно стекает между выпученными глазами. Причина движения выбралась из-под картонного ящика, перемещаясь через прямоугольник света. Она не была ни котом, ни крысой, а всего лишь маленькой ручкой, вырастающей из бетонного пола и сделанной из того же самого бетона. Двигалась она быстро, то погружаясь по самое запястье, то высовываясь до самого локтя. Очумевший Фиргала опустился на корточки, разбросал тряпки, бутылки, не без опасений коснулся бетонного пола. А ничего. Твердый. Холодный. Нестрашный.

Рука же вскарабкалась на стену, переместилась под окном, свернула еще раз, чтобы застыть возле самых труб теплоснабжения, настолько близко, что если бы Фиргала пожелал, то мог бы достать до нее палкой. Но он бездарно отступал, забыв о боли и не отрывая глаз от зрелища.

Поначалу по стене пошли легкие волны, посыпалась старая краска, от неподвижной руки побежала, словно трещина, вертикальная линия от земли до самого потолка. Постепенно она расширялась, открывая самую прекрасную черноту, которую когда-либо видал Фиргала — были в ней и мрак беззвездного неба, и темнота на самом дне озера, и тепло, которое чувствуешь, когда засыпаешь рядом с любимым человеком. А потом трещина расширилась в ромб с рваными краями. Внутри него что-то шептало. Или это шептал Фиргала?

Поначалу из черноты появилась рука по локоть, затем плечо, чуть ниже — колени и животик, черные и блестящие будто черное дерево. Они слегка дрожали, пальцы попеременно сжимались и выпрямлялись. И еще голова со слишком крупным черепом, с личиком, на котором размещались плоский, хотя и курносый носик и маленький ротик. Стопы коснулись земли, и мальчонка — черный, металлически блестящий, без единого залома или изъяна — спустился на пол подвала. Он был слишком слабеньким, чтобы идти, потому упал на маленькие ладошки, после чего, изо всех сил пополз в направлении Фиргалы. С глазками без зрачков и радужек он походил на оживший памятник.

Фиргала обрел власть в ногах и помчался по лестнице, лишь бы подальше от дома, в темноту вроцлавского жилого массива. Так он бежал долго, не останавливаясь и не оглядываясь. И не задерживался он до самых проблесков рассвета. Затем упал на лавочку автобусной остановки, глядел на город, просыпающийся и готовящийся к новому дню, и клялся перед самим собой, что не тронется с этого места, пока не забудет о том, что видел, пока не выбросит из головы маленького черного человечка, порожденного вроцлавским домом.

* * *

Заранее они договорились о том, что за разговоры с Адамом будет отвечать Михал, если, конечно же, эту форму контакт можно было назвать разговором — Михал не мог выдержать даже взгляда этого мрачного типа, терпеть не мог его слов, высказываемых сквозь зубы и непонятно зачем. У него все время складывалось впечатление, что Адам вообще их не слушает, провозглашает совершенно безразличные замечания, которые, в результате необычного совпадения, сопрягаются с их словами. Опять же, эта его поза: сгорбился, будто бы что-то прижимало его к земле, рожу кривил по-хамски, и все время потирал руки, словно те были грязными. А вот Томашу подобные вещи никак не мешали.

Он встречался с Адамом практически ежедневно, и это занимало у него чуть ли не целый день. Возьмем, к примеру, вторник — Томаш вышел из дома около полудня и пошел под дождем, пешком, в сторону Садово-огородного рабочего кооператива «Ружанка». Шел он, сунув руки в карманы, сконцентрированный и хмурый, словно небо у него над головой. И через десять минут он уже добрался до Черного Городка.

Сам Черный Городок развивался очень даже впечатляюще. Садовые домики были расстроены, в теплицах и палатках из полиэтиленовой пленки были созданы душевые кабинки, медсестры постоянно дежурили в медпункте. В грязи ходили ходуном сошедшие с ума от счастья дети. Под конторой кооператива жарили колбаски, продавали булочки и гамбургеры, в автобусе образовался целый продовольственный магазинчик, где можно было купить все, что угодно, включая сигареты и спиртное. Несколько торговцев, ранее промышляющих в поездах, перебралось сюда. В «Польской вроцлавской газете» Томаш прочитал статью, прелестно озаглавленную «Кирпичом в стену», в которой восхвалялся организационный гений паломников, и высказывалось сожаление над сложностями их кочевой жизни.

Томаш как раз проходил мимо беседки, которую красили черной краской. Пятидесятилетняя бабища с лицом и тушей российского генерала покупала бутылку плодово-выгодного от точно такой же бабищи, и обе, в один и тот же момент, заигрывающе подмигнули дантисту. Томаш, я это четко видел, дернулся, словно его хлестнули бичом по нервам, и столкнулся с местным капо[78], мчавшимся куда-то по неизвестной причине. У капо на мускулистом плече болталась повязка, на пальце имелся золотой перстень, несколько деформированный, похоже, от ломания костей. Он узнал Томаша, посторонился и побежал дальше.

Создаваемые по отдельности, спонтанно, группы поддержания порядка, появились в Черном Городке и его округе через несколько дней после установления полицейского кордона, когда стало ясно, что под Святым Вроцлавом осуществляется противоборство сил. Пара десятков молодых и верующих людей поочередно следили за порядком — гоняли мошенников и следили за тем, чтобы газетчики не затрудняли жизни паломников, но большую часть времени занимали напоминания, предостережения и ругань на тех, кто не придерживался порядка. Томаш иногда видел — как и в этот момент — двух амбалов, что тащили какого-то оборванца в сторону полицейского автозака.

Черный Городок напоминал Томашу лагерь беженцев или, скорее, Польшу в миниатюре. Здесь матери переодевали детей под защитой топчанов и дачных кресел, здесь попеременно играли в карты и молились, здесь звучали супружеские ссоры, раздавались стоны поспешного трахания, здесь разливали суп из громадных кастрюль, кто-то вопил, а кто-то танцевал. Томаш подозрительно оглянулся. Он покинул зону запахов и звуков, повернул, вступил на посыпанную гравием главную аллейку, где стояли паломники. Дальше были уже только улица и полицейский кордон.

Жилая часть Черного Городка была отделена от молитвенной, хотя эта последняя была молитвенной только по названию. Паломники, находящиеся здесь и за воротами садово-огородного кооператива, на тротуаре, на автомобильной стоянке и улице, собравшись с мыслями преклоняли колени, но иногда пели, разговаривали или же просто стояли. Те, что находились ближе всего к Святому Вроцлаву, просто пялились на черные стены и синих полицейских. Именно здесь Томаш встречался с Адамом. Когда бы дантист не приходил, Адам уже был тут.

Чаще всего, он коленопреклоненно кланялся или просто стоял. Парень отказался поселиться в садовом домике и спал на земле, на которой паломники разложили тройной слой термопленки. Ежедневно Адам делал один шаг, и пленку перемещали на это же расстояние. Томаш увидал Адама, лежащего, поджавшего колени под подбородок. Паломники укрыли своего пророка одеялом, четверо из них стояли над ним с раскрытыми зонтиками. Адам что-то бормотал. Томаш присел рядом на четвереньки, паломники дали место.

— Завтра все должно быть готово, — шепнул Томаш, — у нас практически конец. А ты? Как с тобой?

Адам только повел глазами, прижавшись лицом к пленке. Теперь Томаш шептал ему прямо в ухо.

— Нам нужно знать, справимся ли завтра. Ты будешь готов? Все это ничто, только это ничто без тебя не произойдет.

— Я никто, — неожиданно произнес Адам.

Он плавно приподнялся и уселся по-турецки. По его крупному носу сползала дождевая капля, перехитрившая зонтики. Адам глядел прямо перед собой. При этом он облизывал губы, словно бы съел нечто вкусное.

— И прекрасно, — вновь отозвался пророк, — мне это напоминает поездку на юг, когда сидишь в поезде, и делается все теплее. Или же солнце, — тут он задрал голову вверх, — ведь с ним все в порядке, правда, немного грустно, что его так долго нет, разве не так?

Томаш признал его правоту. Ну да, солнца над Вроцлавом не хватало.

— Я думаю, что люди встречаются не только по дороге, но и поперек нее. Не думал ли ты, Томаш, о том, что человек — это линия, он растет — словно глист — чем дольше живет. Движение такого глиста на самом деле — это вытягивание себя самого, и так он движется параллельно другим. Почти параллельно, — говорил Адам монотонным, словно моросящий дождь голосом, — ведь если они сойдутся и даже сплетутся, то срастутся вместе, и хорошо, почему бы и нет, слушай, брат, ты только подумай, что вектор иногда меняется, и такой глисто-человек, рраз, резко сворачивает и ползет в сторону, и дружбе или там любви хана!

Он вытер лицо. Только сейчас до доктора Бенера дошло, что Адам вообще не мигает глазами. Лишь один раз в минуту — или даже две — медленно опускал веки.

— И тогда он сталкивается с другим или двумя, что мчатся с противоположного направления, со стороны, сверху, их тоже нечто пихает, давит, толкает, что не дает возможность двигаться ровнехонько со всеми, нет: поперек, наперекор, они сталкиваются, и случается сам даже не знаю что. Или же они дальше движутся вместе…

— Ага, или расстаются, побитые и в синяках, — досказал за него Томаш.

— Именно так сталкиваются люди, но я иногда так думаю, что происходит на самой трассе этого движения, ведь направление идет через шеи, патлы, спины всех этих безвольных, засмотревшихся лишь в собственный рост существ, так вот я знаю, им переламывает кости, раздавливает в пыль, и хуй с ними, о Святейший, говорю, и хуй с ними. Пускай, по крайней мере, страдают. Именно так все и происходит.

Адам закрыл глаза. Веки у него были красные, кожа вокруг — бронзовая. Раз. Два. Три. Открыл.

— Я должен тебе кое-что сказать.

Он стиснул ладони на голове Томаша, шипел ему прямо в ухо:

— Я с вами не пойду. Люди двинутся, во имя Божье, спасти этот город, а я — нет, видишь ли, Томаш, сам я делаю только один шаг за день. Обязан так. Не иначе. Другие, — печально шепнул, — да, другие свободны.

Он улегся на спине, с мечтательным взглядом, словно глядел в безоблачную небесную лазурь, а не во внутренности четырех черных зонтиков.

Томаш разработал Адама во время первой встречи — он безошибочно угадывал, когда тот начнет нести бессмысленную чушь, когда замолкнет или удивит здравой идеей, он знал, когда беседа закончилась. Дантист отряхнул брюки и пошел, пытаясь не глядеть никому в глаза, неверующий среди сторонников.

Вместо того, чтобы идти домой, он свернул к воротам. Перед первым участком слева парочка жилистых капо курили самокрутки. Томаш знал, как только они уйдут, придет парочка следующих, совершенно случайно. Его узнали, дали проход. На веранде садового домика сушилось постельное белье, стояла раскладушка, на ней одеяла, рюкзаки, какое-то тряпье, игрушки — все это создавало иллюзию, будто бы здесь кто-то проживает. Между яблоньками возвышался холм из полотняных мешков, возле стены стояли деревянные ящики. Часть оборудования лежала насыпью, едва скрытая листами упаковочной бумаги — обычные палки, бильярдные кии и бейсбольные биты, обычные и телескопические дубинки, ломы, бокены и нагинаты[79], спортивные пращи, нагайки, кастеты, а вместе с ними — рукавицы, шлемы, защитные плитки для животов и промежностей. Что-то высовывалось из мешков и переполненных ящиков.

— Нехорошо, — сказал Томаш.

Капо только пожал плечами.

— За завтрашний день я бы не беспокоился. Мы следим. А завтра, — глаза сверкнули нездоровым блеском, — мы будем там, не так ли?

Томаш кивнул и отправился домой.

Это он придумал капо, уговорил молодых паломников послужить делу своими мышцами. Грязь — это не так уже и важно, мошенники — тоже, кому какое дело? Капо существовали лишь для того, чтобы охранять этот конкретный участок. Даже Адам не имел о нем понятия, зато прекрасно знал, точно также, как и каждый здесь, исключая полицейских в кордоне, что Черный Городок готовится к войне.

Уже возвращаясь, Томаш приостановился под деревом, потянул из плоской фляжки и остановил взгляд на Святом Вроцлаве. Где-то там, в тех стенах, была его дочка. Живая, ведь если бы умерла — мир застонал, такие девочки не покидают нас без оплакивания; а он, Томаш Бенер, сделает все возможное, чтобы вытащить ее.

* * *

Беата не верила в духов и никогда не думала о вещах типа загробной жизни, где-то в глубине себя, она вообще считала себя вечной, словно скалы или Вроцлав. Зачем ей умирать, раз можно жить. Тем не менее, дух Малгоси ее навещал.

Никогда она не увидала его в полноте, не так, как я увидал тот призрак. Малгося стала тенью в собственной жизни. Беата слышала плач в шорохе дождя и топот ног на лестнице. Когда она пила чай, то видела лицо Малгоси, отраженное в коричневой жидкости, хотя должна была видеть только саму себя. Повсюду, в школе и кафе, у родителей и гинеколога, даже на улице вздымался запах марихуаны, даже таблетки «тик-так» в коробочке выглядели чем-то совершенно иным.

Встреченный в кафешке мужик был старше ее, он приехал из Познани и любил одеваться, словно пришелец из будущего: блестящие джинсы, рубашка со странного покроя рукавами, зигзаги на коротко выстриженных волосах, даже коктейли он пил странные и цветные, говорил он немного, как и все, ему подобные, только Беате это никак не мешало. Она рассказывала ему о себе, о том, как боится экзаменов на аттестат зрелости, и что знает — хотя на самом деле не знала — что сделать с собой в последующей жизни. Парень снимал номер в общежитии неподалеку от Сольной площади, по дороге туда они проходили мимо металлической фигуры носорога. В комнате были две кровати и шкафчик.

Если бы мне следовало оценить его воображение, то все оно растратилось на внешний вид. Парень уложил Беату под себя и ритмично двигался, постанывая и тиская грудь девицы. Потом прикрыл глаза и сказал:

— Эх, Малгося, Малгося…

Беата даже не знала, что произошло, только неожиданно она уже была внизу, под дождем, в одних только брюках, блузке и курточке, без нижнего белья и носков. «Малгося, Малгося», — произнесло что-то у нее в голове, и она побежала через весь город, расталкивая людей; а тот парень, похоже, стоял у окна, кричал и извинялся вслед: ну что тут странного, спутал имя по пьяному делу.

День за днем Малгоси было все больше: на столбах она видела объявления с ее именем, которое вдруг менялось на Каролину, Эвелину или даже Магду; люди громко повторяли его, это имя было написано на стенах самыми разными красками и способами. Малгося была по телевизору и говорила голосом ведущих на радио, ее же душераздирающий вопль несся от стен Святого Вроцлава.

Беата училась жить со всем этим, приняв все привидения на себя: не помог врач, не помог и ксёндз. Она пыталась проводить время нормально, между кафе, мужчиной и подготовкой к выпускным экзаменам. Только коктейли на вкус были терпкими, иногда же они обжигали губы или ранили горло, словно бы в «кровавых мэри», «белых русских»[80] и текиле находилось растертое в порошок стекло. Мужчины неожиданно сделались похожими один на другого, с восковыми лицами и по-покойницки холодными руками. Голос их напоминал звуки портящейся машины, и Беата бежала как можно дальше, боясь того, что к ней вновь обратятся не по тому имени.

Иногда она усаживалась на остановках, едва-едва укрывшись от дождя, и глядела на мечущихся по Вроцлаву людей. Все время кто-нибудь расклеивал листовки с фотографиями пропавших — власти теперь уже не придерживались запрета расклеивания объявлений на транспортных остановках — люди нервно разговаривали, подгоняли один другого, плакали или пили до последнего. В средине недели, в любое время дня и ночи, группы людей самого разного возраста и профессий сновали словно пьяные тени, потягивая прямо из горла и распевая веселые песни. Многие ругали коменданта Цеглу.

Беата раздумывала над тем, не отправиться ли туда, только не знала — как. Она наблюдала плотный кордон. Как-то раз попала даже в Черный Городок, но тут же отступила, увидев Михала с Томашем, которые именно в этот момент ужасно спорили. Вот если бы она подошла и сказала, что желает помочь, разрешили бы? Нет, убеждала Беата саму себя. Они бы не позволили бы ей даже приблизиться к Малгосе. Ведь это же ты натянула ей мусорный пакет на голову. Это же ты потащила ее в злое место.

С неба лилась вода.

Девушка возвращалась домой, был вечер. Что-то крутило в животе, хотя беременной она и не была, правда, иногда ее преследовал сон — как мечется она в родовых схватках, а ребенок рождается черным и каменным, будто те ужасные стены. Боль начиналась в желудке и расходился вдоль позвоночника, оплетая печень и почки. Боль пульсировала, угасала, чтобы вернуться с удвоенной силой. Тогда Беата прикрывала глаза, разыскивая опору в стене или случайном прохожем. Но предпочитала она стены.

Боль ушла, и девушка подняла веки. Она стояла, опираясь о перила моста, а перед ней был газовый фонарь, один из нескольких десятков, которые каждый вечер с помощью своих сыновей зажигал один пожилой мужчина. Фонарь действовал, так что и фонарщик не забросил своих обязанностей, несмотря на царящий кавардак. Фонарный столб весь был обклеен фотографиями не вернувшихся, где-то неподалеку, кстати, проводили свои собрания Несчастные. Времена, когда каждый на уши становился, чтобы его объявление хоть как-то отличалось от других, уже прошли, выработался соблюдаемый всеми в рамках солидарности, спаивающей мелкие несчастья в одну громадную печаль, стандарт: черная рамка, имя и фамилия жирным шрифтом, телефон, дополнительные данные курсивом, фотография строго посредине. Весь листок ламинировали.

Точно на высоте лица Беаты находилось свежеприкленное объявление. Потерялась Малгожата Бенер, девятнадцать лет, ученица третьего класса лицея, очень хорошая девушка. И фотография; но со снимка улыбалась именно Беата, она не помнила, чтобы ей делали именно такую фотку: она стояла на фоне черных домов и сжимала в пальцах что-то такое, что при повышенном качестве изображения выглядело бы черным пакетом для мусора; во рту дымился чинарик.

Беата сорвала эту листовку, чтобы поначалу сунуть ее себе в карман, но тут же вынула, разгладила, еще раз присмотрелась — никаких сомнений. Выбросила объявление в мусор. На фонарном столбе подобного рода объявлений было много, они менялись одно за другим, все фотографии разные: перед школой, с первым мужчиной, фотка, вырезанная из семейной фотографии на память, снимок с первого причастия. И все они были подписаны: МАЛГОЖАТА БЕНЕР.

Беата отправилась домой, уже зная, что случилось. Я шел за ней шаг в шаг, глядел на нее из окон и заломов стен; девица сжималась внутри себя в маленький комочек, зато в голове ее набухала темнота.

* * *

Она нашла его, всего черного, и была этим перепугана; Адам сидел на корточках перед воротами Черного Городка. На нем были только трусы, шкура свисала, парень не ел уже много дней; он держался за живот. Повернул к ней замурзанное лицо.

— Я тебя не вижу, — сказал он.

— Ты чего это нахреначил? — спросила Эва Хартман.

Адам разрисовался черной гуашью, которая теперь высохла и шелушилась на коже. Ногти он «покрасил» фломастером и тщательно разглядывал их. Потом коснулся губы.

— Я тебя не вижу, — сообщил он.

Не без сомнений девушка присела перед ним, охватила его лицо своими ладонями — те сразу же сделались грязными. Так они сидели на корточках, один напротив другого, и Адам глядел куда-то вдаль.

— Что вы тут делаете? — спросила девушка.

— Я — ничего. Они — возможно. Те двое, которых ты мне прислала.

Между ними ходили люди, разговаривая друг с другом, что-то вопил капо; рядом припарковался автомобиль, и двое парнишек, на глаз — лет по четырнадцать, начали выгружать картонные ящики с осветительными ракетами. Эва Хартман подумала какое-то время, прежде чем задать следующий вопрос:

— Они сказали, что пришли от меня?

— Нет. Я начал их видеть, а вот тебя видеть перестаю.

Пришлось проглотить это. Эва повернула голову в сторону стен Святого Вроцлава, они были так близко.

— Мы отправимся туда?

Парень оживился, улыбка всплыла на его исхудавшем лице, гуашь отпадала, открывала морщинки.

— Ну конечно же! — радовался он. — Видишь ли, Эвонька, я делаю один шаг в день, как закончу, то буду там, и ты сможешь прийти туда; спокойно, спокойно, ничего ведь не происходит, день, неделя, мир ведь не кончится, а как кончится, то мы и так там будем. Гляди, люди спешат, Эва, а ты исчезаешь, боюсь я этого, но именно так и должно быть.

Девушка не отвечала.

— Это место, уже вскоре. — Адам прыгал, словно лягушка. — Перемены для меня, для тебя, я не вижу, быть может потому тебе и говорю и не говорю, но ты не исчезай, ничего с этим я не сделаю, ведь я не подвел, правда? Себя я не подвел, а ты?

— Я сомневалась, что ты веришь во все это. Я вот сидела и думала, никак не сходится, ты просто вбил себе что-то в голову или насмехаешься. Так я не хочу. Не могу. — Эва показала на черные дома. — Разве ты не помнишь, что говорил? Себе? Мне? Это место предназначено для нас.

Эва не отрывала глаз от Адама и с каждым словом лучше понимала, что и вправду исчезает для него. Глаза его гасли, он обращался к себе, она же коснулась кожи на предплечье, чтобы проверить, действительно ли становится невидимой. Чем дольше она говорила, тем хуже Адам слушал, пока до Эву не дошло, что не слышит самой себя, и замолчала. Она почувствовала себя торговкой с массой никому не нужного товара. На мгновение Адам показался ей неподдельным психом, человеком, который исключительно по ошибке попал в ее кровать.

И она ушла, к людям и автомобилям. Девушка не могла даже глядеть на Черный Городок. Ее остановил его голос.

— Эва?

— Да?

Она повернула голову. Парень все так же сидел на корточках, у него были длинные ногти. Шевельнул головой — иди уже, как делают это змеи. И сказал:

— Это происходит на самом деле.

* * *

В течение одной недели Михал сделал больше, чем за всю предыдущую жизнь — спроектировал листовки, которые затем распечатал и разнес по Вроцлаву, собственными, заметьте, ногами. Он не вернулся домой, пока не раздал всех, стоя на дожде, заговаривая с каждым, кто брал у него бумажку, рассказывая о чудесах, происходящих в Святом Вроцлаве. Как всегда бывает в магические времена, тут же нашлись люди, желавшие ему помочь; поначалу он раздавал сам, затем к нему присоединились трое, семеро, десяток, пока сам он перестал раздавать и только подносил. Один раз ему сделалось совершенно приятно: он как раз бежал через Сольную площадь, как вдруг перед ним выросло существо женского рода лет двадцати, с совершенно нереально уродливым лицом, с ногами серны и точно таким же взглядом. Существо спросило, не слышал ли он о Святом Вроцлаве, ибо нужно туда идти, бороться за свое, привести к ликвидации кордона: словом или камнем. И сунула ему листовку. Его собственную листовку. Возвращаясь домой, Михал намалевал краской на стене: ОТДАЙТЕ НАМ СВЯТОЙ ВРОЦЛАВ. Дети играли в паломников, колотящих полицейских.

Несомый вихрем замыслов и невысказанной тоской, Михал создал Интернет-страницу, выкупил баннеры, разослал их по газетам, Интернет-порталам, телеканалам, вызывая своим ожесточением впечатление, будто бы Интернет пришел в Польшу исключительно для того, чтобы протестовать против блокирования Святого Вроцлава. Михал высылал письма, линки к письмам, описания в форумы или даже обычную ругань куда только мог, чтобы тут же с другого компьютера начинать комментировать, высылать опровержения и протесты против себя самого.

Изменив голос с помощью наброшенного на микрофон платка, он извещал собеседникам в мэрии, курии, пожарной команде и других учреждениях, что день суда близок, и что нужно перемещаться босиком или на коленях. На вокзале он припрятал страшно выглядящий пакет и незамедлительно сообщил кому следует о его наличии. Внутри саперы обнаружили камень, покрытый черной краской. Еще в тот же самый день с несколькими паломниками он отправился на Рынок и убалтывал собравшихся водить хороводы так долго, пока на небе не появится солнце. Вроцлав танцевал. Ночь была безлунной.

Мгновенно появились последователи, для которых шиза была и страстью, и вызовом. Молодые люди оставляли на стенах неуклюжие каракули, призывающие к освобождению Святого Вроцлава, переносу его поближе к базилике в Лихени[81] или, вообще, разборке по камешку, чтобы раздать всему обществу. Появились наклейки на столбах, новые листовки, мужики били друг друга по мордам, посвященные проблеме Интернет-страницы множились и расползались по Сети как банальный спам. Картинки, коврики, футболки и нашивки с изображением черного жилмассива расходились как горячие пирожки. Кое-где уже начали начитывать рэп.

В этом усиленном, вызванном всего лишь за один-единственный уик-енд бардаке терялись мелочи — например то, что Адам явно оживился и постоянно рассказывает о преступлении, совершенном тем, что поставили полицейский заслон, что он размахивает руками, скачет грязной жабой, а потом шепотом секретничает с каким-то заросшим типом в светлой куртке. Сам тип очень много беседовал с молодыми людьми, следящими за порядком, даже обращался к ним: «капо», но вместо того, чтобы и дальше шутковать, весьма серьезно пояснял им смысл планов, расчерченных на вырванных из тетради листках. Журналисты, полицейские и обычные шпики совершенно упустили его из виду. Не обратил никто внимания и на людские тени, с неизвестной целью вырывающиеся ночью из Черного Городка. Возвращались они под утро, таща с собой детали непонятных и неизвестных устройств. После этого раздавались стук и жужжание инструментов и станков.

Перед тем мало кто удалялся от Черного Городка, а семьи со своими приятелями приезжали, в основном, за тем, чтобы поскандалить и вернуться домой. Теперь, это я четко помню, случилась перемена. Постоянно кто-то выходил и приходил, чаще всего, таща с собой что-нибудь. То пластиковую сумку с чем-то продолговатым в средине, то тяжелый рюкзак, то замотанные в брезент жерди. Возвращался же этот «некто» без груза, переполненный легкостью хорошо выполненной обязанности. Хозяева лавок, продававших оснащение для боевых искусств, с удовольствием потирали руки, а один за пивом признал, что если апокалипсис и должен наступить, то почему именно сейчас, когда дела пошли как по маслу.

До сих пор не могу я понять, каким чудом все это удалось, какое безумие помутило разум администрации, СМИ, полицейским — с комендантом Робертом Янушем Цеглой во главе: они глядели и не видели. Бейсбольные биты, секретные работы в садовых домиках — это все мелочи, только у меня в голове не умещается, каким чудом были проигнорированы автомобили, выставленные вдоль улицы Каменьского[82], и накапливающиеся в районе Черного Городка. Ведь там стоянка была запрещена, но все соседние улочки были просто забиты машинами, в основном, развалинами: старые «вольво», «нисы», польские «фиаты». Если хоть раз такая машина становилась здесь, то уже стояла навечно, лишь время от времени кто-то приходил прогреть двигатель, протереть стекла. Сверху все эти машины походили на цветные кубики, вроде бы и беспорядочно, но с неким внутренним смыслом. Они ожидали очередного хода.

* * *

В те дни они практически не виделись, едва-едва сталкиваясь друг с другом. Михал кружил по городу, Томаш следил за делами в Черном Городке. Они избегали встреч, потому что каждое столкновение вызывало старые сомнения — делают ли они все, как следует. Имеются ли у их плана какие-то шансы на успех? Если же делают плохо — то кто налажал? Поэтому Михал в самом начале предложил, что им нельзя ссориться, даже если вина была доказанной на все сто. «Вот найдем Малгосю», — сказал он тогда, — «и тогда можем молотить друг друга по морде, ломать кости и выбивать зубы. Тогда — будет можно». Томаш на это согласился.

Так что встречались они вечерами, собственно говоря — ночью. Томаш возвращался домой пораньше, пытался успокоить Анну, по крайней мере — уложить спать и усыпить. Трясущимися руками он готовил обед, потом они ложились в кровать, одетые, и он говорил, вот только не знал — что; быть может, он возвращался к тем надеждам, что были у них в молодости. «Малгося тоже молода, у нее те же самые надежды, что и у нас когда-то», — убеждал он, — «так что все, что нам следует сделать, это исполнить эти надежды. Очень скоро мы туда отправимся». Тут до него дошло, что разговаривает он словно Адам. Анна не спрашивала, чего они там химичат. Она верила Томашу.

Держалась Анна на удивление хорошо, и если к ней внимательно не приглядеться, то никто бы и не заметил, будто ее что-то беспокоит. Она мыла посуду, вытирала пыль, глядела по ящику «Танцы со звездами» и выполняла еще тысячи тайных домашних дел, которые женщины выполняют, когда мужик не смотрит. Вот только в окно выглянуть она боялась. Она ложилась рядом с Томашем, иногда даже не сняв фартука, слушала его слова и начинала плакать, поначалу тихонько, а потом и во весь голос, пока ее не начинало трясти от рыданий. Томаш обнимал ее горячую голову, прижимал к груди и не переставал говорить.

Так она засыпала. Муж еще гладил ее, прижимал к себе, ожидал, когда дыхание Анны сделается ровным, осторожно укладывал ее голову на подушку и покидал спальню. Возле домашнего бара всегда случался момент сомнения — брать бутылку и сразу же спускаться вниз, или подождать пять минуточек и залить себе башку. Башка — как башка, всегда выигрывала. Перед выходом он еще заглядывал к жене, спит ли та. Лицо у нее было спокойным, губы приоткрытыми — так что он уходил. А как только он поворачивал ключ, Анна открывала глаза.

Михал возвращался поздно, так что оставил партнеру ключи, и Томаш распоряжался в его квартирке. Он садился под стенкой и молча пил, курил, чтобы каждую минуту вставать и глядеть на Святой Вроцлав. Чем дольше ждал, тем хуже себя чувствовал, так что начал искать успокоения в фильмах, что накопились у Михала на винте. Поначалу ему не удавалось их запустить, опять же, с субтитрами тоже не все удавалось, так что он бесился — я сам видел, как он стискивает губы и лупит по письменному столу побелевшим кулаком. В конце концов, все сладилось. Он запускал фильм, а потом дергался и смеялся попеременно. Смотрел он «Взвод», «Кровавый алмаз», «Фонтан». Помогало.

Михал заставал его уже наполовину ужравшимся, зашедшимся в хохоте, с глазами, бессмысленно пялящимися в какую-нибудь экранку. Он помогал ему подняться, иногда даже вытирал лицо, брал бутылку, пил и слушал, как Томаш бредит. Доктор находил выход для своего страдания в декламации всяческих идиотизмов, еще он тянул какие-то бессмысленные рассказы студенческих времен, вспоминал своих самых глупых, пугливых или вонючих пациентов, старых своих женщин, пока, наконец, не замолкал и не шмыгал носом.

И вот так они болтали о самых общих вещах. Чтобы не поссориться. Томаш, вопреки своему возрасту, хотел атаковать сразу, задействовать Адама, но Михал считал, что Черный Городок сломить кордон не сможет. Нужно оружие и какой-никакой план, а на это понадобится несколько дней.

— Да нет у нас столько времени, — заявил тогда Томаш. — Если боишься, я пойду сам!

Он был пьян и представлял, будто бы, в случае чего, побьет полицейского или перережет ему горло. А потом побежит вовнутрь Черного Вроцлава и вернется с Малгосей. Страшное место не сможет перехватить над ним контроль, поскольку у него будет щит против всяческих чар. Щитом этим была любовь, Михал же считал, что подобного рода доспех они могут на себя надеть.

— Она или пропала навечно, или жива и будет жить, — сказал он, но вот если нас прижучат, то Малгося так там и останется, так что не ворчи на меня, а думай головой.

Томаш покорно отреагировал на эти слова — я даже не узнал его. И тут же включился в разработку подробностей плана. Идея применения автомобилей и созыва бригад капо принадлежала как раз ему. Михал смотрел на него, и от изумления губа у него отвешивалась до самой земли. Томаш не злился, все терпеливо объяснял, корректировал планы других людей, огрызком карандаша расписывал позиции, с которых выступят группы паломников, даже сделал эскиз карты на упаковочной бумаге, притащил целую сетку пластмассовых кубиков и солдатиков, все разложил, пояснял, повторял, вбивал в сознание. А потом отправился домой, к жене и бутылке.

Иногда они сидели молча и пялились в экран, бутылка скучала; Томаш какое-то время крутился, чистил зубы, полоскал заросшую рожу. Совершенно бесшумно, не включая света, словно призрак давнего Томаша, он раздевался догола и соскальзывал под одеяло. Анна делала вид, будто бы спит, а иногда и вправду спала.

Так жили они в мире без Малгоси. Сам их дом помрачнел, сделался старым и глухим, эхо куда-то выехало. Вода отдавала смолой, хлеб — серой, в вине чувствовалась какая-то дрянь. Меленькие иглы обсыпали кровати, стулья, на них никак нельзя было ни сесть, ни лечь. Хождение тоже шло не самым лучшим образом: Томаш, к примеру, чувствовал, что ноги у него слишком тяжелые, чтобы ставить нормальные шаги, в связи с чем, он или шаркал сапогами или же перетаптывался помаленьку. Михал же — наоборот — какой-то мотор приводил в действие его колени, и все время оказывалось, что ноги загнали его куда-то дальше, чем следовало, не в тот переулок, не в тот дом.

Все, что когда-то было ценным, превратилось в пародию на само себя. Томаш пытался иногда запускать музыку Малгоси, но диски скрежетали в проигрывателе, в звуках были слышны только вопли и стоны, со стены в ее комнате скалились чужие лица и маски. А парой этажей ниже Михал бежал из собственной квартиры — куда бы он не поглядел, видел ее тени. Вот стул, на который садилась, положив ногу под попку; вот чашка, из которой любила пить, причмокивая; а вот не измененный плейлист в «ВинАмпе» — пускай ожидает. Записочки ложечки, книжки и всякая мелочевка, углубление на матрасе, след от ладони на оконном стекле смеялись над Михалом.

Когда же он становился у окна, то видел те следы, которые вместе с Малгосей оставил в городе. Они поблескивали алым туманом. Весь Вроцлав обрел новое значение, разделился под прикосновением Малгоси. Вот светится парк, где они бродили, несмотря на дождь, насыщенное ярко-красное зарево исходит от дома, под которым когда-то они целовались; а вон там сверкает автобусная остановка, в которой как-то раз они застряли, а вон там светится целая линия — след, оставшийся после того, как они искали друг друга по всему городу, ради смеха. Это сияние поражало Михала, он даже закрывался, сжимался, словно получил кулаком в желудок. Где ты, находишься Малгося? Запах ее доносился со стороны Святого Вроцлава.

Город сделался каким-то неполным; красное сияние было словно рана, ждущая, когда же она затянется — все звало Малгосю. Михал чувствовал, как будто бы что-то вырвали и из него самого, шмат мяса, вот почему так больно. Он встал на весы — и вправду, он сделался легче.

— Я и сам потерял несколько килограммов, — признался ему Томаш.

И ощупал собственное тело, желая проверить, ничего ли не хватает там, под шкурой.

* * *

Омоновцам из кордона тоже было нелегко — никогда ранее не прикрывали они столь большой площади, не стояли на дожде напротив многих сотен — может, даже и целой тысячи? — человек, у которых давнее отсутствие солнца явно напутало что-то в головах. Самое паршивое, что они стерегли место, которого не понимали и куда не могли войти. За их спинами потихоньку шла секретная жизнь Святого Вроцлава. Раздавались голоса и чудовищные крики, в окнах перемещалось нечто темное, или же вновь воцарялась настолько душераздирающая тишина, что спирало дыхание. Среди полицейских ходили беспокойные сплетни о коллегах, которые отошли в круг черных домов, оставив оружие где-то в траве. Едва кто-нибудь исчезал, сразу же начинали такому названивать, пока тот не брал трубки, чаще всего, больной.

Появились слухи, будто бы паломники химичат чего-то нехорошее, грязную бомбу или какие-то одновременные взрывы, угрожающие поднять на воздух половину города. На стенах появились надписи, направленные против кордона, кто-то постоянно слал петиции, молодые люди без лиц грозили отомстить за закрытие Святого Вроцлава. «Со стороны тех несчастных лично я никакой угрозы я не вижу.» — Комендант Роберт Януш Цегла имел в виду паломников. — «Вы видели когда-нибудь, чтобы месса на Ясной Горе закончилась пьяными разборками? Я обращаю внимание на то, что происходит в городе; там что-то готовится, так что и мы будем находиться в состоянии готовности».

Полицейские охраняли Святой Вроцлав, готовые ко всему, что могло наступить, все лучше понимая, что истинной заботой для них становится сам комендант Цегла. Здесь не шла речь даже об учреждении кордона, хотя тихие черные дома никакой угрозы не представляли, у них не было ног, так что ни к кому они не пришли. Так что пускай себе стоят, мешают они кому-то, что ли? — говорили полицейские между собой. А вот неприятности с Цеглой были такого рода, что он начал появляться на кордоне, переодевшись в рядового, со щитом, дубинкой и опущенным забралом на шлеме, чтобы никто его не узнал. Понятное дело, вычислили его на раз, ведь он бессмысленно шлялся между собранным оборудованием и людьми, чего-то там калякал в альбомчике или заговаривал с полицейскими: видели ли они чего-нибудь интересного в Святом Вроцлаве, ну там огни, или кто-то чего-то пел, а не холодно ли вам на службе, а нет ли у тебя, приятель, чем погреться, не, странно, что мы торчим здесь уже который день. Именно так он и говорил, я сам слышал.

Поначалу посчитали, будто бы он шпионит, после чего нашелся один такой тип, который заявлял, будто бы Цегла интересуется Святым Вроцлавом по личным причинам, но все соглашались в одном — у коменданта поехала крыша, и непонятно, чего с этим делать. Ведь если бы был он таким полицейским, привыкшим исключительно к тому, чтобы колотить граждан дубинкой по яйцам, я бы не сказал радостно: «О, день добрый, пан комендант, чего это вы здесь делаете?» — тут же грозил бы вызов на ковер, скандал, понижение и вылет с работы, это же на каждого чего-нибудь можно найти. Избегать его я тоже не мог бы, в противном случае он сразу бы сориентировался; одним словом, Роберт Януш Цегла поставил подчиненных в невозможное положение. Он попросту был.

* * *

Встретились они вечером, в самый канун предприятия, и на сей раз обещание нарушили — поскандалили на всю катушку. Они даже не поняли, как оно случилось. Прозвучали какие-то никак не связанные слова, и вдруг Михал уже стоял напротив Томаша и орал на него словно алкоголик на жену-давалку, а когда он замолчал, тут же развыступался Томаш:

— Нужно было слушать меня с самого начала, войти тихонько, без шума и пыли, ну кто бы за нами гнался, они же ссут туда ходить, проскочил себе и пошел — они что, стрелять будут? Затеряешься между домами и спокуха, им ведь все мы до лампочки, а она там умирает, ты понимаешь, говнюк? Она там может и не жить, умирать, ты вообще хоть что-нибудь знаешь, что говорят люди: это место меняет и само себя и людей! Ведь там все может случиться, я чего — рисую, придурок, какие-то планы, со всякими психами говорю, вечно таскаюсь, под мухой, к тебе, а ведь мог все делать и сам, и Малгося уже была бы с нами.

Михал сморгнул, у него щипало в глазах.

— Я так и знал, что ты у нас мудак, — сказал он.

— Ясен перец, потому что тебя слушал. — Томаш сделал приличный глоток. — Ты подсчитай вероятность, парень, как мы уже выложились, понял? Там моя дочка! Мы все ждем и ждем. А она там! И знаешь, чего она думает, если жива? Что нам на нее насрать, тебе и мне, в отношении же тебя — это святая правда.

— Так нужно было пойти.

— Н-не пон-нял?! — вдрогнул Томаш.

— Нужно было пойти туда, привести ее и насмехаться надо мной, — буркнул Михал. Пальцы он сложил в замок за спиной и горячечно искал в мыслях, чем бы посильнее оскорбить Томаша, пока не выпалил.

— И можешь уссаться от смеха, полудурок несчастный.

И вот тогда Томаш ему примочил. Он и сам этого не ожидал, это его рука сама вылетела вперед навстречу губам Михала, которые уже готовились произнести следующее предложение. Михал сначала стукнулся головой о стенку, потом остальным телом налетел на стопку книг. Он заморгал, ничего не понимая. Томаш пошел на него, стиснув кулаки, затем резко остановился, выдавил из себя: «к-курва» и хлопнул дверью.

Он не думал еще о том, что сделал, лишь о том, что сделать может — а мог мало чего. Пойти к себе и сидеть в темноте, прогуляться по дождю, вернуться и что сказать? Он доплелся до лифта, но вместо того, чтобы ехать вниз, просто сполз по стене и откинул голову. Его охватило тепло.

В кабине лифта погас свет, зато загорелся в коридоре. В дверях лифта стоял Михал. С опухшей губой. Бутылку держал словно топор. Томаш начал неуклюже подниматься, испугавшись того, что парень ему сейчас приложит ногой. Но Михал просто-напросто присел рядом, подал бутылку, и Томаш отпил.

— А ты думал, что будет потом? Когда мы уже приведем Малгосю сюда? — спросил он.

— Она будет нуждаться в опеке. Можно как-нибудь сделать, чтобы свет не гас?

— Можешь закурить, — Томаш подсунул парню пачку. — Я не об этом спрашиваю. В этом плане все уже договорено. Я знаю клиники, знаю хороших врачей. Что бы не случилось, сколько бы времени не понадобилось, мы ее вытащим. С ее сердцем и так далее, — нервно размахивал он рукой. — Я в более широком плане. Что будет со всеми теми людьми, ты над этим думал? С полицейскими, с паломниками?

Михал застыл, вытаращил глаза, словно баран на самые красивые в мире ворота. Потом отряхнулся.

— Ну да, — ответил.

— Вот сделаем мы это, и что? Тут два выхода. Либо все идет наперекосяк, тогда не о чем думать, только молиться о том, чтобы приговор дали с отсрочкой или условно. Этот шанс я оцениваю как ничтожный, — профессорским тоном рассуждал Томаш, — или же дело выгорает. И все те люди заходят вовнутрь. Несколько сотен лиц, больных надеждой, попадает в самое сердце Святого Вроцлава.

— Ну, они имеют то, чего хотят, — напомнил Михал. Лифт затрясся, поехал вниз. Михал уже поднимался, чтобы остановить его, Томаш положил ему руку на плече. Они сидели. Томаш рассуждал, глядя на внутренние поверхности собственных ладоней:

— Так что иногда я представляю себе нечто подобное. Мы уже в средине; спины у нас ранены, причем — сильно; все те люди — паломники — либо валяются вместе с полицейскими на развалинах кордона, либо вплавились уже в темноту, исчезли в черных домах. И вот слушай, мы заходим туда, за ними, медленно, как и договаривались. У нас имеются фонари. Каждый держит свой в левой руке.

Лифт опустился на первый этаж. В дверях стояла старушка, которую Томаш едва припоминал, а Михал совершенно ни с кем не ассоциировал; одна из тех пенсионерок, квартиры которых пропахли лекарствами, и которые натягивают на себя сотню одежек даже в июле. Она застыла на мгновение, потянула носом и нажала на кнопку пятого этажа.

— Мы входим, и оказывается, что массив превратился в гробницу. Все, кто там жили или вошли, лежат ровными рядами, их там кучи, десятки и сотни на каждом этаже, — рассказывал Томаш. — Мне они напоминают святых, тех что уже не гниют, так что их выставляют по костелам. Ты таких видел, Михал?

Парень кивнул. Серая старушечья юбка болталась у самого его носа.

— У них открыты глаза, а лица настолько спокойные, что я начинаю им завидовать. Среди них находится Малгося. Я пытаюсь ее разбудить, безрезультатно, мы вместе несем ее к выходу, но как только покидаем дом, тело ее начинает гнить, из уст раздается крик, настолько чудовищный, словно у кого-то живьем рвали мясо.

— Ты у нас дантист, — мрачно заметил Михал.

Старушка подтолкнула дверь. Мужчины слышали разносящиеся по коридору звуки ее нервных шажков.

— Я только говорю, что, быть может, мы ведем всех тех людей на смерть.

— А вдруг они живьем полетят на небо?

Михал осторожно прощупывал темнеющую вокруг глаза опухоль.

— Не знаю, чего тут смешного, — буркнул Томаш. В кабине сделалось темно.

— Если хочешь выйти из игры, я пойду сам.

Совершенно неожиданно Томаш по-приятельски уложил голову Михалу на плечо, так что парень почувствовал его запах, смесь водки, пота и страха. Он слышал нервное дыхание, бешеный стук сердца.

— Поздновато уже, правда? — шепнул Томаш. — Я хочу, я обязан, мы должны ее вытащить оттуда. Но говорю тебе сейчас, что ничего не бывает даром, и не думаю опять же, чтобы каждый завтра получил то, что он желает.

* * *

Сон его пугал, не только потому, что грозил возвратом в гробницу Святого Вроцлава, в компанию мертвецов, над которыми гниение не имело власти. Момент перед самым засыпанием, когда уже нельзя говорить, наполнял его невыразимым ужасом — а вдруг какая мысль придет в голову, а вдруг сердце остановится, а вдруг хватит кондрашка, или еще хуже: придет сон, организм потребует своего, и Томаш проспит весь завтрашний день. Что проснется слишком поздно, уже после шести.

Но еще не было и четырех. Томаш принял душ, почистил зубы и в этой искусственной свежести отправился в постель, чтобы, как обычно, скользнуть под одеяло рядом с женой. Но на сей раз бра над кроватью горело, Анна лежала в ночной рубашке и просматривала «Зеркало». Она подняла голову и Томаш, который как раз стоял на пороге, весь покрылся холодным потом. В одно коротенькое, словно взгляд, мгновение, до него дошло, что он ведь напился как свинья, плохо помылся, а зубная паста никак не замаскирует водочный выхлоп. К тому же он был совершенно голый и стыдился собственного тела — у него была бледная кожа, худые руки с недоразвитыми бицепсами, выпяченное и покрытое редким волосом пузико, бедра — ладно, сойдут, а вот стопы ужасные, громадные, будто ласты, с потрескавшимися ногтями, которых он давненько не обрезал.

— Сегодня ты припоздал, — сказала Анна. Томаш не понял ее слов, потому что выглядывал, чем бы прикрыть собственное тело. Потом плюнул на это, встал у окна. Ему хотелось пить.

— Чем ты занимаешься? — спросила жена. Она приподнялась на локтях, откинула волосы с лица. — А я уже думала, ты и не придешь. Зачем тебе подобные вещи?

Она подняла газету с ночной тумбочки и вытащила большой фонарик. Томаш спрятал его на самом дне одежного шкафа, засунув в кучку старых свитеров. Он не предполагал, что Анна туда заглянет. Фонарь был нужен на завтра. Томаш засопел. Словно собака на солнце.

— Мне не следовало бы этого говорить, — махнув рукой, ответил он, но мы туг, с этим говнюком сверху, кое-что планируем. Завтра я пойду и вернусь с нашей дочкой. Или же… Самое главное, мы нашли способ пробить кордон.

— Ты пойдешь туда?

Томаш не отвечал. За окном он видел Святой Вроцлав, хлестаемый дождем, в стенах отражались фары полицейских машин. Томаша охватил страх. Ведь никто же оттуда не вернулся. Он сказал жене:

— Потому-то я ничего тебе и не говорил.

— Фонарь, телефонные разговоры по ночам, все это…? Листочки, планы. Молодой пойдет с тобой?

— Он порядочный мужик.

Вполне возможно, он хотел сказать что-то теплое про Михала — я не знаю. Замолчал, затрясся от страха и пьянства. Стиснул кулаки. Пошел к кровати, на полпути встретился с Анной. Очень нежно она закинула ему руки на шею, коснулась губами шеи, подбородка, поцеловала его в терпкие от водки губы, на мгновение прижалась к нему всем телом. Он ответил поцелуем в обнаженное плечо, крепко-прижал Анну к себе, она ведь была такая гибкая, она же опустилась на колени, взяла в рот, ненадолго, зато глубоко, ее лицо покраснело. Томаш напряг бедра, с легким свистом выпустил воздух. Он не знал, что сделать со своими руками, поначалу держал их будто две колоды, а потом впился пальцами в волосы Анны — такие мягенькие — коснулся лица, выгибая спину дугой. Очень нежно он приподнял жену, его глаза на высоте ее глаз, губами коснулся ее губ, подтолкнул на кровать.

Он уже был на ней, в тепле, чувствовал ее дыхание, затхлое от бессонницы, ее сухое прикосновение, отблеск измученного ожиданием взгляда, крепко и еще крепче, лишь бы так и дальше, да, он хотел ее видеть, каждую судорогу ее стареющего лица. Он оперся на ее разложенные бедра, резко перевернул Анну на живот, словно та была целым миром, начал двигаться быстрее, вопреки собственному слабеющему телу, разве что только упал на нее, чтобы быть настолько близко, как раньше был отдален. Она хотела его, той ночью она вновь стала его Анной, а он — ее Томашем, так я их видел, так хочу видеть, и так вижу в этот вот момент.

* * *

Все началось, когда только стало сереть. Они стояли друг напротив друга, ничего о себе не зная: Томаш с Михалом и комендант Роберт Януш Цегла. За спиной полицейского вздымался Святой Вроцлав, такой же тихий, как и в любой иной день, практически невидимый за громадными кронами деревьев. Перед ним растягивался кордон: барьеры, полицейские из ОМОНа со щитами, дубинками, в защищающих лицо шлемах, вооруженные водяными пушками, ружьями с резиновыми пулями, бронированными транспортерами, обычными автозаками и неприметными «опелями», образующими грязносиние клещи вокруг черного анклава. Момент был выбран очень хорошо. В течение недели с лишним, с тех пор, как Цегла поставил кордон, произошло немногое, если не считать ареста полутора десятка хитрецов, которые пытались прорваться, и нескольких полицейских, выбравших для себя иную жизнь. Лил дождь, рядовые полицейские устали, им все осточертело, хотелось послать всех к чертовой матери. Наверняка они завидовали тому, что у паломников были домики, горячий чай, жареные колбаски, водочка. Но они стояли.

А по другой стороне Жмигродской, чуть к северу, размещался Черный Городок, на первый взгляд погруженный в обычном, сонно-молитвенном настрое. Если бы я поглядел с позиции полицейского, ничего бы не увидел, Люди шастали туда-сюда, кто-то чего-то раздавал, со стороны ближайшего садового домика двигалась молчаливая очередь. Перешептывания терялись в гимне первых рядов:

О, Святой Вроцлав, что заглаживаешь грехи мира, прости нас.

О, Святой Вроцлав, что заглаживаешь грехи мира, выслушай нас.

О, Святой Вроцлав, что заглаживаешь грехи мира, смилуйся над нами.

Если бы полицейские побеспокоились пройтись в сторону садовых участков, они поняли бы, что палаток стало, как минимум, на половину меньше, что большую их часть свернули вчера после полудня, а вот людей меньше не стало.

Неподалеку от ворот стоял Адам, окруженный людьми, но свободный от их взглядов. Я не мог проникать в его голову столь же хорошо, как в другие, выхватил лишь лоскутки разбитых мыслей — он мало что понимал из того, что творилось вокруг него, но понимал, что ему следует слушаться двух светящихся мужчин, что посетили его. Как-то неясно парень предчувствовал приход, движение и кавардак. Но он радовался тому, что люди, наконец-то, уйдут. И неважно, что наступит после. Он будет стоять здесь и делать по одному шагу ежедневно. Всю свою жизнь помнил он словно сон, рассказанный чужими устами. Она, его жизнь, привела его сюда, ради этого единственного шага. Святой Вроцлав стоил ожидания и покоя. Окружавший его гомон казался несущественным, как столетней сосне до лампочки жужжание ос, устроивших гнездо у нее в дупле.

За садовыми участками, вдоль Каменьского стояли автомобили, другие, с погашенными фарами, спрятались по мелким улочкам. Время от времени лаял двигатель. На передних сиденьях замерли люди, на удивление толстые, в касках.

Неподалеку от ворот размещался Дом Кооператора. К серой стенке приставили малярную лестницу. На крыше стояли Томаш с Михалом, в кожаных куртках, с сумками через плечо. У Томаша был пистолет, у Михала — новогодние ракеты. С этого места весь Черный Городок был им виден как на ладони. Каждую минуту подходил кто-нибудь из капо, чего-то спрашивал, отправлялся к людям. Михал с Томашем не разговаривали друг с другом вплоть до самого момента, когда все уже было готово. Ждали сигнала.

— А ты не чувствуешь, — весело заговорил Михал, — как будто бы что-то изменилось. Вот только… как-то не так, без связи с тем, что…

— С тем, что мы делаем, — досказал за него Томаш.

Да, он чувствовал.

— Начинайте петь, — передал он капо.

* * *

Песня понеслась из уст нескольких сотен паломников. Пел весь Черный Городок, если не считать Михала, Томаша и Адама.

Град предвечный, справедливый, смилуйся над нами.

Из бесправья порожденный, смилуйся над нами.

О, Горячий Черный Камень, смилуйся над нами.

Перемирия Извечного — Дом Наш, смилуйся над нами!

Звуки гимна доходили даже до полицейских.

— Давай, — шепнул Михал.

Томаш выпалил в воздух. При этом он чуть не свалился с крыши. До сих пор он видел, как стреляют, разве что только в кино, и ему казалось, будто бы это нечто среднее между щелчком пальцами и игрой в настольный теннис. Тем временем, отдача рванула руку, а грохот до сих пор звенел в ушах.

Поющие до сих пор паломники замолчали и направились в сторону ворот. Более сильные подталкивали или тянули более слабых, молниеносно поднимали с земли упавших. Парочка капо схватила безвольного Адама и потащила в толпу.

Блеснула зажигалка, первая ракета пошла в воздух. Заурчали моторы, запищали шины, пара десятков автомобилей стартовали синхронно. Управляли люди в касках, с решетками на лицах, закутанные в пуленепробиваемые жилеты и пуховики. Выли клаксоны. Снопы дальнего света обрушились на ничего не подозревавших полицейских.

На средине Жмигродской три машины захватили управление, идя бампер к бамперу — спортивный «BMW», управляемый скинхедом, который единственный отказался от каски или какой-либо другой защиты; американский автобус с одной работающей фарой и могучий «лендровер» с правосторонним рулем. Он резко свернул направо и первым ударил в заграждения, и те пошли ломаться, что твои ветки, только хруст пошел; полицейские разбежались по сторонам, извлекли огнестрельное оружие. А за «лендровером» в кордон врезались и обе другие машины. Один из полицейских не успел сбежать, в последнюю секунду попытался отскочить в сторону и исчез под колесами автобуса, автомобиль перевалил через тело, снес барьеры и помчал в темноту — прямиком в Святой Вроцлав.

Прозвучали первые, еще неконтролируемые выстрелы, дезориентированные охранники разбежались в стороны, пытаясь избежать удара атакующих машин, которые, одна за другой, тормозили, чтобы тут же резко свернуть вправо, в разрыв кордона, прямиком на онемевших полицейских. Приземистый страж порядка сорвал с головы шлем, привстал на колено и трижды выстрелил в исчезающий «лендровер». Четвертый выстрел сделать ему уже не удалось, из окна проезжающей «шкоды» резко метнулась рука с дубинкой, та ударила мусора прямо в основание черепа, послав мужчину на мокрую землю. Откуда-то, с самого угла Жмигродской и На Полянке свистнули резиновые пули, над крышами мчащихся автомобилей пролетел бессмысленный залп из водной пушки.

Огонь раздался со стороны стоявшего за углом автозака — спрятавшийся в кабине водителя офицер, которого в отделении называли Популярным, взял на прицел разрисованный языками пламени «форд эскорт». Прицелился он профессионально, уже первая пуля сбила боковое зеркальце, тут же водитель получил пулю в плечо, а через секунду — прямиком в грудную клетку, кровь фонтаном брызнула на разбитое лобовое стекло. Популярный выбрал себе следующую цель — несчастную «тойоту», мчащуюся прямо на водную пушечку. Когда водитель «тойоты» осознал опасность, было уже поздно. Вот не знаю, сам не заметил, то ли водитель еще жил, то ли его рука довернула руль, направляемая злорадством уже мертвой материи, прямиком на машину Популярного. Тот рванул дверцу, попытался выскочить: напрасно, разогнавшаяся «японка» разнесла кабину, где-то в эхе столкновения прозвучал сдавленный крик. У испуга тоже иногда бывают уста. Этой ночью уста эти принадлежали Популярному.

Потек бензин, и взрыв, потрясший сцепившиеся автомобили, даже наполовину не мог сравниться с теми, что мы видим в приключенческих фильмах. Грохнуло, блеснуло, огонь лизнул ветки каштана, и в его вспышке проявились очередные машины, разбивающие барьеры кордона, разбегающиеся полицейские и неконтролируемый огонь за деревьями и машинами.

Комендант Роберт Януш Цегла стоял в немом отупении, охваченный прелестью момента — на его глазах разгорается последняя битва наших времен, здесь, оказывается, был собран тот порох, взрыв которого призовет Бога и сатану к последней схватке. Он видел, как, автомобиль за автомобилем, мчатся, тараня его людей, как они, переехав кордон, тут же гасят фары, чтобы скрыться во мраке, и практически чувствовал жаркие ладони, охватывающие его счастливое сердце. Но упоительное наслаждение не отобрало у него ума — на все это он пялился издали.

Когда взорвался автозак и промчались последние автомобили, комендант Цегла плавным движением снял шлем, открывая жирные волосы, затем отбросил щит, и уже в спешке взялся за пуговицы мундира, в районе солнечного сплетения вырывая их с мясом, будто не успевающий любовник выпрыгнул из брюк, вот только любовники не завязывают шнурки на тяжелых ботинках, из штанов они выпрыгивают, только разувшись. Под мундиром Цегла носил бесформенные штаны и такую же рубашку. В первый момент могло показаться, что комендант нарядился в выпачканную углем парусину. Но нет — то были картины Святого Вроцлава, которые он рисовал в течение последних нескольких месяцев. Дома взбирались по его плечам до самой шеи, на груди вырастали громадные черные двери. Они остались приоткрытыми, изнутри сочился свет, неумело нанесенный пятнами белой краски.

Он привесил к поясу телескопическую дубинку, вырвал из кобуры пистолет, снял его с предохранителя. Он глядел на то, как его люди появляются из закоулков, как они сбегаются с дальних постов; кто-то криком требовал помощи, другой вопил от боли. Цегла слушал и ждал.

* *

Томаш с Михалом не видели ни Цеглы, ни бардака, о том, как разворачиваются события, им доносили капо — пара десятков разогнавшихся машин сделало прорыв в кордоне. Полицейские, которых нападение застало врасплох, пытались как-то организовываться, оттаскивали раненых, ожидая, что вот-вот завоют сирены, засверкают маячки идущих на помощь полицейских машин, карет скорой помощи. Дождя не было, и огонь от горящих, сцепившихся машин уже охватил каштановое дерево, карабкаясь по стволу и достигая нижних веток.

— Давай, парень, — Томаш вырвал Михала из отупения.

Ракета понеслась вверх, алая и прекрасная, словно скелет громадного зонтика, над которым растянулась ночь.

В течение одного-двух ударов сердца не случилось ничего. Паломники неподвижно застыли на месте, словно задумавшиеся о чем-то своем куклы — а потом пошли, как и должны были пойти, беспорядочно, широкой лавой, вслед за автомобилями. Тронулись они с чем-то, что должно было походить на боевой клич, но на самом деле оказался слепком рыданий, воплей, молитв и плача. Мужчины и женщины бежали, что было сил, размахивая бейсбольными битами, дубинками, боевыми шестами, нунчаками: одним словом, всем, что имелось в белой палатке, каждый брал то, что хотел. Томаш не соглашался на огнестрельное оружие, но потом уже смотрел на это дело сквозь пальцы. Первые выстрелы, еще в воздух, прозвучали еще до того, как первые паломники сцепились с полицейскими.

Видимые с перспективы Дома кооператора, необычное впечатление производили мародеры, стремящиеся за ударной группой. Некоторые тащили детей на спине, пары старичков поддерживали один другого, пенсионеры-одиночки размахивали тростями и зонтиками, острия которых они предварительно наточили. Томаш выругался: он же говорил раньше, умолял, чтобы эти вот остались.

— Ничего, это нам на руку, — заявил Михал.

Полицейские поняли, что происходит, часть успела поднять щиты и дубинки, горячечно разворачивали водную пушку, кто-то хватал ружья, заряженные резиновыми пулями, но несколько мусоров сбежало, зато появились другие, с других участков кордона. Секунды тянулись невыносимо медленно.

Только не для Адама. Протащенный паломниками, он избежал смерти под колесами машин, о чем даже и не подозревал. Парень лишь стоял среди людей и глядел на корпуса перед собой. Большие деревья. Выстрелы, вопли, взрыв — все это звучало словно гости из иного мира, он страшно жалел, что те нарушают его покой. Тишину он приветствовал с благодарностью, а потом над ним что-то вспыхнуло: похоже, знамение, но фальшивое — и Адам почувствовал толчок. Толпа напирала на Адама, а он сопротивлялся из последних сил, ведь предусмотренный на сегодняшний день шаг он уже выполнил. Поначалу паломники пытались его обходить, кто-то попробовал даже оттянуть в сторону, но отпустил и помчался с суррогатом самурайского меча бить полицейских. Адам поднял руки, его пихнули, очень больно, он упал, даже не пытаясь заслонить лица, камень проехал по щеке, губу распахал обломок стекла. Какой-то длинноволосый паломник еще пробовал поднять Адама, он потащил его за плечо, но уступил под напором остальных.

Ботинок за ботинком, каблуки впивались в спину и бедра, прижимали лицо к земле, и Адам, после первой, неудачной попытки подняться, расплющился в грязи, пытаясь просочиться ниже. Я знаю, он свято верил в то, что даже почва расступится, спрячет его, словно гигантские ладони, но, все пошло наперекосяк, так что земля и не дрогнула, ответив лишь камнями и разбитой бутылкой. Крайне медленно, до Адама начало доходить, что у него есть тело — оно атаковало его изнутри, треснуло ребро, потом что-то в плече, он почувствовал кровь во рту; это было так странно, ведь собственной кожи, мышц вообще не было, Адам весь состоял из света и дуновений.

О, Вроцлав, как же было больно: раздавленные пальцы, треснувшие ребра, вырванная из бедер плоть, голова обросла шишками, затылок трещит, нос уже раздавлен, зубы выбиты, а тут — неожиданно — дыра в ладони, сердце что-то стискивает, рана через весь лоб. Адам застонал, быть может, это все путь, один шаг за тысячу шагов, зато — через страдания. Болело просто невыносимо, никто ведь ему не говорил, что все может быть так вот — ботинок за сапогом, словно дубинкой по грязной голове, по почкам, пускай же все это прекратится, попросил он, о, добрый Вроцлав, я приду к тебе, только забери боль.

И Вроцлав его выслушал. Люди топтали Адама, вдавливали в землю, словно тряпку, только он это уже чувствовал все слабее и слабее, как будто покрывшееся ранами тело утратило чувствительность. Ему даже показалось, что это все даже и не люди, а вода: грязная и липкая она проносит над ним дохлых рыб и камни. Делалось все теплее, что-то звенело в ушах, как будто бы сам он приближался ко дну. Неожиданно все закончилось. Глаза у Адама были закрыты, он давился кровью. Парень не мог знать, что ударная группа уже прошла, а точнее — пробежала, раздавив его до внутренностей.

Адам попробовал подняться. Но только задрал голову и видел удалявшуюся живую стенку и дома Святого Вроцлава, по которым он испытывал такую тоску, и которые сейчас удалялись вместе с людьми. Ему необходимо встать, но все это так странно — он утратил тело, столь болевшее еще пару мгновений назад. Он не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой, а ведь нужно было спешить, Святой Вроцлав удалялся все быстрее, сейчас он был не больше коробочки спичек, черный и грязный, словно бы сгоревший. Адам еще попытался рвануться, кровь залила ему глаза. Он почувствовал неожиданный удар прямо в копчик, прямо по нервам, и тут же — концом трости по голове. Это близились мародеры.

Эти были неспешными и стойкими, большинство из них даже и не глянуло под ноги, а те, кто поглядел, наверняка подумали, что это и не человек, а клубок тряпья. Старики с детьми шли напрямик, свой более медленный темп заменяя упорством. Растаптываемый, разрываемый на кусочки этим людским танком Адам совершенно терял самого себя. Когда в последний раз он приподнял окровавленную голову, то ничего уже не видел. Мне нужно увидеть Святой Вроцлав, а здесь так темно. И тогда он пошел прямо во мрак, охваченный страхом того, что он ошибся, что его обманули.

* * *

— Я все поняла.

Люцина смотрела с испугом на лице; Беата выглядела намного хуже, чем Малгося в ту роковую ночь: под глазами синяки, сами глаза налились кровью, болезненно блестят; бледная кожа, на которой неожиданно выскочили прыщи. Девушка сплетала и расплетала пальцы.

— Что ты поняла, котик?

Та холодно рассмеялась. Обслуга «Новокаины» странно поглядывала на нее.

— Это ложь. Наша жизнь. Мираж. Всего этого, понимаешь, нету.

Она тыкала пальцем в чудные золотистые рамки вокруг телеэкранов (те, показывали улыбающуюся Малгосю), в спиральную лестницу, подсвеченный бар, во все это современное рококо. И в официанток в белых блузках.

— Всего этого не существует.

— Ты бредишь, — теперь Люцина уже смеялась, и становилось еще холоднее.

— Той ночью, когда мы забрали Гоську, случилась лажа. Бо-ольшая лажа. Я так думаю, она освободилась и сбежала. И сейчас она вместе с этим своим хахалем, — она стиснула пальцы покрепче. — А на самом деле никто ее и не разыскивает.

Люцина почувствовала чуждость, именно чуждость шлепнула ей прямо в лицо. Да это какая-то шиза, — подумала она. Шиза, от которой нужно рвать когти.

— Я знаю, что тебя все это очень тронуло, — осторожно произнесла она. — Бети, если бы я только знала, что все это так кончится, а бы на все плюнула. Ради тебя, не ради нее.

Беата склонилась к подружке.

— Она сбежала. А мы остались. И того здесь нет, потому что мы находимся в Святом Вроцлаве. Обе. То место, — она шмыгнула носом, наконец расплела ладони, зато вонзила ногти в кожу на коленях, — забрало нас вместо нее. Вот почему оттуда никто не возвращается, а? Ты думала над этим?

— Нет, не думала. — Люцина пила все быстрее. Ладно, она ее выслушает. Пообещает, что как-нибудь придет в гости, и исчезнет. Быть может, стоило бы позвонить родителям Беаты, сказать, что у доченьки шарики за ролики поехали, и таким способом сделать хоть что-то хорошее.

— Люди не возвращаются, потому что не знаю, что они там. Это иной мир, не такой, как наш, более мрачный; Господи, что мы наделали. Она повсюду. Малгося. Только не говори, что не видишь ее. Потому-то они и не возвращаются, ведь считают, будто бы все время дома, который лишь, непонятно почему, делается все более худшим местом. Вот послушай, — она встала перед подругой на колени, голову положила той на ноги. Обслуга, клиенты, уже не скрывали собственной заинтересованности. Беата продолжала говорить, теплым, дрожащим голосом, который пробуждает испуг повсюду, даже в том месте, в котором я нахожусь сейчас. — Но у нас еще есть шанс выхода. Ты знаешь правду, может быть вместе мы чего и придумаем. Быть может, то место и кончится, когда пойдем за него. Бесконечно идти не будем. Ты и я. Вдвоем. Когда найдем, будем свободными.

Ее ладони направились вверх, к лицу Люцины. Та отставила коктейль, сигарета упала в пепельницу.

— Не знаю, все ли так будет. Только я предпочла бы остаться. Здесь.

— Знаю! Знаю! Но для тебя мир тоже изменится, раньше или позже он меняется для каждого. Котик. Котик, — смеялась Беата, — у нас остается еще одна надежда. — Кончиками пальцев она коснулась щеки Люцины. — Гоха — девочка хорошая. Дура, но добрая. Она нас ищет, ты знаешь? Потому-то я ее и вижу. Она снаружи и пытается нас вытащить. Она спасет нас. Только я вот думаю, — она приложила подруге голову к груди, обняла ее, — что нам нужно всегда держаться вместе. Всегда, иначе она найдет только одну из нас.

— Ты выставляешь себя на посмешище.

— Посмешище, в отношение чего? Этого ведь нет! — Беата вскочила на ноги и метнула бокал в сторону телевизора, по счастью промахнулась, и стеклянные осколки посыпались на пол. Охранник направился в их сторону.

— Оставь меня! — попросила Люцина. Она схватила сумочку и начала отступать задом, не спуская глаз с Беаты.

— Спасет нас. Гося нас спасет. Поначалу я боялась, теперь знаю, что она человек неплохой. Святой Вроцлав ее боится, потому я и вижу ее повсюду.

— Ты меня пугаешь.

— Я сама себя пугаю; ничего не случится, давай только выглядывать ее, и Малгося придет, чтобы нас спасти. — Беата сильно пнула стул, даже не почувствовав боли. — Этого ничего нет.

Спина Люцины столкнулась с застекленной дверью, пальцы нащупали ручку, дернули…

— Иди уже. Пожалуйста, — сказала Люцина.

Беата прыгнула к ней, желая обнять приятельницу, ей почти что удалось, девушка так нуждалась в тепле. Святой Вроцлав разливался в ее теле холодом, так что пускай кто-нибудь прижмет ее, нет, пускай Люцина прижмет ее. Вытянутые руки встретили пустоту. Беата не видела охранника у себя за спиной, потому ей и удалось увернуться.

Девушки побежали. Одна удирала от другой, ежесекундно оборачиваясь. Люцина подавала знаки, просила: ну оставь же меня, я остаюсь и останусь твоей подругой, только прошу, успокойся и не говори подобных вещей. Все это неправда. Мы находимся во Вроцлаве, обычном Вроцлаве, и если даже и сделали нечто ужасно плохое, то город не станет нам мстить. Город ведь мертв.

— Мы обязаны дать ей шанс. Выйти навстречу.

Люцина лишь замахала руками, нет, нет, сделала шаг назад — и это уже была улица, а по улице мчался, трубя клаксоном, полицейский фургон, он спешил, вызванный на события в Черном Городке. Водитель свернул, девушка его не видела, еще шаг. Она почувствовала толчок, а потом у нее появилось странное чувство полета — Люцина поднималась вверх, видя искаженные лица и дома, Беату, которая только стояла и глядела, пяля глаза, словно бы увидала что-то и вправду удивительное и пугающее.

* * *

Полицейские с кордона уже не дали застать себя врасплох. Молниеносно, словно автоматы в мундирах, они схватили щиты и дубинки, сомкнули ряды. Офицеры орали, если не считать коменданта Цеглы, который просто орал небу непонятные слова. Был подан сигнал, грохнуло, в массу паломников полетели металлические и резиновые пули. И еще раз! Первый ряд атакующих выщербился.

Часть рухнула без чувств, задние с трудом обошли их. Охранник в пуховике и трениках получил пулю прямо в грудную клетку, он полетел назад, будто его дернула невидимая веревка, при этом он чувствовал себя настолько ошеломленным, словно познал все тайны мира одновременно. Падая, он сбил с ног двух соратников, поменьше, чем он сам; рыжий дополнительно получил по лбу взлетевшей в воздух бейсбольной битой. Рядом какой-то бородач скрутился от боли, могу поспорить, пуля попала ему в пупок; а чуть дальше какая-то бабища зарылась лицом, выбросив высоко в воздух груды мокрой земли; ее же дружку, пробежавшему на шаг больше, просто-напросто снесло голову с плеч. Длинноволосый студент катался по земле, пуча глаза — пуля попала в позвоночник, отобрав чувство в ногах. Он мгновенно исчез под лавиной атакующих.

Наибольшее впечатление на меня произвел бывший профессиональный военный, который еще недавно был способен выдуть литр водки, а потом уложить пятерых противников одним замахом лавки. Сейчас он бежал в первом ряду длинными скачками, вздымая над головой милицейскую дубинку, которая явно помнила избиения непокорных голов во времена военного положения. Внезапно он получил пулей в глаз, а поскольку пуля была резиновой, бывший военный упал не сразу, а только снизил скорость, прижал к ране свободную руку, изумленно глянув на полившийся на ладонь гоголь-моголь, красно-белый, словно Польша. Ошеломленный, он еще побежал дальше, истекая кровью, ноги запутывались, но дубинка все так же вращалась над головой, и он наверняка бы достал какого-нибудь полицейского, если бы не вторая резиновая пуля, которая словно черная грушка попала ему прямиком в разинутый рот. Мужчина упал, а людской муравейник тут же его и похоронил под собой.

Прогрохотал второй залп, за ним следующие. Те, кто еще мог бежать, продолжали мчаться вперед. Томаш следил за ними, переполненный озабоченностью — он не мог предположить, что перед столкновением падут те, которые должны были принять участие в первом, самом мощном ударе. Но, вместо того, чтобы продолжить обстрел, полицейские, едва видимые из-за своих щитов, чего-то выжидали; плевалась только водная пушка, сделав пролом на левом фланге штурмующих.

— Хол-лера, — прошептал Томаш, и тут паломники столкнулись с полицией.

Ослабленное по причине водной пушки крыло отразилось от щитов, зато остальные вошли в ряди защищающихся словно в масло, валя полицейских с ног, пиная ногами и прыгая, когда те лежали, прикрывшись щитами. Пространство между домами заполнилось воплями. В окнах появились озабоченные лица. Сверкали вспышки фотоаппаратов и мобилок. Видимое с перспективы крыши свалки столкновение выглядело уже выигранным[83].

Только впечатление было крайне ошибочным — да, атакующие ряды паломников свалили пару десятков полицейских, не сравняв даже собственных потерь. Появились новые мусора, которых прижали с других частей кордона. Стрелять они не могли, так как попали бы в своих. Так что в ход пошли дубинки, щиты и комендант Роберт Януш Цегла. Тем временем, пилигримы утратили ударный момент, распылились, атакуя по несколько человек или же связывая силы в одиночных поединках. Один из капо вытащил пистолет, но, вместо того, чтобы стрелять во врага, пристрелил троих паломников, которые, отказавшись драться, сразу же помчались к домам Святого Вроцлава.

Братья Вальцы из Грудзёндза охотились на мусоров втроем. Два брата атаковали спереди, лишь бы как размахивая дубиной и велосипедной цепью, а третий, маленький, заходил сбоку и совал нож под ребро. Метод срабатывал просто великолепно, пока кто-то из полицейских резко не вывернулся, не вырвал нож и впихнул его малому прямо в распахнутый от изумления хавальник. Мусор, бывший дзюдоист, еще сумел забить среднего из братьев Вальцов его же собственной цепью, пока не упал от удара жердью по яйцам. Он мог бы кататься по земле еще долго, если бы с него не содрали шлема и не разбили голову, как арбуз.

Работавшему последние два десятка лет охранником по фамилии Простой музыка танцевать не мешала. Первого полицейского он свалил еще приготовленным для такого случая камнем, вырвал щит из холодеющих рук и начал молотить им других, и не важно — врагов или своих. Простой вертел щитом, который превратился в смертоносную полосу, а бывшему охраннику еще хватало дыхалки и воображения, чтобы обматерить каждого, кого он послал на землю. Три резиновые пули его не свалили, понадобилось две боевые, но даже падая, он придавил своим телом стрелявшего. Из-под громадного тела торчали две дрожащие ноги. Простой умирал с чувством исполненного долга.

Безымянный молодой человек, которого в Черном Городке называли Тараканом, подскакивал вверх, на невероятную высоту, спадал на противника, хватал его левой рукой, а правой бил и искал возможности схватить за шею. Схватившись же, он менял захват — даря мгновение, чтобы самому передохнуть, или в порыве благодушия — после чего в дело шла левая рука, вооруженная кастетом с трехсантиметровым лезвием. Им он проводил под подбородками врагом, так что в мгновение ока сделался багровым. Издалека он походил на цирковую обезьяну, скачущую от одного трупа к будущему.

Тут в битву включился сам Цегла. Он кружил, словно призрак, молния смерти в тряпье — раздавал удары, стрелял левой рукой, всегда в сердце или голову, и с каждым ударом из уст коменданта исходило шипение, вроде бы и было оно тише шепота, но повсюду слышимое. Полицейским казалось, что Цегла уже умер, и только лишь его упырь возвратился, чтобы поддержать подчиненных.

Хотя паломники и сражались, жертвуя собственными жизнями, словно Святой Вроцлав поделился с ними своей силой, стрелки победы неумолимо склонялись в сторону полицейских — тренированных, лучше вооруженных, более сильных физически. В их паруса дуло призрачное дыхание коменданта Цеглы. Один за другим паломники падали, левое крыло, поначалу отраженное, пошло врассыпную, смешалось с мародерами, смылось в сторону домов. Пал уже Таракан, забитый до потери сознания, рухнули второй и третий наступающие ряды, тех, кто попытались удрать в Святой Вроцлав, застрелил капо перед тем, как его самого убили полицейские.

Самое паршивое, что в бой вмешались мародеры, охваченные гериатрическим видом боевого безумия — они уничтожили порядок в задних рядах, путались под ногами у них и у себя, те же, которые считали, будто бы полицейский не ударит старичка, жестоко просчитались в буквальном смысле. Одни только дети сохранили рассудок — они побежали назад, прижались к земле или же, вопя во всю ивановскую, стояли на месте.

Паломники отступали под напором щитов и дубинок, палки и дорожные знаки выпадали у них из рук… и еще бы немного, еще чуть-чуть, и кончик полицейского клина достал бы улицы. На сей раз Михал почувствовал момент безошибочно. Он выстрелил в воздух последнюю ракету, по-настоящему новогоднюю и многоцветную: алые, синие и золотые искры взметнулись над головами сражающихся.

— Теперь или никогда! — сказал Томаш.

Они спрыгнули с крыши и помчались, не разбирая дороги, через Черный Городок, оставив дерущихся их собственной судьбе.

Тем временем, паломники отступали по всему фронту, вся мощь полицейского контрнаступления пошла в средину, она впилась треугольником, уже достигла мародеров — а те пытались бить своими тростями по щитам. Самые храбрые участники ударной группы сражались заядло, мусора все еще падали, хотя уже и реже, каждый из них забирал за собой хотя бы одного паломника. И когда уже могло показаться, что надежда окончательно исчезла или же с умением профессионального соглашателя перешла на сторону людей в мундирах, со стороны Святого Вроцлава раздался победный вопль.

Пришла помощь! Это паломники, пробившие кордон в автомобилях, возвращались после ракеты Михала. С молотами, топорами, ломами в могучих руках, еще не участвующие в драке, переполненные запала, они напали на абсолютно не ожидавших этого полицейских. Они молотили им по головам, отрубали им конечности, острия погружались между лопаток, по траве покатилась чья-то голова. Дезориентированные стражи порядка пытались обернуться, то один, то другой принял топор на широкую грудь, тому отрубили руку, еще другой пал со свернутой набок головой после удара молота для разбивания пустотелых кирпичей.

В практически разбитую ударную группу вступили новые силы, народ расхватал брошенное оружие и давай молотить противника! Теперь мусора могли лишь защищаться, а те, которые посчитали, что и с этим не справятся, удирали, провожаемые обидными прозвищами и камнями. Никто уже не стрелял, полицейских взяли в кольцо — часть из них все еще сражалась, размахивая дубинками или отнятыми у противника жердями, другие же только пробовали заслониться, спрятаться за щитами, были и такие, что падали на колени, умоляя помиловать их. А паломники, опьянев от победы, пинали их в животы и колотили по головам сорванными с них же шлемами. Но прежде всего — они мчались в Святой Вроцлав.

Под комендантом Робертом Янушем Цеглой образовался целый холм умерших и потерявших сознание. Возвышенный ими, Цегла прицельно отстреливался, а если кто подходил поближе, то падал от удара дубинки, словно громом пораженный. В сторону этого колосса, одетого в Святой Вроцлав, летели камни, ножи, резиновые пули, выпущенные из захваченных в качестве трофеев ружей, только ни один из этих снарядов не достигал цели. Цегла молниеносно уклонялся, подскакивал, проводил контрмеры — могучий, зловещий, победный.

Паломники, которые охватили его полукругом на безопасном расстоянии, вдруг расступились, давая место худощавому, мускулистому мужчине. Этот человек держал сложенную вдвое цепь, вытатуированный дракон взбирался на загорелую шею. Комендант узнал противника, и в сердце его заполз страх — то был сам Конрад Рудзик, прозванный Немым, легенда хулиганов Силезии, тот самый, которого во время разборок считали за четверых, человек без пальца и души, да, Цегла когда-то посадил его, когда сам был обычным полицейским, а Немого только-только отняли от груди. Таких вещей никто и никогда не забывает.

Они стояли, глядя один на другого, на какой-то миг народ подумал, будто бы Цегла струсит, отбросит дубинку, сбежит в темноту. Нет — это пистолет полетел в кусты, а комендант, вопя изо всех сил, налетел на врага. Цегла бил прицельно и мужественно, всего лишь пару раз его удар не достал до горла Немого. Но, в конце концов, цепь нашла дорогу, сначала она обернулась вокруг правого предплечья, дубинка полетела в кусты за пистолетом, но никто не заметил и тени страха на лице коменданта, который застыл всего лишь на миг и сплюнул прямо на щеку Немого. Громадные ручищи охватили шею Роберта Яноша Цеглы, и храбрый полицейский, уже мертвый, упал на асфальт.

* * *

Михал с Томашем видели лишь силуэты паломников, бегущих в сторону Святого Вроцлава. Подмога для полицейских уже подъезжала: несколько десятков машин, трубящие кареты скорой помощи. Никто не обратил внимания на двух мужчин, перескакивающих барьеры кордона. На миг они припали к земле. Михал, втиснув рот в мокрую глину, видел, как машины с визгом останавливаются, как люди подбегают к раненным и избитым, а взбешенные офицеры, вопреки самим себе, запрещают гнаться за паломниками, уже исчезающими за стенами Святого Вроцлава.

Они проползли с полсотни метров, под самый детский сад. Перед ними вырастал Святой Вроцлав, по-настоящему и откровенно тихий. Отзвуки шуршания, шепот, тени в окнах исчезли, остались только черные и мертвые дома. Лишь на крыше мелькнула крылатая фигура величиной с небольшой грузовичок.

Не смея издать хотя бы звук, они сняли сумки, кожаные куртки полетели в кусты. Михал задрожал от холода. Только дрожь составляла часть плана. За куртками пошли и футболки, теперь они стояли полуголые, худые и смешные. Томаш втянул живот. Сумки они привесили к брюкам, пропустив ремень через ручки. Теперь сумки свисали, опираясь на ягодицах. Потом они достали по плетке из секс-шопа. Первый удар, так, на пробу, слабенький. Ну да — только боль способна отогнать влияние Святого Вроцлава.

Здесь их еще никто не призывал, не тащил, никакой дух или ангел не убалтывал поселиться в черных стенах, как будто бы сейчас они входили в самый обычный жилмассив. Двадцать шагов, один удар — так они договорились. Михал пошел первый. Томаш схватил его за плечо.

— Я уже знаю, что изменилось.

Он чуть не блеванул только лишь при воспоминании о вызванном ими же побоище.

— Все это меня переросло, — шепнул он. — Выведем Малгосю, и даже не знаю, что с собой сделаю.

— Эти деревья… — Михал коснулся ствола. — Только теперь вижу, какие же они громадные. — Он провел ладонью по коре. — теплая.

— Это место питает все вокруг.

Михал представил, как это место могло преобразить Малгосю, и перепугался одной только мысли. Томаш побледнел, как будто бы только что продул собственную душу в три карточки.

— Все будет хорошо, — глухо произнес он. Потом задрал голову, поднял палец. — Ты глянь, каким это чудом мы не видели этого раньше?

У Михала даже речь отняло. Он забыл о битве, о ее жертвах, о деревьях-великанах, даже о Малгосе и плетке, которую выпустил из руки. Месяц, жирный, словно серебряный младенец, карабкался вверх, на небесном куполе густо мерцали звезды. Дождевые тучи, висевшие над Вроцлавом уже много недель, куда-то ушли.

Глава девятая

Святой Вроцлав

Земля отдает. Это я уже знаю. Если жизнь — это цикл, то человек — это мельничное колесо. Животные вернулись, три в одно, одно в троих — это тигр. Урчит, что нет в нем страха, что он не исчезнет, останется со мной. Не знаю только, чего он здесь выжидает, раз уж я ранее ошибся в расчетах. Или это тот, кем я был, совершил ошибку.

Итак, в моей келье отшельника имеется тигр. Он сросся из давних приятелей, из шкуры кабана, глаз птицы, души пса. Кое-где не хватило шва или идеи, так что в теле имеется мясная яма. Тигр страдает. Если бы я мог, то отдал бы ему собственную плоть, а так он кладет мне голову на колени. Я его глажу. Его шкура от чего-то слепилась. Тигр урчит и говорит, что мне нельзя так уж беспокоиться, такова судьба, я повис в мире «между», но в этом имеются и свои светлые стороны. Я осторожно касаюсь его клыков, его спина дрожит. Ну, как хочешь, малыш. Ешь.

Я думаю о нем, и счастье переполняет мне сердце, совершенно как у ребенка, который нашел подарок под елкой, если, естественно, дети еще радуются подобным вещам. Мне хотелось бы выкупать тигра, чтобы мех был чистым, мне кажется, тогда бы его было приятно касаться. Все это так удивительно, я вижу все, только не могу собрать слова. В общем, я вернусь и вновь расскажу себе. Итак, дождливая весна, тучи висят низко, над Одрой воют милицейские машины, стонут умирающие. Михал и Томаш идут за Малгосей. Я вижу их лучше, чем собственные пальцы и животное, склеенное из животных у себя на коленях.

Ешь.

* * *

— Ну, и что теперь, шеф? — спросил Михал.

Они стояли в темноте. Я думаю, у них в головах не умещалось, что план будет разыгран без единой фальшивой нотки. Паломники отвлекли на себя внимание полиции, оставляя беззащитным мягкое подбрюшье кордона. Теперь Михал с Томашем находились на пороге Святого Вроцлава, а ноги не слушались, потому что нужно было идти. Паломники пробили им путь — те, которые могли, бежали чуть ли не вслепую, теряя ботинки и палки. Они достигали первых же попавшихся черных дверей и терялись в средине. А там уже замолкали.

— Разделяемся?

Михал мотнул головой.

— Думаешь, это больно? — заметил Томаш.

А было таки больно. Первый удар прошел как-то и незаметно, если не считать отзвука кожи, бьющей по коже. Запекло. Томаш прошипел сквозь зубы и потом уже не сдержался — взвизгнул и упустил плетку, а тут еще нога подвернулась, и он упал крайне неудачно, прямо на лицо.

— Я справлюсь, я справлюсь, — повторял он, неуклюже поднимаясь с земли.

— Через каждые двадцать шагов?

— Ну да. — Томаш отряхнулся. — Нет, разделяться не будем. Один не опережает другого. Если кто-то на нас идет, спрашиваешь один раз, а потом в дыню. Если один падает замертво, другой валит к чертовой матери, — он закурил, с трудом удерживая сигарету в трясущихся пальцах. — Обманываться не стоит. Ожидать друг друга нет смысла, молодой.

— Томек?

Мгновение колебаний. Старший прикусил губу.

— Нечего ждать. Забирай ее и живи.

Их заморозил на месте крик, похожий на тот, который Михал слышал у себя в квартире, на вопль Фиргалы, но тут множество Фиргал вопили одновременно — это вопили паломники. Уже набегали и следующие, но назад не побежал никто. Томашу показалось, что с кого-то там живьем сдирают кожу, и он ни чуточки не ошибался.

В окне первого этажа мигнуло перепуганное лицо. Этого паломника Томаш даже знал из виду, крутился один такой по Черному Городку с горящими будто свечи глазами. Сейчас же он пытался выбить стекло собственной головой, что-то дернуло его за волосы, за ухо. Вопль затих вместе с отзвуком падения.

— Хреново, — сказал Томаш. Плетка впилась в кожу на его спине.

Они вытащили оружие. Томаш — пистолет, Михал — здоровенный кухонный нож; как только он стиснул рукоятку, он тут же почувствовал беспомощность, она буквально разъедала глаза..

Все так же по сторонам раздавались вопли, кто-то из паломников пытался убегать — через открытое окно выскочил на козырек над дверью в подъезд, но упал крайне неудачно — сломалась нога. И вот он полз в их сторону, кашляя и давясь слюной. Что бы там его не напугало, осталось в доме. Оно разрешило уйти, а точнее — отползти, раненный пополз в кусты, лишь бы подальше, вопя Томашу с Михалом, чтобы они удирали. Ступня его торчала под необычным углом. Он еще присел на корточки на одной ноге, а когда четко увидел пару мужчин, еще громче завопил, чтобы они отсюда съебывались.

— Заткнись уже, — Томаш и сам не верил, что произнес эти слова.

— Где она? — совершенно по-дурацки спросил Михал, ведь кто мог знать, не прикорнувший же под деревом паломник. Тяжелые ветви опадали ему на спину. Святой Вроцлав — все это звучало приятно, когда они планировали, как сюда пройти — а ведь это место состояло из жилых домов, детского сада, лицея, гаражей и костела, считая на круг: несколько тысяч помещений, плюс крыши и то, что могло быть изменено. Они же разыскивали одну-единственную девушку, боясь даже позвать ее по имени. Было холодно, спина болела. Хлопок, плетки ударили синхронно. Михал подавил плач и огляделся. А может они мучатся напрасно? Ни за какие сокровища ему не хотелось бы здесь оставаться, хотя место казалось удивительно знакомым.

Они не знали, где искать, так что выбрали первый попавший подъезд, ирония судьбы заключалась в том, что именно здесь все и началось. Томаш привстал перед входом, привязал фонарик к руке, стиснул рукоятку пистолета. Потом ударил себя плеткой и бросил ее на пол, не позволяя Михалу ее поднять.

Их окутал теплый мрак. Они всего лишь вошли на лестницу, а свет снаружи исчез; если бы не фонарик, они бы разбили себе зубы на этих ступеньках. Прохлада ранней весны, столь мучительная для полуголого тела, пропала без следа. Михал с Томашем прикоснулись к черным, теплым стенам. На ощупь приятные, вроде бы и твердые, но они чувствовали, что те лопнут, если нажать покрепче. Стена — словно человек, подумал Томаш. И тут же вступил в что-то мокрое.

Из подвалов доносилось легкое дуновение, зато двери лифтов были выломаны. Кабина должна была висеть где-то наверху — Томаш осветил болтающиеся в воздухе тросы. А вот внизу что-то поменялось, лежали инструменты, бетон разбит в глубину и в сторону, наверняка лифтовую шахту соединяли с подвальными помещениями. Так вот что делали здесь эти несчастные, подумал Томаш чуть ли не расхохотавшись, они в стенах колупались.

Тихо, как маком посеяли. И никого. Наши герои пошли по коридору первого этажа, заглядывая в очередные квартиры. Двери были распахнуты, везде одно и то же — комнаты без людей и мебели, туалеты, из которых было вынесено все, включая газовые колонки и настенные мыльницы; из кухонь пропали даже раковины. Михал чувствовал себя так, словно шел по погребальному заведению. А еще он никогда не мог предположить, что спина способна так болеть.

— Ну что, так и будем ходить? — шепнул он. — Нам ведь и жизни не хватит, чтобы все здесь проверить. Кровью же истечем.

— Да, так и будем, даже если истечем кровью. Пошли. Нас ждет второй этаж.

Голос отражался от стен.

Поднимаясь на лестничную площадку, Михал с удовольствием держался за черный поручень; этого удовольствия он испугался так, что плетка упала на спину не раз, а целых два. Он упал, стукнувшись головой о ступеньку. Парень лежал замороченный, но и изумленный неожиданной утратой вертикали, он потянулся, как будто бы только что открыл глаза от сна, а ухо его расположилось настолько неудачно, что он услышал песнь Святого Вроцлава.

Поначалу зазвучали военные барабаны, мерно стучащие в королевской аллее, потом трубы и флейты, и наконец песня из тысяч глоток, наполненная надеждой, но и печалью, как будто бы это изгнанники плакали по утраченной стране. Картины, вызванные гипнотической мощью звука, появились уже сами — нить ополчения вилась где-то на горизонте, рыцари в погнутых доспехах, на конских скелетах, сами бородатые, словно их тащили за волами через всю Святую Землю. И этот образ уже пропал, десятки женщин ожидали в своих домах, с детьми у истосковавшихся по ласкам грудей, с руками на горшках и грязных трусах, с глазами, повернутыми в сторону горизонта. Михал и не знал, что столь сильно печалились и тосковали во времена, когда Интернет не придумали. И дальше — мужики резали шляхту по лесам, гудели танки, свистели бомбы, города горели багровым заревом, старики бежали из пылающих домов, а среди умиравших прогуливался Бог. Михал выпучил глаза, ну да, ему хотелось продолжать слушать, он никогда не мог подумать, будто бы может существовать столь же прекрасное. Возможно ли такое, но там он узнал себя: он был мужиком, был рыцарем, был парнем с коктейлем Молотова. Он бы еще попробовал чего-то узнать, но перепугавшийся Томаш схватил его под мышки, толкнул на стенку, а Михал припал к ней и восторженно лизал языком, и тогда Томаш начал лупить его плеткой изо всех сил, так что на спине появились новые рубцы. Окончательно решил дело крепкий удар в челюсть.

— Что я слышал… Что я слышал… — Михал завращал белками ничего не понимающих глаз. При этом ему достался еще и контрольный удар в скулу. Лично я и предполагать не мог, что Томаш бьет по морде с той же точностью, с которой прочищает каналы в зубах.

— Б-блин, извини, — выдавил из себя Михал и сплюнул кровью.

И вновь:

— Чего я слышал…

На втором этаже лежали тела, точнее — их остатки, еще теплые и дрожащие — кости предплечий с клочьями мяса, головы без кожи, с выковыряными глазами, вырванные кисти рук сплетались одна с другой, повсюду пропитанные кровью остатки одежды. Некоторые несчастные каким-то чудом до сих пор жили. Слепые, обезумевшие от боли, они ползали по полу. Его прикосновение притупляло страдания. Это были паломники. Вот как приветствовал их Святой Вроцлав. Томаш пытался отвести взгляд, но не мог. Тела валялись и в квартирах, одно из них застыло с головой на подоконнике, скальп спадал на спину..

Михал с Томашем шли молча, осторожно ставя ноги. А потом увидели Малгосю.

Она стояла босиком, в одной рубашке. Томаш посветил фонарем, не веря, что это она. Очень бледная, без единого изъяна, без единой видимой под кожей жилки, с головой, будто бы громадная жемчужина. Только волосы чуть ли не до пояса, ногти на ногах выросли настолько, что даже поломались. Свежая кровь блестела на руках, по самые локти, на подбородке и на губах. Малгося зарычала, словно зверь, приоткрыв зубы. Те тоже сделались крупнее и светлее. Она что-то жевала.

Даже и не знаю, кто из них был ошеломлен сильнее. Томаш попросту застыл с вытянутым вперед фонарем. Слово на кончике языке так никогда и не было произнесено. Михал же без толку двигался, поднимая и опуская руки, он сделал шаг вперед и тут же отступил.

— Так вот ты где, — сказал он.

За Малгосей появились другие — красивейшие в свете люди. Святой Вроцлав вернул молодость старикам, убрал горбы, морщины и опухоли. Такие прекрасные! Бледные и побелевшие, с огромными глазами и полными губами, они собирались полукругом, длинноволосые, с ногтями, словно когти. У мужчин выросли бороды. Каждый был одет в лишь бы что, а то и вообще ничего — женщины обнажали круглые груди, мужские члены стояли торчком, крепкие шеи замечательно удерживали головы без ума. Их было много. Бесконечно много. Окровавленные, они появлялись из квартир целыми дюжинами, спускались с высших этажей. Томаш оглянулся — путь к отходу отсекла людская стена. И эта стена двинулась.

Михал отбросил плетку, поднял свой нож будто меч. Томаш достал пистолет, его ствол дрожал. Но ведь не выстрелит же он в собственную дочку. А вот если застрелить кого-нибудь другого, может быть эти, словно звери, разбегутся, увидав первый же труп из своих. Ну да, в этих глазах ничего человеческого не было видно.

— Эй, назад! Ну что, не слышите, что ли? — предупредил он.

Но те не остановились, охватили пришельцев в кольцо, отталкивая под стену, в сторону открытой шахты лифта.

— Эй, дальше уже ни шагу, — произнес Томаш, но как-то слабо, без уверенности. Он понимал, что никто не остановится. Даже Малгося.

— Вы, дайте проход! — завопил Михал. — Пройти дайте!

И прежде, чем Томаш понял идею парня, Михал бросился вперед, оттолкнул первого попавшегося мужика, так что тот беспомощно полетел на остальных — блеснули белки, блеснули клыки. Михал схватил Малгосю за мокрое запястье, рванул, совершенно безвольную, та споткнулась на лежавшем на полу теле. Глянула на Михала — не узнала.

— Дай место! — рявкнул он снова.

И до Томаша дошло. Никогда раньше не думал он, что способен убить человека, но разве была сейчас людьми эта банда ангелов с мертвыми глазами? Что они здесь делали? Он выстрелил. На сей раз отдача уже не была для него неожиданностью. Специально он ни в кого не целился, рассчитывая на то, что пуля попросту сделает пролом в людской стене, и потому промахнулся, пуля помчалась, ударилась где-то в стену, кто-то сзади упал — быть может, выстрел все же оказался прицельным? Он выстрелил снова. Мужчина словно с журнальных страниц, с торсом-треугольником, получил пулю в живот, скорчился, упал и пополз к Томашу. Блин, но ведь он должен умереть. Томаш снова выстрелил.

Малгося не сопротивлялась, зато упыри сгрудились вокруг Михала. Он еще видел дорогу, даже ударил ножом в первую протянувшуюся к себе руку, но тут кто-то рванул его за плечо. Томаш поглядел на напарника с тревогой, успеет ли? Вроде бы и должен, но люди толпились на лестнице, тело к телу. Уже трое подстреленных ползло по полу, бездарно, но быстро. Один почти что достал щиколотку дантиста. Тот выстрелил в толпу в пятый раз, целясь в самый центр ближнего к нему лба. Ствол дернуло вверх, пуля пошла над целью, прозвучал отзвук удара, что-то свистнуло над ухом. Ранило Михала.

Тот дернулся, под ребром тут же начало расширяться кровавое пятно. Парень упал, но Малгоси не отпустил, та полетела за ним, развернувшись во время падения. Их лица очутились друг напротив друга. От Малгоси несло могилой. Михал лишь простонал, наверняка хотел попросить у любимой помощи, только Малгося не слышала уже ничего, кроме Святого Вроцлава. Она укусила парня за щеку, сильно, потом рванула, вырывая кусок плоти.

Томаш бросился к напарнику. Не успел. Упыри уже наползли на Михала, кусая, дергая, вонзая когти в тело. Тот вопил. В мгновение ока у него не осталось лица, ему оторвали уши, распахали кожу на ладонях и коленях, содрали одежду вместе с мясом; парень только слабо дергался. Последнее, что запомнил Томаш, это был глаз цвета шляпки гриба-масленка, выпученный в страхе за собственную жизнь.

Михал замолк, полностью исчез под телами вампиров. Путь к отступлению для Томаша был отрезан. Он боялся стрелять — остался всего один патрон. Сноп света дергался на лицах преследователей, и все они показались ему копию одного, жаждущего крови. Голодные глаза, клыки, к нему уже тянулись руки. Михал лежал, не двигаясь, узнать его теперь было невозможно; Малгося пальцами вытягивала его внутренности. Вот и конец, подумал Томаш, даже без страха за самого себя, пораженный лишь самим существованием силы, которая так преобразила его дочь. Еще мгновение, всего лишь кусочек жизни — и он не сможет их разбросать, ведь не прыгнет же над головами. Даже до окна не доберется. Томаш сунул ствол пистолета в рот, но не выстрелил.

Оружие он отбросил, влепил ближайшему преследователю тяжелым фонариком по голове. Свободной рукой толкнул безвольное тело в толпу, повернулся, метнулся в сторону шахты лифта, сделал еще вдох и — так лучше — рыбкой нырнул в темноту.

* * *

Эва Хартман возвратилась домой, на сей раз — по правде, она это видела так, что с того дня, как ее выперли с работы, здесь бывала как бы понарошку. Я четко видел, как она приходит, и как она не распознает ничего своего, ее комната была комнатой ребенка, которого никогда не существовало, потому что сама она о нем позабыла. Но теперь она была, большая и спокойная, Эва и не думала, что может так.

Она закрыла за собой дверь и зажгла свет, бросила рюкзак на пол и начала раздеваться: блузка, штаны, бюстгальтер оказывались в углу комнаты. Совершенно голая, Эва встала перед зеркалом, глубоко вздохнула, и ее тело отозвалось. Оно было одним громадным воспоминанием, на животе отпечатались события в парке, на плечах остались следы визитов у Несчастных, между грудей гнездился знак Адама.

Она уже не казалась себе уродливой. Она коснулась себя, нежно, только лишь затем, чтобы проверить, что Адам был прав. Это происходит на самом деле. Эва распахнула окно, ее обдуло холодом, она еще раз вернулась к зеркалу — ничего не изменилось. И замечательно. Эва набросила халат, нашла бутылку вина и штопор. Бокала у нее не было, так что налила в чашку. Все должно быть приготовлено тип-топ, подумала она.

Итак, пепельница на подоконнике, чашка, и еще коврик, который разложила, чтобы не мерз зад. Вспрыгнула ловко, несмотря на весь свой вес, оперлась спиной о раму окна, колени были уже под подбородком. Она вытащила сигарету и закурила. Дым был, как никогда, приятным.

— Все это происходит взаправду, — сказал Адам у нее в голове.

Ну да, происходит. Эва поглядела на Вроцлав — по виадуку мчался поезд, было настолько темно, что девушка и не знала: то ли небо над горизонтом такое темное, то ли она видит Святой Вроцлав. Раздавался страшный шум, такой иногда она слышала после футбольного матча, когда счастливые болельщики маршировали через город: песни, вопли. Внизу куда-то мчались люди, чуть ли не вслепую, и каждый что-то тащил, то чемодан, то переполненный чрезмерно рюкзак, все они сталкивались друг с другом. Какой-то мужик выскочил из поезда, со всей дури ударился головой о мостовую, умер. И ничего. Какие-то дети бежали, ничего не видя, ничего не слыша. Вроцлав сошел с ума.

И пускай себе сходит, думала Эва Хартман, это всего лишь город, и такому можно, пускай случится то, что должно случиться, а мне плевать, сижу вот себе, и мне хорошо с самой собой. Этот мир может кончиться завтра или существовать вечно, быть может, Адам прав, но, возможно, он и ошибается. В конце концов, все это не имеет значения, люди могут размалевывать черной краской себя и свои дома, верить, будто бы найдут близких, которые ушли по собственной воле, убегать, пробовать прорваться или пророчествовать, это все не для меня, достаточно поднять голову, посмотреть и найти покой среди бегающих. Она сделала небольшой глоток вина, сигарета тлела слишком быстро. И хорошо. Эва усмехнулась оконному стеклу, улыбнулась городу и птицам, что бы не произошло, думала она, меня это уже касаться не будет, лично я никуда не бегу, не хочу, мчитесь, куда вам хочется. А я попросту посижу себе здесь.

* * *

«Ногу сломал, точняк», — подумал он и вспомнил Михала, Малгосю. Томаш лежал на дне шахты. В углу светил фонарь. Про плетку он забыл, но больно было и без нее. Томаш попробовал подняться: ну, давай, дорогой, а не то будешь здесь валяться и выть. Он дотянулся до фонаря. Правая нога просто была сбита, а вот левая стопа торчала совсем не так, как была должна, к тому же, была согнута, как у обезьяны. Щиколотка напухала на глазах. Томаш осторожно согнул колено. Поднял руку. Нет, позвоночник был целым. Может быть потому так все и болело.

Томаш оценил шансы. Шахту пытались углублять, едва-едва оставляя следы на черной материи, зато слева имелся узкий проход, скорее всего, в подвалы, дверки были вырваны, валялся мусор. Тут до Томаша дошло, что он ведь не сам. Те, кто бы они не были, могут в любой момент спуститься. В Святом Вроцлаве царила тишина. Томаш подумал: это же сколько пройдет времени, пока я и сам не превращусь?

От пола исходило приятное тепло, как будто бы он лежал на громадном термосе. В ушах его еще отдавалось эхо песни, которую слышал Михал: мне чертовски жаль, старик. Томаш стиснул зубы, готовясь встать, а левая нога начала двигаться уже без его воли. Опухоль сошла, как будто бы из стопы спустили надувающий ее воздух, стопа медленно вернулась на свое место. Томаш только таращил глаза и не заметил, как боль прошла.

Он встал на ноги, забрал пистолет и фонарь. Раны на спине затянулись лишь частично, осталась самая крупная, между лопатками. Кровь все еще стекала. Томаш размышлял, а не следует ли прикоснуться к черной стене, чтобы оздоровиться. Но вместо этого он схватил плетку, удар вернул ему сознание. И он легко отправился вниз, в подвальные помещения.

Боже, как же было больно. В этот странный момент Томаша посетила мысль еще более странная: кровь со спины стекала сужающейся полосой и терялась в штанах, так что он представил себе, насколько идиотски будет выглядеть, если, все же, останется в живых: полуголый тип с багровой от крови задницей. В его голове прозвучал зов Святого Вроцлава, так что он вновь нанес себе удар плеткой, как только мог сильно. Плетка вырвала шмат мяса.

Томаша удивляло то, что никто за ним не гонится, даже собственная его дочка. Достаточно было сбежать по лестнице, чтобы оставить всех за собой, и вот тут его будто током ударило: раз его отпустили, не означает ли это то, что пути к бегству нет. Через подвальное окошко ему не протиснуться. Он поглядел на влажную от крови плетку — а если его отбросить, познать преображение, быть как те, самое большее, кровяным тельцем в жилах Святого Вроцлава? Нет. Ведь Михал умер.

Подвал, пускай и измененный, ничем не отличался от подвалов семидесятых лет с клетушками метр на два. Даже деревянные двери были черными. Томаш присветил фонарем и рассмеялся — хотя от этого было больно, а может, именно потому. Весь жилмассив, возможно, и преобразился, но за черными дверями, в окружении черных стен, на черном полу и под черным потолком находилось знакомое барахло: коробки, банки, связки газет, мебельные стенки, которые жалко выкинуть просто так, ящики из-под телевизоров, лампы и абажуры все в паутине; выходит, на этом свете существуют неизменные вещи. Так что Томаш хохотал и безжалостно лупил себя плеткой.

В полу была дыра, метр на метр, очень темная. Томаш посветил: луч света упал на перекладины лестницы и ниже, на круто опускающийся вниз проход. Устье спуска было пробито, похоже, ломом, камешек по камешку. Томаш вспомнил странные конструкции на крышах Святого Вроцлава, которые видел из окон собственного дома. Выходит, они еще рыли в глубину, до фундаментов, а то и ниже. Шурф, в который он спустился, уже почернел.

Томаш отпустил перекладину лестницы и подсветил. Он стоял в опускающемся вниз коридоре, низком, так что приходилось склонять голову, а плетка цеплялась за потолок. В Святом Вроцлаве было много чудес, но конструкция, подпирающая свод, могла быть причислена к гораздо большим особенностям, чем хождение по воде или банальное воскрешение из мертвых. Опоры были выполнены из книжных полок и самих книг, письменных столов и столешниц, из выдранных из пола порожков, паркетных плиток, едва-едва соединенных клеем и гвоздями. Чернота постепенно затягивала этот коридор, ее темные метастазы заходили на стены и подпоры. Томаш почти что видел, как они движутся.

Коридор все круче спускался вниз, и Томаш упал бы, если бы не опирался о стенку. Шлеп — плеткой по телу. Томаш задрал голову — потолок находился уже высоко. Откуда-то несло холодом, тухлятиной, можно было бы подумать, что там, внизу, что-то гниет. Но даже все именно так и было, Томаш этого не заметил — коридор переходил в пещеру, другой конец которой терялся во мраке. Это была гробница.

Первым лежал труп заблудившегося паломника со свернутой шеей; пальцами рук он сжимал содранную с лица кожу. Дальше высились гробы, в большинстве своем прогнившие или окаменевшие, открытые или же переполовиненные настолько, что Томаш видел, кто лежит в средине. Эти люди походили на святых под стеклянной витриной — шить они никак не желали, при чем, к примеру, толстяк с рожей партийного аппаратчика со святостью столкнулся один-единственный раз, когда пытал священника в казематах Службы Безопасности. Сейчас он лежал себе спокойно в дешевом костюмчике, с узеньким тире галстука, а руки, как будто бы застывшие при подсчете денег, сложил на груди. В стоящем рядом гробу покоился усатый солдат, еще дальше — вор с татуировкой под глазом, зато без самого глаза и мизинца; бабулечка, которую в гробик уложили в том самом платье, в котором она проходила последние четверть века. Имелся здесь хипарь с бутылкой (дружбаны положили), милиционер, монашка, дитя на атласе. Все как живые, только бледные, чернота Святого Вроцлава покрыла им руки и щеки. Томаш светил фонариком и не мог поверить, что все эти люди были придавлены фундаментами.

Он оставил их за собой, один только раз оглянувшись. Какое-то время он шел в темноте, свет перед ним распылялся, пока не отразился от торчащей из стены металлической конструкции. Дантист остановился. Конструкция оказалась немецким танком типа «Тигр», превратившимся в камень, практически сросшимся со стеной. «Тигр» наклонялся вперед, в корпусе зияла дыра величиной с кулак, а из открытого люка высовывалась рука в перчатке. Томаш отступил, чтобы осмотреть танк во всем его величии. Рядом валялись несколько тел в немецких мундирах, оружие, граната и какой-то гражданский в каске и с коктейлем Молотова, запутавшийся в колючей проволоке. Томаш наклонился и не без колебаний забрал пистолет у мертвого немца. Оружие было черным, твердым будто мрамор и состоящим из единого куска материала — Томаш не мог нажать на крючок или сменить обойму, так что пистолет он выбросил. Плетку тоже.

А дальше лежали короли среди дам и рыцарей. Три тела в коронах, похожие на сваленные с постаментов скульптуры, лежали на изукрашенном катафалке; их стопы вырастали из черной стены, у каждой из них в руке была держава. Рыцари в полных доспехах замерли вокруг них, стоя на коленях, опираясь на мечах. Придворные дамы, куртизанки и даже простые проститутки положили головы на катафалк. На их щеках застыли каменные слезы. Томаш осторожно приблизился. Он касался лиц этих девушек, таких гладких и холодных, что, возможно, то были статуи, никак не превращенные в камень люди — но вот кто мог бы прорезать резцом поры на коже щек, первые морщинки в уголках глаз? Мечи у рыцарей были выщерблены.

Томаш влез на катафалк и присел возле старого короля. Он прикоснулся к торчавшему из бороды волосу, и тот сломался будто спичка, превратился в пепел. Монарх единственный лежал с открытыми глазами, с каменным спокойствием всматриваясь в точку над собой.

Теперь почва спускалась под острым углом, так что Томашу приходилось подпираться руками, чтобы не покатиться в темноту. Он уже понятия не имел, откуда пришел, но даже когда светил за спину, не видел хотя бы малейшего следа прохода в подвалы, ничего, одни только немцы, рыцари, короли; к тому же, каким-то удивительным образом, ему казалось, что от смерти Михала и от битвы под Святым Вроцлавом его отделяют многие годы. Все то происходило где-то в отдаленном прошлом, в котором жила еще и Малгося. В конце концов, он потерял равновесие и покатился вниз, вопя в пространство, которое не отвечало хотя бы эхом. Он сбивал себе конечности, делая все возможное, лишь бы не выпустить фонарь, пока, наконец, за что-то не ухватился. То был коготь.

Дракон был настолько громадным, что Томашу не удалось осветить его всего, даже когда он отступил под противоположную стену, перепуганный до потери пульса — ему казалось, будто бы чудище все еще дышит. Черная, холодная башка величиной с грузовой автомобиль, лежала на длинных лапах, левая века была наполовину прикрыта, открывая мертвую щель глаза. Поломанные зубы, длиной в локоть, выступали из покрытой чешуей пасти, шея была толстенной, спина покрыта наростами, а над спиной висел сложенный веер крыльев. Томаш не мог оторвать взгляда, он представлял этого прекрасного зверя в полете над каким-нибудь древним краем; эти дикие клыки, бешено искривленная морда; о таких чудищах читал он в молодости, о таких мечтал до нынешнего времени. Он и не заметил, как поцарапал себе руку. Капли крови застывали на когте.

Не без страха приблизился он к дракону, погладил его по морде, по лапам забрался на шею и лежал там, бессмысленно глядя на ряд идущих вдоль позвоночника шипов. Животом он прижался к шкуре, поглощая ее тепло, и внезапно ему показалось, будто бы дракон вздрогнул и летит по воздуху. Он поднял голову. Нет, ничего подобного не случилось. Можно было бы остаться и здесь, но коридор вел дальше. Вниз.

Томаш уже разработал методику — он шел под самой стеной, отыскивая точки опоры. Впрочем, шлось легче, потому что угол наклона уменьшился. Зато исчезли потолок и противоположная стенка; Томаш светил, сколько мог, но безрезультатно. Тогда он попробовал перейти на другую сторону, но, сделав пару десятков шагов и светя в пустоту, он решил завернуть. Но когда вернулся, второй стенки тоже уже не было.

Теперь Томаш вступил на кладбище великанов в стальных гробах, поставленных рядами торчком; каждый из гигантов был высотой с десятиэтажный дом, одетый в кожу или совершенно голый, с мечом или боевым молотом. Гигантские стопы были закутаны в тряпки; животы толстые, бедра до смешного мускулистые, грудь широкая. Лиц он их не видел; луч света от фонаря до них не добивал. Но догадывался, что были они красавцами.

Снова его окутала тьма, фонарь сдыхал. Томаш не слышал даже собственного дыхания, быть может, он вообще уже не дышал. Но он ничего не боялся, здесь, во мраке ему на все было наплевать. Если бы умел то свистел бы, готовый отбросить фонарь и идти вслепую. Но не отбросил, поскольку заметил, как нечто еще, нечто еще более странное, проявляется из темноты. Поначалу ему казалось, будто бы это стена, разве что неровная, потом — что это нечто вроде гигантского яйца, снесенного самой Землей. Он обходил, освещал, прикасался — по сравнению с этим колоссом недавние гиганты выглядели букашками. Яйцо было округлым, очень широким, покрытое канавками глубиной в целую руку. И тут до Томаша дошло, после чего его овеяло холодом.

Это был палец, самый его кончик с блестящим краешком ногтя. Канавки оказались папиллярными линиями. Первой реакцией было обойти его, увидать, по крайней мере, кисть руки того гигантского, мертвого существа, на котором вырос Святой Вроцлав. Томаша поразило, в последний раз за всю его жизнь, что, если имеется палец, за ним будет ладонь, выходит — найдется и лицо, а вот его он боялся бы увидеть. Долго ли лежал здесь этот мертвый бог. Ведь время тоже изменилось! Что убило его, и является ли та жизнь, которое создал он при последнем издыхании, там, в Святом Вроцлаве — то правда или розыгрыш?

Палец уже пропал в темноте. Томаш шел. Теперь фонарь не был ему нужен, так что он выключил его и выбросил. Не останавливаясь, он сбросил ботинки, после чего снял рубаху[84] и штаны, в конце концов — трусы и пошел голым, отбрасывая очередные части самого себя. Малгося и Михал переставали принадлежать ему. Я же перехватывал их со всей любовью.

Он еще мог повернуть назад, но такое ему даже в голову не пришло, теперь Томаш двигался свободной трусцой, без всякого усилия даже ускорил, пока чуть ли не упал в могилу, на сей раз без тела, зато наполненную водой. Вода была чрезвычайно теплой. Смеясь, Томаш умыл лицо, а потом погрузился полностью, смывая с себя все годы работы, любви, укрытия, притворства. Ложь и правда сходили ровнехонько, вместе со шкурой, а он тонул, счастливый и неразумный, зная, что где бы не пробудился, это будет лучшее место. Быть может, он и ошибся, быть может — и нет. Последним звуком, который он слышал, прежде чем перестать существовать, был собачий лай, птичий щебет, хрюкание кабана. А потом он сделался мною, без боли сбросил свою душу и надел новую, как и все, кто когда-либо появились в Святом Вроцлаве. Только никто не спустился столь глубоко, как Томаш, и никто столь сильно себя не утратил.

Я сижу здесь, со своим тигром и верю в возможность перемены. Я вижу все одновременно и неустанно: пана Мариана, счищающего первый кусок стены, рождение ребенка из стен в присутствии Фиргалы; Малгосю — мою бывшую дочку; Михала — моего бывшего друга. Меня это нисколечки не мучит, я создаю их из слов, позволяя им рассыпаться; они кружат вокруг меня, как ранее животные (ешь уже), возвращаются. В ином воплощении, в ином событии. Быть может, это имеет какое-то значение. Но, возможно, и нет. Моя история дошла до конца, но будет лучше сказать, что здесь, где я нахожусь, никакой истории у меня уже нет. Со Святым Вроцлавом — все наоборот. А у каждой истории должно быть окончание.

* * *

Люцина жила и, если учесть силу удара, чувствовала себя даже и неплохо — из того, что мне известно, ей был бы конец, но тем вечером случилось еще одно маленькое чудо. Ну да, сломанные ребра, сломанные обе ноги, но срастись они должны были хорошо. Но пока что слишком рано забавляться в предсказания о том, что будет дальше. Щека размозжена. Плечо в ужасном состоянии. Опухоль вокруг глаз. Наибольшая проблема была с сознанием, Люцину уже сложили по кусочкам, но теперь она просыпалась и западала в темноту. Сны ей не снились.

Она лежала в отделении травматологии; девушка хотела было приподняться на локтях, но даже не пошевелилась, зато удалось повернуть голову. Сквозь щелки глаз она глядела на больничную палату со второй, пустой кроватью, с простынками детских рисунков на стене. На стуле сидела Беата с влажной марлей в руке, она вытерла ей Люцине лицо.

— Привет, котик, — шепнула она.

Потом поцеловала ее в лоб. Люцина вся задрожала. Она хотела крикнуть, но не могла.

— Твои родители были здесь. Это не значит, что они были твоими родителями. Какой-то миг мне казалось, что ты тоже вовсе не та маленькая, милая Лю. Лю ведь не убежала бы, думала я, но теперь знаю. Тихонечко, — снова вытерла она лицо подруги. — Все будет хорошо. Ты выздоровеешь, и я заберу тебя отсюда.

Она взяла ее руку. Ногти поломаны, большой палец закован в гипс.

— Бедное дитя, несчастное дитя.

Люцина очутилась на краю потери сознания, ей хотелось исчезнуть там, но не удалось, ее откинуло. Постепенно возвращалась чувствительность в конечностях, а вместе с ней и боль. Как-то неясно она осознала, что у нее что-то имеется на лице, похожее на струпья — не означает ли это то, что уже никогда не будет красивой? Ах ты, сучка. Прибью тебя! Вот встану и заебу тебя, курва. Оставь меня. Оставь.

Но не могла произнести ни слова.

— Вскоре станет совсем светло, и тогда я покажу тебе рисунки. Они здесь на стенках, все такие прекрасные, что глаз не оторвать. Я так рада, что ты жива… На рисунках Малгося. На всех рисунках. Это дети нарисовали. Они должны были видеть. Тихо, не дергайся же так. Погоди.

Беата приподняла голову больной, смочила ей губы, подала чашку с водой. Люцина напилась, было больно. Палата посерела от близящегося рассвета.

— Я вот так посчитала, что вижу ее все чаще, но тут лишь рисунки, на беджике у докторши, даже в рекламных папках наша Гося имеется. Котик, а это означает лишь то, что спасение близко. Она идет за нами. Быть может, она позвала на помощь целую группу? И еще я так думаю, что как только нас спасет, то и мы тоже должны будем чего-нибудь сделать.

Люцина попыталась стиснуть кулаки. Безрезультатно. Только свист в горле.

— Спи. Я еще немножко посижу. Занавеску отодвину, все-таки светлее будет. А думаю я о том, что мы жили нехорошей жизнью. Обе. И это нужно изменить. Может, давай помогать людям? Инвалидам. Или больным детям. Пожертвовать собой ради других, как Малгося теперь жертвует для нас. Голодный Теленок. Это же так ее обидели, так обидели, — очередной поцелуй, на сей раз в полуприкрытый глаз. — Ты будешь тогда со мной? Ведь будешь, правда?

Она поднялась со стула, погладила Люцину по лбу. Открыла жалюзи. Со второго этажа больницы открывался вид на Вроцлав. Щебетали птицы, а Люцина размышляла о том, что сделает, когда хоть чуточку выздоровеет. Найдет Фиргалу. Или другого фраера. И Беате хана. Так испортить жизнь, причем — настолько бессмысленно. Ничего, котик, будешь знать, что это именно я.

— Мне хотелось бы быть хорошей, — неожиданно призналась Беата, ей хотелось сказать что-то еще, но она лишь издала отзвук, словно подавилась. Она схватилась за подоконник, приложила руку ко рту. Потом вернулась. Кровать Люцины была на колесиках, так что девушка без труда подвезла подругу к окну. Взяла вторую подушку, сунула лежащей под голову; Люцина теперь видела светлеющий прямоугольник окна. И кое-что еще.

— Видишь? Так давно подобного не было, дорогая, все будет хорошо, — радовалась Беата. Она уселась на краешке кровати. — Я же говорила, что она придет, вот тебе очередной знак. Хорошо, все уже замечательно. Погляди со мной еще немножечко. Я же говорила, — последний, долгий поцелуй, — все будет тип-топ.

* * *

Он жил, более того, жизнь переполняла Михала — до сих пор все эти годы он провел в полусне. Он четко слышал удары собственного сердца, его тихий резонанс во всем теле, чувствовал мерные сокращения желудка, напряжение суставов, кровь стучала в висках. Как собственные пальцы, словно мягкий живот выхватывал он крыши и провалы подвалов, где звучало мое дыхание. Он распознавал части себя самого — стены очередных домов, полы, антенны на крыше, все то, что было поддано преображению за последние недели. Он был там, не теряя себя. Принял все, но ничего не отбросил.

Встал, без удивления пригляделся к собственному новому, черному телу, с которого содрали фальшивую кожу — любовался гладкими предплечьями, темным и блестящим словно зрачок, без малейшего изъяна, излома, изменения цвета животом. Он набрал в грудь воздуха и выловил из головы тот особый день, когда появился на свет, вестник великой перемены, рожденный каменной громадой жилого дома на глазах у перепуганного студента Фиргалы. Облеченный в плоть, он существовал в качестве человека, забыл, но не до конца. Сюда он попал не случайно.

Обитатели Святого Вроцлава, еще с кровью на руках, окружали его полукольцом. Отступили, опуская головы, один за другим упали на колени. Это сколько же они ждали! Им было разрешено убивать и сомневаться. Михал подошел к ним, клал руки на головы, отвечал взглядом на взгляд — глаза человека против глаз статуи. За окном светлело.

Он высмотрел Малгосю. Она стояла на коленях среди других, серая и невыразительная, а если чем и успела выделиться, то лишь тем, что голову склонила ниже остальных. Он ускорил шаг, нет, подбежал, поднял ее с коленей, прижал к груди, она же искала его щек, глаз, черных губ. Ответил поцелуем. Она ждала сильнее других. Хватило бы и молчания, но Михал говорил ей прямо на ухо, и каждое его слово было словно пейзаж, выстреливало в ее сердце фейерверком красок. Остальные отодвинулись в тени и ниши. Малгося принадлежала только лишь ему.

Она провела его до хода на чердак, к лестнице; чтобы выйти на крышу, нужно было пролезть через небольшое окошко. Здесь они расстались. Лишь на мгновение. Он еще обнял ее, что-то шепнул — пускай останется шепот, раз Михалу остаться нельзя. Другие стояли в отдалении. Ожидали. Михалу не хотелось отпускать Малгосю, ведь он пришел сюда ради нее, теперь он уже знал — не для того, чтобы забрать ее, но чтобы остаться с ней тут. Нужно только выйти на крышу. Вернется, и уже навсегда они будут вместе, она и ее Святой Вроцлав. Остальные, вместе с Малгосей, провожали его взглядом, как поднимался он по лестничным перекладинам, справлялся с задвижкой, наконец — как протискивался наружу.

На крыше высилась конструкция из шкафов, телевизоров, дохлых котов, камешков из аквариумов, антенн, домашних кинотеатров, остатков еды — высотой в пару этажей, полностью почерневшая, элементы соединились между собой и с крышей на веки вечные, тем не менее, Михал засомневался, можно ли ей довериться. Он оценил трассу, высмотрел остатки лесов — тоже черных — благодаря которым конструкция не рассыпалась, и начал подниматься на нее, опираясь на неровности и выступы. Хватаясь за доски и антенны, шланги от пылесосов и кошачьи застывшие хвосты, он преодолевал метр за метром, один раз чуть не свалился, пока не забрался на самый верх.

Конструкцию венчало что-то вроде террасы, сбитой из досок, сейчас уже черных и блестящих. Михал встал, широко расставив ноги. Он раскинул руки, поднял голову. Задрожал. Теперь он мог лишь ждать. Грудь его переполняла радость. Воздух ему уже был уже не нужен.

Над ним расстилалось светлеющее небо без единого облачка. Из-за розового горизонта, неслыханно медленно, выплыл багровый краешек — ну да, это Солнце возвращалось после множества недель отсутствия, чтобы впервые осветить Святой Вроцлав.

Первые лучи упали на черные, блестящие стены, а те мгновенно отразили их, умножая их силу, превращая в волну уничтожающего все и вся огня. Языки пламени помчались, расходясь гигантским оранжевым цунами, испепеляя все, что встретила по пути. Анна Бенер погибла первой, когда ждала мужа и дочь, с чашкой кофе и с сигаретой. Она чуть ли не расплющила нос на оконном стекле, ей лишь показалось, будто нечто странное маячит на крыше одного из домов Святого Вроцлава, какая-то точка, охватывающая все остальное, придавая этому смысл. А потом взошло солнце, луч, вспышка в этом луче — и Анна испарилась.

Гибли богатые и бедные, умные и глупые, трава исчезала в едином дуновении, деревья кланялись лучу, а с ними — дома, заводы, сады. Луч заползал в подвалы, доставая тех, кто пытался спастись; оранжевые пальцы сбивали щелчками самолеты с неба. Поезда раскалялись до бела, а люди внутри умирали, прежде чем до них доходила истина, что этот рассвет не похож на какие-либо предыдущие.

Никто не кричал — не успевал; телевизионный ведущий, читающий утренние новости, даже не прервал сообщения: вспыхнуло и все; покой в это последнее мгновение наполнил сердце Эвы Хартман, а вот Беата так и не успела понять, насколько она ошибалась, поскольку мчащийся в ее сторону огонь превратился в Малгосю, захватил ее, обнял, позволил — наконец-то — исчезнуть.

Пламя расходилось по Вроцлаву, уплотняясь, оставляя за собой бесплодную и раскаленную землю; останки улиц и людей светились словно лава. И далее: через Бжег, Олаву, Легницу, через всю Польшу и весь свет, оставляя за собой пылающие могилы. Ничто не могло остановить этой золотой волны, Солнце поднималось выше, светя сильнее, делясь своей силой. Закипели озера, моря и реки; Татры и Альпы поклонились огню. Крик поднялся под самое небо и тут же замолк, не добравшись до Святого Вроцлава. А тот стоял непоколебимый и могучий, вечное убежище для спасшихся, пускай языки пламени мчатся и все выжигают: здесь будет, здесь уже безопасно. Я вижу их: Михала, Малгосю, рядом с собой, навечно вместе в черной короне всеобщего уничтожения.

Тихо, так тихо….

* * *

Вот и закончилась книжка Лукаша Орбитовского. Признаюсь честно, я до сих пор не знаю, почему взялся ее переводить: страшилки не мое хобби, а здесь хватает и зомби, и бессмысленных убийств, не забывая уже о конечном апокалипсисе.

Но вот атмосфера книги напомнила раннего Стивена Кинга, которого я уважаю (черт побери, приятно, что у соседей-поляков имеется собственный Стивен Кинг, хотя пишет он уже и не модно; приятно познакомить любителей американского автора у нас с его польским воплощением).

Потом пошли литературные ассоциации. Даже если не быть знакомым с апокрифическими евангелиями и богатой народной христианской устной и письменной традицией, то песню А. Хвостенко «Город золотой» слышали у нас многие. Ну, ту самую, где «тебя там встретит огнегривый лев, и синий вол, исполненный очей, с ними золотой орел небесный…». Животные эти были воплощениями евангелистов Марка, Луки и Матфея. А вот у Орбитовского это шелудивый пес, однокрылая птица и кабан с одним клыком. Воплощением четвертого евангелиста — Иоанна — является ангел с мечом, а в книге: непонятно кто, историю которого мы прослеживаем во всей книге, и которая заканчивается (начинается?) на самых последних страницах.

Зато этот «ангел», дантист, пьяница, скандалист и не самый хороший отец и муж переживает потрясающие приключения, знакомясь с самыми глубинными архетипами Вроцлава — от трех королей: Чехии, Германии, Польши, до дракона, символизирующего — на мой взгляд — то самое прошлое, которое еще вспоминают вроцлавяне («Вот немцы, когда уходили, то говорили, что на этом месте строить нельзя, так Одра во время наводнения эти дома, словно спичечные коробочки переворачивала…»). А не напоминает ли вам история Адама Чечары историю Иоанна Крестителя, усомнившегося в малом и погибшего (тоже взято из апокрифов).

А история Эвы Хартман: в ней есть что-то от Евы — обманщицы и обманутой.

Сам же Михал, которому нужно было погибнуть, чтобы преобразиться и воскреснуть — никого вам не напоминает?

Что-то в книге заставляет вспомнить и «Мастера и Маргариту» (здесь пускай каждый подумает, прав я или не прав).

Ну а сражение под Святым Вроцлавом тут же заставляет перечитать «боевые» страницы «Потопа» Генрика Сенкевича или же «Тараса Бульбы» Николая Васильевича Гоголя (его влияние тоже, ой, чувствуется!).

Что-то есть в книге от народных рассказов о преступлении и наказании (история Люцины с Беатой).

Короче, литературных реминисценций хоть отбавляй. Лично я не называл бы жанр повести «магическим реализмом» или модным сейчас «городским фэнтези». Лукаш Орбитовский ни Габриэль Гарсиа Маркес, ни Нил Гейман, ни Чайна Мьевил — он совершенно самостоятельный, состоявшийся польский писатель (в его активе несколько сборников рассказов и романы)!

А еще в книге есть город Вроцлав, который мы видели неполные сутки, но полюбили надолго, что вылилось в перевод «Бреслау Forever» и «Святого Вроцлава» (а там, глядишь, еще чего найдется, у того же Анджея Земянского).

Хотелось бы, чтобы все читатели этого перевода встретились с живым, реальным Вроцлавом, забрели в Японский Садик, сфотографировались с гномиками, выпили пивка на площади Рынок…

Перевод (как и всегда) посвящаю всем тем, кто рядом, а также людям, которых уважаю и люблю.

Переводчик: Марченко В.Б. - 15 сентября 2013 г.

Примечания

1

Krzyki, (нем. Krietem) — бывший административный самоуправляемый район Вроцлава. Это же название носит один из микрорайонов — Кжики. В настоящее время, на территории Кжиков, на месте самого высокого здания во Вроцлаве, Польтегора, выстроена 220-метровая Sky Tower. Неподалеку возведен новый торговый центр «Аркады Вроцлавске». В этом же районе располагается вроцлавский Экономический университет, старое еврейское кладбище, водонапорная башня, Центральный вокзал, Вроцлавский Театр Пантомимы — Википедия

2

Psie Pole (нем. Hundsfeld) — бывший административно-самоуправляемый район Вроцлава, располагающийся в северной части города. Собачье Поле включает в себя все микрорайоны, расположенные на правом берегу основного течения Одры, Старой Одры и Навигационного канала, в том числе: Карловиче, Особовице и отдельный в прошлом город Псе Поле. В район входят три крупных микрорайона: Закжув, Псе Поле и Ружанка. Через район протекает река Видава, на крупном отрезке образующая границу города. Здесь же растут густые леса — Википедия

3

Rozanka (нем. Rosenthal, после Второй мировой войны, так же Ryzan i Rogozin — вроцлавский микрорайон в районе Псе Поле. Микрорайон расположен между Одрой с юга, улицей Жмигродской — с севера и улицей Балтицкой — с востока. На западной окраине жилого массива находится старинное Особовицкое Кладбище, крупнейший некрополь Вроцлава. В состав жилмассива входит — на западе, между улицей Балтицкой и кладбищем — множество односемейных домов и небольших домиков на несколько семей (округа улиц Чешской и Моравской, по большей части — это застройка первой половины XX века), а так же крупнопанельные дома в районе Хорватской, Безпечней и Югославской, которые на современных планах города обозначены как «Литота» — Википедия

4

Вариант имени Якуб. Можно было бы назвать и Яшей, но как-то не… — Прим. перевод.

5

Здесь: Казик — уменьшительное от имени Казимир. Правда, автор везде пишет «Kazek». Возможно, это такой местный, вроцлавский колорит… — Прим. перевод.

6

Скорее всего, речь идет об «Истории философии» Владислава Татаркевича (1886–1980), выдающегося представителя львовско-варшавской философской школы. Его «История философии» в трех томах (1931) считается классическим учебником и в наше время — Прим. перевод.

7

Раз уж зашла речь об именах: Малгося (Malgosiay — уменьшительное от Малгожата (Malgorzata) — Маргарита — Прим. перевод.

8

Trybuna Ludu («Трибуна народа»), официальная газета Польской Объединенной Рабочей Партии — Прим. перевод.

9

Вот такое вот польское имя: Szczęsny. Означает «счастливый, счастливчик» — Прим. перевод.

10

Ювеналии (Juwenalia) — Праздник студентов. Впервые отмечались в Кракове, еще в XV веке. Во многих городах с крупными учебными заведениями в эти дни осуществляется передача студентам ключей от городских ворот. Празднества, как правило длятся несколько дней, во время которых проходят культурно-спортивные мероприятия, организованные, в основном, студентами и для студентов. Названия ювеналий и время их проведения могут быть самыми разными. В Кракове ювеналии проходят в начале мая — Википедия

11

Между переломными 1956-ым и 1970-ым растянулась эпоха Владислава Гомулки: Польша периода топорного социализма, в которой «жили на те самые польские две тысячи» (как это сформулировала Агнешка Осецкая), теснились в квартирах со слепыми кухнями, мечтали о ветчине и джинсах, ловили на транзисторах Радио Люксембург, а также выступления того же Гомулки, который кричал на кардинала Стефана Вышиньского, на Лешка Колаковского и других ревизионистов. Не только кричал, но и сажал в тюрьмы. — Веслав Владыка «Польский календарь».

12

Сеть магазинов самообслуживания, типа наших «АТБ» и «Терр»… — Прим. перевод.

13

Серийный убийца Польше 60-х годов, на его совести 20 жертв; действовал в Варшаве. — Прим. перевод.

14

Располагается на аллее Яна Кохановского, километрах в десяти к востоку от Святого Вроцлава. В 2013 году признан лучшим общеобразовательным лицеем во всей Польше! — Прим. перевод.

15

Автор почему-то написал Semen — Прим. перевод.

16

Авантюрная комедия в стиле ретро 1973 г., в главной роли — Роберт Редфорд.

17

«Схватка» (англ. Heat, США, 1995) — криминальная драма Майкла Манна с Аль Пачино и Робертом де Ниро в главных ролях. Фильм является ремейком телевизионного фильма 1989 года «Сделано в Лос-Анджелесе», автором сценария и режиссёром которого был также Майкл Манн. Фильм занимает 120-е место в списке IMDb — Википедия

18

«Омен» («Предзнаменование») (англ. The Omen) — мистический триллер/фильм ужасов 1976 года режиссёра Ричарда Доннера, первая часть киносериала «Омен», повествующего о воцарении Антихриста на Земле. — Википедия

19

«Изгоняющий дьявола» (англ. The Exorcist) — классический художественный фильм 1973 года, снятый режиссёром Уильямом Фридкином. Экранизация произведения Уильяма Питера Блэтти. Техническим консультантом фильма выступил священник Джон Никола — автор монографии «Одержимость дьяволом и экзорцизм». Фильм был номинирован на десять премий «Оскар», включая за лучший фильм года, и получил две из них. За музыку к фильму композитор Майк Олдфилд получил премию «Гремми» (1974). Уже на протяжении многих лет фильм находится в списке 250 лучших фильмов по версии — IMDb — Википедия

20

Триллер 1986 года с Рутгером Хауэром в главной роли — Прим. перевод.

21

Сами понимаете, Паоло нашего Коэльо; в Польше он и сейчас ой как популярен — Прим. перевод.

22

Богумил Грабал (чеш. Bohumil Hrabal, 28 марта 1914–3 февраля 1997) — знаменитый чешский писатель-прозаик и поэт, номинант Нобелевской премии 1994 года и лауреат «Оскара» за сценарий к фильму 1967 года «Поезда под пристальным наблюдением». Он также получил множество международных литературных премий и наград в Чехии, в том числе медаль «За заслуги» в 1996 году. — Википедия

23

Мэрилин Мэнсон (англ. Marilyn Manson, настоящее имя — Брайан Хью Уорнер, Brian Hugh Warner; род. 5 января 1969) — американский музыкант, художник и бывший музыкальный журналист, основатель и бессменный лидер рок-группы Marilyn Manson. Его сценический псевдоним сформирован из сложения имен двух американских знаковых фигур 1960-х годов, а именно актрисы Мэрилин Монро и осужденного за несколько убийств Чарльза Мэнсона — Википедия

24

В Польше «профессорами» называют преподавателей средней и высшей школы, но слово можно переводить и как «учитель» — Прим. перевод.

25

Так в Польше называют полицейских, как у нас и в России — «мусорами» — Прим. перевод.

26

Иона стоит особняком среди ветхозаветных пророков, потому что ему выпало пророчествовать не в землях Иудейской и Израильской, а в Ниневии — столице Ассирийского царства, среди язычников. В христианской традиции считается показательным тот факт, что Бог послал своего пророка к неевреям, с целью проповедования отказа от греховности, что должно говорить о любви Господа ко всем племенам и народам, а не только к избранному им народу Израиля. Предание гласит, что Иона получил однажды от Бога повеление идти в Ниневию с проповедью покаяния и предсказанием о гибели города за его нечестие, если жители оного не раскаются. Но пророк, вместо того чтобы повиноваться велению Божию, отправился в Иоппию (ныне Яффа), сел на корабль и отправился в Фарсис, финикийскую колонию в Испании. Во время морского пути корабль был застигнут страшной бурей, и мореплаватели в страхе бросили жребий, чтобы узнать, за чьи грехи они навлекли на себя гнев Божий. Жребий пал на Иону, который сознался в своем грехе неповиновения Богу и просил мореплавателей бросить его в море, что те немедленно и исполнили, и буря утихла. Между тем, по Божественному Промыслу, Иону в море поглотил кит. Пробью во чреве китовом три дня и три ночи, Иона молился Господу и затем был выброшен рыбой на берег. После своего избавления пророк Иона получил вторично Божие приказание идти в Ниневию, куда он и отправился. Его проповедь поразила ужасом сердца ниневийского царя и народа; они раскаялись в своем нечестии и вследствие их раскаяния Господь пощадил Ниневию — Библейская Энциклопедия

27

То есть, по 100 и 50 злотых — Прим. перевод.

28

То есть те, которые собираются в конце службы на нужды церкви; деньги, которые прихожане опускают в кружку, предназначаются на благотворительные нужды или на строительство. — Прим. перевод.

29

Психонавт — человек, занимающийся исследованием своего сознания, использующий для этого различные методики, в том числе несистематическое употребление психоактивных веществ, стараясь при этом избежать наркотической зависимости — Викисловарь

30

Сквот — покинутое помещение или дом, заселенный, как правило, без согласия владельца. Сквоттеры (т. е. лица, которые нелегально занимают дом) свои действия обосновывают тем, что право удовлетворения собственных нужд есть преобладающим по сравнению с любым иным правом, в частности, правом собственности. Такие действия сквоттеров во многих странах признаются правонарушением или ведут к конфликту между владельцем спорного объекта и сквоттерами, в котором государство по обыкновению занимает сторону владельца. — Википедия

31

Католическая благотворительная самодеятельная организация. Целью Общества является предоставление помощи бездомным и бедным людям – как учил покровитель Общества, святой Брат Альберт. В Польше организация действует с 1981 г. Это первая в Польше неправительственная организация, занявшаяся помощью бездомным. 2900 членов Общества объединены в 63 кружках. Каждый кружок пытается создать убежище, кухню или организовать какую-нибудь иную форму помощи для бездомных и бедных людей — Материалы Интернет-сайта общества Брата Альберта.

32

«Живец» — пиво, типа «Черниговского» светлого. По мнению знатоков из Польши: «годится, чтобы пить на ходу, в толпе». — Прим. перевод.

33

Most Osobowicki (нем. Groschelbriicke) — каменно-кирпичный мост через Одру, в северной части Вроцлава. Выстроен в 1897 году, в ходе комплексной перестройки транспортной речной системы города. — Польская Википедия

34

Странно, с ул. Костюшко (Костюшки) Святого Вроцлава никак не увидишь. Может, в этом ирония автора, типа: слышали звон, но не знают где он?… — Прим. перевод.

35

Христианская протестантская общность, родом из Швейцарии, ответвление анабаптистов, отличаются чрезвычайно скрупулезным отношением к нравственности — Википедия

36

На ул. Армии Краевой 16, в ассортименте множество видов кофе и чая — Прим. перевод.

37

Ежи Турбаса, очень модный и дорогой современный польский портной, который шьет министрам, депутатам Сейма, политикам. — Прим. перевод.

39

Ich Troje (Их Трое) — польская поп-группа, созданная Михалом Вишневским (Michal Wisniewski) в 1995 году. Участвовали в Евровидении. Продали более 3 миллионов пластинок — Википедия + Прим. перевод.

40

Школой могут называться здания детского сада № 149 «Радужная Полянка» (возле верхнего дома) и общеобразовательный лицей № X им. Семгшовской (возле нижнего дома в жилмассиве). — Прим. перевод.

41

Петр Анджей Рубик (03.09.1968, Варшава), польский виолончелист, композитор популярной, телевизионной и кино музыки, диктор телевидения. Записал множество дисков, ставших дважды и даже трижды платиновыми. («Сентябрьский Псалтырь» 2006 года, к примеру, 2 х бриллиантовый диск). Некоторые определяют музыку Петра Рубика как кичевую, переслаженную и банальную. Еженедельник «Журнал» («Dziennik») назвал его музыку «смесью дешевого мюзикла и религиозного попа». Журнал «Пшекруй» определяет музыку Рубика как «сакро-поло» («религиозное поло»), по ассоциации со стилем «диско-поло», известным примитивизмом музыки, наивностью текстов и низким исполнительским уровнем (ближайшая параллель — «Ласковый май», на наши появились раньше). — Википедия + Прим. перевод.

42

Дорота Рабчевска (псевдоним: До да), польская певица, не раз обвинявшаяся в святотатстве; журнал «Вива» и CNN включили Доду в число 10 самых влиятельных польских женщин — Википедия + Прим. перевод.

43

Польская поп-рок группа «Фил» («Feel»), образовалась в 2005 году в Катовицах. Высшее достижение: Награда Зрителей на Сопоте 2007 года. Супер-хит: A gdy jest jnz ciemno («А когда уже темно»). — Википедия.

44

Украинский язык понимаете? В польском языке «цегла» тоже означает «кирпич» — Прим. перевод.

45

Gazeta Wyborcza (Газета выборча) — современная ежедневная польская политическая газета. Одно из самых известных современных польских изданий. Главный редактор — Адам Михник. Издаётся с 1989 года, иногда рассматривается как таблоид. — Википедия.

46

Понятное дело, имеются в виду не все торуньские СМИ: 4 крупные газеты, 5 крупных радиостанций и 5 телеканалов, но конкретно «Радио Мария» (Radio Maryja) — международная христианская просветительская радиостанция с отделениями во многих странах (в России и Украине тоже); в Польше директором «Радио Мария» является священник Тадеуш Рыдзык — Прим. перевод.

47

Nasz Dziennik (Наш Дзенник, букв. Наша ежедневная газета) — польская общественно-политическая католическая ежедневная газета, издаваемая в Варшаве с 1998 года издательством «Spes» тиражом 150 тысяч экземпляров. Другие источники указывают тираж 250 тысяч экземпляров (1999) и 600 тысяч читателей в 1998 году. Газета придерживается ультраконсервативных взглядов. Nasz Dziennik наряду с Радио Мария входит в группу польских СМИ, основанных католическим священником Тадеушем Рыдзыком. — Википедия

48

Польский общественно-культурный еженедельник, издается с 1945 года; в 70-х годах тираж достигал 700 тысяч экземпляров, сейчас (конец 2012 г.) — около 19 тысяч. Феномен «Пшекруя» для культурной жизни поляков требует особых статей, но (в очень приближенной степени) его влияние можно сравнить с влиянием журналов «Работница» + «Здоровье» + «Огонек» (до Коротича) в СССР — Прим. перевод.

49

Современная польская молодежь очень даже охотно пользуется этим — да и другими, что вы увидите ниже — русским матерным выражением для проявления и высказывания своих чувств, так что в результате оно приняло более мягкое значение — если мат может быть «более жестким» или «более мягким», так что иногда подобные словесные конструкции появляются на радио, телевидении и даже в прессе — Прим. перевод.

50

Например: Разогреть растительное масло в большой кастрюле на среднем огне. Добавить курицу, перцы, лук и чеснок и тушить в кастрюле, помешивая, до готовности курицы и размягчения перцев. Добавить кукурузу, фасоль, помидоры, томатный соус и воду. Приправить перцем, петрушкой, чесноком, красным перцем и кумином. Убавить огонь, закрыть крышкой и тушить 30 минут. — Откуда-то из Сети.

51

Чудо-оружие — (нем.)

52

Ясная Гора, Ясна Гура (польск. Jasna Gora) — католический монастырь в польском городе Ченстохова. Полное название — Санктуарий Пресвятой Девы Марии Ясногорской (польск. Sanktuarium NajswigtszejMaryi Раппу Jasnogorskie). Монастырь принадлежит монашескому ордену паулинов. Ясногорский монастырь знаменит хранящейся здесь Ченстоховской иконой Божией Матери, которая почитается католиками, как величайшая реликвия. Ясная Гора — главный объект религиозного паломничества в Польше. — Википедия

53

Аллюзия на то, что трюфели в лесу разыскивают специально обученные свиньи. Чем более глубоко «спрятавшийся» трюфельный гриб свинья чует, тем она более ценна для хозяина — Прим. перевод.

54

Калифорнийское полусухое вино; ординарное, бывает красным, розовым и белым. Цена: около 55 грн. за бутылку. Рекомендовать не могу, не пробовал. — Прим. перевод.

55

Пришлось придумать такое вот словечко от «паломник», «пилигрим» — Прим. перевод.

56

Польский «фиат-126» «maluch» — Прим. перевод.

57

Надеюсь, догадались. По-польски: «merol». — Прим. перевод.

58

Весьма пафосное местечко (самое дешевое пиво около 15 грн. за бокал, основное блюдо — от 50 грн. за порцию). Странно, как туда пустили Малгосю — посещение паба разрешено для молодежи старше 21 года. — Прим. перевод.

59

Улица в самом центре Вроцлава. — Прим. перевод.

60

Комедийно-драматический сериал американских кинематографистов «Элли МакБил» выпущен в жанре мелодрамы, комедии, музыкального фильма, фэнтези в 1997 году и рассказывает о молодой девушке — адвокате Элли и ее проблемах в личной жизни.

61

Paweł Deląg.. Польский актёр. Родился 29 апреля 1970 года в Кракове, Польша. В 1993 году окончил Высшую театральную школу им. Людвика Скольского в Кракове. С 1993 года — на театральной сцене. Играл в театрах Варшавы, Кельце, Вроцлава. Дебютировал в фильме Стивена Спилберга «Список Шиндлера» (1993). Павел Делонг — один из самых популярных польских актеров нового поколения в России и странах СНГ. Активно снимается в России, Беларуси, Украине, Франции. Фильмы: «Кво Вадис», «В июне 41-го»… — Википедия.

62

Я знаю, что у нас так называют ПТУ, но чисто фонетически: в оригинале: «do budy», и как-то никто из находящихся рядом не может припомнить сленговое название для школы — Прим. перевод.

63

Ежи Попелушко (польск. Jerzy Popieluszko, 14 сентября 1947, Окопы, Подляское воеводство — 19 октября 1984, Влоцпавек) — римско-католический священник из Польши, капеллан и активный сторонник профсоюза «Солидарность». Был убит сотрудниками Службы безопасности МВД Польской народной республики. Мученик католической Церкви, причислен к лику блаженных 6 июня 2010 архиепископом Анджело Амато в Варшаве. — Википедия

64

«A wszystko to, bo ciebie kocham» — песня группы «Их Трое» — Прим. перевод.

65

Мишель Уэльбёк (фр. Michel Houellebecq, настоящая фамилия Тома, фр. Thomas; 26 февраля 1956, остров Реюньон) — французский писатель, поэт. Лауреат Приза Ноября за роман «Элементарные частицы» (1998) и Гонкуровской премии за роман «Карта и территория» (2010). — Википедия

66

Бар с дискотекой, выдержанный в стиле психоделии и расцвета дискомузыки 60–70-х годов — Прим. перевод.

67

Квартира (как правило, однокомнатная), в которой комната совмещена с кухонной нишей — Прим. перевод.

68

Имеется в виду Тшебницкий мост. — Прим. перевод.

69

Марка светлого пива, которое датчане из фирмы «Карлсберг» производят в Нижней Силезии, хотя раньше (до капитализма!) эта марка пива, по словам знатоков, была весьма хороша и популярна и в самом Вроцлаве, и во всей Польше. Фирму перекупили, фабричные здания разрушили и перепрофилировали. Затем сорт начали выпускать заново. И вот данные с польской «Нонсенсопедии»: «Пиво с водой из крана, которое продается, в основном, на концертах, матчах, в барах и супермаркетах тем фраерам, которые позволяют себя соблазнить ценой, как правило, составляющей 2,50 злотых (около 7 гривен) за бутылку». — Прим. перевод.

70

Скорее всего, имеется в виду Казимеж Кырч (Kazimierz Kyrcz) — поэт, прозаик и полицейский. Родился он в 1970 г., практически с рождения проживает в Кракове, где закончил учебу на отделении русской филологии Ягеллонского Университета. Его рассказы были напечатаны в антологиях Ksigga strachu («Книга страха», том I i II), Biale szepty, Pokoj do wynajgcia, Czama kokarda i City 1. Соавтор (вместе с Робертом Чихолвласом) сборника рассказов «Лица Сатаны», романов «Поселение», «Кошмар по мерке» и «Эфемерида». В 2009 году на основании рассказа, написанного им в соавторстве Лукашем Шмиглем, американец Вэн Кассабиан снял короткометражный англоязычный фильм Head to Love. — Википедия + Прим. перевод.

71

Очень мажорное и дорогое заведение, располагается на вроцлавской площади Рынок — Прим. перевод.

72

Странно, по ул. Владислава Броневского не ездят трамваи… — Прим. перевод.

73

Сеть супермаркетов для не слишком богатых людей (типа наших «АТБ»), ну а бутылка пива за 1,5 злотых (менее 4 гривен) считается последней гадостью — Прим. перевод.

74

Моргенштерн (нем. Morgenstem — утренняя звезда) — бронзовый шарик с ввинченными в него стальными шипами. Использовался в качестве навершия палиц или кистеней. Такое навершие сильно увеличивало вес оружия — сам моргенштерн весил более 1,2 кг, что оказывало сильное моральное воздействие на противника, устрашая его своим видом. Наибольшее распространение получил цепной моргенштерн, в котором шипастый шар соединялся с рукоятью посредством цепи. Хотя использование моргенштерна и увеличивало тяжесть ранений, наносимых противнику, но сильно затрудняло ношение оружия, его шипы мешали точному попаданию, цепляясь за близкие предметы, и часто застревали в щитах или доспехах.

Моргенштерном также называлась шипастая дубина либо булава с шипастым навершием, описанным выше. Такое оружие состояло, в частности, на вооружении швейцарской пехоты до середины XV века. Благодаря простоте изготовления, моргенштерны были популярны в период крестьянских войн в Германии. — Прим. перевод. + Википедия

75

«Реквием по мечте» (англ. Requiem for a Dream, пол. — «Requiem dla snu») — американский культовый художественный фильм режиссёра Даррена Аронофски по роману Хьюберта Селби Младшего «Реквием по мечте». В главных ролях — Джаред Лето, Дженнифер Коннелли, Марлон Уайанс и Эллен Бёрегин, которая в 2001 году была номинирована на «Оскара», в номинации «Лучшая женская роль», за работу в этом фильме. — Википедия

76

Нет, шотландская рок-группа здесь не при чем. Все правильно, город, считающийся родным городом Иисуса Христа… — Прим. перевод.

77

70–80-е годы помните? Сигареты типа «Дойна», чуть позднее «Союз-Аполлон»? Как мне помнится, сигареты «Кармен» были в том же ряду: не слишком пафосные, но и не совсем пролетарские, в самый раз для студента-юриста. Правда, нам они были известны исключительно по польским детективам. — Прим. перевод.

78

Здесь: лицо, ответственное за поддержание порядка в концлагерях или тюрьмах и выбираемое из заключенных. — Прим. перевод.

79

Бокен — бамбуковый меч для занятий японской разновидностью фехтования кен-до. Нагината — японская алебарда. — Прим. перевод.

80

О «кровавой мэри» писать, думаю, смысла нет, а вот «белый русский» — это такой кремовый коктейль, «подходящий для любого времени суток: 30 мл водки и 20 мл кофейного ликера смешать, перелить в бокал для коктейлей, сверху поместить 10 мл взбитых сливок». Н-да… Кстати, коктейль «Черный русский» — это такие же количества водки и ликера, но без сливок, а в «Красном русском» кофейный ликер заменяют вишневым. Обалденные представления о русских у авторов польских (или интернациональных?) коктейлей. — Прим. перевод.

81

Базилика Девы Марии Болезненной Царицы Польской — в настоящее время самый крупный костёл в Польше, находится в великопольском воеводстве, в местности Лихень Старый, неподалеку от Конина. Костел располагается на территории святилища, посвященного Деве Марии, весьма важного католического религиозного центра страны. Базилика возведена в память явлений Девы Марии, случившихся в 1813 и 1850–1852 годах, свидетелями которых были Томаш Клоссовский и Миколай Сикатка — Википедия

82

Улица идет перпендикулярно Жмигродской, чуть выше Святого Вроцлава. — Прим. перевод.

83

Несколько вопросов к автору: какие еще озабоченные лица в окнах, если полицейские охраняли Черный Вроцлав? Понятно, что звуки боя доходили и до других домов, например, дома, в котором жили Томаш с Михалом, но, согласитесь, расстояние до кордона приличное, к тому же, что могли заметить сонные (не забывайте, бой состоялся на рассвете, когда нормальный народ еще спал) люди? Какие такие снимки? И еще: откуда появилась свалка? Или теперь так выглядел Черный Городок? Ладно, какая бывает крыша на свалках? Похоже, автор очень спешил… — Прим. перевод.

84

Похоже, автор снова не доглядел: рубахи Томаш с Михалом сняли еще перед тем, как войти в дом Святого Вроцлава. — Прим. перевод.

Content

Лукаш Орбитовский
Святой Вроцлав

Глава первая Чудо рождения

Глава вторая Чудо встреч

Глава третья Чудо для Фиргалы

Глава четвертая Чудо преображения

Глава пятая Чудо жестокости

Глава шестая Чудо поисков

Глава седьмая Чудо для несчастной

Глава восьмая Чудо авантюры

Глава девятая Святой Вроцлав

Примечания