Александр Шорин

Литература online (сборник)

1. Любовь и не-любовь

Автостоп

Перевалило за полдень, когда «КамАЗ» высадил меня на своротке у Похвистнево. В этом самом Похвистнево у меня был адрес, где я мог переночевать, но, рассудив, что день ещё весь впереди, я решил ехать дальше – хотя бы до Тольятти. Лучше даже не в сам город – последнее время я предпочитал городам какой-нибудь лесок, где можно развести костёр и поставить палатку.

Поэтому я зашел за поворот и, бросив рюкзак у обочины, стал ждать попутку. Простоял, голосуя, больше двух часов совершенно безрезультатно. Автостоп, честно говоря, мне уже порядком надоел. А ведь есть люди, для которых такой способ передвижения – целая философия: мир посмотреть, с людьми пообщаться… Я же за эти четыре дня уже порядком вымотался – одинокого парня не всякий водитель решится взять, так что стоять приходится намного больше, чем ехать. Опять же не мылся черт знает сколько, ещё и голодный!

Обуреваемый невесёлыми мыслями, я вспомнил, что совсем близко от поворота мы проезжали небольшое озерцо – пожалуй, там можно искупаться. А захочется – так и постирать, и костерок запалить. Сделать себе «быстрой» лапши, благо её осталось ещё четыре пачки…

Озерцо оказалось так себе – песчаный котлован, уже порядком заросший тиной и камышами. Зато берег с одной стороны неожиданно ровный. Я скинул рюкзак и пропотевшую одежду, взял кусок мыла и с наслаждением окунулся в прогретую солнцем воду. Вымыл голову и постирал – по минимуму – трусы и носки. Чистые плавки одевать пока не стал – зачем мочить лишний раз? Развесил «постирушки» на куст и махнул голышом на соседний берег, закрытый камышами, – осмотреться на предмет потенциального ночлега – вдруг захочется остаться здесь до завтра? А может и придется!

Настроение слегка поднялось, тем более, что наобщался я за эти дни досыта: водилам всем вынь да положь – расскажи про жизнь, да куда едешь… Сначала говорил правду, потом зачем-то стал придумывать – одному одно расскажу, другому – другое, так запутался, что сам уже не рад. Последний, задав пару дежурных вопросов, включил на полную «Авторадио», так я даже вздремнул немного на радостях…

– Ой, голый чувак!

Я как брёл по щиколотку в прибрежной грязи, так и сел туда от неожиданности, измазавшись по самый подбородок. Только сейчас я заметил, что камыши скрывали от меня очень милую полянку, посреди которой стояла девушка с этюдником, держа в руке кисточку. Меня пробрал истерический смех.

– Надеюсь, ты не рисуешь голых, купающихся в грязи у берега?

Девушка посмотрела на меня строго, но потом, не выдержав, рассмеялась:

– Пожалуй, получилось бы оригинально. Но для этого тебе придется сидеть здесь долго.

Посмотрев на себя, я по-рачьи ретировался на глубину и, засев в мутной воде по пояс, рассмотрел наконец незнакомку. Вид она имела достаточно необычный – ну, до меня далеко, конечно, но все же: обтягивающая яркая футболка едва доходила до середины живота – мода этого лета, она мало кому шла (не так уж много красивых животиков!), но на ней сидела отлично, правда, я почему-то вспомнил маленьких безгрудых девчонок в таких майках… Впрочем, она по годам их не намного перескакала: сколько ей – восемнадцать, девятнадцать? Вслед за плоским животом шли джинсы невероятно голубого цвета, настолько расклешённые, что каждая штанина могла бы служить мини-юбкой. Из-под этих «юбок» выглядывали драные кеды. Лицо круглое, но не «деревенское», скорее азиатское – глаза слегка сужены. Крупный лоб до самых ресниц прикрыт темной прядкой. Тип Земфиры – певицы, песнями которой девочки её возраста должны заслушиваться.

– Ты похожа…

– Только не говори, что на Земфиру. Я её терпеть не могу!

– Потому что на неё похожа?

– Вовсе нет. Просто не нравится. А ты так и будешь в воде сидеть? Выходи – я к нудистам привыкла. – Взглянула немного насмешливо.

– Давай я лучше за вещами сплаваю – и к тебе.

– Ну… Ну давай!

Немного смущённый этой встречей, но почему-то довольный, я быстренько доплыл до своего берега, собрал вещи – в том числе и мокрые – и ломанулся напрямую, сквозь камыши, к новой знакомой.

– Быстро ты. – Она едва удостоила меня взглядом, уткнувшись в свой рисунок.

– Слушай, давай познакомимся что ли.

– Давай, ты будешь чувак, ладно?

– Почему чувак? – Я почти обиделся. Что-то мне не нравилось в таком обращении, в конце концов у меня имя есть. Простое имя – Саша. Зачем чувак?

– Не спорь. Если заслужишь – будешь Чел. А меня можешь назвать просто – Герла.

– Час от часу не легче. Ну герла – это еще понятно, значит, девушка. А почему Чел-то?

– Почему, да почему! «Чел» – это сокращённое от «человек». Это мой один знакомый Чел открыл – знаешь, когда пишут с сокращениями – ну, «32 чел.», например, это значит 32 человека. Что тут непонятного?

– Да нет, всё понятно. Только странно немного. У вас тут все так говорят?

– «Тут» это где?

– Ну не знаю где. Ты откуда?

– Новосиб. А что, похожа на местную?

Я был удивлен.

– Кто ж с этюдником путешествует? Он хоть и складной, да тяжелый наверно.

– Хм. А ты? – Она кивнула на мой внушительный рюкзак.

– У меня необходимость. Там палатка и спальник.

– Вот и у меня необходимость. А спальник у меня тоже есть, только поменьше, наверное.

– У меня геологические. Дядька дал. Он с ними «в поле» раньше ездил. Они не для пеших походов, а чтоб на машине возить. Вот и здоровенные.

Она засмеялась.

– А ты откуда?

– Ёбург. Екатеринбург, значит. Или – Свердловск. Как хочешь – мой город по-разному называют.

Я поймал себя на том, что уже настолько привык придумывать себе жизнь, что сделал над собой некоторое усилие, назвав родной город, а не придуманный. Может её «Новосиб» это тоже выдумка?

– Можно посмотреть, что ты рисуешь?

– Ну смотри.

С листа ватмана на меня смотрело всё то же озеро, слегка искажённое, как обычно у художников. У меня сестра рисует. Уважать я это научился, а вот понимать – нет. Хотя, что тут понимать? Пейзаж он и есть пейзаж. Или как она его там называет?

– Куда едешь?

– Сначала на юг. Потом в Питер, наверное. А ты?

– Я к морю. Ни разу моря не видел.

И тут же поправился:

– Только Татарский пролив видел. Я у Черного моря не был. Была на Сахалине?

Думал, она удивится, спросит, где это, но нет – она не удивилась. Промолчала.

– Я почти всю страну изъездил. Ну… кроме Камчатки, Азии и Черноморского побережья.

– Так уж и всю? Да ладно, верю. Хочешь, поедем вместе?

Вот это была удача! Меня давно подмывало предложить, да боялся, что откажет – мы же едва знакомы. А тут сама предлагает.

– Конечно! Почему бы и нет?

На радостях я соорудил небольшой костерок, и мы с удовольствием закусили моей «быстрой» лапшой. У неё еды не оказалось.

– Меня драйверы кормят, – пояснила она. – Зачем лишнее таскать?

Этюдник она, видимо, «лишним» не считала.

* * *

К вечеру мы пошли на трассу. Предложить ночевать возле озерца нашего знакомства я как-то не решился. Договорились ехать – значит надо ехать. Хотя один я уже голосовать не пошел бы: не люблю устраиваться на ночлег в темноте. Как, интересно, спит моя «герла»? Последние несколько часов мы болтали уже как старые знакомые, однако оставалась всё же какая-то незримая дистанция. Я поймал себя на мысли, что не очень-то доверяю девушкам, с которыми не спал… И тем, с которыми спал, – тоже далеко не всем. Впрочем, делиться такими мыслями я не торопился: если в наших отношениях и был какой-то сексуальный подтекст, то не более чем в любых отношениях двух разнополых существ. Общее правило – в таких делах лучше не торопиться. А её этот вопрос, по-моему, вообще нимало не заботил. Или не показывала.

Когда мы шли к трассе, я заметил, что она слегка прихрамывает.

– Ногу натёрла?

– Нет, ушиблась. Сегодня утром пришлось сигануть на ходу. Драйвер руки начал распускать. А мне противно – что им, проституток что ли мало?

Я промолчал. Но ответ на свой незаданный вопрос, по-моему, уже получил.

Но она ещё не закончила.

– Вот, смотри! – Она задрала свою штанину-«юбку» и показала здоровенный синяк.

Я невольно потянулся к нему рукой, но он тут же исчез обратно за ткань.

– Тебе нравится ездить «стопом»? – она явно хотела отвлечь мое внимание от своей ноги.

– Не очень. А тебе?

– Мне нравится смотреть на дорогу.

Это я понимал – мне тоже всегда нравилась бегущая лента. Это, пожалуй, единственное, что мирило меня с автостопом.

Тут мы вышли к дороге, и она, не снимая рюкзака, протянула руку с вытянутым вверх большим пальцем – международным знаком хитчхайкеров – проносящемуся мимо «КамАЗу». Он резко снизил скорость и свернул к обочине.

Я даже не успел обрадоваться удаче. Мы рванули ему вслед.

* * *

Водитель-дагестанец сверкнул в улыбке золотой челюстью. Я даже не понял – нравится он мне или нет, как девушка уже сидела рядом с ним, устроив свой рюкзак на коленях. Пришлось мне закидывать свой и захлопывать дверь.

Мага (сокращенно от «Магомет», так звали дагестанца) ехал в Волгоград. Это было, конечно, по пути, но сегодня мы вряд ли могли доехать дальше Тольятти. Моя знакомая представилась ему Аней и весело принялась о чём-то щебетать. Я ревниво про себя отметил, что в разговоре с ним она была куда активнее, чем со мной. Но вскоре ощутил всю прелесть ситуации – сиди себе, молчи, наслаждайся дорогой. Давно о таком мечтал.

Мага, оказалось, продавал арбузы в моем родном Екатеринбурге – вернее, сдавал оптом. А теперь гнал пустую фуру домой.

Вскоре я понял, почему так долго не удавалось поймать попутку: на обочинах, с обеих сторон дороги, стояли странные стенды – перечеркнутый красным крестом голосующий человек и надпись: «Водитель – будь бдителен!».

– Бандитов тут много, – охотно пояснил водитель, видя мое удивление.

Я, конечно, никогда не обольщался на предмет криминогенной безопасности – родной Свердловск и тот давно уже держал первое место по преступности в стране – но чтоб плакаты вывешивать! Если бы не Аня (если она, конечно, Аня!), я бы мог тут застрять надолго.

Опять же могильных крестов – этого непременного атрибута российских трасс – тут было больше обычного. Куда черт занёс?

Словно в ответ на мои страхи из-за поворота показался одинокий «гаишник» с жезлом в руке, приказывающий нам остановиться. Из кустов едва выглядывал старенький «жигуленок» с прицепленной на крышу мигалкой. Я сразу же почему-то вспомнил зимнюю трассу Свердловск-Тюмень, где мне пришлось работать экспедитором пару лет назад. Хозяин груза тогда вместе с «сопроводиловкой» выдал мне газовый пистолет и, дрожа жирным подбородком (почему-то именно эта часть мне запомнилась из всего этого «чела»), трагическим шёпотом рассказывал про беспредел местных «ментов», которые «хуже бандитов». Тогда, помнится, всё обошлось…

Лейтенант с каменным лицом козырнул и попросил документы. Я подумал вначале – только водителя, оказалось нет – нас тоже. Мага остался спокойным, даже о чём-то пошутил, Аня же (или мне показалось?) напряглась и немного побледнела. Неужели у неё в рюкзаке «травка» или что похуже?

Доставая документы, я мельком взглянул на паспорт, который она доставала из рюкзачка. Он слегка приоткрылся, и я успел разглядеть пару букв: «…….ва» и «..на», «…..вна». Не густо, однако, скорее всего, правда «Анна», хотя с тем же успехом «Ирина» или даже «Оксана». Но вроде букв меньше…

Лейтенант молча просмотрел паспорта и вернул обратно – ни вещи, ни машину досматривать не стал. Когда мы тронулись, то почудился мне со стороны Ани лёгкий вздох облегчения.

* * *

…Проснулся я уже затемно. Как задремал – сам не заметил. Света в салоне не было, разговоров – тоже. Машина на большой скорости неслась вперёд, слегка виляя из стороны в сторону. Мне почему-то почудилось, что вместо крутого поворота налево (фары выхватили дорожный знак) мы сейчас вылетим с обочины вперёд, в темноту, закрытую лесом.

Я взглянул налево, через спину Ани, и с ужасом увидел, что Магомет уткнулся лицом в баранку. Холодные мурашки побежали по спине, я протянул к нему руку…

… И наткнулся на руку Ани, которая требовательно, но в то же время (нежно?) толкала его за плечо. Водитель поднял голову как раз вовремя, чтобы вписаться в поворот. Мне показалось, что его золотые зубы блеснули улыбкой. Всё это – в полнейшей тишине. Мурашки по моей спине побежали вторично. Я заставил себя сказать какую-то глупость. Потом – ещё и ещё. Водитель отвечал спокойно, как всегда.

Вдали показалось море огней – мы подъезжали к Тольятти.

* * *

Я уже прикидывал, где нам лучше сойти – в пригороде или в центре (лес перед городом, где можно было бы раскинуть палатку я, дурак, благополучно проспал!), когда Мага оживился и весело предложил:

– Сейчас заеду, возьму шашлык, хачапури – всё свежее. Угощаю.

Мы переглянулись. Вернее, это я хотел переглянуться, Аня согласно кивала головой. Что ж, расслабиться – всё, что мне оставалось. В конце концов, мы же сами по себе… Хотя… по-моему, я Маге уже намекнул, что Аня – «моя девочка». Интересно, что она по этому поводу думает?

– Переночуете у меня в фуре, там есть два одеяла, – между тем продолжал Мага.

Я готов был его расцеловать. Неужели всё так просто? Всё так хорошо и всё так просто!

После бесконечной череды улиц (почему-то, как правило, темных) мы тормознули возле небольшого магазинчика. Мага быстро выскочил из кабины и направился к нему, оставив нас одних в тёмной кабине. Я накрыл ладонью Анину руку. Она осталась неподвижной – ни ответного пожатия, ни сопротивления. Я её сжал, отпустил и выскочил из кабины покурить – некурящие водители (а Мага не курил) были ещё одной причиной моей нелюбви к «стопу». Ну не проситься же останавливаться на «перекур» в дороге.

Закурив, я подошел к магазину. Оказалось, это даже не магазин – скорее кафе «азиатского типа», то есть «Шашлычная». За витриной Мага, смеясь, о чём-то трепался с грудастой продавщицей, явно старой знакомой.

Вскоре он вышел с объемным пакетом и парой бутылок вина. Я «в дороге» не пью принципиально, но тут даже порадовался: после его заявления «Спать будете в фуре» почему бы и не выпить вина?

– Что-нибудь взять ещё? – поинтересовался я у него. Денег у меня почти не было (кроме пластиковой карточки – я запасся ею, потому что «так сохраннее», и намучился уже жутко, тут ведь не Европа, чтоб были банкоматы на каждом углу), но… но я должен же был спросить! И в ответ услышал то, что ожидал:

– Я угощаю, не беспокойся, дорогой!

И мы двинули дальше. Снова бесконечные улицы, потом окраина – и, наконец, какая-то своротка в лес: у водителей свои «места отдыха». Я бы, конечно, на месте Маги предпочел платную охраняемую стоянку, но… хозяин – барин.

Мага заглушил мотор, включил в кабине свет и не спеша стал разворачивать свертки. Пахнуло свежим шашлыком – у меня аж слюнки потекли. Взглянул на Аню – она была молчалива, но видно, тоже рада, это тебе не «быстрая» лапша по-китайски. Каким-то волшебным образом в руках Маги бутылка избавилась от пробки, и я первым протянул ему стакан.

– За случайное знакомство!

– Давайте, за удачу!

И тут рука его застыла в воздухе. Я взглянул вперед. С трассы в нашу сторону, посверкивая фарами, одна за другой свернули три «легковушки». Мага поставил так и не пригубленный стакан назад и погасил в салоне свет.
– Тихо! – шикнул он на нас и, потянувшись к моей двери, застопорил ручку в нижнем положении.
Оказалось – не зря! «Легковушки», хищно порыскав фарами по кустам, наконец, увидели нас и взяли в полукольцо. В двух из них открылись все двери разом, и не успел я опомниться, как чья-то грубая рука молча и жёстко дёрнула дверь с моей стороны. Я осторожно глянул сквозь стекло и обомлел: со всех сторон поблёскивали автоматные стволы.

– Твою мать! – вырвалось у меня. Расклад мне представился как наяву: мордобой, может быть даже изнасилование и убийство. Чего ещё ждать от людей, которые сначала достают автоматы, а уже потом хотят разговаривать? Да и хотят ли вообще – или сразу начнут палить по кабине?

Сразу вспомнился свердловский случай – меня бьёт по лицу пьяный бугай, дружок которого, ухмыляясь, с трудом удерживает рвущегося с поводка бультерьера и шипит:

– Только дёрнись, сука! Только дёрнись!

Нет, здесь даже хуже, пожалуй, – там хоть били, а тут, кажется, будут убивать. Беспомощно я взглянул на Магу.

Он был спокоен, азиатское его лицо приобрело какую-то необычайную бесстрастность. В правой, опущенной вниз, руке блеснула вороная сталь. Левой он неторопливо приспускал стекло.

Из-за окна дохнуло сырым ночным воздухом. Оно напомнило мне какой-то черный зев – как пасть неведомого чудовища. В эту-то пасть и склонилась голова Маги. Я услышал речь на незнакомом наречии.

Изредка доносившиеся обрывки фраз мне ни о чем не говорили. Впрочем, всё ясно было и так – его просили выйти, а он настойчиво о чём-то просил в ответ. В это время с моей стороны доносился родной русский мат, смысл которого сводился к перечислению того, что со мной сделают, если я немедленно не открою дверь. Убедить меня в этом, правда, было совершенно невозможно: руки просто не слушались.

Это длилось бесконечно. Наконец, кажется, Мага в чём-то их убедил: из третьей машины, двери которой до этого не открывались, вышел один человек и подошёл к кабине. Разговор их был короток и деловит. Левой рукой (правую Мага продолжал держать вдоль тела внизу) – ах не прост оказался наш водила! – он полез опять куда-то под сиденье и достал небольшую пачку купюр, которую, не считая, протянул в черную пасть. Пасть деньги приняла и через несколько минут легковые монстры, урча, умчались восвояси.

Дрожащей, всё ещё непослушной рукой, я дотянулся до стакана вина и опрокинул его в горло, не чувствуя вкуса.

– Э, нет, парень! – раздалось со стороны Маги.
Откуда-то появилась бутылка водки, и мой стакан наполнился прозрачной жидкостью. Её вкус я почувствовал, действие – тем более, а вот вкуса ароматных шашлыков уже не помню.
* * *

Очнулся я на одеяле, внутри темной фуры, насквозь пропахшей гнилыми арбузами. Очнулся от жара молодого тела прямо перед собой. Рефлекторно я потянулся к нему, прижал к себе.

Вспомнил: меня вывернуло, потом я, качаясь на ватных ногах, спросил: «Где спать»? Мага открыл мне фуру и даже помог залезть в неё: у меня это получилось попытки с третьей. Слабым голосом я спросил:

– А Аня?

– Придет, придет. Спи!

Дальше – провал.

Горячечный жар Аниного тела проник сквозь ткань джинсов – моих и её – мои руки, неожиданно обретшие крепость, подробно изучали её рельеф. Но неожиданно получив отпор в виде крепкого рукопожатия, замерли где-то возле ребер.

Потом, уже совсем неожиданно, пришли вдруг крепкие объятия. Потом – поцелуй, почему-то солёный. В голову пришел вопрос: кровь или слёзы?
Слёзы, наверное.
* * *

Утром Мага был бодр и весел. Аня – задумчива и молчалива, как-то тихо мила. Я же был болен и мечтал более всего о цитрамоне.

Ехали весь день, иногда перекидываясь фразами. Не друзья – но добрые знакомые. Я несколько раз пытался нащупать Анину руку, но она куда-то ускользала.

Уже под вечер Мага покормил нас в придорожной столовой, а потом мы тепло попрощались у Мамаева кургана. Я махал вслед «КамАЗу» с чувством искреннего облегчения – всё закончилось. Родина-мать, возвышаясь над городом, тоже, казалось, махала своим огромным мечом.

Улыбаясь, я повернул голову к Ане.

– Куда теперь…

И споткнулся на полуслове.

Она сидела в траве, уткнув голову в колени. Плечи её дрожали от рыданий. Я осторожно дотронулся рукой до её плеча.

– Отходняк? Испугалась вчера?

Она резко отдернула плечо.

– Дурак! Я… я жизнь тебе вчера спасла, идиоту!

– Как? Чем?

– Чем-чем! Минетом, вот чем!

Рыдания прорвались сквозь ладони. Она подняла на меня полные слёз глаза.

– Ладно бы минетом. Они… он же обрезанный, что ему минет!

– Ты… Ты спала с ним? И молчала?!!

– Дурак! Он бы пристрелил тебя, если… Может, и меня тоже.

В бессильной ярости (откуда взялась?) я посмотрел на дорогу, где уже не было видно ни «КамАЗа», ни нашего Маги. Что-то я должен был сейчас сделать. Что?

– Ты… Он… Вы пользовались презервативами?

Она помотала головой. Слезинки брызгали в разные стороны.

– Подожди, а вензаболевания? Сколько, думаешь, у него шлюх было? А дети, в конце концов?

– Бог с ними, с венками. А дети – детей не хочу!

Я должен был что-то сделать.
– Давай в аптеку. Накормим тебя постинором. Чего-чего – а детей точно не будет. Зачем тебе черненькие?
* * *

Постинор мы нашли. Я потратил на него последние наличные. Аня, немного успокоившись, заявила неожиданно:

– Знаешь, я лучше поеду в Питер. Не хочу на юг.

– В Питер так в Питер. Поехали вместе – не хочу тебя одну оставлять. Сейчас, по крайней мере.

– А я хочу ехать одна. Пожалуй, спокойнее!

В общем, мы поссорились и пошли в разные стороны. Последние её слова потом долго звучали у меня в ушах:

– Знаешь, а он – самурай и чел. А ты… Ты – чувак.

Вот так всё и кончилось. Я искал её потом – да где там!

Тварь ли я?

Мало того, что чёрт дёрнул меня начать работать корреспондентом этой идиотской жёлтой газетёнки, так ведь ещё и имел глупость нахвастать там, что являюсь другом семьи К. – самого известного писателя в нашем городе. А вот сегодня сорока на хвосте принесла: писатель умирает. А мне… Да, кому же, как не мне, нужно отразить это событие в газетной колонке.

Нет, поначалу я не сильно обеспокоился: написать о хорошем писателе легко. Но я забыл, где работаю: этим шакалам требуется не литературный анализ его творчества, а подробности смерти «из первых рук». И как я не плюнул им в лицо? Тварь… кто же я ещё?

Да, я тут действительно бывал, хотя насчёт «друга семьи» – соврал, конечно. Впрочем, в квартиру К. я попал без хлопот – то ли лицо моё показалось знакомым, то ли сказалась моя многолетняя привычка всюду пролезать со своим длинным носом…

В комнате, где на огромной двуспальной кровати лежал один из последних классиков современности, кроме меня и ЕГО, трое: жена, врач и ещё один типчик – известный пьяница и прощелыга, именующий себя художником. По стечению обстоятельств я знаю их всех достаточно хорошо, и, признаться, лучше бы не знал!

Желтое месиво лица прижизненного классика асимметрично. Трудно себе даже представить что-либо менее эстетичное: триумф разлагающейся плоти, уже утратившей даже признаки могучего когда-то интеллекта. Собравшиеся рядом кажутся мне стаей гиен возле издыхающего льва: молодая жена, старательно изображающая скорбь на лице. Её глазки то и дело выглядывают из-под опущенных век, чтобы поймать взгляд доктора. Уж кто-кто, а я-то знаю, что этот врач тут не случайно: еще полгода назад фото его обнаженного мускулистого торса, обнимающего плечо этой ныне страдающей от скорби Дианы украшало стенд нашей редакции… Перед кем они играют комедию? Разве что перед этим… с позволения сказать художником. Трупоед! При одном взгляде в его сторону меня аж передернуло от отвращения. Нашумевшая выставка им лично забальзамированных тел, непристойно смешанных с мусором, найденным на помойках. Последний писк искусства, которому был в нашей газете посвящен целый разворот… Б-р-р… А сам я? Чем я их лучше?

Тусклый свет электрической лампочки в комнате умирающего разлился по обоям, как разводы мочи по стенам общественного сортира. Чтобы хоть как-то совладать с чувствами, обуявшими меня, я прибег к старому и испытанному методу: воткнул в ухо кнопку плейера и нажал «Play».

О, блаженство! Прямо в мозг мне влетел Умберто Эко, чьим голосом, который не смог испортить ни перевод, ни дикция чтеца, Адсон вдруг провозгласил:

«Внезапно девица предстала предо мною той самой – черной, но прекрасной – возлюбленной Песни Песней. На ней было заношенное платьишко из грубой ткани, не слишком благопристойно расходившееся на груди. На шее бусы из цветных камешков, я думаю – самые дешёвые. Но голова гордо возвышалась на шее, белой, как столп из слоновой кости, очи были светлы, как озерки Есевонские, нос – как башня Ливанская, волосы на голове её, как пурпур. Да, кудри её показались мне будто бы стадом коз, зубы – стадом овечек, выходящих из купальни, выходящих стройными парами, и ни одна не опережает подругу…».

И случилось чудо – в эту страшную комнату вошла ОНА. И уже не с уст Адсона, а с моих собственных губ сорвалось:

«Ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Волосы твои, как стадо коз, сходящих с горы Галаадской, как лента алая губы твои, половинки гранатового яблока – твои ланиты под кудрями твоими. Шея твоя как столп Давидов, тысяча щитов висит на нём.

И я спрашивал себя в ужасе и в восхищении, кто же эта стоящая передо мною, блистающая как заря, прекрасная как луна, светлая как солнце, грозная, как выстроенное к битве войско».

И пропала мерзкая комната вместе с её обитателями. И провалился в тартарары весь этот грешный мир, потому что в этот момент я не в силах решить: бежать ли прочь или броситься к ней навстречу, и кровь гремела в моих висках, как трубы Навиновых армий, повалившие стены Иерихонские, и пока я жаждал коснуться её и страшился этого, она улыбнулась, будто в великой радости, тихо что-то простонала, как нежная козочка, и взялась за тесемки возле шеи, державшие её платье, и распустила их, и платье соскользнуло вдоль тела, как туника, и она стала передо мною как Ева перед Адамом в Эдемском саду. «Те сосцы пригожи, что выпирают не сильно… Что вызвышаются еле…», – шептал я, ибо перси её походили на двойни молодой серны, пасущиеся в лилиях, и живот – на круглую чашу, в которой не истощается ароматное вино, чрево же – на ворох пшеницы, обставленный лилиями.

И помню только, что был окружен её объятием, и вдвоём мы падали на пол, и неизвестно, её ли стараниями или собственными я избавился от всего на меня надетого, и мы не стыдились ни себя, ни друг друга, и всё было хорошо весьма…

Очнувшись, потрясенный, на ветру, который задувал мокрый снег на мою непокрытую голову, всё что я мог – это прийти пешком сюда, в мой дом, вот к этому ненавистному мне компьютеру и написать это…

А вот сейчас, как ни отдаляю я этот миг, мне нужно писать то – другое – для газетной колонки. И я напишу, конечно, и, как тварь дрожащая, буду делать это с грустью.

Впрочем, всякая тварь грустна после соития.
Omne animal triste post coitum.

Как я упустил свою любовь

Как? Да очень просто упустил. Стояла она в коридорчике, прямо на моём пути. Я вроде бы и взгляд-то совершенно беглый на неё бросил, а узнал – как же не узнать? Брюки-клёшики, прядочка волос свисает (наверняка сейчас закинет её назад, чтоб не мешала), блёстка с левой стороны носа… больше ничего описать не могу – уже мимо проскочил. Да ведь не в этом дело – не в описании, а в том, что нужно было сказать:

– Привет Юкки, как ты здесь оказалась?

И всё в таком духе… Говорят, про то, что нужно делать, чтобы понравиться девушке, тысячи книг написаны. Но все те, кто секретом этим владеют, таких книг не читают. В крайнем случае пишут – и то это очень сомнительно… Я-то знаю, в чем мой секрет: я умею разговаривать и умею слушать – это редкое сочетание…

Всё дело в том, что именно в этот момент я не мог ни то, ни другое. Причина совершенно ужасна: у меня дичайшее похмелье – кажется, не только голова, но и всё тело разобрано на кусочки, которые силятся функционировать. Безуспешно… Но даже не в этом самое страшное: самое страшное в том, что, позволь я сказать себе хоть слово, – даже самое малюсенькое словечко, вместе с ним из горла начнёт извергаться рвота – это совершенно точно.

В общем, прошёл я мимо. Блин.

Настоящую любовь ищут всю жизнь, но при этом не всегда подготовлены к встрече с ней.

Заколоть свинью

Если мальчик, то обязательно Борька (то-то мужики смеялись, когда Борис Президентом стал). С девочками разнообразнее, чаще почему-то Фроська. Как-то мне захотелось иметь дочь и назвать её Россией, тогда уменьшительное имя было бы Фрося. Смешно, правда?

Убивают их, как правило, на 7 ноября, по первому снежку – традиция такая, чтобы первый снег залить кровью. Предсмертный визг (крик? хрип?) особенный. Дело вот в чём: подходят, переворачивают на бок (для этого нужен навык и немалая сила), потом ножом – очень острым ножом – сначала бьют точно в сердце, а потом перерезают горло, почти от уха до уха. Когда заваливают на бок – визг, после того как перерезано горло – это уже крик и хрип. Кровь на снег льется, пульсируя. Горячая. Её много, очень много, потом она чернеет, но сначала – очень красная, с пузырьками воздуха внутри. Эти пузырьки надуваются и лопаются. Как мыльные пузыри, в которые мы играем иногда, только алые. Эту кровь не все просто пускают на снег, некоторые её пьют – прямо стаканами, ещё теплую. Другие собирают в какую-нибудь посудину и потом делают из неё колбаски. Очень вкусные.

Всё, смерть уже наступила, а работа – только начинается: нужно паяльной лампой сжечь весь щетинный покров, с помощью ножа достать все внутренние органы и отделить нужные от ненужных. В общем, много всего, но это уже неинтересно.

Когда бросаешь девушку, с которой давно встречаешься, ощущение такое: убиваешь то, к чему привязался. Очень жалко конечно, но всё же делаешь это любя, индивидуально, а не как на скотобойне.

На скотобойне

Там всё иначе, всё поставлено на поток. Там можно наблюдать всю технологическую цепочку. Вот, к примеру, вход: испуганных, их гонят, они упираются, у них подкашиваются ноги, в глазах – (животный?) ужас. На выходе – готовые (даже почти симпатичные) туши, их везут в колбасный цех, он тут же неподалеку. Тетенька в белом халате всё отмечает в тетрадке.

Работают тут гуманно. Сначала хрясь под бочок – электрошоком – и всё, уже не дергается. Даже если чувствует что, уже хотя бы не визжит. Всё культурно. Момент смерти не помню, я его видел – это точно и должен помнить, но не помню. Зато помню, как за считанные секунды живое тело превращается в тушу: острыми ножами мужики там работают здорово, красиво смотреть, честное слово. А кровь тут не собирают, она течёт под ноги. Но ничего страшного, там все в резиновых сапогах, а ещё там есть жёлоб, куда всё стекает.

Говорят, на больших скотобойнях есть свои сексоты среди животных: он (она? оно?) идёт, остальные за ним; все на мясо, а он жив, это его работа – за собой вести. Говорят, годами может работать. Я сам такого не видел.

Если ставишь отношения на поток, то это уже не отношения, а работа. Иногда она очень профессионально выполняется, иногда – нет. Но все-таки это job. This is my job.

Наверное, это грубые сравнения. Наверное, все сравнения грубы. Я купил минералку, я купил алказельцер. Я иду домой пешком, хотя это очень далеко. Мне не хочется (не можется) курить, у меня обострено обоняние и затуплены все остальные чувства, в том числе и чувства душевные. Хочется думать о любви, а я думаю о свиньях. Странно: вчера было пиво, потом «Сальваторе» (это вермут, кажется), потом – красное вино. И ведь при этом свиньей я себя не чувствовал, и о свиньях не думалось. Пардон, секунду: один раз я подумал о том, что поступаю по-свински – девушка очень хотела той ночью остаться со мной, она очень искренне этого хотела, она не скрывала своего желания. Она хотела этого так, что я был ею восхищён. Если бы я был Кастанедой, обязательно бы назвал это желание желанием силы. Я сделал всё, чтобы этого не случилось. Наверное, она обиделась. Наверное. Что ж удивительного тогда в том, что с утра мне плохо? И уж тем более неудивительно, что думается о свиньях.

…Чуть позже, когда алказельцер начал действовать и мысли стали более упорядоченными, я понял две вещи:

Первая – девушку с прядкой волос я не видел этим утром. Дело даже не в воображении или галлюцинациях. Я видел Ефима (это уборщик? дворник? ну что-то в этом духе, он выносил с утра мусорные бачки), я был с ним знаком когда-то и очень хотел бы поздороваться, но не смог – по вышеупомянутой причине. И почему привиделось потом, что это была девушка с прядкой? Необъяснимо. На этом уровне рефлексии необъяснимо.

Вторая вещь проще: жгли листья, когда я шёл домой. Запах дыма моему обостренному обонянию напомнил запах палёной щетины, какой бывает, когда колют свиней.
Наверное, если заколоть любовь, то оставшееся от неё будет обязательно пахнуть как-то очень похоже.

Любовь как отсутствие любви

Я люблю тебя. Я жду тебя. Я верна тебе.

Почти.

Абстрактные категории

– А знаешь, – Лилечка перешла на интимный шёпот, – я в один прекрасный день поняла, что мыслю абстрактно, то есть совершенно неконкретно, а общими какими-то категориями.

Стасу Лилечка очень нравилась, особенно в те моменты, когда она говорила вот так вот, почти прикасаясь губами к его уху, так что кончики её длинных чёрных волос щекотали висок. Но стремление к истине в нём взяло верх.

– Как это «неконкретно»? Что это значит? Значит ли это, что ты говоришь это сейчас не мне – конкретному мужчине, – а говоришь так, абстрактно, то есть в никуда?

– Ты не понял, – она капризно надула губки. – Это означает, что я думаю, например, не о любви к конкретному человеку, а о любви вообще, о доброте вообще, о живописи вообще. Я даже о городе конкретном не думаю. Вот снится мне город: не знаю я его название и географическое положение, просто Город и всё. Мне это и не нужно знать. Конкретность – это слишком банально и прозаично. Скушно.

– Не-е, ты куда-то не туда, подруга. То есть, если ты со мной целуешься, это означает, что ты целуешься не конкретно со мной, а так, с абстрактным мужчиной? И на моём месте мог бы быть Вовка Бальмонт?

– Да при чем тут Вовка! Ты же знаешь, что он мне никогда не нравился!

– Ага, значит, если бы ты целовалась с Бальмонтом, то ты бы знала, что это конкретный Бальмонт и то, что тебе с ним не нравится целоваться…

– Ну почему обязательно не нравится? Я же с ним не целовалась никогда, поэтому не могу точно сказать, нравится или нет…

– То есть человек тебе может не нравиться, а целоваться с ним нравится?

– Ну… абстрактно…

– Нет, я тебя не понимаю. Вот я, когда тебя целую, знаю, что ты – это ТЫ, что я целую ИМЕННО ТЕБЯ, и мне ты нравишься, и целовать мне нравится именно тебя…

– Это хорошо, конечно. Но скажи: а вот если бы ты застукал меня с Бальмонтом, скажем, в постели. Тебе бы после этого понравилось меня целовать?

– С Бальмонтом? С этим козлом? Да я после этого на полкилометра бы к тебе не подошёл! Скажешь тоже – с Бальмонтом! И вообще: причём тут Бальмонт? Он же тебе никогда не нравился!

– Это тебе он никогда не нравился! А я вот сейчас как представлю его губы…

– Ты смеёшься?

– Я никогда не была более серьезной: у него потрясающие губы. Он один умеет так улыбаться. А у тебя, между прочим, нижняя губа виснет и с неё капает слюна, когда ты волнуешься. Вот сейчас, например!

– Слушай, да иди-ка ты к Бальмонту со своими абстракциями, может он оценит! А с меня довольно! Только такая корова как ты, только и может восхищаться козлами типа Бальмонта!!!

«И чего он разозлился? – удивлялась Лилечка. – Я всего лишь хотела поговорить с ним на абстрактную тему. Поделиться сокровенным, так сказать… А он, понимаешь, прикопался, да ещё и Вовку зачем-то приплёл… Нет, с этими мужчинами определенно невозможно поговорить искренне о том, что тебя действительно волнует». Она встала, покрутила в руке свой миниатюрный мобильник, потыкала на кнопочки… И вдруг подумала: «И с чего это я взяла, что мне не нравится Вовка Бальмонт? Ведь определённо интересный молодой человек».

…– А знаешь, – Лилечка перешла на интимный шёпот, – я в один прекрасный день поняла, что мыслю абстрактно, то есть совершенно неконкретно, а общими какими-то категориями. Вовке Лилечка очень нравилась…

Про китайскую вазу

ОНА очень любила цветы и рассказы, которые ОН писал.

А ОН был идеальным мужчиной: не реже, чем раз в неделю дарил ей новые цветы, а потом садился писать для НЕЕ очередной рассказ.

Цветы ОН дарил разные, в зависимости от времени года. Летом – всё больше полевые, почему-то ЕЙ очень нравились самые простые: ромашки, колокольчики…Осенью это мог быть тяжелый гладиолус или нежная, почти невесомая фиалка, зимой – роза или лилия, весной – первый подснежник или только что расцветшая мать-и-мачеха.

…Сегодня был не цветок – это была ветка сирени, и от неё почему-то веяло печалью. ОНА чувствовала эту печаль, но никак не могла понять причину её появления.

Все худшие ЕЁ предчувствия оправдались, когда ОН не сел, как обычно, писать, а вместо этого надел свой лучший костюм, сервировал стол и начал нервно похаживать по комнате, поглядывая на часы. ЕГО шаги становились всё порывистее, а ЕЁ волнение от этого всё возрастало.

Раздался звонок в дверь, и зашла Черноволосая. Вся в помаде и косметике, от неё пахло экстрактом, сделанным из мертвых цветов, спирта и чего-то отвратительно-едкого и пахучего, похожего на кошачью мочу.

«Это – рассказ?.. Это и есть твой сегодняшний рассказ?!!», – хотелось закричать ЕЙ. – «Немедленно выгони эту вонючку и садись писать!».

Но ОН, вместо того, чтобы услышать ЕЁ, начал вилять из стороны в сторону тем, что у мужчин заменяет хвост. Снимать с неё отвратительную белую курточку и болтать какие-то глупости.

Всё ничего, даже это можно было бы стерпеть, но после этого ОН прикоснулся к её отвратительно пахнущей щеке своими губами и подошёл, чтобы отобрать у НЕЁ ветку сирени.

«Нет! Не делай хотя бы этого!!!».

Но ОН сделал. И ЕЁ сердце разбилось на кусочки. На мелкие кусочки.

– Моя ваза! Моя любимая китайская ваза! – вскричал мужчина в отчаянье.

– Какой ты неловкий, – хихикнула Черноволосая.
И пока ОН заметал осколки той, что так беззаветно его любила, пошла к зеркалу, чтобы поправить прическу.

Любовь первого дозвонившегося до кладбища

…Ближе к обеду двух синяков – Ваську и Михалыча – я прогнал опохмеляться: для них работа уже закончилась, а вот для меня только начинался самый ответственный её этап – мне предстояло ещё основательно углубить могилу… Сам я называю эту операцию «подкидыш». Где, как не в свежей могиле, проще всего упрятать «левого» жмурика? Во-во! Наши ребята тоже об этом прекрасно знают, а ещё они знают, что я не болтлив и мзду беру умеренную. Сам же я не считаю чем-то особо плохим, что красавице, которую завтра похоронят в этой яме, будет приготовлен метром ниже партнер. Небось, лежать вдвоём не так скучно будет!

Одна беда: ниже двух метров от поверхности копать – сплошная морока: глина там такая плотная, что её даже лом почти не берет, а сама могила углубляется настолько, что без лестницы и не выберешься! Впрочем, лестница у меня есть, да и место для таких вот – особенных – могил я подбираю поближе к своей сторожке, чтоб не сильно морочиться с доставкой инструмента.

…За час работы я так упарился, что аж колени затряслись. Теряю форму! Прислонился спиной к земляной стене, вытащил сигарету и с наслаждением затянулся. И вдруг сверху услышал что-то странное:

– Са-а-лавей мой, са-а-алавей. Га-а-аласистый са-а-алавей!

Вот уж никогда не слышал, чтоб на кладбище кто-то пел! Заинтригованный, я вылез из могилы, уселся прямо на груду свежевыкопанной земли, от которой шел пряный запах, и огляделся. Кругом – день как день: обычный майский денёк на нашем кладбище – солнышко пригревает, могилки зеленеют свежей травкой…

И тут снова слышу:

– Са-а-алавей мой…

И, наконец, вижу чудо природы, от которой исходит «ария»: молоденькая девчушка в невообразимо стильно разодранных джинсах, с сумкой ниже колена и какой-то удивительно уморительной физиономией.

Я выплёвываю изо рта окурок и начинаю присвистывать, стараясь попасть в такт. Получается недурно: по части художественного свиста я всегда был на высоте.

Какое-то время мы с этим чудом составляем прекрасный дуэт. И настолько это замечательно у нас получается, что через минуту она уже заливисто смеётся и подходит ближе.

Эх, если б я не был в этой дурацкой спецовке! Мы бы с ней… соловьями. Но гонора не теряю.

– Откуда такая редкая птичка? – спрашиваю.

Но та меня совсем не слышит, зато разглядывает с любопытством.

– Вау, чувак, – говорит. – Да ты гробокопатель?

Отрицать сие бесполезно, да, впрочем, и незачем: почему-то моя профессия вызывает у девицы дикий и необузданный восторг. Она радостно трясёт своей гнедой гривой и говорит странное:

– Типа тень отца Гамлета, второй могильщик, и всё такое?

О чём это она – я не понимаю, но улыбаюсь: её восторг мне льстит. А ещё я – человек опытный, не мальчик уже, слава богу, поэтому на пике её восторга стараюсь поймать:

– Дай свой телефончик, пташка. Споём как-нибудь!

Видно, что она в некотором сомнении. Но быстро выходит из положения: запоминай, говорит, гробокопатель, и строчит пулемётом цифирки. Думает – ни в жисть не запомню. Ошибается: теперь её телефончик уже у меня!

– А имя? – развиваю я успех.

Но та, по-моему, уже пожалела о случайном знакомстве. Вдруг отпрыгивает козочкой и говорит грубо:

– Трахнуть меня вздумал, козел страшный? Своих жмуриков трахай, некрофил!

И, видимо вполне удовлетворенная произведенным эффектом, поворачивается ко мне оттопыренной попкой.

Я хватаю ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды. Вот те и «пташка»! Таких пигалиц надо вежливости учить! Ну, – думаю, – сейчас ты у меня запоёшь!

Выхватываю из земляной кучи камушек, чтоб в руку лёг удобно и швыряю ей вслед. А камни, надо сказать, я кидаю даже лучше, чем свищу. Но тут маленько опростоволосился: хотел только пугнуть, а вышло… Нехорошо, в общем, вышло: угодил камушек моей пташечке ровнехонько по затылку, и она упала, как подкошенная.

Ё-моё! Ну что за день сегодня, а? Я подскочил к ней, наклонился… А она, родненькая, и не дышит уже! Такая теплая, мягкая, а не дышит. Я её и так, и сяк, и даже дыхание ей в рот (губы мягкие, но безвольные), а она только побелела вся…
Как я перепугался! С моими судимостями такое происшествие за несчастный случай точно не сканает!
…Жмурика привезли ровно в полночь, как и обещали – тоже в гробу. Я сидел грустный и пил водку: гибель соловушки меня волновала куда больше, чем очередной уралмашевский жмурик. Холодно я попросил сгрузить «подкидыша» у могилы да помочь опустить на самое дно. Деньги взял не считая, от предложения «помочь присыпать» отказался и отправил братков восвояси… Хлебнул ещё полстакашка, а потом бережно взял пташечку мою на руки и, глотая слезы, понёс ее туда же, к могиле. Снял крышку с гроба, выволок оттуда «подкидыша» – мордатого тяжеленного мужика лет пятидесяти, а на его место положил пичужку: всю, как была, даже сумку у неё не тронул! А потом пошел заливать горе водкой и слезами.

…Я рыдал всю ночь и только утром забылся беспокойным сном, а днём пошел на похороны. «Официальная» покойница тоже оказалась молодой и красивой девушкой, причём какой-то известной: то ли модель, то ли жена банкира… Народу было… Многие плакали, и я плакал тоже. Потом мне налили водочки.

…А к следующей ночи совсем мне худо стало: пью водку стаканами, а не берёт она меня, проклятая. Не берёт и всё тут! И так мне тошно стало, что жить на свете расхотелось. Достал я из кармана гранатку РГД-5, всунул пальчик в кольцо и думаю: р-раз, сейчас – и кишочки по стенам. Васька с Михалычем закопают как надо…
Сижу, колечко гранатки в руке кручу, и только одна мысль тревожит: будто забыл чего. И тут всплывают у меня в памяти цифры телефона моей пташечки. Я достаю свой сотовый и набираю непослушными пальцами sms: так мол и так, прости за душу свою невинно загубленную, скоро на том свете соединимся. Отправляю её… и показалось, что вроде как ушла по адресу. Впрочем, не поручусь: всё-таки литр водки в одного – это не шутка…
* * *

Едва стемнело, когда Сергей подошел к кладбищу. Осторожно пробрался к окну сторожки, заглянул в него: несмотря на включённый свет, сторож был абсолютно безопасен – он мирно спал сидя за столом, уронив голову на руки. Рядом стояла почти пустая бутылка водки. Классика жанра!

Сергей пошарил – и даже в темноте, не зажигая фонаря, обнаружил всё, что ему было нужно: две лопаты, заступ и лом. Аккуратно взяв всё это хозяйство под мышку, он отправился к свежей могиле.

Работа была не из лёгких, но он не останавливался: знал – в таком деле нужно торопиться.

«Надеюсь, не соврали про то, что эту красавицу похоронили в бриллиантах», – шептал он сквозь зубы, и продолжал копать с удвоенной энергией.

…Часа через два лопата, наконец, ударила в крышку гроба. Сергей аккуратно расчистил её от земли и подцепил острым краем лопаты. Скрипя, та неохотно начала подаваться…

* * *

…Очнулся я от рвотных позывов, которые с трудом подавил. Комната плыла перед глазами. В одной моей руке был телефон, в другой – граната.

Почему-то, несмотря на отвратительное самочувствие, мне показалось именно сейчас очень важным проверить: прошла эсэмэска, или это мне только показалось? Конечно, показалось: надпись на светящемся экране явственно показывала, что письмо не было доставлено. Автоматически я послал её повторно. Телефон пискнул… и доставил sms по назначению! Я тупо смотрел на это чудо.

* * *

– Обманули суки! – Сергей, шипя, в сердцах отбросил лопату в сторону. На покойнице не было не только сережек с бриллиантами, но даже цепочки с крестиком!

Вздохнув, он собрался было уже вылезать из осточертевшей могилы, как вдруг услышал откуда-то из-под земли писк, какой издают сотовые телефоны, когда принимают сообщения.

Он прислушался. Писк повторился.

Озадаченный, он вновь принялся копать.

Буквально через минуту наткнулся острием лопаты на лакированный ботинок, торчавший из земли. Присвистнул и продолжил работу.

Второй покойник был не чета первому: на его шее была массивная золотая цепь. Довольно усмехнувшись, Сергей начал обшаривать карманы его забитого землей пиджака в поисках сотового. Но сотового не было!

Озадаченный, он в недоумении остановился. И тут снова отчетливо услышал писк!

…Когда он добрался до второго гроба, удивлению его уже не было предела.

– Братская могила, – сказал он сдавленно.

На этот раз телефон нашелся быстро: он висел на шее покойницы: юной черноволосой девушки в драных джинсах и светлой маечке. Он аккуратно снял его вместе с ремешком и… движимый необъяснимым любопытством, взглянул на экран.

В папке «Входящие сообщения» высветилось самое позднее: «Прости меня, пташечка, за душу твою невинно загубленную. Скоро на том свете соединимся!».

И тут… чёрт дернул его пошутить. Он набрал номер, с которого пришло sms. Один гудок. Второй. Третий… Наконец, мужской голос ответил: «Да». И тогда Сергей завыл в трубку замогильным голосом!

Результат превзошёл самые смелые его ожидания: вместо ответа где-то совсем поблизости раздался взрыв.

Это было так неожиданно и пугающе, что Сергей выронил телефон, зайцем выскочил из разрытой могилы, и пустился наутек. Он не заметил ни того, что в сторожке выбито окно, а дверь висит на одной петле, ни того, что труп хозяина этой сторожки теперь можно соскребать со стен…

* * *

Телефон, лежащий среди нагромождения мертвых тел в разрытой могиле, неожиданно снова ожил и запиликал: «Са-а-лавей мой, са-а-алавей…». Замолк. Потом повторил всё сначала.

Неожиданно в темноте чья-то рука нащупала аппарат и нажала на нём кнопку. Раздался сдавленный голос:

– Да!

– Эй, Козявкин! – раздался весёлый голос из динамика. – Второй день дозвониться не могу! Тебя, случаем, ещё не похоронили?

– Да нет, вроде… А надо, да?

– Быстро, домой! Попу начищу!

– А… А поцеловать?

– Целую, любимая! Давай, жду.

– Иду, милый. Уже иду.

Про грязных женщин

Формулу, которая заложена в анекдоте про чукчу и француженку, Макеев для себя вывел самостоятельно, причём не рассудочно, а скорее интуитивно.

Вы помните этот анекдот? У чукчи, который сначала женился на француженке, а потом с ней развёлся, спрашивают: «Почему развёлся-то?». Он: «Да грязная она какая-то, моется всё время!».

Жену Макеева звали Агнессой, и она была большой поборницей чистоты. Дома всё постоянно чистила-вылизывала, ненавидела домашних животных (шерсть и грязь!), а мужа, собственно Макеева, терпела, казалось, с большим трудом. Стоило ему прийти домой с работы, как она вела в его сторону своим чувствительным носом, и он без слов понимал: пора немедленно под душ и сменить всю одежду, а иначе вечер будет окончательно испорчен.

Не то чтобы он это осуждал… Нет. Скорее, подобное поведение жены вызывало в нем… брезгливость. Да, да, именно брезгливость: никак иначе он не мог для себя описать это чувство. Будто бы эта её внешняя стерильная чистота скрывала за собой какую-то внутреннюю грязь, которую старательно пыталась она смыть чисто внешними действиями. Впрочем, внешне недовольства он не проявлял: это был вполне стандартный воспитанный (если не сказать – дрессированный) послушный муж, доверявший жене зарплату и мелкие производственные трудности своей бытийно-трудовой деятельности и не позволявший себе половых связей на стороне. Ещё в пору молодости этот человек решил про себя, что «любая женщина стоит любой другой» и, будучи стремительно «окольцован» Агнессой, не проявил к этому событию сколько-нибудь сильного интереса. Служил своей семье, будто долг кому-то отдавал. Единственное, в чём он смел иногда проявлять недовольство, так это отсутствие у них детей, но та только морщила носик: «Фу! Грязь, крики…». Не то чтобы Макеев очень уж сильно любил детей, нет, не больше других мужчин, значит почти вовсе не любил, а просто потому, что без них в жизни не хватало чего-то… Такого… Глубже он не рефлексировал: не до того было.

И всё бы ничего: длилось это годами, могло бы – десятилетиями, если б не один случай. Случай, явившийся в виде друга, пригласившего его в ресторан в вечернее время. Ресторан был обычный, может, разве чуть дороже других. Необычным было место, где стоял их столик: прямо перед небольшой сценой, где исполнялись танцы и стриптиз в угоду посетителям. Вообще к подобным вещам Макеев относился если не безразлично, то вполне спокойно: пик своей сексуальной активности он уже благополучно пережил, а к стариковскому гурманству ещё не подобрался, поэтому контролировал себя хорошо. Но тут его привлекло даже не столько зрелище… Нет, не так. Скорее зрелище плюс запах.

Было так: они поужинали и разминались сигарами (позволенными Макееву лишь вне дома, поэтому вдвойне приятными), когда на небольшую сценку выпрыгнула девушка, исполняющая танец живота. Ни в танцах, ни даже в девушках Макеев особо не разбирался, как, впрочем, и во многом том, чего не касались его профессиональные обязанности (он был экономистом, причём очень неплохим). Но зрелище его привлекло: девушка, стоя почти неподвижно, начала вдруг вибрировать различными частями тела. Быстрее, быстрее, ещё быстрее, пока не дошла до такого бешеного темпа, что, казалось, начала расплываться, раздваиваться, растраиваться… размножаться. И в этот момент по её обнаженному животу поползли капельки пота. А вместе с ними – запах мускуса, ударивший в нос Макееву. Он тут же абсолютно явственно представил себе, как бы сморщился носик Агнессы при таком обонятельном ударе по нему. Представил… и ему это понравилось! И всё исчезло в этот момент: и его приятель, и этот вечерний ресторан, и столик, и Агнесса, и даже эта девушка… всё, кроме потрясающе-волнующего запаха её потного тела. Домой он ушёл совершенно потрясённый.

И с этого вечера вся его жизнь переменилась. Не было больше для него другого удовольствия, чем поездка в переполненном трамвае в жаркий день, или запах «качалки» в спортивном зале, или аромат спортивных состязаний. Он стал страстным коллекционером: вбирал в себя запахи, как губка впитывает воду, причем поначалу предпочитал очень сильные: грязные носки, бомж на лавочке, испражнения, канализация… Потом, как всякий коллекционер, постепенно определился с приоритетами и понемногу начал склоняться к гурманству.

Приоритеты он расставил так. Лучше женщина, чем мужчина, лучше молодая женщина, чем женщина в годах, и лучше всё-таки женщина, чем девушка. Акцентация на пол. При этом он осознал (совершенно неожиданно!), что запах косметики или духов, силясь подавить или замаскировать природный аромат, мешает восприятию, а запах чистого женского тела напоминает своей стерильностью жену. Если свести до короткой формулы, то можно сказать так: ему нравился запах грязных женщин. Грязных (потных) молодых женщин, не пользующихся косметикой. Явление, надо признать, в наше время не очень распространённое, но Макеев как коллекционер уже сформировавшийся, знал где искать: спортивные состязания, танцы (реже), горячие производства, сенокос в деревне… Его жизнь наполнилась смыслом.

Однажды он попытался уловить запах своей жены. Ничего не вышло: она (тоже молодая женщина) могла пахнуть косметикой, духами, месячными. Но не женщиной!

«Я её совсем не знаю», – подумал Макеев.

Он просыпался среди ночи, чтобы обнюхать её. Поймал нечто новое: легкий запах испражнений и одноразовых прокладок, запах желудочного сока и плохо вычищенных зубов. Легкое отклонение от стерильности, к которой она стремилась. Не более того. Это его так разочаровало, что она перестала казаться ему хоть сколько-нибудь привлекательной, хотя незадолго до этого он, вне всякого сомнения, считал ее красавицей.

Он ушел от неё.

Он поменял свою жизнь настолько круто, как никто от него не ожидал, и он сам – в первую очередь.

Он живет на Таити и часами сидит в окружении полуголых тел, вдыхая их аромат.

Он вспомнил, что его зовут Толик.

Местные жители, непосредственные, словно дети, называют его «Тоик», и всякий раз смеются, говоря ему: «Тоик, Тоик!».
А он смеётся в ответ.

Небо Аустерлица

Когда хлёстко ударило что-то в живот, поначалу я не почувствовал боли и пытался продолжать бежать вперёд. Я даже перехватил руку врага, скользкую от крови, и он выпустил нож. И только тут допустил ошибку: я вытащил этот нож из своего живота, чтобы им убить. Ошибка эта была столь очевидна, что хоть обратно его вставляй… Но было уже поздно: вместе с ножом, извлечённым наружу, пришла безмерная, выкручивающая суставы, боль, заставившая меня забыть и об оружии, и о моем враге. Осталось только одно: прижать обе руки к ране, из которой хлестала кровь, и упасть на землю. И только тогда, когда вместе с кровью начала меня покидать жизненная сила, я понял: это всё. Я умираю.

Удивительно, но вместе с силами постепенно начала убывать и боль. Я как бы свыкся с нею, принял её, растворился в ней. Неожиданно стало тепло и покойно, словно утром в постели, когда очень не хочется вставать. Перед глазами начали возникать и меняться, словно в калейдоскопе, удивительно яркие картинки.

Вот я совсем маленький. Я влюблён в девочку, измазанную чем-то зеленым, которую зовут Полина. Это очень серьёзная любовь: я твёрдо уверен, что женюсь на ней, когда вырасту.

Дед, выстругавший во дворе для меня деревянную винтовку «трехлинейку»: я очень доволен, я твёрдо знаю, что с ней я непобедим, когда с ребятами играю «в войнушки».

Вот мы с Танькой, соседкой, подкидываем в воздух камушки, а когда они падают на землю, чертим между ними на земле прямую линию, и кричим: «Близнецы!». Так мог радоваться только древний математик, открывший, что между любыми двумя точками можно провести прямую. Мы не знаем этого, мы просто снова кидаем камушки и снова кричим «Близнецы!». Было ли у меня когда-нибудь потом хоть раз в жизни мгновенье столь полного взаимопонимания с другим человеком?

Я держу в своей ладони очень мягкую, тёплую и слегка влажную ладонь Анечки, когда мы играем в «Ручеёк». Мне кажется, что ради того, чтобы этом миг длился вечно, полжизни не жаль…

Неожиданно видения сменяются отчётливой мыслью: мне всегда казалось, что кто-то ведёт меня по жизни, направляет, обещает впереди что-то значимое и очень интересное. Я чувствовал себе избранным, непохожим на других, иногда даже бессмертным: богом или равным богу. Нет не главным Богом, а маленьким богом, которому ещё предстоит стать кем-то. Кажется, что скоро у меня представится случай проверить, а что там – дальше…

Меня охватывает волна радости, почти счастья: тело моё вдруг становится легким, почти невесомым. Без малейших усилий я поднимаюсь над землёй и вишу в воздухе. Какая глупость бояться высоты! Летать куда естественнее, чем ходить. Наверное, мы учимся летать гораздо раньше, а потом забываем об этом. И я лечу! Лечу к облакам, сквозь которые пробиваются лучи солнца. Они так красивы, эти облака. Я погружаюсь в них, и это купание лучше даже, чем в тёплых морских волнах. А за ними нечто ещё более прекрасное: белый зовущий свет.
Теперь я знаю, почему мотыльки летят на свет: они думают, что там рай.
Вдруг я чувствую, что там, внизу, на земле, кто-то сдвигает с места моё тело. Я спускаюсь и чувствую отвращение, глядя на себя. Вот это вот нечто… плотское, грязное, окровавленное, небритое… Это и есть я? Какой-то бесформенный мешок плоти! Мне брезгливо к нему приближаться, однако то, что эту плоть кто-то трогает, поворачивает, мне тоже не нравится. Я хочу возмутиться, закричать, отпугнуть этих людей, но у меня ничего не выходит: я просто летаю над ними, как ворона над падалью, и они не обращают на меня ни малейшего внимания.

Между тем одного из двух людей я узнаю: это Машка, наша медсестра. У неё не очень красивое лицо (кто-то сломал ей в детстве нос), но зато очень выпуклая, упругая попка. Мне всегда хотелось погладить или ущипнуть её за эту вот попку, но я, естественно, никогда не решался этого сделать. А вот сейчас – запросто! Я подлетаю и провожу пальцами по выпуклости: Машка не реагирует – то ли сильно занята, то ли совсем не чувствует моего прикосновения. Я делаю это настойчивее… и чувствую, как моя рука совершенно спокойно проходит сквозь её плоть. Вот незадача!
Это мне не нравится, и я решаю хоть на секундочку вернуться назад в своё тело, чтобы получилось это сделать.
…И в тот же момент боль – страшная, оглушающая боль – возвращается. Усилием воли я открываю глаза и тяну непослушную руку к её заду. Глажу.

А она… Она, вместо того чтобы треснуть меня по роже или ехидно засмеяться, как всегда это делает, неожиданно начинает реветь и растирать по грязному лицу слёзы, бормоча:

– Живой, родненький. Живой. Счас я, счас!

И начинает медленно, боком, заваливать меня на носилки. С другой стороны (я не вижу) кто-то ей помогает.

Мне больно, я хочу всё это прекратить. Я хочу снова летать в небе. Но тут мне приходит в голову одна мысль: «Если я выживу, Машка мне даст. Обязательно даст!».
И я решаю жить.
Думаете, дала? Как бы не так! Вот и пойми этих баб…

Изнанка красивой женщины

Я стеснительный настолько, что к красивой девушке никогда не решаюсь подойти, поэтому красавицы и я живем в «параллельном мире». Только однажды мне удалось преодолеть этот барьер, да и то случайно.

Я стоял в коридоре поликлиники, перед кабинетом (нет, не психиатра!) гастроэнтеролога с видом, соответствующим тогдашнему состоянию моего здоровья, когда (вдруг!) с лестницы в коридор влетело создание столь красивой наружности, что у меня дыхание перехватило. Так и осталось бы оно в моей памяти «мимолетным виденьем», если бы не остановилось прямо передо мной с вопросом:

– Не подскажете седьмой кабинет? Терапевтический.

Где кабинет, я знал, потому как сам не далее чем вчера посещал его, но вымолвить что-либо в ответ не сумел, только молча показал ей рукой в нужном направлении: там, мол. Лучезарно улыбнувшись, создание исчезло.

А на следующее утро я встал около шести утра, чтоб не позже семи занять очередь для сдачи анализов. Советская власть в нашей стране давно канула в лету, а вот советские порядки оказались куда более живучи, по крайней мере в районных поликлиниках: анализы можно было сдавать только с 8 до 9 утра, но если прийти к 8 (как я сделал это вчера), то ловить уже нечего: очередь такая, что к 9 не успеешь точно. Как известно, быть больным – это довольно тяжёлая работа…

В начале девятого, когда начался приём анализов, я, выждав час у дверей, был в очереди четвёртым и имел все шансы покончить сегодня с этим непростым делом. Рассеянно рассматривая пухнувшую с хвоста очередь, я вдруг увидел, как вошла ОНА, и вид у неё был точь-в-точь, как вчера у меня: удивление – злость – безнадежность – желание прийти завтра пораньше. Я загадал: если её взгляд упадёт на меня и в нем будет искорка узнавания, то обязательно поставлю её в очереди впереди себя.

Не посмотрела, не узнала.

С безнадёжностью встала-таки в хвост очереди, без малейших шансов на успех: видимо, просто «наудачу». И тогда я решил: была не была, стану сегодня её удачей!

Подошёл к ней ближе, надеясь, что всё-таки она припомнит случайного знакомого, но нет: её глаза скользнули по мне абсолютно безразлично. Я протиснулся дальше по коридору, зашёл в туалет и нервно, в несколько затяжек, выкурил сигарету. Судя по времени, моя очередь уже подходила, надо было решаться. И я решился!

Аккуратно я дотронулся рукой до её плеча. Резко обернувшись и увидев незнакомое лицо, она буквально шарахнулась в сторону. Чертыхнувшись про себя, я довольно связно объяснил причину своего поведения:

– Не помните меня? Вчера вы у меня спрашивали про седьмой кабинет вон там (я махнул в сторону второго этажа, где вчера она подошла ко мне).

Её взгляд слегка смягчился, но удивление с лица не сползло. Я быстро заговорил:

– Вчера так же вот пришел к 8 и не попал на приём, а сегодня я в самом начале очереди. Вставайте впереди меня, а то завтра утром снова будете тащиться сюда по этому морозу (на улице было около минус тридцати).

Как мне показалось, она вздохнула облегченно, сказала что-то типа: «А я чёрт знает что подумала…» и встала в очереди впереди меня.

И вовремя: ещё бы пару минут, и очередь бы прошла. То есть получилось, что я буквально впихнул её в процедурный кабинет, не успев больше обмолвиться ни единым словом, а как только она вышла (взгляд её, как мне показалось, был не столько благодарным, сколько испуганным – только что взятая из вены кровь редко способствует благодушности настроения), тут же в кабинет заскочил я. Как брали кровь у меня – не помню, не почувствовал ничего: я мечтал только о том, что вот сейчас я выйду и решусь спросить её имя и телефон, может быть, даже удастся получить её согласие на поход в кафе прямо сейчас…
Когда я вышел, её уже не было.
Прошло несколько месяцев. И вот как-то в центр автосервиса, где я работаю, приехали телевизионщики сразу с двух каналов: гаишники (пардон, гибддшники) проводили очередную операцию «Свежий воздух», и журналистам нужны были наши комментарии о том, как регулируется содержание вредных выбросов в автомобильных выхлопах. Её я узнал сразу: всё такая же красивая, хотя на этот раз в джинсах и в свитере, а не в дубленке как тогда, зимой, она вновь (прямо дежавю!) направляется прямо ко мне… Секунду думал, что она меня узнала. Нет, какое там… Она просто хотела взять комментарий именно у меня.

* * *

Из телефонного разговора тележурналистки Ирины Соколовой с подругой:

– Слышь, Машка, какая история произошла…

– Какая?

– Ну это… Беру я, значит, комментарий на станции техобслуживания, а там механик или как его там, зырит на меня во все глаза: не иначе, как счас проглотит. Я, конечно, к нему: если зырит, значит разболтаю его на раз. Ну и вначале, как всегда, говорю: «Представьтесь, пожалуйста». Он представляется: «Сергей… и тут начинает реветь какой-то КамАЗ, и фамилию я не слышу. Я прошу повторить. Он снова «Сергей…», и вновь фамилию не слышно из-за того же КамАЗа. Ладно думаю, херня: звукооператор «вытащит». И начинаю брать у него комментарий. А он отвечает и всё глаза на меня таращит. Влад, оператор, даже спросил потом: «Чё-кого, типа, попросил телефончик-то?». Я смеюсь: «Не, не попросил!».

– И чё?

– Чё-чё, так и уехали. А потом, когда монтаж стали делать, то звукооператор просто озверел: оба раза фамилию этого Сергея не разобрать – то ли Жиков, то ли Зыков, то ли вообще Сипов: мало ли какие фамилии бывают! Мы час бились и написали в титрах просто самый логичный вариант: Зыков.

– Ну так и чё?

– Да ты слушай! Выходит, значит, этот наш репортаж в вечернем выпуске, и всё чики-пуки. А на следующий день мне на работу звонок: можно, мол, Ирину Соколову?. Ну я, говорю, Ирина Соколова, чё надо типа, а на том конце трубки мужской голос говорит: типа, помните вы вчера у меня интервью брали по поводу выхлопных газов? «Да», – отвечаю я, и сразу вся на измене: точно, б…, фамилию перепутали, счас он начнет орать и жаловаться, а мне влетит за косяк, и спрашиваю обреченно: «А чё, что-то не так?». Он: «Да нет, всё так, всё прекрасно». И тут уже я выпадаю в осадок: «А чё надо-то тогда?». Он мнётся: «Ну это… хочу в кафе вас пригласить, Ирина». А я в такой эйфории оттого, что косяка-то никакого, оказывается, нету, и что ругаться и наказывать никто не собирается, что отвечаю: «В кафе? Да пожалуйста!», и даю ему свой телефон. Веришь-нет, Машка, если бы не эта история с его фамилией, послала бы. Точно послала бы, за нефиг делать. Веришь, Машаня?

– Верю.

* * *

Как я решился на такое: позвонить на телеканал? И сам не знаю: будто сам бог или дьявол в меня вселил уверенность в своих силах. И представьте: мне удалось! Удалось невозможное! Долго прямо поверить не мог, что это правда со мной случилось…

* * *

И вот красавица, богиня, спустившаяся с Олимпа, снизошла до общения со мной, простым смертным, и сидит, в плоти и крови, за столиком кафе напротив меня. Я не верю своему счастью, я вновь смущаюсь, не зная о чем с ней говорить. На всякий случай перебираю в уме «домашние заготовки»: Мураками, Пелевин, Тарантино, Аристотель, спелеология, египетские пирамиды… Я много о чём могу говорить, когда не стесняюсь…

Но… всё это совсем не пригодилось: оказалось, с богинями не говорят. Оказалось, их слушают.

К концу второго часа беседы, когда счёт за коктейли и мороженое тянул тыщи на три, я уже мог по памяти назвать имена всех её несчастных любовей (счастливых не было), клипов, которые стоит закачать в сотовый, марок автомобилей, которые стоит покупать «приличным мужчинам», и сколько должно быть денег на счету в швейцарском банке у её гипотетического жениха.

Я сник. Я понял, что «не котируюсь». Что единственное, на что могу претендовать – это разочек искупаться в её сиянии за пару-тройку тысяч, вложенных в мороженое и коктейли. Наконец, отправив её домой (или не домой?) на такси, я поплелся к себе абсолютно обескураженный. Я был уверен на тысячу процентов: никакого продолжения не будет.

Я ошибался.

Она позвонила сама, и за следующую порцию мороженого и сладостей (на этот раз в кофейне) я был подробно ознакомлен с причиной её ненависти к другим «красивым бабам», с жизненной концепцией, что «любить нельзя ни в коем случае: надо, чтоб тебя любили», и со всеми новинками парфюмерной индустрии.

Вскоре – вольно или невольно – я стал её другом. Теперь все разговоры при встречах сводились к детальным подробностям её взаимоотношений с очередным представителем противоположного пола по следующей схеме: машина у него такая-то, денег столько-то и так-то он отреагировал, что я ему не дала. «Давать» она не любила, она любила брать. Эти рассказы стали перемежаться с длиннющими разговорами по сотовому, которые она время от времени прерывала, закрыв трубку рукой, чтоб внести для меня кой-какие комментарии, и пулемётными sms-очередями, перемежаемыми вопросами типа: «Вот он мне написал, что хочет меня. Чё ему ответить, как ты думаешь?».

А через несколько месяцев она огорошила: «Ты мой лучший друг. Сегодня мы с тобой напьёмся» и заявилась ко мне с тапочками, набором вечерней и утренней косметики и с пижамой. Смущённо я предупредил, что спальное место в моей комнате всего одно. Это её смутило, но не очень. К концу второй выпитой бутылки я окончательно осознал: богиня будет эту ночь спать рядом со мной!
Разгоряченный спиртным, я рассказывал анекдоты, а она так смеялась, что я опасался за душевное здоровье соседей. Всё моё мужское естество было в предвкушении: а вдруг?!!
– Не-не-не-не-не! Чё это ты вдруг, а? Я с друзьями не трахаюсь!

– А с кем ты…?

– С кем сама захочу. С тобой мы только тупо пьём!
Осталось только утром, проснувшись пораньше, любоваться её прекрасным спящим лицом.
Нет, богинь нам не понять. Со смертными они не спят. Может, это и к лучшему?

* * *

Да, ещё я все подумываю, сказать ей или нет, чтоб она меня Зыковым больше не называла?

Я ведь не Зыков, я Быков.

Пятый тост

Эрнесто проснулся от маминых слов, которые она громко и отчётливо произносила отчиму, который ещё спал:

– …и не вздумай ребенка отпускать в школу. Объявили, что занятий не будет.

Первая мысль Эрнесто была обидной: ему уже пятнадцатый год идёт, а всё «ребенок». Вторая – приятной: «Ура! Не надо бояться контрольной по физике. И вставать тоже не надо!». Зато третья была такой пронзительной, что сон куда-то сразу улетучился: «Я же обещал!».

…Идти на улицу не хотелось жутко. Он ещё раз подошел к окну и взглянул на термометр, словно в надежде, что что-то на нём изменилось. Нет, всё так же: красная чёрточка показывала минус 42 и ещё чуть-чуть – рождественские морозы. Ужас просто какой-то. И кому в голову пришло придумать такую морозяку?

Он пошёл натягивать самые толстые подштанники, которые очень не любил, и надо же – как всегда! – именно в этот момент зашел отчим и взглянул на него красным глазом.

– Ты куда это собрался?

«Помнит. Хоть и спал, но помнит, что мама утром ему говорила, – тут же пронеслось в голове Эрнесто. – Если ему соврать, что в школу, упрется рогом: знает уже, что занятий нет».

И он ляпнул первое, что пришло в голову, главное не задумываться, а то сразу поймает на лжи:

– Да я в магазин, который в нашем доме: туда и обратно.

– Это ещё зачем? – взгляд отчима не утратил подозрительности.

Лихорадочно соображая, зачем ему в магазин, он выпалил:

– Мама попросила купить творог. Мне надо есть молочное!

И тут же сообразил, что сморозил глупость: творог в холодильнике наверняка есть, стоит ему открыть и проверить…

Но Эрнесто повезло – мысль отчима потекла в другом направлении:

– Пива мне возьми!

«Опять вчера приперся пьяный, – догадался Эрнесто, который заснул, когда отчим ещё не возвращался домой. – И наверняка мама опять не выспалась из-за него».

Его охватила привычная волна ненависти к этому человеку, но он сдержался и сказал мирно:

– Хорошо…

– …папа, – докончил тот ехидно.

– Хорошо, папа, – смирился Эрнесто, успев незаметно скрестить пальцы на левой руке – всем известно, что так не считается за ложь. Какой он ему папа?!!

Но как он ни старался, вышло ненатурально: отчим почувствовал волну неприязни. И, чтобы отомстить, оглядел его, прикидывая к чему бы придраться.

И нашёл ведь, подлец! Как всегда ударил по самому болезненному:

– Мальчик боится обморозиться, пройдя пять метров до магазина, – сказал он противным гнусавым голосом, изображая из себя Петросяна.
Эрнесто вспыхнул и демонстративно откинул в сторону теплые подштанники, натянул джинсы прямо на голые ноги. Это был действительно удар по его самолюбию: отчим знал, что Эрнесто родился на Кубе, где в то время работали его мама с папой. Да, и назвали его в честь Эрнесто Гевара де ла Серна, которого весь мир знает как Че Гевару. Он гордился про себя и тем, что жил на Кубе (хотя этого совершенно не помнил – он был в то время грудным ребенком), и тем, что назван в честь Че. Но вот как раз за то и за другое ему вечно доставалось. Отчим говорил: «Мерзлячка ты у нас» (так и говорил «мерзлячка», будто он девочка), ну а в школе, конечно же, доставалось за имя…
…Пожалел о том, что не сдержался, он почти сразу: было не просто холодно, казалось, воздух превратился в какую-то агрессивную среду типа кислоты и сейчас изо всех сил старался преобразить всё живое в ледяную субстанцию. Живое сопротивлялось как умело: редкие прохожие кутали лица в шарфы и передвигались почти бегом. Эрнесто тоже двигался короткими перебежками – от магазина к киоску, потом к стоматологической клинике, потом к булочной… ноги его будто в ледышки превратились: ему казалось, что они звенят, когда задевают друг за друга… Но труднее всего было дышать этим жутким воздухом: нос сразу замерзал и его приходилось оттирать перчаткой, а ртом он дышать боялся: слышал как-то по телевизору, что при сильном морозе зубы могут покрошиться, поэтому дышал хоть и ртом, но сквозь сжатые губы. Впрочем, скоро ему было уже плевать абсолютно на всё, лишь бы добраться в тепло. Он даже грешным делом подумал о том, что его любимый Че тоже наверное мог бы испугаться: он ведь был южный человек и не боялся пуль, а не холода… Но тут же устыдился этой мысли и сконцентрировался на Ирине Георгиевне, из-за которой, он, собственно, и совершал сегодняшний подвиг. И – вот чудо! – стоило ему только подумать о ней, как сразу холод куда-то отступил. Можно даже сказать «в пот бросило», но на морозной улице это было бы уже слишком, так что скажем так: «ему стало наплевать на холод».

…С Ириной Георгиевной Эрнесто познакомился сравнительно недавно – в начале сентября, но сейчас, перед Рождеством, он уже представить себе не мог, как это он раньше жил без неё…

А произошло это так: Петрушка (так школьники называли физика Петра Борисовича) зачем-то в начале учебного года дал контрольную, а Эрнесто в то время было совсем не до физики: прямо перед уроком Валька Никифоров, его одноклассник, расшалившись, ударил его учебником по голове. Да ударил не просто так, а уголком прямо в затылок: так что Эрнесто просто-таки взвыл от боли и, не разбираясь, кто обидчик, вслепую двинул кулаком в ту сторону. И как всегда это бывает по закону подлости, попал прямо в нос обидчика и раскровил его. Тут всё сразу было ясно: после уроков во дворе придется драться.

К своему тайному стыду Эрнесто, несмотря на свое героическое имя, драться не любил и не умел. А уж тем более с Валькой. И причин тому было несколько.

Во-первых, врагами они с Валькой не были. Друзьями, правда, тоже – скорее приятелями. В тот момент, когда его ударили учебником, у Эрнесто была вспышка гнева: яростная и очень кратковременная, и теперь он о ней жалел…

Во-вторых, Валька, в отличие от Эрнесто, драться не только умел, но и даже можно сказать любил, чем и прославился. Этой славе он был обязан своей храбрости, почти безрассудной. Маленький, худой, почти болезненный, первое впечатление он всегда производил примерное такое: «соплёй перешибешь». Никакими особыми успехами на физкультуре он тоже не блистал, но зато он был храбр, по-настоящему храбр: придя в класс (в пятом он был «новичком»), он в первый же день после занятий подрался не с кем-нибудь, а самим Серёгой Тыняновым – признанным лидером класса, известным драчуном и спортсменом, который был сильнее Вальки минимум раза в три. Эту драку надо было видеть! Щуплый новичок с первого же удара разбил Тынянову нос и продолжал как ни в чем не бывало лупить кулаками. Закончилось всё, правда, совсем не в его пользу: Тынянов не зря был лидером в классе – он дрался, бывало, с противниками и сильнее себя. Тынянов хладнокровно игнорировал свой разбитый нос и очень быстро уложил Вальку точным ударом. Тем всё и закончилось… казалось бы.

Но Валька оказался не тем человеком, чтобы вот так, с первого раза, сдаться: они стали с Тыняновым драться раз за разом – до тех пор, пока учителя не узнали. И только после вызова к директору они договорились о формальном перемирии. Серёга как бы остался лидером, но щуплый Валька твёрдо занял почётное второе место, хотя были, конечно же, ребята и посильнее его.

Тут возникает закономерный вопрос: а на каком «месте» был Эрнесто? Как мы уже выяснили, драться Эрнесто не любил, однако при этом больше всего он боялся попасть в группу «отверженных», всеми презираемую группу тех, кто драться боялся, а потому был вынужден пресмыкаться перед другими. Обычно Эрнесто всеми доступными способами от драк увиливал, сохраняя со всеми хорошие отношения, но уж если доходило до драки, подходил к ней, как к решению математической задачки. А математику он (в отличие от физики) знал и любил. Тут-то мы и переходим к «в-третьих».

Итак, в-третьих, несмотря на всю драчливость и храбрость Вальки, Эрнесто твёрдо знал, что победит его! Был прецедент: как раз в то время, когда Валька никак не мог победить Серёгу, он, в борьбе за лидерство, задирал всех кого ни попадя, выясняя кто на что способен. И тем самым невольно пополнил ряды «отверженных» парочкой новых кандидатур, которые испугались драться. В ту же самую категорию едва не попал и Эрнесто. Получив из-за какого-то пустяка «официальный вызов», он страшно испугался: как и остальные, он видел бесстрашие Вальки и струхнул.

Ситуация сложилась пиковая: уклониться от вызова значило автоматически пополнить ряды бесправных, согласиться же означало форменную бойню – Эрнесто никогда не умел махать кулаками, да и вообще боялся ударов по лицу. То есть боялся не только того, что его ударят по лицу, но и того, что он сам сейчас кого-то ударит по лицу. Выручило знаменитое имя: нельзя человеку с таким именем прослыть трусом. И Эрнесто решился. А уже решившись, он просто отбросил свой страх и попытался адекватно оценить силы – свои и противника. По всему выходило, что в кулачном бою он Вальке проиграет: удары того хоть и не были сокрушающе-сильными, зато отличались великолепной точностью. И тогда Эрнесто сделал ставку на… вольную борьбу. Вообще в драках не было каких-то особенных правил, кроме самых простых: драться один на один, не нападать со спины, не использовать посторонних предметов… Прямого запрета на «борьбу» не было, просто до неё обычно не доходило – все проблемы выяснялись в кулачном бою. А Эрнесто решился в прямом смысле «перебороть» эту традицию. И… выиграл!

Получив от Вальки прямой удар в лицо, потом другой, он, вместо того, чтобы ответить или зареветь (это означало конец боя поражением), сделал нечто неожиданное: приблизившись к противнику вплотную, он зажал его шею согнутой рукой и повалил наземь. Шея Вальки оказалась в «капкане»: не повернёшься. «Нечестно!» – закричал кто-то из зрителей, но остальные его не поддержали: всем хотелось увидеть, чем же кончится поединок. А чем он мог кончиться? Голова Вальки, зажатая на сгибе руки Эрнесто, начала наливаться кровью, и вскоре он невольно захрипел. «Проси пощады», – кричали ему. Но Валька, конечно же, был не из тех, кто будет просить пощады: скорее уж он бы предпочел задохнуться. И тогда Эрнесто… вдруг ослабил хватку. Поднялся, вытер кровь с лица и стал молча дожидаться, когда поднимется противник. Тот поднялся, пошатываясь, весь в грязи: мрачный и страшный. Все ждали, что сейчас будет продолжение… Но, к всеобщему удивлению, продолжения не случилось ни в тот день, ни на следующий, ни даже через неделю, а отношения между Эрнесто и Валькой оставались такими, как будто и не было между ними никакой драки.

В чём тут секрет, знали только они двое. А дело было так: на следующий день после драки Валька подошел к Эрнесто и сказал коротко: «Пойдем!». Эрнесто был уверен, что речь снова идёт о драке, и поплёлся за ним обречённо… Но оказалось совсем другое: Валька привёл его к себе домой.

Оказалось, что живёт он в частном доме с мезонином (вторым этажом), который безраздельно принадлежит только лишь ему одному. Забравшись в этот самый мезонин, Валька, ни слова ни говоря, протянул Эрнесто боксёрские перчатки, после чего тот минут пятнадцать работал «грушей», почти не умея отразить ни одного удара. После этого, всё так же молча, он снял перчатки, указал Эрнесто сделать то же самое и только тогда сказал: «Никаких ударов, только борьба». И вот тут оказалось, что Эрнесто он никакой не конкурент: почти без всяких усилий Эрнесто раз за разом брал его в свой знаменитый захват, и тот ничего не мог с этим поделать. После этого самое время было бы сейчас сказать, что «это был прекрасный повод для начала настоящей дружбы», но это не так – Валька словно бы просто убедился в истинности своих предположений и сказал: «Всё ясно, драться нам больше незачем».
На этом все и закончилось…
…До того самого сентябрьского дня, когда с Эрнесто случилась эта вспышка гнева.

И уж конечно было ему в тот день не до контрольной по физике: он сидел и раздумывал о предстоящем поединке… Пока его размышления не прервал Петрушка словами:

– Кажется, кто-то у нас уже все написал!

И тут у Эрнесто вновь взыграл гнев, который уже не раз его подводил: вместо того чтобы продолжить выполнение контрольной, он буквально швырнул незаконченную работу на стол Петрушке и выскочил из класса.

А потом вышел и из школы. Пошел куда глаза глядят…
Оказалось, что глаза глядели на библиотеку, что располагалась от школы совсем неподалеку. Там-то он и познакомился с Ириной Георгиевной.
…Эрнесто всегда знал о существовании этой библиотеки, но её порога до того сентябрьского дня никогда не переступал, потому что библиотека эта была «для взрослых». Он и в тот день прошел бы мимо, но нужно было где-то скоротать время до конца уроков, а потом вернуться в школу: не хватало еще, чтобы его сочли трусом, сбежавшим от драки.

Зашёл и тут же пожалел об этом: наверняка, чтобы записаться сюда, нужен паспорт, а ему до 14 лет, когда он пойдёт, наконец, получать этот документ, ждать ещё целых две недели! Но раз уже зашёл, отступать было поздно.

За столом в большом зале, полном книжных полок, сидела девушка, как и положено, уставившись в раскрытую книгу. Решив сразу расставить все точки над «i», пока не успел испугаться, он сразу выпалил с вызовом, даже не взглянув на сидящую:

– Я здесь не записан, и документов с собой у меня нет!

И только после этого решился взглянуть в лицо сидящей. Взглянул и замер, будто околдованный: он смотрел не в глаза, нет – в два огромных бездонных озера цвета такой пронзительной синевы, какой ему раньше никогда не доводилось видеть. Заворожённый, вдруг обмякший, он не сразу понял, что она ему ответила. И только спустя какое-то время – очень долгое, как ему показалось, он услышал шум прибоя её голоса:

– Вы мне кажетесь очень приличным молодым человеком, хотя немного и невоспитанным – вы не поздоровались.

Она сделала небольшую паузу, но, так и не дождавшись «Здравствуйте», продолжила как ни в чём не бывало:

– А коли я в вас не ошибаюсь, то могу дать вам одну книгу просто под честное слово, что вы её вернете. Так вас устроит?

Тут Эрнесто обрел дар речи, но так как хотел сказать «Здравствуйте» и «Да, устроит» одновременно, то получилось что-то вроде: «Здраустроит».

Девушка от таких слов вдруг звонко-звонко рассмеялась и спросила у него:

– Вы сами хотите что-нибудь выбрать или вам предложить книгу?

Эрнесто снова смешался и хотя на этот раз смеха у нее не вызвал, зато заслужил улыбку. Потом, видимо сочтя его молчание за согласие на её выбор, девушка быстро-быстро упорхнула куда-то между книжных стеллаже, и вернулась с потрепанным томиком. Протянула ему со словами:

– Такая вас устроит?

Он взглянул и не смог скрыть своего разочарования. Владислав Крапивин «Сказки Севки Глущенко» – было написано на обложке.

Стоило ли идти во «взрослую» библиотеку для того, чтобы взять одну из тех книжек, что стоит на полках детской?!!

От девушки не ускользнуло его разочарование.

– Не любите Крапивина? – поинтересовалась она.

И прозвучало это как-то настолько по-девчоночьи ехидно, что он понял: она думает, что он в глаза не видел книг этого автора, и его смутило слово «Сказки». А волна гнева, всегда предательская, на этот раз помогла обрести ему полноценный дар речи.

– Крапивина я не могу любить или не любить, потому что не знаком с ним, а вот книги его я не люблю…

– Можно поинтересоваться почему? – вставила она, но могла бы уже не стараться – Эрнесто понесло. Позже он жалел об этом своём монологе, потому что многие книги Крапивина любил и перечитывал по нескольку раз.

Но в тот момент собственная речь казалась ему просто неотразимой.

– Герои Крапивина слишком правильные. Они так же искусственны, как и мир, в котором живут. Но самое ужасное в том, что и они сами, и этот мир, обладают некоторыми чертами реальности, которые Владислав Петрович пишет так ярко, что в них поневоле начинаешь верить. И тогда реальные дети и реальный мир кажутся более блёклыми, более несовершенными…

Сказал – и замолчал, ожидая, что же последует за этой его тирадой. Девушка-библиотекарша повела себя необычно: как-то необыкновенно прищурив свои огромные глазища, она поинтересовалась:

– И какие же книги ты считаешь более реалистичными?

Эрнесто смешался на секунду, но тут же нашёлся:

– Не знаю как насчет «книг», но одну такую книгу я знаю точно. «Над пропастью во ржи».

Имя автора (американца что ли?) у него начисто вылетело из головы, и он, с жутким предчувствием того, что сейчас опростоволосится, замолк.

Но девушка вовсе не собиралась его экзаменовать.

– О! – сказала она только.

И немного помолчав, добавила:

– Коли ты читаешь Сэлинджера, то пожалуй тебе стоит предложить что-нибудь серьезное.

И вновь упорхнула к своим стеллажам.

Он с облегчением вздохнул и с нетерпением стал ожидать, что же она ему принесет. И вновь его ждало разочарование: она принесла потрепанный томик, на обложке которого не было даже названия книги. Только автор: Оноре де Бальзак.

– Читал? – спросила.

Он честно покачал головой – не читал.

– Бери, – разрешила она царственным жестом. – За сколько прочтешь?

– За ночь! – ответил он.

«Ой ли…», – привиделось ему в её глазах, но на словах она сказала совсем другое:

– За ночь не нужно, глаза испортишь. Пусть будет через три дня, не раньше. Но и не позже! Хорошо?
– Слово! – ответил он серьезно.
…Выскочив из библиотеки, он побежал домой. Все его чувства были переболтаны в каком-то немыслимом коктейле: то он вспоминал, что не только сам забыл представиться, но и не спросил, как зовут эту девушку (почему-то ему не нравилось слово «библиотекарша», и он твердо решил никогда её так не называть), то вдруг некстати вспомнилась контрольная, которую придется переписывать… Контрольная! Он же сбежал из школы и не вернулся, а значит теперь все подумают, что он струсил!

Резко развернувшись, он во весь дух припустил в обратную сторону, сжимая в руке томик Бальзака, которого почему-то не стал класть в школьную сумку.

– Куда-то торопишься? – остановил его знакомый голос.

Откуда-то сбоку шёл Валька в компании одноклассников. У Эрнесто ноги почему-то сразу перестали бежать, а сердце заколотилось быстро-быстро. Он хотел что-то ответить, но горло стало сухим, и ответить не получилось.

И тут Валька вновь соригинальничал: отделившись от приятелей, он пошёл было в его сторону, но неожиданно остановился, махнул рукой (типа «ну его») и вернулся к ним назад.
Эрнесто был потрясен. В другое время он даже возможно счёл бы поступок Вальки оскорбительным. В другое время… но не в этот день. Тогда же он осознал только главное: драки не будет не по его вине, и побежал с книгой домой.
И вот с тех пор прошло несколько месяцев, в течение которых Эрнесто каждые два-три дня брал новую книгу «под честное слово». Девушка, которую, как оказалось, зовут Ирина Георгиевна, ввела его за руку в совершенно особенный мир Ги де Мопассана и Гюго, Булгакова и Фаулза, Пикуля и Ремарка, Андахази и Переса-Реверте, Ван Гулика и Мураками… И каждый раз, давая ему новую книгу, она спрашивала: «Когда сможешь её вернуть?», а он обычно отвечал: «Послезавтра», или к примеру: «В понедельник». Она шутливо спрашивала: «Слово?», а он очень серьёзно отвечал: «Слово!». И ни разу ещё не нарушил им же самим установленного срока. За этой, скрупулезно им соблюдаемой, добросовестностью скрывалась, конечно же веская причина: ему не всегда были понятны предложенные ему книги, и не всегда он их умел осилить до конца, но зато всегда, абсолютно всегда ему хотелось возвращаться и вновь тонуть в этих бездонных голубых озёрах её глаз, которые еженощно врывались в его сны, особенно под утро. К тому морозному предрождественскому дню, когда он обманул отчима, Эрнесто уже просто не мог представить своей жизни без Ирины Георгиевны.

* * *

…Идти было не так уж и далеко – две автобусные остановки – но в такой мороз привычная дорога стала для него сущим мучением. Он даже решил было дождаться автобуса, но, глядя на заиндевелую толпу ожидающих, предпочёл всё же идти пешком.

А когда добрался, звеня застывшими ногами и предвкушая, что его подвиг будет оценён, он уперся лбом в закрытую дверь. Подёргал – та не открывалась. В отчаяньи начал стучать. Наконец открыл какой-то пожилой дядька – сторож, судя по всему – и сказал ему строго:

– Чего стучишь-то? Не работаем сегодня.

– П-почему? – выдавил он из себя побелевшими от холода губами.

– Как почему? – удивился тот. – Мороз вона какой, трубы тута полетели!

Ещё немного поворчав, сторож ушел, а Эрнесто так и остался стоять на морозе: огорчённый, почти плачущий.

Казалось бы: ну что тут такого? Можно прийти и в другой день. Но осознание бессмысленности своего подвига и обмана отчима, напрасности усилий, которые им были затрачены на этот поход, никак не отпускали. Ко всему прочему – еще и замёрз страшно. Домой возвращаться решительно не хотелось – и он пошел в школу, в надежде, что она открыта, несмотря на предупреждение об отмене занятий.

…Школа и впрямь оказалась открытой, хотя и почти пустой.

Гардеробщица тетя Наташа, всегда строгая, сегодня его встретила почему-то очень тепло:

– Еще один герой явился, – сказала она, и отправила его в столовую – пить горячий чай.

Оказалось, что ещё около десятка мальчишек и девчонок из разных классов пришли-таки на занятия. Уроки отменили, но пришедших не выгоняли домой: сначала поили чаем, так же, как Эрнесто, а потом отправляли в мастерские, где девчонки вырезали из бумаги к празднику снежинки, а парни мастерили что-то под руководством любимого всеми трудовика Ван Ваныча. В мастерских было тепло и уютно почти по-домашнему, все весело делились впечатлениями о том, как добирались сегодня до школы, и у Эрнесто немного отлегло от сердца, но мастерить ничего не хотелось, и он заглянул в спортзал.
Там он увидел одинокую фигурку, которая раз за разом кидала в баскетбольную корзину мяч. Узнал Вальку и в некоторой нерешительности замер.
– Чего стоишь-то? – раздался его голос. – Давай заходи, раз пришел.

Больше ни о чем не разговаривая, они начали по очереди кидать мяч: сначала просто так, а потом «на очки». Валька, как всегда очень точный, ни разу не проиграл.

Потом он неожиданно и словно не в тему спросил в лоб:

– Случилось что-то у тебя?

У Эрнесто был позыв рассказать ему всё как есть, но он сразу же понял: не сумеет он всё рассказать так, чтобы понятно было. Врать тоже не хотелось, поэтому он ответил коротко:

– Обещал сегодня книгу вернуть человеку, а не получилось.

Валька помолчал, размышляя, а потом уточнил:

– Девчонке обещал?

Эрнесто кивнул.

Валька вновь задумался, а затем выдал:

– Так занеси ей домой. Удивится, конечно, но так даже лучше будет.

На секунду в глазах Эрнесто вспыхнул отчаянный огонек надежды, но тут же потух.

Он покачал головой:

– Не знаю я, где она живет…

И тут же неожиданно вспомнил, что случайно это знает! Однажды она при нем объясняла кому-то по телефону: «Маяковского, 54, квартира 82. Пятый этаж». Теперь это всплыло откуда-то из глубин памяти.
И он засиял.
* * *

По-хорошему стоило бы сначала зайти домой и переодеться во что-то более теплое – до улицы Маяковского добираться было много дальше, чем до дому, да и отчим уже наверняка рвал и метал, потеряв его… Но, здраво взвесив все обстоятельства, Эрнесто рассудил: если зайдёт домой, то вряд ли оттуда вновь сумеет вырваться без скандала. А ещё он побоялся, что не решится на это предприятие, если начнёт долго о нем раздумывать. Поэтому он поступил просто: оделся и вынырнул вновь на мороз с твёрдым намереньем не отступать от задуманного.

…У подъезда девятиэтажки он от холода едва богу душу не отдал, но всё никак не мог заставить себя позвонить по домофону в нужную квартиру. Выручила какая-то тетка, вышедшая из подъезда. Понемногу оттаивая, Эрнесто медленно, ступенька за ступенькой, поднялся на пятый этаж и застыл перед дверью, вновь не в силах заставить себя позвонить. Стоял довольно долго, пока откуда-то снизу не донеслись шаги: кто-то поднимался. И тогда он набрался храбрости, и нажал кнопку звонка.

…Дверь в другой мир открывается всегда неожиданно: за ней оказалась вовсе не Ирина Георгиевна, а какой-то парень с длинными волосами. Смешавшись и сообразив уже, что скорее всего неправильно запомнил адрес, Эрнесто попятился, но парень не выказал никакого удивления и сказал: «Проходи и закрывай дверь», а затем куда-то исчез.

Вешалка в прихожей была плотно завешана куртками, на полу уже имелась целая куча обуви, а из глубины квартиры слышна была негромкая мелодичная музыка и голоса людей.

Нерешительно стянув куртку, он пристраивал ее на вешалку, когда из комнаты выпорхнуло какое-то новое создание: нечто воздушное, порхающее и с сигаретой в руке.

– О, какой замерзший чувак, – произнесло оно и исчезло, чтобы буквально секунду спустя вернуться вновь с кружкой.
Жидкость, которую Эрнесто непроизвольно хлебнул, оказалась винно-горячей, и у него немедленно закружилась голова. Уже почти забыв, зачем сюда пришёл, он шагнул в комнату и увидел там много людей, сидевших прямо на полу, который был застелен ковровым покрытием. У большинства в руках были кружки с такой же жидкостью, как и у него, некоторые курили сигареты. Чувствуя себя неловко стоящим там, где все остальные сидят, он тоже опустился на пол и тут же почувствовал себя лучше: он как бы стал частью всего здесь происходящего на равных с остальными. И в этот момент он увидел её: она сидела к нему вполоборота, так и не заметив незваного гостя.
…Все о чём-то негромко разговаривали, но как раз в это время замолкли, глядя на Ирину Георгиевну. А та сидела задумчивая посреди комнаты и вертела в руках кружку.

Потом начала говорить:

– Мне достался тост пятый по счету. И я хочу выпить за вас, дорогие друзья.

Кое-кто уже отхлебнул, но она продолжала:

– Иногда я задаюсь вопросом, почему я так люблю гостей. Почему у меня всегда есть в холодильнике водка, которую я никогда не пью, и сало, которое я никогда не ем? Почему есть сигареты, которые я не курю, почему у меня не одна зубная щетка, а несколько? Вы – воздух в моем шаре, вино в моей бутылке, табак в моей сигарете… Знаете, мне кажется, что без вас я пустая внутри, как матрёшка. Оболочка без содержания. Поэтому я и хочу выпить за вас!

И тут Эрнесто словно со стороны услышал собственный голос:

– Неправда, вы совсем не пустая. Просто вы не знаете об этом, вот и заполняете себя чем попало сверх всякой меры.

Все обернулись к нему с удивлением, а он не видел ничего, кроме её огромных глаз. Поднявшись, он сделал то, о чем мечтал уже давно – приблизился к ним вплотную, он сказал:

– Я люблю вас.
И эти бездонные глаза вдруг часто-часто заморгали и вдруг наполнились слезами, а со всех сторон – и это было для Эрнесто полнейшей неожиданностью – раздались аплодисменты.
* * *

Наша семейная легенда гласит: папа не позволил маме отказать ему. Не помешали ни разница в возрасте, ни прочие бесчисленные аргументы. Рождество они встречали вдвоём, а как только папе исполнилось восемнадцать, они поженились.

А теперь, по традиции нашей семьи, пятый тост всегда поднимает мама. И всегда пьёт за папу и за нас с Ленкой тоже. Скоро, я думаю, ещё внуков начнёт поминать…

Жвачный человечек

Препод был забавный: маленький, сутулый, в обтрёпанном пиджачке, вечно обсыпанном перхотью. Свой предмет – высшую математику – он читал вяло и занудно. Казалось, его совсем не интересует внимание студентов, однако в аудитории стояла тишина, только ручки поскрипывали, да время от времени жалобные вздохи раздавались. Знающие старшекурсники объяснили уже, что ежегодно два-три студента из-за этого вот безобидного на вид дядечки вылетают из института…

Саша изо всех сил старалась вникнуть в суть объясняемого материала, трясла недовольно своей рыжей гривой, но интегралы у неё в тетради упорно превращались в пляшущих человечков, корчащих страшные рожицы. Она закрашивала рожицы чернилами, но они появлялись вновь неведомо откуда. Наконец она зевнула, пообещала себе, что перексерит эту лекцию у Машки и, подперев рукой щеку, занялась любимым занятием – разглядыванием однокурсников.

А посмотреть, кстати говоря, было на что: только на первый взгляд казалось, что все записывают лекцию. На самом деле Женька с Юркой режутся в «Феодала», Маринка отправляет кому-то эсэмэску, а Лёшка… хм, Лёшка опять что-то выцарапывает рукой с внутренней стороны парты. Саша не первый раз уже замечала за ним эту странную особенность! Приглядевшись, она слегка сморщила носик: «Фу, как негигиенично!». Лёшка старательно расколупывал пальцами левой руки залежи жевательной резинки (правой он старательно писал лекцию) и скатывал из них шарик. По мере разработки месторождения шарик становился всё больше и больше, потом переместился на другой конец парты, на нём появились глазки-точечки, нос-черточка, и большой улыбающийся рот. Жвачный человечек.

Удивившись, Саша начала наблюдать за Лёшкой и на других парах. Тот всё время садился в разные места, но после его ухода можно было совершенно точно определить, где он сидел: на уголке его парты всегда обитал человечек.

…Вообще Лешка ей не то чтобы не нравился, просто… не мужик. Она так всегда делила мужчин: «мужик» или «не мужик». Определить просто: мужик сказал – мужик сделал. Может и не умён особо, да надёжен. Не обязательно «тупой, упорный», как смеялись над всеми, кто поступал в Горный, но обязательно сильный, с характером. Ну вот Яшка, например, – яркий представитель: такой, если надо, и в тайге не пропадёт, и водку стаканами пить будет, и грязной работы не побоится… А Лёшка… ну мальчик ещё: светленький такой, с кудряшками, глазки голубенькие, мечтательные. И сложеньице у него хиленькое – ну разве мужик?!! Саша вздохнула, «не мужик» Лёшка где-то в глубине души ей все-таки был симпатичен: и умный, и ухоженный, и с девчонками вежлив всегда… Блин! Чересчур вежлив! В этом всё дело!

* * *

Восемь километров по лесной дороге до карьера – разве ж это расстояние для будущих геологов? Никто не стонал, девчонки даже развеселились, а самые бойкие из них стали петь популярные песенки, остальные подхватили: «Ксюша, Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша…».

Парни не пели – шли немного в сторонке, некоторые ухмылялись. Яшка, который, кстати, в летнюю сессию именно у математика получил «хвост» на осень, был мрачноват – шёл поодаль от других. Саша, воспользовавшись его задумчивостью, подхватила еловую шишку и запустила в его сторону. Промазала, но он заметил. Заулыбался, подмигнул. Потом подобрал и сделал вид, что бросает назад. Саша взвизгнула, кинулась прочь… Яшка за ней. Как-то незаметно они оказались в стороне от дороги, среди деревьев.

Им что-то кричали вслед, но они бежали, бежали…

* * *

…Поцелуи у него оказались вовсе не такими приятными, как она себе представляла. Слишком жадные. Слишком слюнявые. А руки его, вместо того чтобы обнимать, начали быстро-быстро расстегивать пуговицы на её джинсах.

– Эй! Ты чего? – она смотрела недоумённо.

Но лицо у Яшки было красное, перекошенное. А тело остро пахло потом.

Она попыталась наугад ударить его кулаком, но лишь отбила руку: словно об камень. Подумала: «Ну надо же!». И больше не повторяла попытки, лишь изо всех сил сжала ноги, и умоляла: «Не надо! Не надо…».

Тогда Яшка неожиданно сменил тактику: взялся за рубашку. Саша опомниться не успела – осталась в одном только лифчике, который тоже быстро улетел куда-то в кусты. Он тут же начал целовать её соски, а затем кусать – да так больно, что она взвыла:

– Уйди, я не хочу!

И вдруг Яшка быстро отстранился, повернувшись куда-то в сторону. Саша быстро посмотрела туда же и рефлекторно прикрыла обнажённую грудь руками. Там стоял Лёшка и смотрел на них своими огромными глазищами.

В первую секунду ей показалось – Яшка сейчас убежит. Может быть, так бы и случилось, если бы там было несколько однокурсников, но Лешка был один. Осознав это, Яшка чуть расслабился и спросил грубо:

– Чего выпятился? Голую девку не видел никогда? Брысь отсюда!

Теперь Саше показалось, что убежит Лёшка – тот непроизвольно сделал шаг назад. Но она вдруг посмотрела на него так умоляюще, что он остановился.

Остановился и сказал – неуверенным дрожащим голосом, даже чуть заикаясь:

– Я н-не ув-верен, что он-на хочет тут быть голой.

Яшка сверкнул глазами.

Сказал с ухмылкой:

– Он не уверен! А ну-ка п…й отсюда, телёночек. Вали-вали, если не хочешь, чтоб я тебя размазал по полянке.

Лёшка побледнел, но с места не сдвинулся. Сказал тихо, но отчётливо, уже без заикания:

– Пусть она сама скажет, чтоб я ушёл.

И тут Саша, воспользовавшись тем, что Яшка отвлекся, отпрыгнула, подхватила с травы лифчик и рубашку и побежала мимо Лёшки в сторону дороги.
Яшка матюгнулся, бросился было за ней, но споткнулся обо что-то и упал. Вскочив, понял, что уже не догонит, и повернул к Лёшке разъяренное лицо.
* * *

…Я люблю наблюдать за этой парой с задней парты. Она – рыженькая, веснушчатая, смешная. Он – худой, светловолосый, с кудряшками. Между собой они говорят вроде и по-русски, а вроде и не по-русски: какие-то быстрые, им одним понятные слова, обрывки фраз, полунамёки на что-то им одним известное…

Ещё я заметил: во время лекций он выскребает откуда-то из-под парты засохшие жевательные резинки, мнет их в пальцах и передает ей. Рыженькая лепит из них всяких смешных зверьков: к концу пары их обычно уже пять или шесть, а между ними обязательно фигурка, напоминающая снеговика с забавной рожицей. Жвачный человечек.

А ещё я заметил, как она время от времени с нежностью гладит шрам на его щеке: шрам этот очень большой, некрасивый и, на мой взгляд, очень портит его смазливую физиономию. Гладит так, будто это грани драгоценного камня. С любовью гладит. И каждый раз, когда она это делает, произносит одно и то же слово. Слово это она произносит как-то по-особенному, с хрипотцой, будто перцем посыпает горячее мясо.

Как-то раз я расслышал, что это за слово. Она говорит: «Мужик».

Как рождаются рассказы

– Пойми, – убеждал мужик в длинном засаленном свитере, – ты сейчас, сразу, умеешь делать то, чему мы учились по три-четыре года. Да через месяц ты у нас мысли легко будешь читать!

Мыслей через месяц она, конечно, читать не научилась, но достигла такого состояния, что, проходя по длинному общежитскому коридору, могла сказать, в какой комнате какое сейчас настроение, без ошибок угадывала, кто с кем поссорился, и вполне могла, подержавшись за руку человека, внушить ему бесконечное доверие к себе.

Чудесным образом она вытягивала на экзаменах нужные билеты, а если вообще ничего не знала, рассказывала что-нибудь из другого предмета и получала автографы в зачетке. В трамваи и троллейбусы, которые должны были сломаться, она уже не садилась, как впрочем со временем перестала садиться и в неполоманные средства массового передвижения, потому что все эти удивительные способности имели и отрицательную сторону: на нее стали налипать болезни и дурные мысли попутчиков из переполненного транспорта.

А потом вдруг её чувствительность обострилась совсем в иную сторону: заходя в троллейбус, она чуть не падала в обморок, но уже не от дурных мыслей, а – элементарно – от запаха мужских тел. Как-то двое мужчин осторожно вывели её на остановке полуобморочную, смотрели сочувственно. Знали бы они, в чем тут дело, совсем иначе бы смотрели!
«А что, скажите, разве не для того цветок расцветает, чтобы его хотелось понюхать? А? Идиоты!» – думала она.
Впрочем, она была не права. Желающие «понюхать», естественно, нашлись. Была и любовь, и ее окончание, которое едва не стоило седых волос – чуть позже, при здравом размышлении, пришла к выводу, что то, что казалось вселенской бедой, всего лишь история, старая как мир. Стало чуть легче.

Подумалось (опять же при здравом размышлении), что если каждую такую историю переживать подобным образом – не то что поседеешь, а вообще полысеешь, да и нервов никаких не хватит.
Устаканилось все на варианте банальном, но надёжном: Он – влюблен, но не интересен; Она – приходит, готовит ужин, делает с ним секс и крепко спит. Есть в этом своя прелесть… По крайней мере в транспорте – без глобальных ощущений.
«И тут вдруг – на тебе пожалуйста: из п…ы на сковородку, или как это там без мата? С корабля на бал? Нет, вроде не то, потом придумаю что получше и впишу. Не суть. В общем, маленький, глаза ехидные и мелет всякую умную чушь. Норовит залезть куда надо и куда не надо. Куда не надо? В душу, конечно. Ан нет, поди и выдай, вот ведь хрень господня! Повелась я, ну до разумных пределов, ясен пень… А потом ещё чуть и ещё… Так глубоко, гад, залез, я теперь вот сижу и думаю: о-ё-ёй, ебическая сила! А ведь отлипать не хочется! Вот ведь как!», – мысли сумбурные, матерные почти, но при этом до странности приятные – будто как что-то делаешь из того, что не разрешают, а очень хочется: оп-ля через скакалочку в короткой юбочке, и пусть смотрят, как она задирается, коли кому интересно. На том и мир стоит.

В это время Он:

…мечтал о ней и писал стихи: так рождаются мелодрамы.

…думал о том, как любит он ту, другую, что всего ему дороже: так рождаются любовные драмы.

…лежал на холодном металле с тем безразличием на лице, какое бывает только у мёртвых: так рождаются трагедии.

…мчался к ней с цветами (или чего там она любит) и оч-чень серьезным предложением: так рождаются дети.

…исчез, как будто его и не бывало: так рождаются тайны и сны.
…писал всякую фигню, скучая: так рождаются рассказы.

Любовь и не-любовь

…Он вспорхнул из-за столика, как испуганная птица: фалды его пиджака дымились. На миг ему показалось, что он видит в её руке дуло дымящегося пистолета.

Пистолета в её руке не было, зато в ней быстро появилась смоченная в воде салфетка, с помощью которой неприятность быстро устранили.

Он ещё какое-то время хватал губами воздух, как рыба, лишенная воды. Она смотрела смущённо.

Через некоторое время оба начали думать. Он – разыскивая рациональное объяснение странному происшествию, она – о том, почему его не любит.

Все другие посетители кафе были заняты своими разговорами: их всех это происшествие никак не касалось.

Впрочем, вру: не всех. Юноша, одиноко сидящий за столиком в углу, время от времени поглядывал в их сторону.

Нет, снова вру: не в ИХ сторону, а в ЕЁ сторону.

Что-то толкнуло её поймать взгляд этого юноши: совсем ненадолго, но этого было достаточно для того, чтобы меж этими взглядами проскочила дуга высокого напряжения. Впрочем, кроме этих двоих, этого никто не заметил.

Ещё через несколько минут спутник девушки извинился и вышел в мужскую комнату, где пробыл совсем недолго, пытаясь почистить пиджак и холодной водой смыть странный туман, омрачивший его сознание. Под ледяными струями засела в его мозгу одна мысль: «Сейчас или никогда!». Он твёрдо решил, что опоздать не имеет права: сейчас он выйдет и немедленно, в ту же секунду, сделает ей предложение.

Он опоздал: девушки за столиком уже не было. В остальном кафе выглядело так же, как и до его ухода. Он не заметил того, что юноша за столиком в углу тоже исчез… Он подозвал официанта и заказал водки.

А за окном в это время кружились снежинки, переливаясь под солнцем маленькими радугами. Двое, взявшись за руки, бежали куда-то совершенно бездумно. Падали, смеясь, в сугробы и лопотали что-то на языке влюблённых только им одним понятное. Прохожие шарахались от них, как голуби от диких котов.

По осени, когда она уже ждала двойню, ее мужчина принёс в дом какой-то небывалый трофей. Смеясь, она помогала прибивать его на стену, как шкуру диковинного зверя. Вы, конечно, догадались: это был опалённый с краев пиджак.

2. Новые сказки о старом

Сказочка про Иванушку и Варварушку

В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жил да был Иванушка-дурачок. А прозвали его так за то, что до мужицких лет дожил (а было ему двадцать пять годков), а ума-разума так и не нажил: все парни-то давно девок себе нашли, живут-поживают, да детей себе наживают, а Иванушка-то наш баб портит, а жениться не хочет.

Его уж и батька оглоблей лечил, и мужики собирались зубы считать – да всё без толку, силушка-то у него богатырская! Как взглянет, набычившись, да сожмёт кулаки-то свои пудовые, так и проходит у мужиков охота учить его жить.

А бабы-то, дуры, тянутся к нему – вроде как соревнуются промеж собой, которая из них такого парня захомутать сумеет. А тот очередную бабёнку подомнёт под себя, приголубит её, родную, на ночку одну, да поутру и говорит ей:

– Ту я себе в жены возьму, что сумеет остаться у меня в доме три дня и три ночи, и ласками своими и любовью мне за это время не наскучит! А ты мне нравишься – можешь через пару дней снова прийти!

И что? Бежит как миленькая!

А жил он уже отдельно от родителей своих – дом себе поставил да хозяйство завел. Завидный жених, одним словом. Да и девки судачили, что в постели тоже ни одну не обидел – все справно да ласково.

Собрались как-то мужики вместе, да и стали судить-рядить, как Иванушку этого поженить.

Силой с ним сладу нету – один может дюжину мужиков покалечить, да и так этого оставлять нельзя – слава дурная идёт во все места, да и баб всех перепортит… Сильно уж им, этим бабам, нравится ходить к Иванушке, чуть не очередь выстраивают – отцов своих, братьев, а то и мужей не чтят. Раз один мужик, Никитой его кличут, заприметил свою жену Настёнку возле Иванушкиного дома, схватил топор, да и ворвался в ворота. Любопытных толпа собралась – поглазеть, что дальше будет. А была потеха: этого Никиту Иван два часа гонял по улицам, нагоняя страху на других. Его даже спалить огнем пытались – едва живы ушли, пробовали идти толпой, да всё без толку.

Думали мужики было к царю своему обратиться за помощью – тоже толку чуть – стар стал царь и выпить не дурак. До Иванушки ему дела нет. И порешили тогда мужики идти на поклон к одному старцу-отшельнику, живущему на своей пасеке с пчёлами на краю Дремучего леса.

Собрались они всем миром – да и пошли к нему. Приходят и видят старика, сидящего на скамье и сплошь облепленного пчёлами – от головы до самых пят, шепчущего что-то про себя. Положили мужики у его ног дары свои – кто чем богат, а один из них, самый смелый да разумный, и говорит:

– Великий ты наш старче-отшельник! Не вели своим слугам-пчёлам гнать нас, грешных, дай слово молвить.

Разлепил старец веки, на каждой из коих сидело по три пчелы, взглянул на дары и кивнул головой тихонько, а мужик продолжал, дрожа:

– Беда великая, старче! Вырос у нас один богатырь-молодец, силы великой, какой раньше свет не видывал. Любого может в бараний рог скрутить. Нрав у него, правда, вроде бы и не злобный – первый сам не задирается, да и хозяйство справно ведет. Одна беда – баб всех портит и ни с одной не задерживается, а те (чтоб их!) сами к нему липнут, да так, что сладу с ними нет никакого. Грех, да и только! Коли сумеешь нам в этой беде помочь, будут тебе подарки и подношения и благодарить будем тебя…

– А коли не помогу? – отвечает старец. И тут же над головой его собирается пчелиный рой. Грозный, как ураган.

– Коли не поможешь, уйдём с миром, – говорит тот испуганно. – Но окромя тебя помочь-то нам уж и некому – все головы мы уж поломали, думаючи.

– Ладно, помогу я вам, – молвит старец. – Если мне улья новые поставите.

Делать нечего – поставили мужики ему улья новые, а он и говорит им:

– За Тёмным лесом, за широким полем лежит триодиннадцатое царство, тридвенадцатое государство. Соседи ваши. И живет в нём девица-красавица Варварушка. Молода она и так прекрасна, что сиянием глаз своих затмевает солнце. Любой, кто взглянет на неё, тут же влюбляется без памяти. А она зазывает его в свои спальни-почивальни, а наутро гонит и больше уж к себе не зовёт. Потом избранники её сохнут от любви к ней, на баб других смотреть не могут, многие даже руки на себя накладывают. Девица живет себе и не тужит, всё жениха выбирает. Давно бы её, такую, со свету сжили – да побаиваются: говорят, что в ведовстве она сильна, да и некоторые из её прошлых любовников охраняют её аки псы верные. Идите в то государство, там вы и найдете людей, что помогут вам в вашей беде!

Поблагодарили мужики старца, затянули пояса потуже и отправились в даль-дороженьку через Тёмный лес в триодиннадцатое царство. Долго шли, коротко ли, но пришли они в тридвенадцатое государство – и прямёхонько к царю тамошнему.

А царь сидит горюет, опустив голову, один-одинёшенек в своем дворце.

Удивились мужики, да расспрашивать не решились. Стоят себе да поклоны отвешивают.

– Не тому вы кланяетесь, мужики! – говорит им царь. – Подходит к концу моё царствование. Видите – совсем один остался, всё моё войско, смелое да удалое, всё у ворот Варвары-девицы. Теперь она здесь царица некоронованная!

Смекнули мужики в чём тут дело и стали утешать царя:

– Не горюй, царь-батюшка! Пришли мы из тридевятого царства, тридесятого государства, чтоб помочь тебе в беде твоей великой.

И рассказали мужики ему про Иванушку-дурачка и его великие способности.

Возрадовался царь, посветлел лицом и молвил:

– Коли вы, мужики, сможете с помощью своего Ивана мне солдат моих вернуть, дам вам столько золота, сколько унести сумеете.

Задумались мужики и выпросили три дня сроку, чтобы придумать как разрешить эту беду. На том и порешили.

Явились они к царю через три дня, и самый умный из них молвил:

– Объяви, царь, указ о кулачном турнире, победитель которого Варвару-девицу в жёны получит. Тебя всё войско твоё в указе том поддержит – все хотят в жены Ваврвару-девицу, да на награду золотом к приданому не скупись! А мы-то уж постараемся Иванушку нашего прислать на тот турнир – он коли голову тут в кулачных боях не сложит, так небось влюбится в Варвару-девицу и перестанет баб наших портить. Дай только до назначенного дня нам тридцать дней да ещё три денечка, чтоб поспеть нам обернуться вовремя.

Возрадовался тут царь и тут же объявил указ, и назначил отсрочку – тридцать дней и три дня.

Поспешили мужики обратно домой и пришли к Иванушке, кланяются.

– Иванушка ты наш разлюбезный! – говорят они ему. – С добром мы пришли, не с худом. Не грози нам своими очами, вели слово молвить.

Набычился Иван, молчит, но не уходит – слушает. А те своё:

– Родненький ты наш Иванушка! Подыскали мы тебе жену-девицу Варварушку, что красой своей белый свет застит.

– Ну что, ведите! – отвечает тот. – Посмотрим на вашу красавицу.

– Ан нет, Иванушка! Не та это девица, что сама в руки бежит. Ту девицу завоевать надо в триодиннадцатом царстве.

– Зачем мне завоевывать, – отвечает Иванушка, – когда у меня и здесь баб хватает?

– Но ведь красавица…

– Вот пусть и приходит, а я за ней бегать не собираюсь! – отвечает тот, зевая.

– Тогда смотри, Иванушка! – говорят мужики. – Соберёмся мы все вместе, да и подпалим твой дом. И кулаки твои пудовые не помогут!

Набычился Иван еще более, кулачищи свои сжал, а мужики продолжают:

– А коли, Иванушка, завоюешь себе Варвару-красавицу, привезёшь сюда, да сможешь выгнать её раньше, чем через три дня, то слово тебе даём – оставим тебя в покое и горя больше знать не будешь!

– Мне угрозы ваши впустую! – не унимался Иван.

– Погоди! Коли удаль такую да смекалку покажешь, да к тому же сможешь бабу такую приручить да выгнать, сделаем тебя царём. Что ещё с тобой делать?

Поскрёб Иван в затылке, да и говорит:

– Ладно, мужики, будь по-вашему, поеду. Я мужик добрый, меня уговорить можно. Но смотрите, коли обещание своё не сдержите – пеняйте на себя! А ещё мне коня буланого отыщите, да одежды лучшие готовьте – что ж я лапотником что ли за границу-то поеду?

Так и договорились. Нашли мужики и коня буланого, нашли одежды царские, да и отправили Ивана с богом. Сами пешком вслед отправились – за вестями худыми иль добрыми.

Долго ли коротко ли шли они, да чуток опоздали к турниру. А в триодиннадцатом царстве уже молва идет, что богатырь заморский всех воинов в кулачном бою победил, а теперь в доме у девицы-красавицы дни и ночи проводит.

Царь рад-радёшенек, мужиков не обманул – одарил золотом. Войско своё – коли целы остались – собрал снова под свою руку да дела свои царские стал поправлять.

А Иванушка наш, да Варвара-красавица всё никак не налюбуются – очень уж они друг другу приглянулись. День живут, другой, третий. Месяц живут – тут бы и сказке конец, да не тут-то было!

Как бы любо не жилось Ивану у Варварушки своей любимой, да пришла пора – затосковал он по своему тридевятому царству, тридесятому государству. Стал он Варвару зазывать к себе и в скором времени вернулся Иван к себе домой, да с молодой невестой.

День прожили, другой – тут вспомнил Иван о своем уговоре с мужиками. И в тот же миг показался ему дом маленькой и тесной избёнкой, захотелось ему стать царём-государем. И надо-то всего – на потеху всем выставить Варвару из дому.

И подумал Иван: «Всего-то? Да ведь я, да будучи царем, потом мою Варварушку верну – да раз плюнуть!».

И решился – на исходе третьего дня выгнал он свою невесту под смех да улюлюканье, приговаривая:

– Захочешь вернуться, милая, – милости просим! Но только на денек-другой, не более!

Уж как ни просила его красавица-девица, как ни умоляла, как ни плакала – все было Ване нипочём.

Тогда сверкнули гневом глаза девицы, потемнело так лицо её, что оборвался смех Иванушки. И молвила она слова грозные:

– Полюбила я тебя, Иванушка. До конца жизни своей готова была делить с тобой все беды и радости. А теперь – не обессудь – только подметки мои ты целовать и годишься!

Сказала – и ушла в Тёмный лес, по дороге в свое триодиннадцатое царство.

Ваня было бросился следом – да его тут же на руки (уговор дороже денег!) – и на трон, скинув старого царя-пьяницу. Когда отпировали положенные денёчки, Ваня вдруг закручинился. Погоревал-погоревал, оседлал коня своего буланого, да и подался опять в царство триодиннадцатое. Ехал-спешил и добрался до дома своей красавицы – а та приказала гнать его вон со своего двора, да ещё и собак цепных спустила. Тут уж Иванушке и вся сила его богатырская не помогла – еле ноги унес!

Вернулся он в своё царство – темнее ночи. Созвал своих подданных и велел готовиться к военному походу. Собрались мужики, мечи ржавые наточили и пошли за своим царем через Тёмный лес в триодиннадцатое царство.

Долго шли, коротко ли – много мук перенесли, но добрались-таки до тридвенадцатого государства. А там, в чистом поле, ждало уже их войско грозное и во главе его красавица-девица, Варварушка. Увидел её Иван – и ослабели его руки, и меч вывалился из безвольных пальцев.

И была битва великая, и многих убили. И разгромили наголову войско Ивана-царя, который сам не убил ни одного врага, будто заколдованный. Ещё больше, чем убили – в плен взяли, и самого его повязали веревками и доставили к грозной девице.

О чём она с ним говорила – то нам неведомо, но вышел он от неё уже сам, пошел к остатку своего войска и молвил им:

– Вас отпускают. Всех. А я остаюсь. Выберите себе нового царя и не поминайте лихом!

С тем и ушёл.

Пленных и правда отпустили. Немногие из них, израненных, сумели добраться в родное царство. Но всё же некоторые дошли, от них и история эта.

А Иван? Говорят, что Иван теперь у царицы-Варвары верный слуга и телохранитель. И ещё, по слухам, в постель она его к себе не пускает, дает только целовать подмётки у своей обуви. Говорят ещё, что пьет он сильно, силушка-то его на убыль пошла, и никаких грехов с бабами за ним больше не замечают.

А всё-таки, какой был парень! Сейчас уж нет таких – времена не те.

На том и сказке конец.

Сказка про Чтохочешь

– Хочу сказку на ночь!

– Ну хорошо, будет тебе сказка. Про что ты хочешь сказку?

– Про… что хочешь.

– Нет уж, давай конкретнее!

– Я ж говорю: про «что хочешь»!!!

…Иван да Марья плохо жили: всё время ругались и выясняли, кто же из них в доме главный. По всему выходило – Марья, но только до той поры, пока Иван не выпьет – тогда всё наоборот. А как протрезвеет – так снова Марья… что не мешало, правда, ему спорить с ней и ругаться из-за всякого пустяка.

Однажды размолвка у них вышла особая – когда Марья разродилась сыном. Иван ему давно имя задумал – Михаил, а она давно мечтала о сыне Фёдоре.

Вот и пошла ругачка:

– Федя!

– Нет, Миша!

– Я ж говорю – Федя!

И так до хрипоты. В чём другом Иван может и уступил бы, но не в этом: сын как-никак. До того накричались, что устали оба. А как устали, да подуспокоились, решили монету кинуть: коли решка – быть сыну Михаилом, а если орёл – ну тогда Фёдором. Долго, правда, не могли решить кому кидать, но всё же кинули: оба – руку положив в руку. А монета покатилась со звоном по полу и упала в щель: ни тебе денег, ни решения спора.

Так расстроились, что порешили: какое первое слово услышат со стороны – так и будут сына звать. Выглянули во двор – а там соседка – Клавка – торгуется с какой-то бабой из-за сукна. Разглядывая ткань, спрашивает у неё:

– Что хочешь за этот кусок?
По всему выходило, что первым словом было «Что», но тут они снова заспорили, и в конце концов сошлись на имени «Чтохочешь». Их потом друзья-соседи переубеждали: больно уж имя странное, но они упрямые оба – не сдвинешь, коли решили что. Так и остался малец с этим именем…
Ну что за жизнь пацану с такими вот родителями, да ещё если кличут Чтохочешь? Сами понимаете: все дразнятся и смеются. Вырос он парнем видным, да больно уж обидчивым: сильно уж досталось ему в детстве.

Поэтому, как минуло ему 18, ушел из дома искать себе невесту в других краях, да загадал: выберет себе ту, что при его имени смеяться не будет, и всё сделает, чтоб её добиться.

Долго он ходил: спал на сеновалах, от работы не бегал, но как приходилось где с девушкой знакомиться, все по-глупому выходило.

Говорит, к примеру, она ему:

– Я – Катя.

А он в ответ:

– Чтохочешь.

Она ему:

– Звать тебя как, дурень?

Он:

– Чтохочешь, имя у меня такое.
Ну и Катя в смех конечно. А он надуется, как индюк – и в сторону. Три года он ходил по России-матушке. Когда сытно да славно, когда в обносках да голодно, но долго нигде не задерживался – всё мечтал найти свою суженую.
И вот забрёл он как-то в деревеньку Ведьмякино, на краю тёмного леса, что в стороне от большой дороги. Постучал в крайний дом – испросить напиться. Вышла к нему девица-красавица и, ни говоря ни слова, принесла ковш воды. Он испил и спрашивает, нельзя ли переночевать на сеновале. Она отвечает:

– Почему нет? Ночуй, коли добрый человек. А забор поможешь поправить – так и ужин принесу.

На том и порешили. А за ужином он узнал, что зовут её Еленой.

– Очень приятно, – говорит он ей в ответ. – А я – Чтохочешь.

Она и глазом не моргнула:

– Кушай, говорит, Чтохочешь. А я пойду корову доить.

Подивился он и обрадовался такому счастью. Помог Елене корову подоить, а чуть после говорит ей:

– Полюбилась ты мне, Еленушка. Не хочешь ли за меня замуж?

– Хочу, – отвечает. – Да только нельзя это никак, я ведь не люблю тебя, а мне перед смертью батька наказал: без любви – ни-ни, а то не видать тебе, Ленка, счастья!

– Неужели не нравлюсь тебе или… может имя у меня плохое?

– Нет, что ты. Просто я не умею ни плакать, ни смеяться, ни любить. С детства это у меня.

– Как так? – удивился Чтохочешь.

– Заболела я в детстве, да так сильно, что все думали – помру, уж примеряли гробик. Но в тот момент пришла из лесу старая колдунья и говорит моему отцу: «Могу вылечить».

А батя – он крепко меня любил: мать-то при родах померла, а других детей не было. И говорит он ведьме: «Лечи – все отдам». А она поглядела на меня и говорит: «Плохо дело, отходит уже. Только колдовство помочь может». Он говорит: «Колдуй, коли надо, только дочку верни».

Выгнала тогда ведьма всех из дому и три дня колдовала без передыху. На четвертый день я встала здоровой. А ведьма ушла – и не взяла ничего, кроме черной курицы.

С той поры я не болела никогда, но зато и не смеялась, и не плакала, как другие дети. Бабки говорят, что ведьма та душу у меня отняла и потому я – как колода бесчувственная. Оттого парни меня сторонятся, да и подруг не было никогда.

Отец, видя это, опечалился, да стал болеть и сохнуть. В прошлом годе помер, одна я теперь…

– Не грусти, – говорит ей Чтохочешь. – Помогу я тебе: слово даю. Скажи только, как отыскать ту ведьму – я с неё не только твою, я её собственную душу вытрясу!

– В лесу есть старое кладбище, – отвечает ему Елена. – Там и живет колдунья. Только сказывали, найти её можно только в полночь, когда полнолуние – во всякое другое время её жилище от глаза скрыто. Сегодня как раз будет такая ночь. Да только не ходи туда – не вернёшься.
– Вернусь! – говорит Чтохочешь. – И душу твою верну.
И пошёл он ночью в тёмный лес. Под луной тропинка стелется – еле видимая, а кругом тьма да ужас. Однако крепится: дал слово – держи! Долго он так шёл, пока не дошёл до кладбища: кресты покосившиеся видно да могилы старые. А посредь могил стоит изба: ни дать ни взять ведьмино жилище. Поддёрнул он штаны повыше, чтоб не слетели со страху, пощупал в мешке острый топор, что с собой взял, да и шагнул к избушке.

Тут потемнело у него в глазах, налетел откуда ни возьмись ветер. И заговорил с ним этот ветер вроде как человечьим голосом.

– Зачем пожаловал, незваный гость?

А он и ответить не может: рот весь ветром забит, как ватой.

– Разговор есть! – еле вымолвил.

Засмеялся ветер, закружил его, в воздух поднял. И так начал крутить-вертеть, что потерял он не только топор, но и штаны – остался в одной рубахе. Тут его ветер спеленал, как младенца, и занёс в избушку – на лавку. Сидит, пошевелиться не может, а напротив старуха стоит: нос крючком, горбатая. Глазами посверкивает, рассматривает его с любопытством.

– Откуда взялся такой?

– С деревни я, – отвечает. – Пришел за душой, которую ты забрала у девушки Елены.

– Смелый ты, – говорит она. – А может просто глупый. Не боишься, что съем тебя?

– Боюсь, – отвечает он. – Но делать-то нечего – слово дал.

Засмеялась старуха и спрашивает:

– А звать тебя как?

– Чтохочешь.

– Точно дурак. Хочу знать, как тебя кличут.

А он:

– Чтохочешь.

Рассвирепела ведьма, за клюку ухватилась, но тут взглянула на него, поняла наконец – и давай смеяться:

– Эк тебя угораздило, парень! Пожалуй не стоит такого есть: от такого дурака ещё расстройство какое в желудке заработаю… Пожалуй, дам тебе шанс: вот тебе мешочек, а в нём перья от чёрной курицы. Сожжёшь их в печи, а пеплом дунешь на свою Елену: тут и вернётся к ней душа.

Почувствовал тут Чтохочешь, что свободен от ветра. Схватил мешок – и драпать.

– Постой! – кричит ему ведьма. – Пока несёшь, нельзя оглядываться и кричать, а то свою душу потеряешь!

Не услышал он её – так побежал, что только пятки засверкали. Отсмеялась ведьма над дураком и давай колдовать. Наколдовала такой морок, что кажется, будто волки в лесу воют со всех сторон, да сучьями трещат. Но только бежит Чтохочешь так, что не слышит ничего: быстрее ветра летит.

Давай тогда ведьма тропинку ему путать: чтоб петляла как змея, да заставила назад вернуться, заблудиться.

Но Чтохочешь все нипочем: летит он, дороги не разбирая, только зверьё всё распугал: сейчас уже из леса выскочит.

Задумалась ведьма: что делать? Навела морок, будто деревня вся огнем горит. А дом Елены весь прямо так и полыхает, будто занялся раньше других. Одно не учла: не смотрит никуда Чтохочешь: только под ноги, чтобы в яму какую не свалиться – не видит ничего. А как к дому ближе подбежал – морок-то и пропал.

Посмотрела на это ведьма, да и плюнула: потом как-нибудь разберусь с придурком. Были у неё в эту ночь дела и поважнее. Жалко, правда, было Еленину душу – хранила она её для какого-то особого колдовства – да что уж тут поделаешь – сама отдала, за язык не тянули…

В общем гладко все прошло: везучим оказался Чтохочешь. Раз в жизни…

Забежал он в дом, да и сжёг перья – как учила колдунья. Взял пепел от них в ладошку и к-а-а-к дунет Елене в лицо!

Елена от неожиданности чихнула и давай смеяться-хохотать! Смеётся, смеётся – прям до слёз, все никак остановиться не может. Чтохочешь поначалу вместе с ней смеялся – да потом устал, а она всё никак не успокоится – аж за живот держится.

– Что с тобой, Еленушка? – Спрашивает он её. – Отчего тебе так смешно?
– Ой не могу, – отвечает та сквозь слезы, – больно уж имя у тебя смешное!

Сказка про морковку

Вы когда-нибудь видели много моркови? Не просто много, а ОЧЕНЬ МНОГО? А я видел!

Стоишь, а там куда ни глянь, всюду морковь. Море моркови, океан моркови. Целые морковные джунгли. Наверное, если всю её выкопать, получится сто тысяч тонн морковок. Или даже миллион тонн. Наверное, из неё можно построить целый дворец и объявить себя Морковным Императором…

Один совсем небольшой морковёнок, живущий в этих джунглях, на вид совсем такой же, как и все другие морковята, очень хотел почему-то какой-то совсем необычной судьбы. Ну что, думал он, будет со всеми этими моими соседями-морковками? Наверное, их вырвут и съедят. Или, например, они размножатся и сгниют – если их никто не вырвет. А он, морковёныш, хотел чего-нибудь особенного. Правда, ничего для этого конкретного сделать он не мог: только молча молился он об этом своему Морковьему Богу.

Однако иногда так бывает, что для того, чтобы сбылась самая-самая заветная мечта нужно совсем немного, может быть даже самую малость. Нужно очень этого захотеть. Морковёнку повезло: его действительно ждала совершенно необычная судьба. Зимой, когда намело много снега, он стал носом у огромного пузатого снеговика. Красным и красивым. Глядя на этот нос, все прохожие улыбались, а морковёнок тихо радовался…

…А в городе Рязани жил мужик с усами. Такими длинными, что был похож на таракана. Звали мужика Иваном.

Была у Ивана мечта в жизни: хотел он в Австралию. Вот так вот, понимаете, жил-поживал и вдруг однажды понял: без Австралии – не жизнь. А был он мужик решительный: долго не раздумывал – собрал пожитки, деньги какие были, и двинулся из Рязани в края чужедальные.

Долго шёл: прошёл Урал, потом Сибирь, к весне добрался до Тихого океана. Тут остановился: по океану-то ведь не пойдешь. Спрашивает людей: как, мол, через океан? А ему говорят: чтобы через океан, нужно волшебный документ – «Загранпаспорт» называется, а ещё нужно много денег. Пригорюнился мужик: «Загранпаспорта» у него не было, да и деньги все повышли. Как быть?

Один дядька ему и говорит: а ты в матросы пойди на какой-нибудь корабль – корабли тут у нас везде плавают, глядишь и попадёшь в свою Австралию. Обрадовался мужик и пошёл в большой город на холмах, который называется Владивосток. В этом городе есть большой порт, а в нём – много кораблей. Подошел он к одному, что ему приглянулся, и спрашивает, не нужен ли им матрос. А его спрашивают в ответ:

– А чего делать умеешь?

– Могу палубу драить.

– А ещё чего?

– Могу и не драить.

Засмеялись они и говорят:

– Свой человек, возьмём его в матросы.

Так взяли его в матросы на корабль. Одна беда только: ни в какую Австралию этот корабль не собирался: всё больше рыбу у японцев тибрить.

Вы спросите, что такое «рыбу у японцев тибрить»? Я вам отвечу, потому что случайно знаю. Это морское такое выражение, которое означает немного не то, что кажется вначале. Вы, наверное, думаете, что этот корабль заплывает в воды Японии и там рыбу ловит – ихнюю, японскую? А вот и нет. Он – как бы это выразиться? – тибрит стибренное! Ещё непонятнее стало? А я вам объясню! Это наоборот японцы рыбу тибрят: свою всю повыловили, вот чужую и тибрят, а этот корабль тибрит её у японцев. Так понятнее? Непонятнее? Ну, точнее не знаю.

Знаю только, что так долго Иван эту рыбу у японцев тибрил, что его (за его усы) решили уже боцманом сделать. Но тут Иван вспомнил про Австралию. Проснулся поутру и думает: буду теперь всю жизнь у японцев рыбу тибрить и не увижу Австралии… Отвязал он шлюпку корабельную и поплыл по океану.

День плывет, два. Неделю плывет. Кончилась у него еда, кончилась вода. Чайки ехидные кружат: клюнуть норовят. В общем, грустно всё. Вдруг видит: остров.

Высаживается и удивляется: кругом бананы и кокосы на пальмах: просто джунгли какие-то. Ну, он довольный: попил, поел и спать завалился.

Когда проснулся, видит: корабль плывет. Он забрался на пальму, снял с себя рубаху и стал ей махать. Увидели его с корабля, подплыли поближе и кричат:

– Ты чего сбежал? Пошли дальше у японцев рыбу тибрить!
Ну, он и пошел. Что ему было делать?
Дальше про Ивана я не знаю ничего. Думаю, он и сейчас плывет в свою Австралию. Однако знаю то, что приключилось на острове, чего сам Иван вовсе и не знает. Когда он, сидя на пальме, махал своей рубашкой, из неё выпало ма-а-а-ахонькое семечко, невесть как туда попавшее. Семечко было морковным. Оно выросло и дало новые семечки, которые тоже выросли. Понравилось им тут расти. А так как на острове совсем не было грызунов, то через много лет не стало тут ни пальм, ни джунглей: одна только морковка. Целый Морковий остров. А среди всей этой тьмы моркови был один маленький морковыш, который очень хотел необычной судьбы…

Вы спросите, как он попал туда, где снег, и стал носом у снежной бабы? А все очень просто: это я его туда привёз.

Сказка про муравейчика

В космосе совсем темно, только звездочки сияют. И вот одна из них начинает сиять ярче и приближаться. Становится видно, что это шарик, и шарик этот – планета. Она становится больше и больше. Видны уже моря и материки. Один из материков приближается: видно зелёное пятно леса. Потом видно деревья. Потом одно разлапистое дерево. Потом муравейник под этим деревом. И наконец, видно одного Муравейчика.

Муравейчик управляет трамвайчиком, к которому прицеплены вагончики, и он ездит по тоннелям. В вагончики муравьи грузят всякие веточки, а Муравейчик их возит по всему муравейнику.

Муравейчик совсем старый, седенький. Усики у него совсем беленькие и опущены вниз. А рядом с ним сидит Муравьюнчик: чёрненький такой, совсем молодой и бодрый. Старый Муравейчик учит молодого Муравьюнчика, как нужно управлять трамвайчиком, чтобы не давить муравьев и не сталкиваться с другими трамвайчиками.

Молодой Муравьюнчик удивляется:

– Сколько ездим, а я не помню, чтобы дорога хотя бы раз была знакомой. Мне кажется, что мы каждый раз едем по какой-то новой дороге.

Муравейчик ему отвечает:

– Дороги не бывают новыми и старыми. Дорога – она одна, и она бесконечна.

– Подожди, а разве у тебя нет уютной норки, в которой ты живешь, разве не возвращаешься ты в неё по ночам?

– Нет, – отвечает ему Муравейчик, – зачем мне норка, когда у меня есть такой замечательный трамвайчик? Я всегда в нём и всегда со мной моя дорога. Это и есть мой дом, и он лучше всякой норки.

Удивился Муравьюнчик, но больше спрашивать ни о чем не стал. Вскоре всё стало совсем иначе: в трамвайчик пожаловал Большой Трамвайный Начальник. Он позвал к себе Муравейчика и вручил ему Большую Трамвайную Медаль – за доблестный многолетний труд на благо муравейника. А кроме медали вручил ему веточку, которая отпирает уютную норку. Он сказал Муравейчику, что он уже стар для того, чтобы управлять трамвайчиком, и теперь должен пойти на пенсию и жить в уютной норке.

Муравейчик заплакал: больше всего на свете он хотел остаться в своем трамвайчике и совсем не хотел в норку. Но Начальник объяснил ему, что он уже старый: может отдавить кому-нибудь лапку. И пришлось Муравейчику согласиться: и глаза у него уже не те, и лапки по ночам болят… Муравьюнчику было очень жалко смотреть, как плачет Муравейчик, но он ничего не мог поделать. Он только пообещал, что обязательно заглянет к нему в норку.

И вот остался Муравьюнчик в трамвайчике главным. Поначалу это ему очень понравилось: дёргает за рычажки, свистит, когда встречается с другими трамвайчиками… Вдруг понимает, что дорога-то у него всё время одна и та же: тут грузит, туда отвозит. Потом снова: тут грузит, туда отвозит…

Наверное, – подумал Муравьюнчик, – у старого Муравейчика есть какой-то секрет – и поэтому дорога вместе с ним всегда кажется новой, а без него – одной и той же. Подумал он и заглянул к нему в норку – спросить об этом.

Заглянул и видит: совсем неуютная норка у Муравейчика. Просто норка, в которой он лежит совсем-совсем грустный. Посмотрел на него Муравьюнчик, принёс ему вкусных личинок, подгрёб чистых листиков… Муравейчик этому почему-то совсем не обрадовался. Поднял только свои грустные глаза…

И тут понял Муравьюнчик, что ему нужно сделать: он поднял Муравейчика на руки (он показался ему совсем легким) и отнёс в трамвайчик. Когда трамвайчик тронулся, Муравейчик ожил и повеселел. Даже съел две личинки.

Трамвайчик переходил из одного тоннеля в другой, пока не выбрался из муравейника. Пыхтя, он покатился туда, где нет Больших Трамвайных Начальников, и где никто не сможет отправить Муравейчика на пенсию. Туда, где дорога – всегда новая. Туда, где совсем темно, и только звёздочки сияют…

Про черную-черную работу и Про белую-белую работу

Сказка про черную-черную работу

Черная-черная работа… так и хочется сказать: «живёт в чёрном-чёрном лесу», но если я так скажу, это будет неправда. Вернее, не совсем правда: потому что в чёрном-чёрном лесу она тоже живет, но не только там – ареал её обитания настолько широк, что я затрудняюсь даже сказать, где же не живет эта вредная старуха.

Кстати, насчет её внешнего облика: ясен пень, она – старуха, потому что живёт уже столько лет, что и сама даже не помнит сколько. И помирать, заметьте, не собирается: это очень бойкая и очень живая старушенция. Отличительные её черты: очень любит маскироваться и чрезвычайно редко появляется в своем истинном облике. Почему? А потому что истинный её облик настолько отталкивающий, что всякий, кто её увидит, сразу бежит куда подальше. Кроме, разве, тех бедолаг, кому и бежать-то некуда…

Обычно она маскируется под вполне симпатичную на первый взгляд тётеньку, которая мило вам улыбается. Например, подходит к вам такая вот тётенька и говорит:

– Да, я хорошая и легкая. И совсем не чёрная-чёрная. Напротив: в душе я розовая и пушистая. Особенно вот здесь, где у меня симпатичный хвостик.

Не верьте ей на слово. Лучше всего, если вы лично потрогаете этот хвостик, дабы убедиться, что он мягкий и пушистый, а не здоровенный и жесткий, как у крокодила. Потому как, если вовремя не проверите, то она может запросто вас слопать – ещё до первой зарплаты! И усё: поминай как звали!

А еще она иногда маскируется под милую девушку. Нежно так подкрадывается и шепчет в ушко:

– Я такая интересная!

Главное: не верьте ей на слово! Уж поверьте моему опыту – знаю я этих интересных девушек…

Иногда тётенька бывает другой. Такая прямо подходит, и говорит прямо:

– Да, я тяжёлая! Иногда даже чёрная! Но зато я очень богатая и не жадная. Хватай меня прямо сейчас, а то уйду – потом будешь искать, жалеть, да больше такую, как я, не найдешь!

Прямолинейность я лично уважаю. Но не путайте прямолинейность с искренностью. Она может оказаться куда чернее и куда беднее, чем вам хочется.

Теперь ещё о некоторых особенностях этой старухи. Во-первых, она не только не спит никогда, но даже и не дремлет, потому как на старости лет у нее хроническая бессонница. Другая особенность: делает вид, что это вы её ищете, а она от вас бегает, да ещё и смотрит с презрением. Это неправда! На самом деле найти её – раз плюнуть, а часто это не вы её, а она бегает, вас ищет. Иногда очень трудно спрятаться…

А главная её особенность в том, что она не просто живуча и приставуча, но бессмертна и неискоренима, как сорняк: даже если вы гоните её в дверь, она тут же лезет в окно или в трубу. Причем у неё, гадины такой, самое большое самомнение в мире – тысячей других ртов она кричит вам: «Я абсолютно необходима! Без меня вы не проживете! Это я вас, гадов, кормлю!»… и всё такое прочее на разные лады.

Бороться с ней очень трудно, но возможно.

Способ первый: закрыть глаза и уши (а лучше чем-нибудь заткнуть или даже залить) и совершенно не обращать на неё внимания. Она будет бегать, пихаться и щипаться, будет – наверняка будет! – придумывать ещё какие-нибудь хитроумные способы до вас достучаться, но вы должны упорно её игнорировать – только тогда есть шанс, что она оставит вас в покое.

Способ второй: найти белую-белую работу, и тогда чёрная-чёрная сама отстанет. Но это уже другая сказка…

Сказка про белую-белую работу

Белая-белая работа – зверь редкий и диковинный, а потому очень пугливый и от всех прячется. А потому найти её очень-очень сложно. Но я как раз, совершенно случайно, знаю пару способов её отыскать. Я не жадный, поэтому про эти способы расскажу всё, что знаю.

Способ первый: берёшь и хватаешь за хвост чёрную-чёрную работу (вот это как раз совсем несложно – см. «Сказку про чёрную-чёрную работу»). Так вот, хватаешь её крепко-крепко за жёсткий крокодиловый хвост и начинаешь делать с ней всякие непристойности и извращения. Например, такой рецепт: кидаешь её в чан с 10 %-ным раствором соляной кислоты. (Обязательно такая пропорция! Если переборщишь с раствором, сдохнуть не сдохнет, потому как сильно живуча, но укусит так, что мало не покажется! А если раствор сделаешь слишком слабым – ничуть не изменится, потому как шкура у неё исключительно крепкая и дублёная.) В этом растворе доводишь её до кипения, солишь, перчишь, специи – по вкусу и варишь так долго, пока она не поменяет цвет с чёрного-чёрного до хотя бы просто чёрного – и так до тех пор, пока она не станет приемлемого для вас оттенка. Примечание: в случае неудачи гоните её палкой до тех пор, пока не убежит, ловите другую чёрную-чёрную работу и начинайте всё сначала. Иногда, у продвинутых экспериментаторов, чёрная-чёрная работа не просто становится приемлемого оттенка, но и приобретает белый-белый цвет. Но тогда, как правило, надо долго экспериментировать.

Способ второй. Послать куда подальше чёрную-чёрную работу, чтоб не мешалась под ногами, и хорошенько поискать у себя в карманах: не завалялось ли где ма-а-ленькое такое белое семечко. Если в карманах не нашли, то надо заглянуть глубже в себя: в мозги или ещё куда, там оно обязательно отыщется, если хорошо искать. Нет, это ещё не белая-белая работа, но это семечко, если его вырастить, станет большим и ветвистым белым-белым деревом, где очень любят жить белые-белые работы. Белая-белая работа, как только видит такое дерево, так сразу туда летит и смотрит: нельзя ли там поселиться? Но тут я должен предупредить честно: во-первых, дерево это, как правило, очень медленно растет, и за ним нужно постоянно ухаживать, чтоб оно не завяло, причем на маленькое деревце белая-белая работа никогда не прилетит: будет ждать, когда оно вырастет приличных размеров. А вот чёрная-чёрная работа таких деревьев терпеть не может: как только видит хотя бы росточек, так тут же стремится его растоптать. Поэтому за деревом этим нужно не только ежедневно ухаживать, но и прятать и охранять его от чёрных-чёрных работ. А во-вторых, даже если и прилетит на ваше дерево белая-белая работа, то она поначалу может вам показаться совсем маленькой и бледненькой, почти прозрачной. А это всё потому, что она очень долго бегала, скиталась, иногда жила в совсем недостойных для неё условиях, иногда её пытались поймать чужие совсем не белые-белые руки. Потому она такая вся хиленькая, больная и бедная: за ней нужно ухаживать ещё внимательнее, чем за своим деревом – холить её, лелеять, кормить с ложечки, тогда, глядишь, и поздоровеет и станет по настоящему белой-белой.

Зато, говорят, она приносит счастье.

Пьяный мыф

– …и убьешь отца своего и возляжешь на ложе любви со своей матерью!

Плутарх видел издалека, как Оракул приказал бледному юноше убираться, и тот выбежал вон, шатаясь как пьяный, и эти последние его слова слышал отчётливо.

Вечером, когда они сидели у костра, ели жареное мясо и проводили обязательную ежевечернюю рефлексию, он решился спросить:

– Зачем ты с ним так… круто?

Тот пожал плечами:

– Иногда нужно делать такие вот «крутые», как ты выражаешься, вещи. Для упрочения авторитета. Они показывают народу, что Оракул никому не подчиняется, что он только вестник богов. А боги, как известно, жестоки и непредсказуемы.

– Но ведь не сбудется!

– Не важно. Я даже не удивлюсь, если всё сбудется именно так, как я предсказал.

– Ты ошибаешься.

– Я ошибаюсь постоянно, и в то же время никогда не ошибаюсь. Поработаешь с моё – поймёшь тогда.

…На утренней лекции Оракул был концептуален как никогда:

– Любое предсказание есть не что иное, как знание стратегии поведения индивидов, желающих получить предсказание богов. Вы представляете, что данный индивид, к примеру, шахматная фигура. После короткого разговора уже ясно: этот – ладья, этот – король, конь или слон. Из расчета стратегии делаете свое предсказание. А погрешности исправляют боги и… сами эти индивиды. Их вера помогает им исполнить любое предсказание, даже то, которое на первый взгляд кажется абсолютно бредовым. Более того – чем абсурднее на первый взгляд предсказание, тем более упрочается авторитет Оракула. Запомните это!

Мы, выражаясь современным языком, программисты этого бытия: видим начинку того, что всем прочим кажется уже готовой картинкой.
И – главное: боги на нашей стороне. Никогда не забывайте об этом!
Неожиданно голос Оракула прервался, и голова Плутарха опустилась на руки и тонкая струйка слюны потекла из уголка рта.

Он увидел, как в помещение, где Оракул обычно встречается с посетителями, входят два бородатых мужчины. На лицах их блуждают недобрые улыбки, глаза горят огнем. Один из них выходит вперед и хватает мощной волосатой рукой Оракула за горло, смотрим ему прямо в глаза и спрашивает:

– Что предсказали тебе боги о нашем визите, старец?

Зрачки глаз Оракула расширились от страха, он силится что-то произнести, но из горла вырывается лишь слабый хрип.
Бородач презрительно кривится, и в следующую секунду в другой его руке появляется кинжал. Им он неторопливо перерезает старцу горло – от уха до уха. Некоторое время наблюдает, как тот, хрипя, корчится у его ног, а потом немного отступает назад, чтобы не испачкаться кровью, заливающей пол. Потом смачно плюёт в его сторону и поворачивается к напарнику, который уже деловито обшаривает комнату…
– … с тобой всё в порядке?

Плутарх видит прямо над собой немного размытое лицо Оракула. Он ощущает, что лежит на кушетке.

– Нормально, – отвечает он. – Голова закружилась. Наверное, от жары. Не привык ещё…

Оракул ещё некоторое время задерживается возле него, внимательно осматривая лицо. Двумя пальцами берет его за веко и осматривает глазное яблоко.

– Такое бывает у новичков. Зайди к медикам на всякий случай.
Плутарх послушно кивает: он на самом деле чувствует необычную слабость. С трудом поднявшись на неокрепших ещё ногах, он плетётся к выходу из храма: действительно нужно зайти к медикам – здешний климат не очень-то благоприятствует доброму здоровью.
…Уже в отдалении от храма, на окраине Фив, он едва не столкнулся с двумя мужчинами, идущими навстречу. Пришлось прижаться к стене, чтобы посторониться. Оба мужчины были широкоплечи и бородаты. Решительной поступью они направлялись к храму, который он только что покинул.

Любовь девушки и моря

Этой красивой легенде уже очень много лет. Но она не стареет и не тускнеет, потому что по-настоящему красивые легенды бессмертны.

Жила на берегу моря, в рыбацкой деревне Синева, девочка по имени Марина. Отец её был рыбаком, как и все мужчины в их деревне, а матери и вовсе не было: она умерла давно, когда Марина была совсем ещё маленькой девочкой.

Отец дочку очень любил, всегда с ней играл, когда бывал дома, мастерил ей из дерева игрушки. Одна беда: рыбаку, чтобы прокормиться, нужно было постоянно бывать в море, а не сидеть дома, даже если у рыбака очень маленькая дочка.

И решил рыбак жениться во второй раз. Был он мужчина еще не старый, а в средних годах. Рыбак он был неплохой, скорее даже удачливый, и слыл рачительным хозяином, потому с этим не должно было возникнуть большой проблемы. По традиции жён рыбаки из деревни Синева выбирали из других деревень: либо из Глазурной, что находилась к западу вдоль побережья, либо из Ракушечной, что находилась к востоку. Либо, на крайний случай, – из Речной, что была расположена к северу – не у морского берега, а возле небольшой речушки, которая и сегодня течёт с горных склонов.

Рыбак съездил за невестой сначала в Глазурную, потом в Ракушечную, но не нашёл того, кто бы ему глянулся: незамужние девки казались ему слишком молодыми, вдовы и старые девы – сварливыми и злыми… А вот в деревушке Речной подыскал он себе то, что нужно: женщину уже не молодую, но работящую и видную собой. Там у них, в Речной, с мужиками всегда было туговато, так что и справные бабы иногда в одиночестве век проживали. Звали ее Кабалой. Не КАбалой, как можно подумать при написании, а КабАлой.

Нарадоваться не мог рыбак на новую жену: в постели ласкова, в хозяйстве расторопна, на кухне – просто бог. Одна беда, и та понятная: никогда Кабала не видала моря и потому очень его боялась. Ну, да это грех небольшой: зачем бабе море, ей все равно дома сидеть?

Вторая особенность Кабалы выяснилась не сразу: Марину, эту светловолосую девочку-ангелочка, любили в деревне все, поэтому и подумать было невозможно, что она не понравится Кабале. Поначалу так и казалось: разговаривала мачеха с ней ласково, кормила вкусно, спать укладывала мягко и вовремя… Что ещё ребенку надо? Но оказалось, что женщина очень хочет иметь собственных детей, но не может, и поэтому она начала на девчонке вымещать свою злобу. Как только рыбак уходил в море, она заставляла девочку выполнять по дому самую тяжёлую и грязную работу, а за малейшую оплошность – била.

Почему не заступился за неё рыбак? Долгое время он вообще ни о чём не догадывался. Видел, конечно, что у дочки глаза грустные, но на этом – всё. Марина никогда не жаловалась отцу на мачеху, считая, что должно быть у того своё семейное счастье. Соседи, правда, говорили ему об этом, да он им не поверил…

Между тем жить Марине становилось всё труднее и труднее: мачеха уже стала бить её и без всяких провинностей – просто за то, что она есть на белом свете. Но вскоре девочка научилась избегать побоев: провожая отца, она снимала платьице и заплывала далеко в море, провожая его лодку, а после, вместо того, чтобы возвращаться, плавала и купалась без устали, долгими часами. А Кабала, как мы уже говорили, море не любила, даже и боялась его, а поэтому ей не оставалось ничего другого, как бесноваться на берегу.

А Марина, когда подросла, стала в той же степени рыбой, сколь и девушкой: она так полюбила море, так сроднилась с ним, что уже могла плавать в нём почти бесконечно. Море отвечало ей взаимностью: и дня не проходило, чтоб оно не подарило Марине чудную раковину, диковинную рыбу или красиво обкатанный камушек.

Между тем рыбак, так сильно любивший свою дочь, конечно, заметил эту её особенность. Соседи вновь рассказали ему о поведении жены, и он однажды, заплыв за мыс, вернулся домой пешком и увидел, как его любимая жена с берега клянёт его дочь и как обещает расправиться с ней. И тогда он сказал жене:

– Мне говорили, что ты дурная и завистливая женщина. Но я не верил, пока не убедился в этом собственными глазами. Собирай в доме всё, что считаешь своим, и уходи от меня назад в свою деревню!

Видя гнев мужа, женщина побледнела и стала клясться, что исправится, что будет такой же хорошей матерью его дочке, какой хорошей женой была ему самому. Но рыбак был непреклонен. Он ушёл назад к своей лодке и сказал ей:

– Чтоб к моему приходу всё было собрано. Я сам тебя отвезу туда, откуда взял!

И оставил её одну, всю в слезах, а сам вышел в море.

А к вечеру разгулялась невиданная буря, и несколько лодок потонуло. И была среди этих лодок лодка нашего рыбака.

В деревне никто не слышал, как прогонял рыбак свою жену, поэтому она осталась в доме за главную. И став вдовой, ещё больше возненавидела приёмную дочь. Она знала, что ей придется дать девушке приданое, чтобы та вышла замуж. Но ей было жаль нажитого добра: поэтому она начала среди приезжих женихов распространять слухи, что её дочь – не человек, а рыба морская, что она по ночам уходит в море и там совокупляется с дельфинами и другими чудовищами. А со временем она поклялась себе погубить девушку.

Между тем Марина, для которой родной дом стал теперь совсем не родным, всё чаще и всё дальше стала уплывать в морские просторы. Когда она узнала о гибели отца, то три дня и три ночи плавала в море в поисках рыбака: ругала и била руками волны, его поглотившие, но всё напрасно. И тогда она сказала себе: «Это не море виновато в его гибели – это буря виновата» и простила море, и полюбила его ещё сильнее, жалея его за то, что бывают у него минуты буйного помешательства. А оно, в благодарность, стало ей дарить уже не камешки и ракушки, а настоящие жемчужины. И если б знала девушка им цену, то могла бы стать самой богатой невестой во всей округе. Но девушка эта была как дитя, и не нужно ей было богатств земных. Отныне всё: и пищу, и кров ей дарили морские волны. И всё реже она выходила на берег, и всё реже видели её жители деревни.

И вот однажды вышла она из пенных волн, пошла в родную деревню и стала прощаться со всеми людьми такими словами:

– Нашла я себе суженого, но не здесь, а в далях морских, и решила уйти к нему навсегда. А с вами, дорогие мои, хочу попрощаться, потому что очень сильно люблю вас и буду по вам скучать.

И все принимали её слова, хотя и удивлялись очень сильно.

И только Кабала стала кричать:

– Она ведьма, она всех нас погубит!

Но люди в деревне Синева были добрые, они не поддержали злую женщину. А когда девушка исчезла навсегда в синих волнах, были за это вознаграждены: никогда отныне ни один рыбак из этой деревни не пропадал в морской пучине, и всегда они возвращались с самым лучшим уловом на побережье. А временами рыбаки утверждали, что видели в пенных бурунах прекрасную девушку-русалку. Марину.

Что же касается Кабалы, то та жила долго, но несчастливо: мужчины её обходили стороной, женщины – презирали, и она жила жалкими крохами от чужих столов. И больше всего на свете она боялась моря, которое всё норовило ужалить её ноги, стоило ей подойти к берегу.

Легенда о Черном альпинисте

1

«…10 июля, около десяти часов вечера, его видели около остановки автобуса № 3 на улице Хохрякова, лежащего с пробитой головой. Кто-то из прохожих вызвал «Скорую». Врач по фамилии Миронова перевязала Василию Харитоновичу голову, машина уехала…

Он поднялся с колен, но тут же упал, ударился головой об асфальт. Слетел кое-как замотанный бинт, опять стала хлестать кровь из раны. Повторный вызов на «Скорой» принять отказались, вызвали милицию. Подъехавшая машина ППС (номер 20–2 °CВХ), снова вызвала «Скорую», сами везти человека в больницу побоялись: «У нас недавно один в машине умер, шофера посадили. А у меня жена, дети…».

А несчастный сидел в луже собственной крови, промокший до нитки от дождя, дрожащий от холода и только повторял: «Что же, меня уже лечить не надо?».

Наконец-то «Скорая помощь» (32–72 СВХ) взяла старика, успокоились прохожие, которые пытались чем-то помочь. Утром оказалось, что больного доставили в травмпункт на улице Московской, 2, наложили швы и… отправили с Богом. В час ночи врач Мукорин видел Василия Харитоновича последним…

Вся беда в том, что из-за травмы Василий Харитонович не помнил, в каком городе он сейчас находится, и что с ним произошло. Видимо, врачи не заметили (или не успели заметить) этой реакции. Адрес его удалось выяснить: соседи сообщили, что «одинокого старичка дядю Васю они не видели уже несколько дней», чего раньше с этим интеллигентным, непьющим человеком не случалось.

Заявление от имени редакции о розыске в милиции не приняли – это могут сделать только родственники. А где они?».

Это – из сегодня вышедшей статьи под моей фамилией в газете «На смену!», которую дописывала Лялька. Позавчера вечером мы с ней едва-едва уговорили «Скорую» увезти с остановки бедного старика, а сегодня – гляди ж ты – опять пропал. И это я узнаю из своей собственной статьи!

Лицо Ляльки, обычно такое наивно-детское, сейчас стало очень жёстким:

– Я обзваниваю больницы. Ты – морги. Ок?
– Ок, – вздыхаю я.
Через полчаса сообщаю:

– Есть похожий труп. Поедем? – в моем голосе сомнение. Ехать в морг мне, конечно же, не хочется.
– Едем! – отвечает она решительно.
В морге 40-й больницы мы на вахте предъявляем удостоверения, сообщаем имя и адрес старика, которого ищем (все данные у Ляльки в блокнотике), после чего какой-то молодой парень ведёт нас в «холодильник». Меня мутит, Ляльку, по-моему, тоже, но мы крепимся.

– Он? – спрашивает студент, указывая на тело, лежащее на железной каталке.
– Он! – выдыхаем мы почти одновременно.
– Родственники? – спрашивает студент.

Мы вновь сбивчиво объясняем, что мы из газеты, и совсем не родственники, а случайные знакомые этого несчастного старика.

– Но у вас ведь есть его адрес?

Мы киваем: да, есть.

– Сходите туда и сообщите родственникам, – говорит он.

Мы снова киваем. Я лично готов уже на что угодно, лишь бы уйти из этого места.

Уже прощаясь, студент протягивает мне руку со словами:

– Молодцы, что приехали. Он же без документов, у нас проходил как неизвестный.

– Как без документов? – ахает Лялька. – У него был паспорт, я сама видела на остановке.

– Был да сплыл, – вздыхает студент. – Только вот это…

Он показывает на серый потрепанный блокнот.

– Можно взглянуть? – спрашиваю я.
– Да забирай, – отвечает тот великодушно. – Мне-то он зачем? Отдай родственникам.
…Мы так долго стучали в обитую клеёнкой дверь коммунальной квартиры, что выглянули соседи.

– Василий Харитонович здесь жил?

– Дядь Вася что ли? – спросила выглядывающая в щель тетка в бигудях из соседней комнаты.

– Ну да!

– Здесь, а что?

– Он умер. В морге сейчас. У него есть родственники?

Лицо тётки почему-то просияло:

– Нет у него родственников!

И куда-то внутрь комнаты:

– Слышь, Васька-то копыта кинул! Надо заяву писать на расширение, у нас семья больше всех!
…В общем, пришлось нам снова звонить в морг, потом в милицию, потом… К концу этого дня мы с Лялькой были совершенно измотаны.
А о блокноте я позабыл: так он и лежал в сумке, пока я на него не наткнулся – недели через две…

– Чего с ним делать-то? – спросил я у Ляльки.

– Читать, – сказала она решительно. – Будем считать, что это наш боевой трофей.

И мы стали читать.

2
«Жизнь моя окончена. И дело даже не в том, что здоровье мое подорвано, волосы седы, а морщины делают меня лет на двадцать старше реального возраста. И даже не в том, что я почти не получаю никаких денег – мне они, собственно, уже и не нужны… Физически я всё еще жив, но моя душа умерла. Я знаю место и время её смерти: это произошло на Памире, в районе Чертова плато, двадцать пять лет назад. Сейчас, незадолго до смерти моего тела, я хочу рассказать здесь эту историю.
В Политехническом институте, где я учился, был кружок альпинистов. Очень славные, весёлые ребята, которые любили горы. Я был одним из них. Кроме меня из нашей учебной группы было ещё двое альпинистов: Анечка – любовь всей моей жизни, и Димка – мой лучший друг.

В институте нас с первого курса звали «неразлучной троицей», и понятно почему: мы всегда были вместе. Жили в одном общежитии, вместе зубрили сопромат и историю КПСС, вместе ходили в горы… Собственно, идея пойти в горы принадлежала Анечке, а мы с Димкой всего лишь поддержали. Анечка была иголкой, за которой мы с Димкой тянулись ниточкой все наши учебные годы. Конечно – что уж тут скрывать – мы оба были в неё влюблены ещё с первого курса. Ну как, скажите, можно не влюбиться в этот вихрь жизнерадостной энергии, в эти голубые глаза, в этот нежный звенящий голосок?.. Наверняка стали бы мы с Димкой не друзьями, и даже не просто соперниками, а врагами – если бы Анечка дала одному из нас хоть малейший шанс. Как бы не так! Мы для неё были друзья – не больше и не меньше. Ей льстила, наверное, наша безусловная ей преданность, но вопросы любви в нашей компании просто НЕ ОБСУЖДАЛИСЬ. Как-то она нам об этом сказала, и всё на этом – как отрезала. Уж что-что, а характер у этой девушки был железный. Что, впрочем, быстро подтвердили наши альпинистские походы: нигде так, как в горах, не высвечивается характер. Анечка была весела даже тогда, когда другие – более сильные – падали духом. Подбодрить она умела не хуже, чем поставить на место…. А кроме того, через несколько лет она стала опытным альпинистом – у неё в жизни получалось всё, чего бы она ни захотела… Господи, а как она пела! Но не хочу… не буду об этом.

Пролетели пять лет нашей студенческой жизни, и все мы стали молодыми специалистами. Обычно к этому времени все женятся, заводят семьи, оставляют студенческих друзей. Но с нами троими ничего подобного не происходило: Анечка не выскочила замуж, хотя желающих было хоть отбавляй, а мы с Димкой так и не завели себе девушек, хотя тоже имели все шансы на это. Работали мы в разных организациях, но продолжали жить в одном городе, а на выходные – как правило, втроем – отправлялись на скалы: проводили ночь в палатке, а с понедельника начинали новую неделю, думая только о следующих выходных. А каждый отпуск выбирались в какую-нибудь настоящую экспедицию: сначала в компании, а затем, уверившись в своих силах – втроем, только втроем. Так продолжалось несколько лет.
А потом все кончилось.
То, что произошло, мне и сейчас очень тяжело вспоминать – и это, несмотря на то, что жизнь мне приготовила потрясения и потяжелее. Помню, был вечер поздней осени, когда зима уже не просто стучит в ворота, а по-хозяйски в них ломится. Ко мне в комнатку, где я жил, пришла в гости одна наша знакомая – бывшая однокурсница, с которой я был в приятельских отношениях. За стаканом чая она поинтересовалась невинно:

– Что ж ты в субботу – и дома, а? Обычно не застанешь тебя.

Я показал ей на мокрый снег, бьющий в стекло:

– Погодка-то гляди какая: хозяин собаку не выгонит. Вот мы и решили пропустить эти выходные…

– «Мы решили», – усмехнулась вдруг она как-то не по-доброму. – За тебя, Васька, давно уже всё решили, теленок ты этакий!

– Ты о чем? – не понял я.

– Да о том, что свадьба сегодня.

– Где свадьба? У кого свадьба?

– Димка с Анкой решили пожениться. И сегодня у них свадьба. А ты ведь даже не в курсе, да?

Я замотал головой как бык, которого только что от души хряснули обухом по лбу.

– Врёшь! Я бы знал!

– Я ж говорю – телёнок ты…

…Весь остаток дня я метался по своей комнате, как зверь в клетке. Все думал: пойти на эту свадьбу без приглашения или не пойти? Пересилил себя – не пошёл. Купил бутылку водки и – впервые в жизни – напился в одиночку.

Спустя неделю они позвали меня в выходные на скалы – как ни в чем не бывало. И я, тоже как всегда, согласился. А вечером, у костра, сказали по-простому: «Мы не хотели, чтоб на нашей свадьбе были какие-то инциденты».

Я к тому времени уже совладал с собой: сделал вид, что всё понимаю, что дружба наша выше всего этого, и заверил их, что ничуть не расстроен. И так ловко мне удалось сыграть это дружеское благодушие, что наша троица не распалась: по-прежнему мы проводили выходные на скалах и планировали отпуска на троих.
Сегодня самое то спросить у себя: планировал ли я тогда какое-то зло, какое-то преступление? Богом клянусь: мне было плохо, да, очень плохо, но ничего такого я не планировал. Всё произошло само собой.
Случилось это в отрожьях Тянь-Шаня, куда мы поехали втроём. Все трое знали: скорее всего, это последний наш совместный отпуск, некая дань старой традиции – не больше. Не было уже дружески-веселого, ровного к нам обоим отношения Анечки. Да и палатка теперь была не одна на троих, как в старые добрые времена, а две: одна – маленькая – моя, а вторая – их, семейная. Я-то думал, что за последний год, за бесчисленные поездки на выходные, я уже привык к этому разделению, но тут ощущение несправедливости происходящего нахлынуло на меня с новой силой…

В то утро мы начали восхождение на Чёртово плато (извините, но название я здесь изменил). Место безлюдное, глухое и малоизвестное, но очень красивое – мы его заприметили ещё несколько лет назад. Вся прелесть его – в том, какой открывается оттуда вид: словно горы расступаются для того, чтобы явить себя в первозданной красоте. Редкое место!

Сложность восхождения на это плато – почти детская: по уступам можно добраться без всякой страховки. У самой вершины, правда, с уступа можно рухнуть в почти бездонную пропасть, но при нашем-то опыте – это вещь почти нереальная. Мы оставили в лагере тяжелые рюкзаки и снаряжение, даже верёвки с собой не взяли: для нас прогулка на это плато была что-то вроде утренней разминки для красивых фотоснимков – не более…

Анечка шла первой, я за ней, Димка – замыкающим. Анечка скрылась за козырьком скалы и выбралась на плато, я уже слышал её радостные возгласы и щелканье фотоаппарата, когда услышал снизу сдавленный крик. Повернувшись, я увидел нечто невообразимое для профессионалов нашего класса (впрочем, именно профессионализм, а скорее бахвальство, нас и подвело – настоящие профессионалы взяли бы верёвки…): Димка, поскользнувшись на абсолютно ровном уступе (тут и ребенок бы не сплоховал), покатился по нему вниз и только чудом уцепился руками за самый его краешек, повиснув над пропастью. Я аккуратно приблизился (скала была мокрой от утренней росы), упал на живот и потянул ему руку. Такое бывало и раньше: каждый из альпинистов безоговорочно доверяет свою жизнь товарищу, но тут… я увидел его глаза, и что-то со мной произошло. Вместо того, чтобы профессиональным движением ухватить его за кисть и упереться ногой в скалу для равновесия, я вскочил и… наступил ботинком на его пальцы, ухватившиеся за камень.
Я в этот момент тоже балансировал на самом краю пропасти, но собственная жизнь меня совсем перестала волновать: я не видел ничего, кроме его глаз, кроме крика боли из его рта, кроме корчащихся под моим тяжелым ботинком пальцев… Длилось это секунду – не больше, а после этого Димка исчез. Исчез навсегда. Я сел, бесстрашно свесив ноги с этого бездонного обрыва, и заплакал. А потом… потом стал звать Анечку.
…Я видел её и раньше в экстремальных ситуациях: она всегда была холодно-собрана и действовала рационально. Но на этот раз с ней случилась истерика: она безумно кричала и все время находилась так близко к обрыву, что мне пришлось её удерживать силой. С огромным трудом мне удалось её уговорить вернуться в лагерь за верёвками и снаряжением.

В дороге она немного отошла, и спускаться в ущелье, куда упал Димка, мы уже стали без истерик. Одна беда: ущелье оказалось практически недоступным: его окружали отвесные скалы. Ко всему прочему, как это нередко бывает в горах, резко начала портиться погода: задул ветер, принесший снежную бурю.

По всем правилам мы должны были бы искать убежище, но Анечку, казалось, невозможно было остановить – она настаивала на спуске, который наверняка привёл бы к нашей гибели. Сначала я с ней соглашался, но затем, видя безнадежность этого предприятия, начал протестовать. Тогда у неё снова случилась истерика, на этот раз чуть не стоившая нам жизни: то ли от поднявшегося ветра, то ли от её безумных криков, но с горы начала спускаться лавина, только чудом не накрывшая нас.
От снегопада стало почти темно, хотя был ещё день. Ситуация становилась всё более опасной. И я решился: обняв её со всей силой, на какую был способен, буквально спеленав её этими объятиями, я начал убеждать её возвращаться в лагерь, который был расположен в удобном месте под скалой и не должен был быть занесен снегом. Она, неожиданно ставшая послушной, поплелась за мной, но как-то безвольно. Был, правда, момент, когда она вдруг бросилась назад, но я был настороже, схватил её…
…Три дня в полузанесенной снегом палатке мы пережидали бурю, а потом двинулись назад, в долину, и это был самый тяжёлый спуск в моей жизни: у Анечки поднялась температура, и она бредила, звала Диму и ругалась на меня такими словами, каких раньше я от неё никогда не слышал. Мне пришлось, отказавшись от большей части наших вещей, буквально тащить её на себе. И только ещё через трое суток, когда мы вышли к большому лагерю альпинистов, ожидавших улучшения погоды перед восхождением, я уверился: мы спасены. К тому времени она уже была почти безумна. Врач поставил ей диагноз – воспаление легких, и, как только позволила погода, был вызван вертолёт. Её увезли одну: я остался, чтобы возглавить поиски пропавшего друга. Честно, без утайки, я показал альпинистам уступ, с которого он упал в пропасть, и вместе с ними мы сумели-таки спуститься в эту бездну. Искали несколько дней, но тела так и не нашли.

Когда я вернулся домой, Анечка всё еще лежала в больнице. Воспаление, как оказалось, удалось предотвратить, но вслед за ним последовало серьёзнейшее нервное расстройство: дело едва не дошло до психиатрической больницы. Стоит ли упоминать о том, что я всё это время был ее нянькой и сиделкой? Само собой, это так.

Через три месяца она была на ногах: похудевшая, даже немного подурневшая, но всё же прежняя Анечка. Ещё через месяц мы впервые выбрались с ней на скалы – на этот раз вдвоём. А ещё через два месяца я предложил ей выйти за меня замуж.

Это случилось вечером, у костра, как и многие наши важные разговоры. Она долго смотрела на меня и медлила с ответом. Потом сказала:

– Хорошо, но сначала съездим ещё раз туда.
Я понял, куда она хочет съездить и принял это как необходимую кару. Кто ж знал, что она окажется такой тяжёлой?
И в сборах, и в дороге, меня мучили недобрые предчувствия, связанные с этим путешествием, но изменить что-либо я был не в силах. Стоял конец туристического сезона, и навстречу нам то и дело попадались альпинисты, возвращавшиеся домой. К слову: тот сезон был необычайно урожайным на несчастные случаи, и история гибели Дмитрия уже почти забылась, зато и от альпинистов, и от местных жителей, с которыми мы беседовали, мы услышали какую-то новую легенду, родившуюся в этих краях: появился какой-то то призрак, которого тут прозвали «Чёрным альпинистом». Утверждают, что это человек в истрепанном альпинистском костюме с абсолютно черной кожей. Он заглядывает в палатки и всё зовёт какую-то девушку. Почему-то я, слыша каждый раз новую интерпретацию этой байки, вместо того, чтобы над ней посмеяться, вздрагивал и ёжился. Вообще, больше всего мне хотелось бы отменить это путешествие и повернуть назад, но Анечка на это всё равно никогда бы не пошла…

…Палатку мы разбили на том же самом месте, что и в тот день, когда погиб Дмитрий. Погода портилась, мои дурные предчувствия росли, но наутро я беспрекословно пошёл вместе с Анечкой на Чёртово плато, догадавшись, правда, на этот раз взять с собой верёвку. И всё было как тогда: Анечка шла впереди, я сзади. Когда, скрывшись за выступом, она оказалась наверху, я невольно остановился и посмотрел на обрыв, с которого Дмитрий упал в пропасть. Мне вдруг почудилось, что я вижу его пальцы, уцепившиеся за выступ, и крик…

Крик был в реальности! Это там, наверху, кричала Анечка.

С максимально возможной скоростью, позабыв о всякой осторожности, я миновал козырёк. А когда моя голова стала вровень с поверхностью плато, я обомлел: она была там не одна! Буквально в нескольких метрах от неё стояла странная фигура в рваной одежде. С почерневшего, видимо сильно обмороженного, лица свисали куски кожи. Взгляд этого человека был безумен, фигура таила в себе опасность. Но поражён я был вовсе не этим, а его несомненным сходством с…

Да, друзья мои: вне всяких сомнений это был Дмитрий. Димка.

Чёрный альпинист!

Не смея пошевелиться от ужаса, я замер на месте, не в силах оторвать взгляд от происходящего. А посмотреть было на что: странной, я бы даже сказал танцующей, походкой Димка… нет, скорее уже не Димка, а Черный альпинист, приблизился к Анечке… и вдруг начал делать круги вокруг её неподвижной фигуры. Вскоре она, вскрикнув, кинулась к нему, что-то крича (из-за ветра мне не было слышно слов), но он начал отступать от нее. Некоторое время продолжалось это странное преследование, а затем он замер: дальше отступать было некуда – только в пропасть.

Это, скажу я вам, было очень красивое зрелище: черная фигура на самом краю пропасти и приближающаяся к нему белокурая девушка в светлой курточке. Она подошла к нему совсем вплотную, на секунду остановилась, словно в нерешительности, а затем коротким броском преодолела оставшееся расстояние, повисла на его шее…
Секунду-другую видны были их слившиеся в одно тела, а затем всё исчезло.
Не знаю, сколько времени и сил мне потребовалось, чтобы, преодолев себя, дойти до места, где они стояли. Ничего я там не нашёл. Обрыв в пропасть и холодный ветер – больше ничего.

Я кричал. Я грозил этому ветру. Я проклинал Димку, проклинал чёртового Чёрного альпиниста, проклинал Бога и свою судьбу… Не знаю, каким чудом удалось мне спуститься, оставшись в живых: сам я этого спуска не помню.

А потом была новая поисковая экспедиция, и Анечку нашли… Вернее, нашли то, что от неё осталось. Никаких следов второго тела не было.

Я вернулся домой. Но я мёртв, поверьте мне – я уже мёртв: моя душа осталась там, на Чёртовом плато. А то, что здесь и сейчас случится с моим телом, меня очень мало интересует…».

3

На этом записи в блокноте оканчивались. Я смотрел на Ляльку, она – на меня. Наконец, не выдержав тишины, я произнес:

– Ничего себе историйка!

– Да уж, – протянула она.

А потом добавила что-то странное:

– Не делай так никогда, ладно?
Очень мне хотелось у неё спросить: «Как – так?» или что-то в этом роде, но её лицо в том момент ни к каким вопросам совсем не располагало. И я сделал лучшее, что было возможно в такой ситуации: крепко её обнял.
Позже я узнал, что до сих пор ходит немало легенд о Чёрном альпинисте, которые частенько рассказываются в горах у костра. Многие считают, что призрак с этим именем и сейчас бродит по горам, иногда заглядывая в палатки. Время от времени о нём можно было услышать как о добром духе, который может помочь или предупредить об опасности, но чаще Чёрный альпинист – предвестник всяких бед. Ещё чаще: пугало для начинающих туристов. Слышал эти истории и я, но эту – настоящую – почему-то рассказывать никому очень долго не решался. Сейчас я делаю это впервые… значит, время пришло.

Утопия

…Проснулся я оттого, что Вовик – сосед с верхнего яруса кровати – снова обоссался. Несмотря на толщину матраса, он всегда каким-то образом умудрялся промочить его насквозь. Какой уж тут сон…

Я на ощупь надел трико и футболку. Осторожно поводя под кроватью босыми ногами, нащупал сандалеты и, взяв их в руку, пошел к выходу из палаты. Так и есть: Игорёк, наш вожатый, где-то гулял. Я даже предполагал где, а вернее, у кого, но это, в общем-то, не мое дело.

Вздохнув облегчённо, вышел в ночь.

Лагерь был безлюден: под луной можно было разглядеть полоску земли, закатанную в асфальт: место утренних, самых ненавистных, линеек. Мне не туда: надев сандалии, я иду к реке. Страшно, конечно, – вдруг застукают, но мысли совсем о другом: вспоминаю, как в таком вот предрассветном тумане мы с дедом шагаем на рыбалку. Мог бы и сейчас с ним идти на рыбалку. И чего меня занесло в этот лагерь, а?

Река совсем близко, и от этого места ещё веет опасностью разоблачения моего побега, а потому я сразу сворачиваю направо: к дыре в заборе, которую заприметил уже давно: наши пацаны днём бегают туда покурить тайком или просто побродить по лесу. Дыру регулярно забивают досками, и эти доски так же регулярно вновь вырывают.

Выбираюсь на волю. Прохладно, ноги все промокли от росы. Я чувствую себя преступником, и зубы немного стучат. Вода в реке, днём такая теплая, кажется сейчас чёрной и холодной, как лёд.

Останавливаюсь в нерешительности: может, вернуться? Но в этот момент замечаю огонёк костра. Ни фига себе! Неужели кто-то из «лагерных»? Мне страшно, но очень любопытно. Подхожу ближе и вижу фигуру взрослого, сидящего у костра ко мне спиной. Тут же поворачиваю назад. Но сидящий неожиданно оборачивается. Боже, это Игорёк!

Я уже готов сорваться, но его голос буквально приковывает меня к месту:

– Стой!

Я застываю, как вкопанный. Не соображаю, что ему меня не видно, разве что силуэт. Наверное, мог бы убежать, несмотря на окрик, но стою. Что за характер у меня, а? Почему не бегу?

Игорёк приближается, я вжимаю голову в плечи. А он говорит неожиданно мягко:

– Замёрз? Пойдем к костру!

Ноги у меня как деревянные, совсем не гнутся. Я иду за ним, словно автомат, пытаясь вообразить, какие кары сейчас посыплются на мою голову.

Но вместо кар Игорёк подвигает деревянную чурку к костру и усаживает меня на неё. Говорит абсолютно спокойно:

– Мне вот тоже не спится. Печёнки жарил. Хочешь?

Не в силах вымолвить хотя бы слово, я разламываю негнущимися пальцами тёплую картофелину и впиваюсь в неё зубами. Вкуса не чувствую.

– Съедобно?

Киваю на всякий случай.

Игорек смеётся:

– Жень, да не бойся ты. Хотел бы я тебя наказать, уже наказал бы.

Я снова киваю: Игорёк – вожатый хороший, добрый, но наказывать умеет, если надо, это мы все уже уяснили.

А он продолжает:

– Ты же из моего отряда, если расскажу, что застал тебя ночью, мне же и выволочка будет. Не бойся, никому не скажу. Сам хорош (он вздохнул): упёрся ночью в лес, вас без присмотра оставил…

Я смотрю на него с безмерным удивлением. Говорю осторожно:

– Это из-за Вовика, он снова обоссался.

Игорёк улыбается:

– Да, это важная причина. Я завтра свожу его к медикам, а к следующей ночи положу на нижний ярус. Вот и решится проблема.

И тут мне вдруг становится так хорошо и тепло у этого костра, что даже слёзы на глаза наворачиваются.

– Вы это… Извините меня, что сбежал. Я не хотел, случайно получилось…

Он глядит на меня как-то странно и спрашивает неожиданно:

– А можно я тебе задам вопрос, который меня очень мучает?

Я заморгал. Так со мной ещё никто из взрослых не говорил. Даже дедушка.

– Понимаешь, – продолжает он, – я ведь тоже когда-то был мальчиком вроде тебя и тоже бывал в летних лагерях. Многое мне там не нравилось: дисциплина, подъёмы по утрам, разборки в палате с другими ребятами после отбоя… Ну, ты понимаешь?

Киваю.

– Думал тогда: вырасту и обязательно придумаю, как без этого всего обойтись. И вот понимаешь… вырос, а как всё это изменить – не знаю. Хочется к вам по-хорошему, по-доброму, но ведь тогда уважать никто не будет, упадёт дисциплина и лучше никому не будет. Да и я – всего лишь вожатый, а не директор лагеря… Но хочется что-то придумать. Ну… теоретически.

– Придумали?

– Да нет, думаю пока, потому и спрашиваю…

И тут (что на меня нашло?) я ему такое загнул, что он аж примолк.

– В общем, так, – говорю, – во-первых, в правильном лагере не должно быть больших палат, а комнаты, как в гостинице, хочешь – один живи, хочешь – с другом. Или с двумя друзьями. Во-вторых, никаких подъёмов и отбоев: каждый встаёт и ложится, когда хочет. И в столовую тоже приходит, когда хочет – пусть там кормят круглосуточно. Дискотеки – до утра. И ещё это… комп и телик в каждой комнате.

Игорёк в ответ рассмеялся:

– Ну… Тогда это будет уже не детский лагерь, а санаторий. Взрослые ведь примерно так и отдыхают.

– Ну да. А нам почему нельзя?

– Потому что вы… ещё дети, – сказал он неуверенно.

– А дети – не люди что ли?

– Люди. Только ещё маленькие, неорганизованные.

– Можно подумать, вы организованные…

Сказал и тут же пожалел об этом. Он ко мне как к человеку, а я…

Но он не обиделся:

– Наверное, ты прав. И вам, и нам, взрослым, хочется свободы. Только мы свою свободу уже научились сами для себя ограничивать, а вы ещё нет. Вот мы вас и… учим.

Он вздохнул и продолжил:

– Утопия, которая невозможна. На то она и утопия.

Что значит «утопия», я узнал только через много лет.

Игорёк сдержал свое слово: о моем побеге никто не узнал. А через неделю случилась трагедия: он утонул. Так и не выяснили, как это случилось: просто он пропал и всё. Только через несколько дней в лагерь просочились слухи, что выловили тело ниже по течению. Этот случай стал одной из самых больших трагедий моего детства.

Я поступил в педколледж и на практику поехал работать вожатым в лагерь. Там я сразу осознал и важность дисциплины, и необходимость ограничения свобод. Всё так, но вот ночной наш разговор с Игорьком никак не шёл у меня из головы. Частенько мне казалось, что он всё-таки что-то придумал, но вот рассказать никому не успел.

И вот однажды, когда мне не спалось ночью, я вышел из палаты и пошел к реке через знакомую дырку в заборе. Нашел место на берегу со старым костровищем, развёл огонь и долго сидел в задумчивости, пока в углях зрела печёная картошка. Неожиданно сзади послышался шорох, и я каким-то шестым чувством угадал, что там кто-то есть. Повернувшись, разглядел детский силуэт. Прежде чем подумать что-то, крикнул:

– Стой!
Силуэт испуганно застыл, а я поднялся и медленно пошёл в его сторону.
В голове при этом вертелось только одно слово: утопия.

Сага о редком цветке

Там, где и сегодня, в начале ХХI века, ты не найдешь почти никаких следов современного прогресса, где стоят пустые деревни, а те, что выжили, щербят развалинами когда-то крепких домов, как сгнившими зубами, на улыбках улиц; где молодежь разъехалась по городам, мужики работают на вахтах, а их бабы, чтоб не быть обузой, воспитывают чужих детей, получая за это копейки от государства, именно там он расцвёл.

Его звали Данил, и в свои восемь лет он не представлял собой ничего примечательного: удивлял новую маму (а скорее – бабушку, потому как ей уже было шестьдесят) тем, что прятал печенье, а макароны и пельмени ел руками; тем, что мог накакать прямо в штаны. Читать не умел вовсе, а по национальности был хамшид: так было написано в его бумагах. Софья Георгиевна, женщина взглядов строгих даже по деревенским меркам, заявляла в приют: «Ребенок неадекватный!», но её уговаривали оставить мальчика. И уговорили.

А скоро новый папа (скорее – дед) открыл в нём редкий талант. Бывший механизатор, а ныне пенсионер и, по совместительству, скотник, дед Саша, как все его тут называли, имел всего одно увлечение, кроме выпивки: он лучше всех в деревне играл в шахматы. Любил прихвастнуть, что занял как-то в районе призовое место в турнире и выполнил норму перворазрядника, да вот подтвердить это никто не мог. Впрочем, чтоб быть знаменитым, и того ему хватало. Он-то и показал Данилке шахматы.

Мальчик, доселе то апатичный, то чрезмерно ретивый, на этот раз проявил сосредоточенность: в считанные минуты он смог повторить за дедом ходы фигур и даже понял, чем шах отличается от мата.

Дед Саша, весьма удивлённый, предложил ему партию… И опомниться не успел, как остался с голым королем, которого мальчонка азартно гонял ладьями по доске. Хитрый дед попробовал было залезть в пат, но не тут-то было: расставив башен по диагонали друг от друга, Данил его таки добил!

Конечно, дед захотел реванша. И… опять проиграл!

Тут надо отметить особенность этих первых партий, которая потом всегда поражала противников Данила Караибрагимова: как и все, он ошибался. И не просто ошибался – ошибался порой роковым образом: мог в начале партии зевнуть ферзя, мог разыграть чёрт-те знает какой проигрышный дебют, мог оголить короля, мог… Мог допустить любую из тех ошибок, что присуща начинающему игроку. Но он… выигрывал!

На десятой партии дед Саша не выдержал: заявив, что мальцу не иначе как «сатана ворожит», он ударом руки опрокинул доску и сотворил нечто такое, чего не позволял себе даже пьяным – закурил в избе. И мало того что закурил: в ответ на замечание супруги, высказанное в недвусмысленной форме, он – подкаблучник со стажем – вдруг так цыкнул на свою вторую половину, что та выскочила во двор от греха подальше. Дед закурил… и стал думать.

* * *

Районный центр славился всего двумя видами спорта: самбо и шахматами – и это несмотря на то, что выше перворазрядника из местных так никто и не поднялся. Ходила легенда о том, как здесь как-то высадили «под ноль» заезжего гроссмейстера, рискнувшего на сеанс одновременной. В общем, играть тут умели.

Дед Саша, накануне проэкзаменовавший своего ученика на предмет знания правильных ходов фигур, рокировки и даже «пешки на проходе», волновался как никогда: он знал уровень местных, неказистых с виду, мужиков и боялся позора. Нервно он поддергивал Даньке новые штаны, затянутые ремнём, чтоб не спадали, и спрашивал:

– Волнуешься, а? Волнуешься?

Тот был как раз в стадии флегмы и на все вопросы просто кивал, он вообще был неразговорчив: набор активных слов этого мальчугана можно было считать по пальцам рук и ног, как, впрочем, и способности в счёте.

Даньку посадили напротив другого школьника – мальчишки класса из шестого, который силился играть на уровне взрослых с переменным успехом. На мелкого, коротко остриженного противника с лицом пастушка с гор, шестиклассник взглянул пренебрежительно.

А дед Саша, впервые наблюдавший за игрой своего сорванца со стороны, едва ли не икал.

– М-можно о-н бб-без чч-асов? – спросил он у школьника.

Пренебрежение в ответном взгляде говорило лучше всяких слов, а в ответе сквозила брезгливость:

– Без часов не играю.

И пришлось деду на ходу объяснять мальчишке, как давить на шахматные часы. Впрочем, проблема была не в этом, хотя до часов тот дотягивался с трудом, да и жал их с опаской, неуверенно. Проблема, едва не стоившая старому шахматисту сердечного приступа, заключалась в том, что шестиклассник у его ученика начал просто-напросто есть фигуру за фигурой. Это была игра в поддавки… Когда у Даньки остался слон, два коня и три пешки, он просто отошёл в сторону, кляня себя последними словами. И… прозевал самое интересное!

Один из тех завсегдатаев клуба, что не пропустит партии новичка, какой бы та ни была блёклой, вдруг издал такой громкий стон, что вокруг доски образовалась толпа. С трудом протолкавшись, дед Саша понял, в чем дело: король шестиклассника, запертый его собственными фигурами, стоял под ударом коня. Это был мат! Весь красный от негодования, тот требовал ещё партии. Но его уже оттеснили.

А дальше… Дальше был фурор, которого никак нельзя было ожидать от новичка: он сыграл около тридцати партий и… выиграл все! После второй или третьей никто уже больше не играл между собой: все были либо зрителями, либо вставали в очередь.

И каждый раз это была неожиданность!

Завсегдатай, который издал первый знаменитый вздох, брызгая слюной, кричал какому-то лысому:

– Проигрышная была партия, проигрышная!

Даня допускал вопиющие ошибки и в дебюте, и в миттельшпиле и в эндшпиле. Он зевал, он забывал нажимать на часы, он не обдумывал ни секунды самые сложные счётные ходы… Он делал всё, чтобы проиграть.

Он выигрывал!

Этого вечера хватило для приглашения в турнир. Мальчик кивнул, соглашаясь. Дед смущённо сказал, что тот не умеет записывать партии, что у него нет денег, чтобы снова его привезти… Деньги нашли.

Турнир он выиграл. Потом второй, третий… После того, как о нём написали в местной газете и за счет поселковой администрации дали направление в область, Даню стали учить записывать партии. Он не мог научиться!

На него надавили. Он расплакался.

В конце концов приняли решение, что записывать за него будет тренер. Дед настоял, чтобы его тоже взяли на турнир. Пытались отказать, он начал качать права. Согласились.

Областной турнир Даня тоже выиграл. О нём написали все, включая центральные газеты. У него пытались брать интервью. От журналистов его прятали: парень до сих пор не мог толком связать два слова.

Ему предложили переехать в областной центр, в интернат. Дед Саша запросил квартиру.

Дали квартиру.

Мальчика отправили в областную шахматную школу. Там он прослыл тупицей… и не проиграл ни одной партии.

Из Москвы приехал знаменитый гроссмейстер.

Он пытался поговорить с мальчиком. Директор шахматной школы, краснея и бледнея, предложил гроссмейстеру лучше сыграть с мальцом.
Гроссмейстер оскорбился. Гроссмейстер сел за доску. Гроссмейстер… проиграл!
* * *

Вот здесь, в этом месте, по логике вещей, я должен был бы указать, через сколько лет этот пацан стал чемпионом России среди юниоров, потом среди юношей, потом… Ну да, чемпионом мира. Как без того?

Дед Саша, который до сих пор жив и любит на Плотинке посидеть, там, где играют в шахматы, может куда лучше, чем я, рассказать вам всю эту историю. Поэтому её концовку я доверю его словам.

– Спортили мальчонку, – говорит он горестно.

А потом начинает так рассказывать:

– Дали нам детскую путёвку в Москву, в шахматную школу. Я, конечно, с ним просился, да куда там: забрали да увезли, а тама его направили к ихнему лучшему тренеру. Данька-то, он ведь как: играть-то умел, а вот с теориями да записями у него никак. И пока он так играл – всё хорошо было, а тута его давай учить. И тренер-то, зараза, попался не просто хороший, а самый наилучший. Ну он и давай Даньке подробно рассказывать про энти самые миттельшпили, да эндшпили… Да давай заставлять, чтобы он их повторял да учил… Данька-то и давай повторять. Приехал, значит он, родненький, через три месяца домой – и всё-всё умеет: и записывать может, и маты всякие знает… И ходы делает красивые. И… проигрывает!
Ни одной партии больше он выиграть так и не смог. А потом взял, да и повесился, прямо в нашей спаленке. Грех это большой…
И катится по щеке старика слеза.

Красные шторы

Чей-нибудь злой язык мог бы назвать Севку двуличным, но это было вовсе не так: просто он умел отлично уживаться и с пацанами-хулиганами, и с послушными ребятами, и даже с администрацией лагеря. Последнее, кстати говоря, для Севки было совсем уж несложным делом: просто надо было вовремя подвернуться под руку одной из вожаток и с энтузиазмом помочь ей в каком-нибудь незначительном деле.

Сейчас как раз подвернулся такой случай: вожатка девчоночьего отряда с поистине бабьей неуклюжестью пыталась повесить на окно здоровенные красные шторы. А так как вожатка эта была мало того что некрасивой, так еще и задавалой, то у мужской вожатской половины лагеря особым успехом не пользовалась, и потому помогали ей в этом деле только мешающиеся под ногами девчонки. Севка, конечно же, оказался на высоте – шторы были водворены на полагающееся им место быстро и споро, а в награду за это его ждало воистину грандиозное открытие: в углу комнаты оказалась неприметная дверца, которую Севка незаметно открыл. Это была небольшая кладовка, где хранились вёдра, швабры и сломанные стулья. Другой и внимания бы не обратил, но Севку не зря называли “головой” даже старшие ребята: о выгодах этого открытия он тем же вечером поведал избранному кругу самых отчаянных своих приятелей, с которыми он тайком провернул уже не одно из дел той категории, за раскрытие которых начальник лагеря смело отдал бы свою собственную месячную зарплату.

– Во-первых, – вещал он друзьям, так и сияя от гордости, – оттуда можно подглядеть как девчонки переодеваются. Во-вторых, можно подслушать, о чем они болтают после отбоя. Ну а в-третьих, когда они заснут, можно оттуда потихоньку вылезти и всех их перемазать зубной пастой!

Приятели Севки, как и следовало предположить, пришли в полный восторг от открывающихся перспектив. Двое вызвались той же ночью затаиться в этой каморке, но Севка решительно отмел их предложения: первым должен быть он, Севка, и провернуть это дело в одиночку. Он был из тех, кто не любил делить лавры с кем-то ещё.

Правда, оказавшись в темноте каморки в одиночестве перед отбоем (была проведена тщательно разработанная отвлекающая операция, предшествовавшая его туда водворению), он немного пожалел о том, что оказался от предложения товарищей: в темноте было как-то страшновато. Но отступать было поздно, да он и ни за что не позволил бы себе струсить.

Оставалось только затаиться и ждать…

* * *

У Лерки был несомненный артистический талант, который воплощался не только на сцене во время капустников, но и в палате после отбоя, когда вожатка, наконец, уходила спать. Секрет её успеха перед публикой заключался в тщательном продумывании действа, которое она устроит.

А в этот вечер она решила превзойти самоё себя: за красными шторами она обнаружила небольшую неприметную каморку, где валялись какие-то вёдра и тряпки, и решила, что она сыграет главную роль в её театральном представлении. Поэтому, когда в темноте, после отбоя, девчонки начали шёпотом рассказывать страшные истории, она, когда дошла до неё очередь, показала себя во всем блеске.

– Жили-были мама с дочкой, – начала она таинственным голосом. – И вот однажды мама принесла из магазина красные-красные шторы и повесила их в спальне.

Конечно, все девчонки невольно покосились на красные шторы. А Лера продолжала.

– И вот, в первую же ночь девочка просыпается оттого, что слышит голос: “Встань!”. Ей страшно, она хочет закричать, но голоса нет. Она сама собой поднимается, подчиняясь этому голосу, и встает на пол. И видит, что её мама тоже поднялась и стоит на полу, и глаза у мамы закрыты.

Лера медленно, как зомби, встает с кровати. А голос продолжает: “Подойди к окну!”. Девочка со страха не может сделать ни шага, и видит, как её мама начинает подходить к окну.

Лера, вытянув перед собой руки, как слепая, начинает двигаться к окну.

– “Ближе!”, – слышит девочка голос. “Ещё ближе!”. Мама подходит вплотную к окну, и шторы начинают душить её!

Лера подходит к шторам и начинает изображать битву с душащими её красными шторами. Слышится её хриплое, сдавленное дыхание, слабые крики помощи, а потом всё стихает.

* * *

Вожатка, разбуженная визгом и шумом в спальне девочек, прибегает полуодетая, растрёпанная, и включает свет. Те в ужасе, сбивчиво рассказывают ей какие-то небылицы про шторы, которые задушили Леру. Ничуть не веря этим девичьим страхам, она тут же демонстративно отдёргивает эти шторы, показывая, что там никого нет. Она даже открывает кладовку, чтобы показать всем, что она пуста. И та действительно пуста: там нет ничего, кроме тряпок, вёдер и покалеченной мебели. Всё так, но девчонки указывают ей на отсутствие Леры – Валерии Токаревой, которая только что, при них была якобы задушена этими шторами. Тут вожатке становится не по себе: пропажа ребенка – это уже ЧП!

* * *

Леру искали две недели. Сначала своими силами, затем с привлечением милиции и местных жителей: бесполезно. Директор лагеря полетел со своего места, вожатой тоже досталось, но девочку так и не нашли. Один из местных поисковиков вспомнил, что двадцать лет назад здесь при похожих странных обстоятельствах пропал один мальчик, которого тоже не нашли…

* * *

…Севка сидел и терпеливо ждал в предвкушении того, что сможет увидеть и услышать.

…Лера затаилась, с улыбкой ожидая триумфа, с которым выйдет отсюда через несколько секунд.

Они до сих пор там сидят.

Деревянные часы

На деревенскую улицу я вышел с опаской. Сейчас начнётся: «Гаа-ра-дской, иди-ка сюда!»… Знаем, проходили.

Но ребята оказались на редкость дружелюбны, и через пару часов я уже был почти «своим». Забавы их, правда, были странными по городским понятиям. Например, они прямо по улицам «гоняли попа» – это игра так называется: в ней длинными палками («шаровками») сшибают в дорожной пыли палку поменьше, которую ставят «на попа». Попробовав присоединиться к игре, я первым делом попал шаровкой под зад одному из пацанов, но тот – удивительное дело – совсем не обиделся…

Ещё более странными показались мне их суеверия. Ну, наверняка же они пионеры (не поверю, что не так, хотя и не спрашивал), а верят во всякие глупости. Сидим, хихикаем (Митька рассказывает про утопленника), и вдруг все замолкают. Я поднимаю голову: а там тётка, высокая, скуластая, чёрными недобрыми глазами на меня смотрит. То есть вроде как на всех смотрит, но мне показалось – только на меня. И Митька (тот, которого я только что считал очень смелым) глаза опускает и меня за рукав дёргает – типа «не залупайся». Я отдёргиваю руку и смотрю в глаза тётке с вызовом, а та улыбается так недобро и дальше идёт.

Когда отошла далеко, все хором:

– Это же Настя Кыса!

– Какая ещё Кыса? – спрашиваю.

– Ведьма. – Отвечает Митька без тени усмешки. – Вот погоди, запомнит тебя, тогда узнаешь, какая!

Если верить ребятам, эта тётка может залезть в сундук, а оттуда вылезти зверем или птицей: собакой, сорокой, свиньёй…

Я над этими глупостями посмеялся. А потом у бабушки спросил – на всякий случай.

А та повернулась к иконе, перекрестилась три раза, и ответила:

– Так всё и есть, правду они тебе сказали.

Я прямо-таки ошалел.

– Так она ведьма?
– Ведьма. Но ты её не бойся – в нашу избу не сунется…
О том, как Настя Кыса ведьмой стала и почему она «не сунется», я узнал от Митьки. Где он откопал эту историю, не знаю, расскажу как есть. Давно, до войны еще, была она обычной деревенской девкой, из красавиц. И к ней посватался… мой дед. Поженились они, а потом он в армию ушел, а она не дождалась – с другим стала жить. Стала-то, стала, но не сложилось у них: разбежались. Дед, узнав об этом, к ней не вернулся и женился на другой девке – на моей бабушке. Настька осерчала и пропала куда-то. Пропала и воротилась… ведьмой. Воротилась и стала деда моего преследовать: то свиньёй обернется, то собакой… проходу не дает. На что уж он мужик крепкий – а боялся её. А как война началась – ещё пуще стал бояться: заберут его на войну, а она жену его загубит. И тогда он – мастер на все руки – начал мастерить очень сложную вещь: деревянные часы-ходики. Долго с ними возился, а сделал-таки: все ролики-шестеренки из дерева и только цепочка да гирьки металлические. Закончил – тут ему и повестка. Уходя на фронт, сказал он жене: «Заводи часы регулярно. Пока они ходят, и со мной ничего не случится, и к тебе в дом никто чужой не зайдёт». Дед с войны вернулся израненный, но живой, и бабушка жива осталась. Всё благодаря этим часам.

Я их разглядывал. Действительно, деревянные. Сделаны грубовато (явно самодельные), но красиво, с душой.

У бабушки спрашиваю:

– Правда, их дед перед войной сделал?

– Правда.

– А правда, что они от ведьмы дом охраняют?

– Правда.

– А что будет, если они остановятся?

– Дед мой помрёт.

– А ведьма?
– И ведьма.
Когда я вырос, стал думать, что вся эта история – «бабушкины сказки», но факт остаётся фактом: в тот день, когда умер дед, часы остановились. А может быть, сначала остановились часы… В тот же день умерла Настя Кыса – деревенская ведьма.

А после похорон бабушка мне призналась – часы делал не дед, их сделала она сама: долгими вечерами она из дерева копировала детали купленных ходиков, пока не сделала их точь-в-точь такими же. Дед только собирать помогал…

– Бабушка, так ты ведьма? – неожиданно вырвалось у меня.

Та медленно кивнула:
– Ведьма.

Увядший цветок и прогоревшая свеча

Они сидели тихо-тихо. Смотрели друг на друга.

Она – принцесса. Он – шут.

Не произнося вслух ни слова, они вели им обоим понятный диалог.

Он: «Я люблю тебя, милая».

Она: «И я люблю тебя, мой единственный мужчина».

Он: «Я всё сделаю для того, чтоб мы были вместе».

Она: «Поздно, любимый. Я уезжаю, чтобы выйти замуж. Я обещала королю».

Он: «Я украду тебя. Мы будем любить друг друга вечно».

Она: «Мы будем любить друг друга вечно. Но я должна уехать».

Он: «Я всё изменю. Хочешь, я всё изменю?».

Она: «Нет, любимый. Поздно что-то менять».

Он: «Возьми меня хотя бы с собой. Я буду любить тебя издали всю свою жизнь».

Она: «Горька эта любовь. Ты останешься здесь».

Он: «Если ты уедешь, я убью себя. Или короля… Или сбегу вслед за тобой, чтобы убить твоего жениха».

Она: «Нет, милый. Ты останешься здесь. Такова моя воля».

Он: «Но почему?».

Она: «Я хорошая дочь. И буду хорошей королевой».

Он: «Я буду любить тебя».

Она: «И я буду любить тебя».

* * *

И она уехала, так и не сказав ни слова. Только взяла с собой розу, которую он ей подарил.

* * *

И он остался сидеть недвижим, так и не сказав ни слова. Только свеча осталась гореть на столе.

Когда свеча догорела, он забыл о ней.

* * *

Она положила розу в книгу, которую читала в карете.

Через год, случайно открыв её, она увидела там сухой цветок. Взяла его в руки, рассмотрела.

И, грустно улыбнувшись, сказала мужу:

– Двор слишком скучен. Не завести ли нам шута?

Сказка о синдроме приобретенного иммунодефицита

1. Про плетеное кресло

Жил-был мужик один в деревне Пантелейково. Звали его Фёдор. Ничего себе мужик – добрый. Когда трезвый, мог трактор разобрать и собрать с закрытыми глазами, если пьяный – только разобрать.

Был у того мужика стеклянный глаз: говорят, на войне с чеченцами ему две пули в голову всадили, прям как фельдмаршалу Кутузову при матушке Екатерине. Ещё ему чеченцы ногу сильно поранили, а потому не то что в фельдмаршалы, но даже в генералы там или в майоры он не выбился: как пришел с войны сержантом, так им и остался…

А ещё у этого мужика дочка была любимая, звали её Катюхой. Славная такая девочка, косенькая, правда, на левый глаз, как и батька, а в остальном девка хоть куда: красавица-раскрасавица и рукодельница известная. Мама Катюхина, которую Дарьей звать, Фёдора с войны не дождалась и в большой город уехала, потом, правда, возвернулась как-то, но ненадолго: привезла родителям ляльку – и обратно в город, только её и видели.

Фёдор, когда с войны вернулся, поначалу один жил, а потом, когда у Катюхи дед с бабкой померли, взял девчонку к себе. Взял – и не пожалел: девка она хоть и малая ещё была, да с хозяйством управляться стала получше иной бабы: и постирает, и еду приготовит, и баньку протопит… Да и в школе – первая ученица.

Так они вместе жили и не тужили: Фёдор в поле своим трактором землю пахал, а Катюха по дому хлопотала. Вечером он, бывало, хлебнёт самогоночки, сядет на лавочке и поёт песни патриотические – всё больше «Любэ»: очень уж он уважал Расторгуева. А Катюха в это время, бросив все дела, садилась и слушала. Соседи их прозвали: «Кутузов с ординарцем».

Так бы они и сейчас жили счастливо, но приспичило Фёдору жениться. А как приспичило, то выпил он самогоночки, но не как обычно, а с перебором, запил её пивом «Жигулевским» из продмага и пошёл на другой конец деревни – свататься к вдовушке Авдотье. У той война тоже мужика прибрала и оставила её одну с тремя дочерьми-близняшками. Жила вдовушка, правда, справно, не жаловалась: две коровы держала, торговала молоком и сметаной… И говаривали про неё, что по мужику справному тоскует…

Выпили Фёдор с Авдотьей вместе самогоночки, запили молочком свежим и поладили: решили вместе жить.

Месяц живут, другой живут, третий… Всё у них ладно: свиней ещё прикупили, и овец, и кур… Через полгода Фёдор дом большой построил, а Авдотья пообещала ему сына родить.

Всё так, но вот невзлюбила мачеха свою падчерицу:

– Иди, – говорит, – девка, и на СПИД проверься, а то из дома выгоню!

– Какой, СПИД, маменька? – спрашивала у неё Катюха.

– Какой-какой… Обнакновенный! Мать-то твоя – шлюха известная и спидоносица, вот и у тебя небось иммунодефицит. Иди давай! – и к порогу подталкивает…

А дочки её: Машка, Глашка и Наташка – поддакивают:

– Катись-катись колобком и без справки не возвращайся!

Расплакалась Катюха и взмолилась:

– Дозвольте хоть с батькой попрощаться: дорога в город неблизкая, автобус редко ходит… Когда ещё его увижу?

– Нынче и прощайся, – отвечает ей мачеха. – А к утру чтоб духу твоего здесь не было!

Дождалась Катюха, когда Фёдор с работы пришел, и спрашивает у него:

– Батька, скажи: какой подарок от меня хочешь?

– Бог с тобой, Катюшка, какой подарок? – удивился тот. – Новый год прошёл, юбилея вроде нету… Зачем подарок?

– Уезжаю я, тятенька, велели мне без иммунодефициту не возвращаться… А сколь его искать – в школе мы не изучали пока. Вдруг задержусь… А тебе память будет.

– Какой-такой дефицит? Зачем уезжать вздумала? – удивился отец и так расстроился, что покачнулся: нога раненая разболелась.

– Тихо, тихо, тятенька, а то ещё и голова болеть начнёт! Надо мне ехать, родненький: говорят, мамка моя – спидоносица, а я вся в неё. Куда мне деваться? Только до города…

Закручинился Фёдор, и стала нога у него так болеть и ныть, что прямо мочи нет. Присел он, за ногу обеими руками схватился.

Катюха тут же сбегала за мазью лечебной, стала натирать ему коленку простреленную, приговаривая:

– Сплету я для тебя, тятька, за ночь кресло волшебное: как сядешь в него, «Приму» свою закуришь, так вся боль в ноге сразу и уйдет-растворится, будто от рук моих. И будешь ты тихо-мирно сидеть-курить, да меня вспоминать. А я скоро-скоро вернусь!

Пообещала – сделала: к утру сплела кресло – удобное-преудобное. Глянешь на него – сразу хочется сесть, «Приму» закурить и вспомнить дочку-мастерицу…

Подарила она кресло отцу с наказом:

– Смотри, никому другим в нём сидеть не давай, да гляди, чтоб не сломали его и не девали никуда до моего приезда – иначе беда!

С тем и уехала.

С тех пор Фёдор каждый вечер стал сидеть в этом кресле, курить «Приму» и дочку вспоминать.

А по утрам наказывал жене и дочкам:

– Кресло моё не трогайте и не садитесь в него!

– Бог с тобой, – отвечала ему Авдотья, – да моя задница в такое кресло ни в жисть не влезет!

– Больно надо, – отвечали сонные дочки. – Нужно нам это уродство, как же! У нас диванчик есть и две софы мягкие! И вообще, папенька, ты обещал нам тарелку для Интернета!

– Обещал – куплю, – отзывался Фёдор хмуро. – А креслице не трогайте.
– Не тронем, не тронем!
Между тем Катюха добралась до большого города и стала спрашивать людей добрых, где тут на СПИД проверяют. Но вот ведь беда какая: от таких вопросов добрые люди вдруг сразу переставали быть добрыми и гнали её от себя плохими словами.

Решила она тогда сама искать, без расспросов лишних.

…А пока те поиски длятся – надо где-то жить и что-то есть. Нашла она бабушку, лицом подобрее и спросила у неё:

– Пожить возьмете ли?

– Отчего не взять, возьму, – отвечает та. – Деньги-то есть у тебя?

– Есть, – отвечает. – Немного, правда… Но я ещё заработаю!

– Ну… Тогда живи.

Бабушку эту звали Полина Егоровна, и оказалась она и впрямь доброй, только странной немного: в ванной у неё росли помидоры, а в квартире жили двадцать кошек и бульдог. Катюху это ничуть не испугало: в деревне она всегда с животными ладила. Бульдогов, правда, раньше не видала никогда, ну да ничего – подружилась.

Про СПИД она решила бабке ничего не рассказывать (как бы и та не перестала доброй быть!) и решила для начала в городе освоиться и узнать, как здесь деньги добывают на пропитание.

Оказалось, деньги здесь добывают по-разному: кто-то ходит в большие конторы и сидит там целый день, уставясь в компьютеры, другие дома строят, третьи улицы бумажками цветными украшают, четвёртые эти бумажки подметают… А есть ещё и такие, что на этих улицах стоят и собой торгуют для тех, кто мимо в машинах ездит. «Как моя мама, наверно», – подумала она.
На работу, где компьютеры, её никто не брал: «Мала, говорят, ещё, тебе учиться надо!». Оставалось или украшать улицы бумажками, или подметать их, или торговать собой. Торговать собой она постеснялась (кто её, косенькую, возьмёт?), разбрасывать бумажки тоже не захотела – она всегда любила чистоту, а потому пошла подметать. И хорошо это у неё вышло: метёт себе, с другими подметальщицами перемигивается, да песни поёт патриотические, которым батька научил…
А в это время в Пантелейково цыгане пожаловали: торговать платками да кофточками, мёдом да спиртом. Их с одного двора гонят – они на другой. И одной цыганке приглянулось креслице плетёное.

– Почём, – говорит, – продашь его, хозяюшка?

– Не продаётся оно вовсе, – отвечала та неохотно. – А чего это ты другим всем что-то купить предлагаешь, а у меня сама купить хочешь?

– Вижу, что кресло это с душой сделано: сидеть в нём будет мягко и кости болеть перестанут, – отвечает ей цыганка. – Давай, продавай! Сторгуемся! Кофточек тебе дам для дочек без счета, на выбор…
Сторговались они, и продала Авдотья кресло.
В это время идёт Катюха по городу, сосёт «Чупа-Чупс», честно заработанный, и подвоха никакого не чует. А подвох-то вот он: здание серенькое, а на нем табличка: «Областной центр профилактики СПИДА». Остановилась Катюха, «Чупа-Чупс» изо рта выпал, а она и не заметила. Знает – судьба это: надо ей идти в то здание серенькое. Надо, а ноги-то не несут! Но она собралась с силами, подошла и потянула на себя массивную дверь…

Но в это время окрикнул её кто-то:

– Стой, подожди!

2. Про гостей из Средней Азии

Подметальщицами улиц вместе с Катюхой работали всё больше бабы, и почти все – азиатки: таджички да узбечки. Была среди них одна пожилая, которую звали Фатима. Давно она приглядывалась к Катюхе своим глазом, прислушивалась ухом к песням её патриотическим, принюхивалась носом своим чутким к телу её молодому. А насмотревшись, наслушавшись и нанюхавшись, по вечерам Фатима ворожила на картах. И так разложит она карты, и этак – всё получается Катюхе казённый дом.

Жалко стало Фатиме русскую девочку. Взяла она самый большой казан, на рынке купила самой вкусной баранины, правильный рис и, конечно же, жиру. Пришла домой, сделала вкусный-вкусный плов и пошла к Самой Старой Таджичке Большого Города.

Самая Старая Таджичка, плов попробовав, спросила:

– Рис-то хорезмский брала?

– Где уж там… с Китая, – отвечала Фатима.

– То-то вкус не тот, не нашенский… Чего пришла-то? Говори давай!

Помедлила немного Фатима, речь свою обдумывая, а потом сказала напрямки:

– Глянулась мне девка русская, что с нами подметальщицей работает. Славная такая девка, работящая и не гордая. Песни, правда, плохие поёт, но поёт хорошо. Думала внука привезти, чтоб к ней посватался, да вот только беда: карта на неё плохо падает.

Самая Старая Таджичка вытащила из-под скатерти замусоленную колоду карт, кинула на стол не глядя.

– Ну-ка поворожи, – сказала.

Разложила Фатима карты, и вновь выпал казённый дом.

Самая Старая закряхтела:

– Не выбирай в дождь коня, а в праздник жену: каждая лошадь в дождь блестит, и каждая девка, разодетая к празднику, кажется красавицей. Иди домой и плов забери!

– Да ты что? Какой праздник?!!

Но больше ничего не добилась от Старой. Забрала плов, идёт домой грустная.

Идёт – видит: стоит Катюха перед домом казённым. Стоит, дрожит вся, а всё же дверь за ручку тянет.

– Стой, подожди! – закричала.

Обернулась Катюха, зарделась вся, увидев знакомую. От двери той отпрыгнула, словно ошпаренная.
– Пойдём, – говорит ей Фатима, – пловом тебя угощу.
Учит Фатима Катюху кушать плов руками. Та ест и нахваливает.

А Фатима её спрашивает:

– Не хочешь ли, красавица, за внука моего взамуж пойти?

– Как же я могу хотеть, – удивляется та, – ежли я его не видала никогда?

– А зачем его видать? – удивляется та. – Я за него поручусь: сыта-обута-одета будешь. Детей рожать будешь…

Пригорюнилась тут Катюха и отвечает, глаза пряча:

– Нельзя мне детей, у меня мать спидоносица…

Удивилась Фатима и тут только вспомнила слова Самой Старой Таджички. По-своему их переиначила: «Пока под подол не заглянешь – считай ничего не видела». Пригорюнилась.

– Судьба, знамо тебе, девонька, в казённый дом идти. Вот только погубят там тебя.

– Ой, погубят, тётенька, – заплакала Катюха.

Жалко стало Фатиме девушку, стала она её снова расспрашивать.

– Как, – говорит, – твою мамку зовут? Откуда знаешь, что она спидоносица?

– Знать-то, – говорит, – точно не знаю, но люди говорят…
– Люди много что говорят, не всех слушать-то надо. Вот что я тебе скажу, девонька: разыщи-ка ты мамку свою бедовую и расспроси хорошенько, а потом возвращайся.
Идёт Катюха, плачет горько… Одно было у неё задание – и с тем не справилась. Теперь другое – того труднее. Где ж искать её, мамку-то, коли она не помнит её совсем?

Идёт, ревёт, слезы по щекам мажет… Ветер свежий те щёки сушит, утешает её, но она не слышит его утешений: вся в горе своём. Шла так, шла, дороги не разбирая, не замечая подмигиваний светофоров. Шла до тех пор, пока не услышала визг тормозов и крик:

– Куда прёшь, зараза?

Подняла глаза и увидела в машине тётку со злыми глазами.

– Извините, тётенька, – говорит она. – Простите меня, пожалуйста.

А у тётки той вдруг вся злоба из глаз исчезла куда-то. И смотрит она вроде как и на Катюху, а вроде как только на глаз её косенький. И вдруг манит девушку к себе пальчиком:

– Откуда такая? – спрашивает.

– Пантелейковская я, – та отвечает.
А та тётка – бац! – и в обморок!
…Дивится Катюха чаю зелёному, дивится ванной с кучей краников, дивится толстому коту персидскому.

А тётка все причитает:

– Кровинушка моя родная, прости меня, дуру старую! Бес попутал тебя бросить!

Смотрит на неё Катюха с сочувствием, а на языке все вопрос один крутится.

– Дозволь, – говорит, – матушка, вопрос тебе задать простецкий.

Та, слёзы глотая, говорит:

– Что хочешь, доченька, спрашивай. Всё как есть отвечу.

– Правда ли люди говорят, матушка, что шлюха ты известная?

Тётка не оскорбляется, смеётся:

– То, что у вас в деревне шлюхою зовётся, у нас именуется «дама полусвета»: работа хоть и нелёгкая, да зато денежная, если к ней с умом подойти. Вот этими вот… руками… все это я заработала.

Посмотрела Катюха на её руки холёные, пожала плечами недоверчиво.

Сказала:

– Дозволишь ли ещё вопрос простецкий?

– Спрашивай, доченька.

– Правда ли что ты спидоносица?

Поперхнулась тётка чаем зелёным, глаза её снова стали злыми, как в самом начале.

– Кто тебе, курва, х…ню такую спорол? А?

Катюха сжалась вся от слов таких, но ответила твердо:

– Люди говорят про тебя, что ты спидоносица, и я, дочка твоя, тоже вся заразная.

– Языки пообрывать таким людям! – закричала тётка. – Триппером болела, гонореей болела, но вот чтоб Дашка-минерва была спидоносицей?!! Да никогда!

И тут вдруг глаза злыми стали у Катюхи:
– Тогда, мамочка, принеси мне, пожалуйста, справку!
* * *

В новом платьишке, со справкой заветной в кармашке потайном, засобиралась Катюха к родному батьке.

– Оставайся, живи у меня, – причитает маменька.

– За внука моего замуж выходи! – настаивает Фатима.

Катюха же, прощаясь с ними на автостанции, говорит первой:

– Купи самогону лучшего, заводи свою красную бибику и приезжай к нам в Пантелейково с повинной головой. Небось, не отрежут…

Говорит второй:

– Купи самогону лучшего, садись с внуком вместе в мамину бибику и приезжай к батьке моему свататься. Авось сговоритесь…

И машет, машет им из автобуса ручкой.

3. Этюд в садо-мазо тонах

Возвернулся Фёдор с поля, трактор свой поставил у околицы, пошёл в дом руки от мазута мыть. Моет руки да весь торс ледяной водой, покряхтывает от удовольствия, думает об ужине. Глядь – а кресла-то, дочкой подаренного, нету.

Заходит в избу, спрашивает у Авдотьи:

– Где моё кресло любимое? Где плетёное?

Видит Авдотья глаза его гневные и отвечает ласково:

– Садись, поужинай, Феденька. Я тебе всё как есть и расскажу.

Садится он, грозный как медведь, самогонки себе в стакан наливает для аппетита. Ждёт, чего ему жена скажет.

А жена ласково так с тарелочкой к нему подходит и тут же эту тарелку надевает ему на голову. Пока тот, обожжённый, головой мотает, она по той голове скалкой. Ррраз! Другой! Третий!

И приговаривает:

– Я те, козлу старому, покажу кресло! Покажу тебе плетёное! Ты, мудило смердячий, только о своей спидоносице и думаешь! Не обо мне, не о дочках, а всё только об этом шлюхином отродье! Ещё только разочек, пугало одноглазое, заикнешься о поганой своей выродке, я те тогда второй глаз вышибу! Понял, козлина?!!

Разболелась голова у Фёдора, разболелась нога. Упал он на пол, стонет.

А дочки-близняшки кричат ехидно:

– Так ему и надо. Обещал нам Интернету и не купил. Всё только о своей шлюшке малолетней вспоминает!

Отполз Фёдор в угол, затих. Авдотья вроде тоже успокоилась. Присела на табуретку, но руки на всякий случай в бока уперла. На мужа смотрит.

Тот приподнялся медленно, сел в углу на пол, утёр юшку из носа. Нащупал под рукой бутылку с самогоном. Достал зубами пробку…

Хлебнул раз. Враз голова прояснилась.

Хлебнул второй. Прошла боль в ноге, словно её и не было.

Тогда он присосался к бутылке и выпил её до самого донышка. Медленно-медленно поднялся, снял с пояса ремень армейский и тяжко ударил пряжкой прямо посерёдке стола. Что-то звякнуло, и в столешнице образовалась внушительная вмятина.

Авдотья попятилась, скалку выронив. Девки завизжали, забившись втроём на одну софу.

А Фёдор повыкидал их всех из дома с криком:

– Я, б…, контуженый. Всех, нах, порешу и мне, нах, них… не будет!

И погнал их, родненьких, кругами вокруг деревни!

Потом загнал обратно в дом и лишь тогда смыл кровь с лица водой ледяной.

Сказал негромко:

– Ну чего, жена, сидишь? Суп давай подавай!
В ту ночь заделали они мальчонку.
* * *

…Приехала Катюха домой. Идёт-боится, справку мятую в руке сжимает. А Авдотья улыбается ей сладко-сладко ртом щербатым:

– Катюшенька родненькая возвернулась. Вот батька-то наш обрадуется!

Полюбить-то она её не полюбила, но трогать больше не смела.

…А через месяц приехала красная бибика. Без самогону, правда, но зато с водкой, с Фатимой, с женихом Арсеном и с Дашкой-минервой за рулём.

Катюха в первую очередь на Арсена пялится.

Пялится и смеётся:

– Ой, на оба глаза косенький!
Тот в ответ улыбается.
И был пир на весь мир, и я на том пиру был. Водку пил… дальше не помню.

* * *

А что потом? Знаю только, что взяла Дашка-минерва всех троих близняшек в большой город – «на воспитание», что Катюха согласилась выйти взамуж за Арсена сразу, как только школу закончит, и с условием, что жить они будут в старом батином доме.

Авдотья, как и обещала, сына родила. Мишкой назвали…

Ах да… Спросил как-то батька у Катюхи:

– Чего это ты про кресло-то ни разу даже ни словечка не спросила. Будто и не помнишь, что дарила…

– Да знаю я батька, цыганке его продали. Ну и пусть в нём косточки свои лечит: знала, что покупала, старая. Я тебе, батька, новое справлю, ещё лучше.
И сделала, как обещала.

Холодное сердце

Не то лес, не то парк – так сразу и не поймешь: вязы и дубы, огромные, величественные, но большей частью высохшие, мёртвые, словно посмертные памятники тем, кем они были когда-то. А те из них, что ещё живы, тоже клонятся к своему закату – тяжёлые, древние. Пока еще величественные, но уже умирающие. Среди полога медных листьев, по едва заметной тропинке под предвечерним небом бредут двое: темноволосая женщина с молодым, но строгим лицом в тёмно-синем платье до пят с глухим воротником на шее и мужчина. Растрёпанный и одетый странно для такой прогулки: в белой майке и тёмных штанах до щиколоток, больше уместных для домашнего отдыха, чем для прогулки с дамой. Но мужчина этого несоответствия, кажется, совсем не замечает. Впрочем, как и окружающей его природы: он целиком поглощён разговором – даже иногда немного прикрывает глаза, чтобы лучше слышать ответы собеседницы. Она, кажется, тоже не считает странным место, в котором они находятся, – для нее это скорее фон, декорация, чем предмет пристального наблюдения, зато на своего спутника она смотрит внимательно и словам его придает значение. Впрочем, эта внимательность холодная – у неё лицо человека, которому загадывают математическую задачку.

– Ты ведь сказала мне, что хочешь влюбиться, не так ли?

– Да, и готова повторить свои слова. Но при этом я не устаю повторять, что это не моё, я вообще не способна влюбляться!

– Нет ничего проще, Марго, – отвечает тот. – Нужно всего лишь поднять вверх глаза и сказать отчетливо вслух: «Я влюблена». Можешь ты это сделать?

– Куда вверх, к небу?

– Да.

Она спокойно поднимает глаза к небу и произносит своим обычным ровным голосом:

– Я влюблена.

И тут же спрашивает:

– Это всё?

– Да, – отвечает тот, и в голосе его сквозит отчаянье. Явно он ожидал от этого эксперимента чего-то большего.

А она тут же добивает его следующим вопросом:

– И в кого я, по-твоему, должна быть влюблена? Может быть, в тебя?

– Почему бы и нет? – огрызается тот, и… просыпается.

* * *

Пьер долго лежал с закрытыми глазами, пытаясь проанализировать свой сон. Так вот сразу, с утра, логика временами подводила его, но зато интуиция как раз в это время срабатывала безошибочно. Интуиция ему подсказала: «Ты влюблен в неё». Он попытался опровергнуть это наглое и безапелляционное утверждение, призвав дремавшую логику, но она, проснувшись, лишь все усугубила.

«Во-первых, – сказала она ему, – ты во сне разговаривал с ней «на ты». Во-вторых, ты желал, чтобы она не просто влюбилась, а влюбилась ИМЕННО В ТЕБЯ. А в-третьих, – и это самое важное – ты сам очень хотел признаться ей в любви, но не решился. Даже во сне не решился!!!».

В легкой панике он обхватил голову руками и начал делать дыхательные упражнения, чтобы успокоиться. Его самовольный контракт нравился ему всё меньше и меньше.

* * *

Принцессу подданные любили, но при этом продолжали называть ее «принцессой» даже после смерти её отца, который был королем и не оставил других наследников – то есть она в их глазах как бы осталась в прежнем статусе. А во-вторых, любовь к ней не мешала им рассказывать каждому встречному-поперечному о том, что вместо сердца у неё глыба льда.

Говорят, сказочник Ганс, гостивший как-то в этих краях, именно после общения в местных кабаках написал свою сказку про Снежную королеву… Так или иначе, но принцесса Марго, при всех её достоинствах, – а к ним причисляли и светлый ум, и справедливость, и щедрость, сама всем заявляла, что не умеет любить, может лишь по достоинству оценивать хорошие и плохие качества других людей. Это позволило ей стать прекрасной помощницей отцу в государственных делах и достойной его наследницей. По сути, сейчас, после его смерти, ей оставалось лишь продолжать делать всё то же самое, что и при его жизни, – то есть управлять государством. Но при этом она не учла того, что король в конце жизни стал излишне сентиментальным и в завещании написал такое, что любому другому королю и в голову бы не пришло: «Завещаю моей дочери выйти замуж по любви и лишь после этого считаться главой государства». Как видите, старый дурак не только попрал королевские традиции, основанные, как известно, на том, чтобы родниться лишь с равными, то есть особами королевской крови. (Заметим в скобках, что одни крючкотворы от юриспруденции толковали это завещание как «по любви, но, само собой, с особой королевской крови», тогда как другие настаивали на более широком прочтении: то есть по любви с любым лицом.) В общем, король не только внес смуту в ряды юристов, но и спровоцировал подданных называть законную наследницу всего лишь «принцессой», а целые армии авантюристов – как королевской крови, так и с полным отсутствием оной – вполне обоснованно добиваться её внимания.

Впрочем, она была ещё и красива…

Пьер не был обычным ухажёром. Напротив, на представлении принцессе Марго (отныне и мы её будем называть именно так) он без обиняков заявил, что цель его визита вовсе не в том, чтоб непременно стать её супругом, а в том, чтобы научить её любить ну или, как минимум, хотя бы разок влюбиться. На что та, уже порядком замученная ухажёрами, поначалу отреагировала не слишком-то любезно, вполне резонно заметив, что вряд ли он хочет сделать это совершенно бескорыстно. На это он ответил, что его интерес, в отличие от прочих, хотя бы не замаскирован романтической ширмой и с самого начала прагматичен, тем более что он наслышан о щедрости прекрасной Марго. Этим он её рассмешил и был допущен к руке. С тех пор они нередко беседовали, и порой даже подолгу.

С самого начала ему показалось, что она вовсе не столь безнадежна, как сама декларировала: у неё было неплохое чувство юмора, а это уже пройденных полпути к чувству влюблённости. А на пике их словесных менуэтов ему временами казалось, что он, подобно герою другого сказочника – американца по имени Карлос – вполне удачно смещает её точку сборки в нужную сторону и уже торжествовал если не победу, то явное потепление к нему её холодного сердца, но на следующий день находил его таким же ледяным, как и в самом начале знакомства. Так что приходилось всё начинать сначала.

И вот, после двух недель этой своеобразной дуэли он, проснувшись, обнаружил себя влюблённым в нее.
Нет, это было уже слишком!
* * *

Чтобы не затягивать излишне эту историю, мы не будем рассказывать о том, с чего это вдруг Пьер решил, что сумеет справиться с таким непростым делом, как научить холодную женщину влюблённости. Может быть у него действительно имелся опыт в таких начинаниях, а может, просто в карманах его свистел ветер и насвистел ему такой вот способ поправить это положение – не суть. Суть в том, что он добился результата, противоположного задуманному: вместо того чтобы научить ледяную женщину любить, влюбился в неё сам.

Отметим при этом, что Пьер всё-таки был разумным человеком, и во все часы, кроме утренних, его разум брал верх над чувствами. А потому он решил убраться из этого королевства от греха подальше, здраво рассудив, что он, влюблённый, шансов на успех имеет куда как меньше, потому что все влюблённые становятся на время дураками – это и ребёнку известно…

В общем, на том бы эта наша история и закончилась, если бы Пьер перед отъездом не решил зайти позавтракать в кабак «Плешивый верблюд».

* * *

Сразу заметим, что название этого кабака не имеет никакого отношения к нашему повествованию. Для любопытных могу объяснить, что столь диковинным названием он действительно обязан верблюду, которого один из жителей столицы привез из Средней Азии. Бедное животное не вынесло северного климата (а вы, наверное, уже догадались, что королевство это северное, поскольку в южных краях женщин с ледяными сердцами просто не бывает – их либо растопляют любовью, либо топят в колодцах). Так вот, животное это издохло, не вынеся климата, а хозяин трактира – малый прагматичный (то есть истинный северянин) купил его по дешёвке и заказал чучело, но то вскоре очень пострадало от моли и поэтому начальное название «Королевский верблюд» в народе быстро переделали в верблюда плешивого. И так оно прилепилось к этому заведению, что хозяин и сам стал его так называть, а со временем поменял и вывеску.

Однако, если название этого достойного заведения не имеет отношения к этой истории, то очень важно для нас другое – то, что именно здесь имели привычку собираться авантюристы, добивающиеся сердца принцессы Марго. И если Пьер, с самого начала сторонившийся «коллег», мог этого и не знать, то его здесь, конечно же, знали. И стоило ему приступить к своей нехитрой трапезе, как его окружили с расспросами, словно старого знакомого.

Поначалу он отмалчивался, но затем брякнул, что отъезжает, бросив это дело.

Реакция посетителей «Плешивого верблюда» была разной. Одни протянули разочарованное: «Ы-ыыы!», другие весело зааплодировали – очевидно, на него делали ставки. В группе выигравших особенно выделялся один здоровяк с лихо подкрученными усами, который, словно продолжая давно начатую мысль, заявил, цитируя одного русского сказочника:

– Я ж говорил, что ей надо впендюривать!

Пьера это покоробило, но он промолчал. В конце концов, какое это сейчас уже имело значение? Может быть, молодец и прав…

Но как раз в этот момент в голову ему пришла великолепная мысль. Уже было вскочив, он посмотрел вдруг на свои руки, сел и нетерпеливо подозвал хозяина, спросив у него:

– Перчатки есть?

– Что?

– Перчатки. Или хотя бы одну перчатку.

– Не знаю… Прихватка подойдет?

* * *

Дуэли в этом королевстве давно отошли в прошлое, а потому слух о небывалом событии распространился быстро. Принцессе, естественно, тоже доложили о предстоящем поединке.

– Ну и кто с кем? – поинтересовалась она у главного полицмейстера, неожиданно почувствовав себя взволнованной.

Тот доложил:

– Пьер, заезжий менестрель, с русским по фамилии Ржевский. Ходят слухи, что настоящая фамилия Ржевского Романофф, и он царского роду.

– Врут, поди…

– Никак нет, действительно Романофф, но внебрачный.

– Любопытно. И красив?

– Как сам чёрт. Прикажете обоих арестовать?

– Нет, прикажу сделать дуэль публичной. Законы ведь этого не запрещают?

* * *

На ночь она читала немецкого сказочника по имени Зигмунд, пытаясь посредством психоанализа понять, что в этой нелепой истории заставило её сердце биться сильнее: сам факт дуэли из-за неё или то, что зачинщиком её был Пьер.

К определённому выводу не пришла и так и не смогла заснуть.

* * *

А утром, глядя на то, как заряжают пистолеты (местом дуэли назначили главную площадь столицы, и толпа собралась изрядная, но принцессе, конечно же, оставили почётное место), она тихонько спросила у полицмейстера:

– Они поубивают друг друга?

– Вероятно, – ответил тут задумчиво, но тут же добавил: – Впрочем, Ржевский-Романофф, скорее всего, останется жив: во-первых, он русский, во вторых, говорят, что служил поручиком…

В это время тот, о котором он говорил, подкрутил ус и послал в сторону принцессы воздушный поцелуй. Пьер же был бледен и в её сторону даже не взглянул.

Она с удивлением отметила, что волнуется всё сильнее.

Вновь наклонившись к полицмейстеру, она спросила:

– Вы ещё можете это остановить?

Тот пожал плечами:

– Конечно. Но это будет неэтично по отношению к народу – он указал на собравшуюся толпу. Народ ждет зрелища.

Как раз в это время дуэлянты разбирали тяжелые пистолеты.

Не выдержав, она вдруг поднялась с места и крикнула:

– Велите этим двоим подойти ко мне.

Толпа заволновалась, но принцесса, улыбнувшись, сказала:

– Дуэль будет, не беспокойтесь. Всего лишь маленькая аудиенция для героев перед битвой.

* * *

Разговоры с этими двумя у неё были разными.

У Ржевского она поинтересовалась, хорошо ли тот стреляет.

– Уверяю вас, что не промахнусь, принцесса, – ответил он ей, подкручивая ус.

В ответ она что-то шепнула ему на ухо.

У Пьера она ничего не спрашивала. Сказала ему тихонько:

– Ты выиграл. Останешься жив – проявлю обещанную щедрость.

И тоже что-то ему шепнула.

Пьер выстрелил первым. Толпа ахнула, но Ржевский не покачнулся. Хотел только подкрутить привычным движением свой ус, но передумал и поднял пистолет. Потом вскинул его вверх и выстрелил.

На следующий день принцесса пошла под венец. – Прекрасный выбор, – сказал ей полицмейстер.

Нет повести печальнее на свете…

ОНА отличается. Красивой одежды и косметики ей мало: где-то между нижним бельем и телом она надевает несколько бронированных листов, которым позавидовал бы Т-34. Она никогда не жалуется. Она ко всему готова. Она даже слабости свои измеряет в граммах, прежде чем кому-то их продемонстрировать. У неё самая лучшая семья на свете. Самый лучший муж. Самые лучшие дети. Самый лучший супружеский секс.

На работе, ничуть не меняясь в лице перед коллегами, она заводит в Интернете лёгкие интрижки, которые её забавляют: мужчинами очень легко играться, они этого только и ждут.

Она безупречна, как Мэри Поппинс.

– Мужчины, конечно, забавны, но тупы, – говорит она, позёвывая. – А в большинстве своем скучны и примитивны.

ОНА неотвратимо стареет.

ОН из тех, про кого говорят: «умеет жить». Не скрывая своего возраста, выглядит на сколько хочет. Одеваясь подчёркнуто небрежно, имеет успех у женщин любого круга. Курит тонкие сигареты и по вечерам взбивает коктейль из mp3-файлов для своего плейера. С работой справляется настолько играючи, что временами создается впечатление, что он бездельник… пока не увидишь, с каким увлечением он умеет делать свою работу. Опаздывает редко и всегда элегантно. Язык имеет острый, как наконечник боевой стрелы. С подругами умеет болтать, с друзьями – пить и философствовать. И – главное – из любого занятия может устроить праздник: он даже стрижется в салоне у любовницы, а зубной врач сам рассказывает ему анекдоты. ОН несчастлив.

ОНИ не доверяют прошлому и страшатся будущего, зато умеют из своего настоящего сделать красивую сказку для других. Им завидуют. Они умеют смеяться.

ИХ совместное прошлое – тайна.

ИХ совместное настоящее – QIP.

ИХ совместное будущее – чистый лист и перо с засохшими чернилами.

ОБА знают, что созданы друг для друга.

ОБА страшатся этого.

ЕГО зовут Ромео.

ЕЁ зовут Джульетта.
Они выжили, им за 30…

3. Доброе утро, страна!

Про красивые попки

По случаю такой темы работаю публично, распаковав старенький КПК «Jornada 720», который мне недавно подарил в Киеве хороший человек по имени Паша.

Почему здесь? Дешевые вкусные «хот-доги», столики на балкончике, где можно курить, бесплатная добавка кофе без ограничения… Но не это, конечно, главное, а то, что здесь постоянно тусуется молодежь, и красивых попок (женских, естественно) всегда в достатке. Вот сейчас, прямо по курсу моего взгляда – если поднять его над монитором – красуется достаточно характерный экземпляр: ниже кофточки с капюшоном – голая спина до самой межъягодичной ложбинки, которая переходит в джинсы с заниженной талией. Мода эта оказалась удивительно живучей на радость мужским взглядам и девушкам с красивой талией, и не проходит даже тогда, когда на улице холодно, – вот как сейчас. Невольно вспоминается Пушкин, воспевший стройные женские ножки… Ныне он, коли был бы жив и так же молод и певуч, наверняка воспевал бы не их, а животы с открытыми всеобщему обозрению пупками и конечно их: попки с открытой ложбинкой, с затейливыми разноцветными мини-бикини. Ах, ну почему я не поэт? Воспел бы обязательно!

Однако следует признать – нет, не поэт, и исходить из этого обстоятельства как данности.

Мне хочется, в связи с этой модой, обратить ваше внимание вот на что: на то, куда – вольно или невольно – фиксируется ныне мужской взгляд при знакомстве с девушкой. Куда? Правильно: не на лицо, и не на грудь, и даже не на ноги, а чуть ниже центра: на живот, если смотришь спереди и именно туда – на попку, если случится заглянуть с кормы, как мне сейчас. По сути – на сексуальный и энергетический центр.

«И что, собственно, это значит? – спросите вы. – Женщины всегда занимались чем-то подобным в меру сил и возможностей, им дай волю – еще и не такое покажут…».

Да, я тоже думаю, что это не предел, но в данном случае речь не об этом, а о том, что это формирует (невольно, конечно) «осматривание» этого мира совсем другими точками тела. Если нечто, доселе закрытое, начинает открываться, то оно имеет эффект «третьего глаза»: не только мы наблюдаем за ним, но и оно, несомненно, тоже за нами наблюдает!

* * *

…Бросив беглый взгляд ниже поясницы девушки, которая только что вошла и села прямо передо мной, я уже вздрогнул, а присмотревшись (с немалым усилием воли заставив себя это сделать!) пришел в ужас: наверху ягодиц были вытатуированы глаза: тёмные, выразительные, они подмигивали мне складками кожи.

…Казалось бы – ну татуировка, ну несколько необычная… ну и что, собственно? А то, что я понял: они ЖИВЫЕ, они смотрят на меня с непосредственностью ребенка, изучающего мир.

Мне сейчас совсем не по себе, и знаете, чего мне сейчас больше всего хочется? Угадаете?

Больше всего мне хочется встать и посмотреть этой девушке в глаза. В её НАСТОЯЩИЕ глаза.

Пожалуй, я рискну это сделать.

…Знаете, выкурил почти целую сигарету, прежде чем решился продолжить этот текст. Я встал с пустой кружкой кофе и сходил на первый этаж, чтобы вновь её наполнить. А на обратном пути к своему столику взглянул ЕЙ прямо в глаза, в её настоящие глаза, а после этого сел и задумался.

Сейчас, сейчас скажу. Надо сформулировать поточнее.

Как бы это сказать правильно?.. А… скажу как есть!

Ребята, у нее НЕНАСТОЯЩИЕ глаза.
Настоящие там, на её красивой попке.

Про рваные джинсы

Маленькое создание женского пола смотрело на меня глазами, наивными до нелепости.

Вопрошало:

– Скажите, а вы настоящий хиппи?

На неё явно произвели впечатление мои стоптанные говнодавы и рваные джинсы.

– Во втором поколении, – соврал я. – Видишь эти джинсы? В наследство от папы достались.

Зелёные омуты по обе стороны от переносицы засветились от восхищения.

– А как вы стали хиппи, расскажите мне. Пожалуйста! Или вы им были всегда – с самого детства?

– Не всегда, – отвечал я ей, выдумывая на ходу историю позаковыристее. – Меня воспитывала бабушка: женщина очень строгих нравов и железного характера. Мама с папой в то время жили в Индии…

– Ах, в Индии…

– Ну да. Там они и умерли. Оба.

– Боже! Как это случилось?

– Говорят, отравились чем-то… От мамы только фенька мне в наследство досталась, – я продемонстрировал правое запястье, – а от папы – вот эти джинсы. Он их бабушке постирать оставил, да так и не вернулся…

Из зелёных глаз потекли слёзы. Это добавило мне вдохновения.

– А я вырос обычным мальчиком. Закончил школу, потом политехнический институт, стал обычным заурядным программистом, работал в фирме…

Она сочувственно кивала.

– Жизнь такая довела меня до того, что я пытался покончить самоубийством. Меня лечили…. А потом я приехал к бабушке и наткнулся на чердаке вот на эти самые джинсы. Надел их…

– И сразу стали настоящим хиппи?

Я вздохнул и неожиданно признался:

– Нет, не стал. Пороху не хватило. Так, тусуюсь иногда. А вообще по-прежнему тяну лямку программиста. Даже на повышение пошел: вот-вот стану начальником отдела.

Сказал – и зажмурился. Вот сейчас я упаду в её глазах… Посмотрит на меня с презрением…

Но не угадал: два колодца смотрели по-прежнему сочувственно.

– Вот и у меня не получается. Езжу автостопом, тусуюсь, к сексу совершенно спокойно отношусь… И при этом нутром чувствую: что-то не то, не рождена я быть хиппи. Эх, да что там… Даже от охраны никак не избавлюсь…

Она махнула куда-то назад, и я разглядел в толпе двух мужиков с каменными лицами.

– Телохранители?

– Они, – она горестно вздохнула.

– А ты кто? Дочка миллиардера? Нефтяного магната?

– Не, я принцесса.

– Настоящая?

– Настоящая.

Теперь пришла моя очередь посочувствовать:

– Бывает…

– Значит, – она улыбнулась сквозь слезы, – значит, это тебя не смущает?

– Ничуточки!

– Значит, ты и есть настоящий хиппи! – сказала она уверенно. – А программист – это так, временно… Хочешь… Хочешь, я тебя… в своем самолете прокачу?

– Хочу!

– И полетишь со мной в Куршевель?

«Фу, как пошло», – подумал я, но вслух ответил:

– Полечу!

И решил, что обязательно скажу ей правду не раньше, чем через неделю. Если ей сказать прямо сейчас, что я и есть тот самый принц крови, с которым она обручена с пяти лет, обязательно обидится и пошлет куда подальше. Принцессы – они такие. Капризные и обидчивые. Мне ли не знать?

Азазель

То, насколько я давно не мылся, осознаю только в тот момент, когда захожу в сверкающий металлом современный лифт и там застываю со своим рюкзаком в руках, рядом с двумя дамочками. Те благоухают сложной смесью косметических средств и делают вид, что не замечают меня, а я просто явственно чувствую, как вокруг меня сгущается облако, концентрирующее в себе мой запах – запах дороги, пота и давно не мытого тела.

Опускаю глаза и вижу, что мои джинсы пузырятся на коленях и у щиколоток вытерлись до дыр, а кроссовки настолько пропитаны пылью, что уже почти невозможно определить их изначальный цвет. Рюкзак, который я держу заскорузлыми пальцами, вид имеет ничуть не лучший. На миг мне становится не по себе, но я усилием воли поднимаю голову и смотрю в сторону этих дамочек. Они невольно ёжатся под этим взглядом. В этот момент мне вдруг вспоминается старое правило автостопщика, которого занесло в город: ищи где пожрать, заночевать, помыться и постираться. И тут меня начинает душить смех, который помогает мне совсем не стесняться перед этими ходячими парфюмами: я сам сделал свой выбор и ни за что не поменяю запах волка на слащавый аромат этих овец. Лифт останавливается, и я выхожу на лестничную площадку, как на арену.

Давлю кнопку звонка возле массивной «сейфовой» двери.

– Кто? – раздается голос в небольшом динамике.

– От Павла Петровича, – отвечаю я и становлюсь так, чтобы в глазке была видна моя физиономия.

На секунду мне кажется, что дверь не откроют, но она тут же беззвучно распахивается, являя мне холёную, хотя и немного мятую мужскую физиономию, которая задерживается на мгновенье на моем облике, а потом отступает внутрь, пропуская меня в прихожую.

Я переступаю порог, опускаю рядом с собой рюкзак и смотрю на хозяина. Тот, судя по всему, несколько смущен моим визитом, но старается быть гостеприимным.

Говорит:

– Проходи, я поставлю чайник.

Он в домашнем халате и пушистых тапочках. Он недавно проснулся. Он не знает, как ему держаться с таким гостем, как я.

– Нет, – говорю я, – чайник пока не надо. – Старое правило автостопщика, которого занесло в город: ищи где пожрать, заночевать, помыться и постираться.

После этого улыбаюсь своей фирменной улыбкой: оскал моих зубов, даже давно не чищенных, всегда производит впечатление.

Тот облегчённо улыбается в ответ. Кажется, он вновь начинает чувствовать себя хозяином в собственном доме. Жестом, уже почти покровительственным, он кидает на мое плечо синее махровое полотенце и указывает в сторону ванны.

Я киваю и прохожу туда, не снимая кроссовок, только рюкзак оставив у двери. Запираюсь на щеколду и включаю воду, чтоб набралась ванна. С удовольствием осматриваю её: огромную, современную, под стать всему этому красивому дому.

Не спеша выбираю зубную щетку из пластикового стаканчика: ту, которая больше понравилась, и с наслаждением чищу ею зубы. Потом бреюсь хозяйской бритвой, смазывая щеки дорогим гелем. Снимаю с себя всю одежду и начинаю её стирать над раковиной, неожиданно получая от этого процесса несказанное удовольствие, и только после этого забираюсь в обжигающе горячую ванну, где вытягиваюсь с наслаждением. Потом долго экспериментирую с душем, меняя температуру от почти кипятка до ледяной, и тру себя мочалкой с ожесточением. Наконец вылезаю, развешиваю где попало мокрую одежду и оглядываюсь в поисках халата. Не найдя, обвязываю полотенце вокруг бедер и в таком виде выхожу на кухню.

Хозяин – уже бодрый и совсем не мятый, колдует над прозрачным чайником, заваривая в нём что-то ароматное. Улыбается мне, даже подмигивает.

Спрашивает:

– Зелёный будешь?

– Чёрный, и покрепче, – отвечаю я твёрдо.

Тот обиженно пожимает плечами и ищет в шкафу чёрный чай. Заваривает его для меня в другом чайничке, а себе наливает зеленый. Я осматриваю эту огромную европейскую кухню, и вновь у меня возникает чувство, похожее на то, что я испытал в лифте. Отгоняя его, я вцепляюсь в кружку чая, как в приклад автомата, и обжигаюсь, но не подаю виду.

Хозяин, уже абсолютно спокойный, смотрит на меня поверх своей кружки и спрашивает:

– Какими судьбами у нас? Надолго ли?

Этот вопрос возвращает меня к действительности, и я отвечаю, поражаясь хрипоте своего голоса:

– Посылку вам привез. От Павла Петровича. – Киваю на рюкзак, который по-прежнему стоит в прихожей. – Отдам, отдохну немного и уйду.

Он понимающе кивает. Спрашивает как-то очень по-свойски, дружелюбно:

– Как он? Не хворает?

Это простецкое «не хворает» очень не идет его холёному виду и не годится для этой обстановки. Но я делаю вид, что не замечаю этого. Отвечаю уклончиво:

– Вроде не жаловался.

Тут он спохватывается:

– Голодный, небось. Я сейчас…

– Нет, спасибо. Я сыт.

Встаю и иду в прихожую. Поднимаю свой тяжелый, грязный рюкзак и несу его на кухню. Полотенце норовит упасть с бедер, но я останавливаюсь и перевязываю его так, чтобы держалось крепче. Возвращаюсь на кухню, сажусь на стул и ставлю рюкзак возле своих ног.

– Что за посылка-то? – хозяин смотрит на рюкзак, словно увидел его впервые.

Не отвечая, я открываю боковой клапан и медленно, аккуратно вынимаю из него узкий стилет. Хозяин секунду ещё смотрит на меня непонимающе, но зрачки его глаз уже начинают расширяться от страха. Он хочет что-то мне сказать, но только открывает и закрывает рот, из которого не вылетает ни звука.

Я произношу спокойным тоном всего одно слово:

– Азазель!

Затем молниеносно приближаюсь к нему вплотную и выверенным, точным движением наношу стилетом удар прямо ему в сердце. Он нелепо взмахивает руками и издает противный, булькающий звук. Так же резко я вынимаю оружие из ножен его груди, перешагиваю через упавшее навзничь тело, которое бьется в конвульсиях, и снова иду в ванну.

Отмываю клинок под струями воды, обтираю насухо полотенцем, содрав его с бедер, а потом, ёжась, с трудом, натягиваю на себя мокрую одежду. Затем возвращаюсь на кухню за рюкзаком. Тело хозяина квартиры уже неподвижно лежит в луже крови. Я прячу нож обратно в рюкзак, набрасываю его на плечо. Потом споласкиваю в раковине свою кружку. Осматриваюсь – не забыл ли чего? Вроде не забыл…

Иду к двери.

Вниз спускаюсь по лестнице. Почему-то очень не хочется вновь заходить в этот сверкающий лифт.

Опаздывающая (SMS-рассказ)

«Ленка! Не забудь про 6. Мы все собираемся, где всегда. Пока-пока».

«ОК. Все помню, не глухая ☺».

«Ленка, ну ты где? Мы же на 6 договаривались! *DRINK*».

«Черт, проклятый банкомат сожрал мою карточку вместе с последними деньгами :-(. Забегу снова на работу, займу и выезжаю».

«Все сочувствуют. Особенно Мишка *LOVE*».

«Пусть сочувствуют дальше. Кажется, я застряла в лифте. Стою. Кнопочки не нажимаются. Что делать?:’(».

«Там есть такая кнопка: вызов лифтера или что-то в этом духе. Можешь еще звонить в службу спасения. Там всех спасают. Мишка, кстати, принёс тебе цветы @>}-».

«Спасли уже, спасли. Лифтеры. Очень милые ребята ☺».

«Эй, шмуся! Ты где?]:->».

«Застряла снова в том же лифте. На этот раз с начальником:-D».

«Ну ты уже опытная. Знаешь, что делать;)».

«Кажется, он сейчас начнёт приставать *SOS*».

«Держись! Мысленно мы все с тобой. Особенно Мишка – он так и рвётся >:o».

«Кажется, меня посадят за убийство начальника:-$».

«Где ты? Мишка к тебе сейчас выедет:-*».

«Уже не надо. Спасли те же лифтеры. Смотрели на меня, как на сумасшедшую. *CRAZY* Возьму тачку. Скоро буду ☺».

«Ты где опять? Ты знаешь, сколько время уже? O_O».

«У частника колесо отвалилось. Чинит. Мишку не отпускайте. Я скоро буду O:-)».

«Тут все уже расходятся. Ты жива ещё?».

«Пока да. Я села в другую машину. Но за нами почему то гонится ГАИ. Или как они там сейчас называются?».

«То ли ГИБДД то ли ДПИ, не помню точно. У тебя минут десять, потом кафе закроется. Мишка р-рычит и всех кусает *BOMBA*».

«Нас задержали, не успею :-(».

«Я уже домой. Мишка хочет ещё подождать тебя у кафе *LAZY*».

«Знаешь, Машка, тут такой симпатичный лейтенантик. Я:-*, пожалуй, подзадержусь еще немного *KISSING*. Мишке передай, что меня украли инопланетяне *WASSUP*. Или что-нибудь в этом духе ☺, ну ты понимаешь. Всех целую, пока-пока:-*:-*».

«Ну ты и шмуся! И тебе пока. И не забудь: завтра в 6».

«ОК. Все помню, не глухая ☺».

Узлы и позы

…Лёха нуждался в утешении, и нешуточном: потому как согласился даже притащить текилу, а не обычное пиво.

Оказалось, что Машка, его подруга, объявила о том, что уходит к Гоше, нашему общему знакомому.

Я, как мог, утешал его. Текила способствовала.

– Гошка женщинами совсем не интересуется, – заверял я его. – С тех пор, как я с ним поспорил о том, что нельзя придумать новый узел, он только тем и занимается: целыми днями узлы завязывает. Упрямый: уже запатентовал восемь штук!

Леха неожиданно поперхнулся и так побледнел, что почти слился со штукатуркой стены.

– Ты чего? – уставился я на него.

Он долго сидел молча, а потом выдавил из себя, причем с огромным трудом:

– Мы с ним недавно тоже поспорили.

– О чем?

– Да я ему заявил, что после «Камасутры» человечество так и не придумало ни одной принципиально новой позы любви.

– М-да…, – протянул я.

А сам подумал: «Как, интересно, Гоша будет это дело регистрировать?».

Меняешь работу – меняешь жизнь

Такого собеседования Макс не видал ни разу в жизни. Как-то по-хозяйски поглаживая его, словно коня, рыжеволосый представился:

– Игорь Виленович, так и будешь меня называть.

Потом поинтересовался:

– Машина есть?

– Н-нет.

– Права хотя бы?

– Т-тоже н-нет.

– Та-ак. Первым делом сдаёшь на права, где сдавать – подскажу, пойдёшь на ускоренные курсы… Потом купишь машину. Где – тоже подскажу.

Макс выпучил глаза:

– Да у меня денег…

Тот рубанул рукой воздух:

– А, брось… Наживное! Дадим подъёмные. Костюм хороший есть?

Костюма у Макса не было не только «хорошего», но и вообще никакого. Пришлось соврать: «Конечно», мысленно прикидывая в уме, во сколько ему эта ложь обойдётся. Аж зуб заныл…

– Ну вот, уже лучше, – улыбнулся ему Игорь Виленович, подмигнул. – На спецзаданиях, конечно, будешь выглядеть как сейчас, одобряю, но на работу – костюм. Старый добрый костюмчик с галстучком….

Макс не знал, как реагировать на это подмигивание, и почему-то быстро-быстро заморгал обоими глазами.

А тот вдруг затянул длинную волынку:

– Ты нормальный парень, сразу видно. А то ведь эта молодежь… До чего дошла: на футболках носят изображение собственных обнаженных гениталий.

Он перешёл на шёпот, наклонившись к уху Макса:

– У парней – их эрегированные дубинки и знак качества СССР, а у девок под бритой киской надпись: «Размер имеет значение». Тьфу, срамота! Да сам, наверное, видал…

Макс, кивая, покраснел: на его футболке, которая сейчас (слава богам!) была под толстовкой, имелось именно такое изображение. Причем строго по канонам: именно в натуральную величину. Тот, кто позволял себе хотя бы немного увеличить рисунок, рисковал нарваться на осмеяние очередной любовницы и публичный позор…

Игорь Виленович его реакцию интерпретировал по-своему:

– Да, понимаю. Нормальным людям в нашем мире нелегко сегодня. Мне лично этот грёбаный мир всё больше напоминает развратную и пресыщенную блудницу, которой надоело изображать из себя невинность или добродетель. Ты посмотри на книги, на фильмы о любви: нормальные чувства давно уже не в чести. Голубые, би, лесбиянки… Этот, как его… свинг… Содом и Гоморра!

«Пора линять», – мелькнуло в голове Макса, но он не шелохнулся. Этот рыжий, судя по всему, может быть опасен. Лучше потерпеть.

А тот, между тем, продолжал:

– Тут самое опасное – закон больших цифр. Возьмем, к примеру, любой банк. Если один вкладчик захочет закрыть в этом банке счёт и забрать все накопления – это ничего не значит. Десять – тоже. А вот если сразу сотни – уже грань банкротства. А если ВСЁ – то этого дня не переживёт даже самый богатый банк. С моральным состоянием общества – то же самое: если какая-то малая группа ведёт беспорядочную половую жизнь – ничего страшного. Но если это становится повальным явлением…

Тут рыжий вновь перешёл на шёпот:

– Уже около года существует молодёжное движение «факеров», объединяющее любителей свободного секса. Их неписаный устав гласит: каждый из них должен по первой же просьбе вступать в половые отношения с другим факером, если не хочет быть исключённым из их рядов. А чтобы этим не пользовались всякие левые, разработана простая система опознавательных знаков, в которые входят манера одеваться, манера разговаривать… Пока это движение было локальным, мы на него не обращали внимания. Но сейчас оно стало модным. Представь: сотни, тысячи молодых людей и девушек стали абсолютно беспорядочно заниматься сексом не только с малознакомыми, но и вовсе с незнакомыми людьми!

Тут голос рыжего стал хриплым, и он задышал Максу в ухо:

– Сейчас из факеров начинают выдвигаться новые движения: Л-факеры (лесбо), Гей-факеры и Би-факеры. Страшно себе представить, во что это может вылиться!

Последние слова буквально оглушили Макса, и он невольно отстранился. Но от рыжего не так-то просто было избавиться.

Уже в полный голос, с пафосом, он продолжал:

– Мы, сознательные люди, должны дружными рядами вставать на защиту нравственности. Поставить заслон…

Макс попытался отключить слух, как учили на занятиях по йоге. Получалось не очень, но все же голос, его донимавший, стал потише, и фразы теперь долетали до него кусками:

– …Калёным железом… Все как один… Внимание общественности…

Наконец рыжий, казалось, малость выдохся, и Макс решился вставить несколько фраз поперёк этого словесного потока.

– Я ведь вообще-то сисадмин…

– Правильно, – отреагировал тот. – Чем больше в наших рядах…

– Вы не поняли… Я претендую на вакансию сисадмина.

– А? Что? – тот вдруг осёкся, посмотрел на анкету перед глазами и вдруг начал багроветь.

Макс привстал и задком-задком начал пятиться к двери: судя по всему, этого человека сейчас или инфаркт хватит, или он, чего доброго, бросится на него с кулаками.

Но Макс ошибся: ни того, ни другого не произошло. Рыжий просто встал, поправил бирюзовый галстук, протянул Максу анкету со словами:

– Вам по коридору налево. 316-й кабинет.

Макс схватил бумажку и поспешил убраться. Но уже в дверях всё-таки не выдержал, спросил:

– А вы… это… Набираете сотрудников в комиссию по нравственности? Что-то типа того?

Рыжий, который уже вновь стал Игорем Виленовичем, произнёс медленно, с достоинством, совсем другим голосом:

– Ну что вы, молодой человек. Какая там комиссия по нравственности. Так, знаете, репетирую роль для самодеятельности.

«Врёт», – подумал Макс.

«Вру, – подумал в ответ Игорь Виленович, кивая на прощание. – Но правды ты не узнаешь».

Выскочив в коридор, Макс первым делом уставился на табличку при входе в кабинет, из которого только что вышел. Не поверил глазам. Поморгал. Посмотрел вновь. Надпись оставалась той же: «Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера».

С потолка

Я потрогал задней лапой левое крыло: показалось, что болит. Нет, только показалось: оно просто зачесалось.

Про мух я знаю не больше чем вы – не энтомолог. Кто ж знал, что придется… так сказать, на своей шкуре. Шкуре? Хм…

Почему-то вспомнился анекдот, который очень любят молодые лётчики: муха, когда садится на потолок, делает «бочку» или «мертвую петлю»? Вот что я скажу вам, уважаемые летчики: я – муха (или мух? Хрен его знает! Вроде как всё-таки мух!) и я сейчас сижу на потолке, но мне абсолютно до фени эти фигуры высшего пилотажа – как было удобно, так и сел! И не волнует меня сейчас и другой вопрос: как же так я держусь лапками за потолок? Да плевать, как я держусь! Мне куда интереснее то, что сейчас происходит прямо подо мной.

Впрочем, зрелище это не просто меня интересует, а вызывает трепет моих крыльев: потому что, несмотря на слабое зрение и некоторые провалы в памяти, я отлично понимаю – вон то человеческое тело, в чью обритую наголо черепушку вонзается сейчас с визгом электрическая пила, ещё пару минут назад было моим телом. Я не был мухой, и меня совсем не прельщает мысль ею остаться! Я, признаться честно, даже не знаю чем эти мухи питаются… Впрочем, знаю, наверное, но ЭТИМ питаться мне совсем не хочется!

Комната, над которой я вишу – огромна, как дворец. Тело – моё бывшее тело – тоже огромно, а сосредоточенные люди в белых халатах просто внушают мне ужас. Кроме того, я знаю, что вон у того – усатого, сейчас отчаянно болит зуб, а вот у этой медсестрички завтра начнутся месячные. И знаете: мне это совсем не внушает оптимизма! И вообще: нельзя это так оставлять, надо подлететь поближе!

…Николай Иванович взялся рукой, обернутой прозрачной перчаткой, скальпель. Машенька замерла. Она всегда совершенно непроизвольно замирала, когда видела, как эти тонкие, сильные пальцы берутся за инструмент. Сейчас…

Но в этот момент пальцы почему-то отпустили скальпель, и рука Николая Ивановича сделала молниеносное, почти неразличимое глазом движение: рука поймала в воздухе муху и тут же превратила ее в месиво. Левая его рука ловким движением стянула переставшую быть стерильной перчатку с правой и небрежно кинула её на пол, а потом протянулась к Машеньке.

– Развели тут антисанитарию, – прозвучал его ворчливый голос, – дай другую перчатку!

Но Машенька в этот момент смотрела не на своего кумира и даже не на его прекрасную руку: взгляд её в этот момент был прикован к монитору, кривая на котором показывала частоту ударов сердца оперируемого.

– Остановилось, – прошептала она. – Сердце остановилось!

К телу ту же бросился другой врач и, уперев обе руки в грудину, стал пытаться восстановить сердцебиение.

Николай Иванович пожал плечами: он был нейрохирург, а не реаниматолог. Предоставив коллеге полную свободу действий, он снял вторую перчатку, нащупал в кармане халата сигареты и медленно пошел из операционной в коридор: у него с утра разболелся коренной зуб, и только сигарета могла сейчас немного облегчить боль.
Почему-то ему показалось, что сегодняшняя операция уже не состоится.

Апокалипсис сегодня

Пятница. Трое на кухне. Бутылка водки…

– Ты почему часов не носишь?

– Да ну их нафиг! Адская машинка, постоянно напоминающая о том, что мы смертны. Они ведь не просто секунды отщёлкивают – они отщёлкивают секунды нашей жизни, приближая её к концу.

– Да ты философ, брат! На-ка вот, выпей. Легче?

– А с чего ты взял, что мне тяжело? Просто ты спросил – я ответил. А выпью с удовольствием. Твоё здоровье!

– И твоё тоже!

– Кстати, пить за здоровье – тоже та ещё тема: каждой рюмкой мы это здоровье ухудшаем.

– Эй, налей ещё этому философу!

– А по-моему, ему уже хватит!

– Это ему-то хватит? Да он всех нас перепьёт, ещё и выдаст по этому поводу что-нибудь… философское.

– Не, не сможет!

– Что не сможет? Перепить или выдать что-нибудь философское?

– И то и другое вместе точно не сможет!

– Он прав, не смогу.

– Значит, я переоцениваю твои силы. А может, мне просто нравится, когда ты философствуешь.

– Я не философствую, просто говорю, что в голову приходит.

– Философствуешь. Я, когда выпью, тоже люблю пофилософствовать. А вот по трезвянке не получается почему-то.

– На трезвую голову размышлять о бренности всего сущего – почти диагноз. Разве что в период депрессии.

– Значит, у тебя диагноз – постоянная депрессия?

– Нет, я просто люблю поговорить о том, о чем другие предпочитают молчать. По крайней мере в трезвом состоянии.

– Точно! Давай ещё по одной!

– Давай!

– У меня в армии приятель был такой же: всё любил об этом, о бренном, поговорить.

– И что?

– В туалете повесился.

– Думаешь, из-за этого?

– Да хрен его знает…Может и из-за этого. Его сейчас не спросишь…

– Не, я не повешусь: лучше напьюсь, если припрёт.

– Во-во, он также говорил.

– Слушай, не каркай, а! Все под Богом ходим.

– Да я не каркаю, рассказываю, как было.

– Вот и не каркай!

– Тихо, тихо, ребята! Первую ещё не допили, а вы уже хорохоритесь!

– Да нормально всё, никто не хорохорится.
– Вот и не начинайте. Слушайте, анекдот, короче…
…последний день существования планеты. Часы тикают, отсчитывают последние секунды…

Про немытую сковородку

Понедельник. Утро. С похмела Петя жарил яичницу. Яичница сгорела, и он пошел в автобусную давку голодный и злой.

Зинка, соседка Пети, стала будить Петину жену, Любу и орать:

– Сколько раз просила: берёте мою сковородку, так хоть мойте потом. Сволочи! Ни стыда у вас, ни совести!

Люба, злая от недосыпа, за словом в карман не лезла:

– А у тебя стыд есть, как же! Как зажиматься с Петькой по углам, так у тебя, шлюхи, стыд есть!

– Я, зажиматься? С этим твоим козлом?!!

– Может и козёл, а мой. У тя, дуры, и такого-то нет!

– Это у меня нет? У меня много кто есть. А у тебя один, и у того ни хера не стоит!

– На кого не стоит? На тебя не стоит?!! На меня у него всё стоит!

Проснулись дети. Те, что поменьше, начали плакать, что постарше – ссориться. Завыла собака. Забрался на всякий случай на шкаф разбуженный и недовольный кот. Начал оттуда орать истошно.

Доброе утро, страна!

Про воспитание скалкой

Отложив в сторону томики Кастанеды, он сидел и горько плакал. Вошла жена, посмотрела на него подозрительно:

– Чего ревёшь-то?

Он не знал, как ей ЭТО объяснить – ничего интеллектуальнее Марининой она сроду не читала.

Но всё же решил рискнуть:

– Во-первых, я плод унылого совокупления. Во-вторых, в моем энергетическом теле огромная дыра, которую мне никогда не залечить. В-третьих, хищные тени-летуны обгладывают до самых пяток мое осознание. В-четвёртых, как только я умру, меня окончательно пожрёт огромный орёл…

Несколько секунд она смотрела на него в раздумье, а потом ушла на кухню и вернулась очень решительная, со скалкой в руке.

– Веди сюда энтого Кастанеду, и пусть он мне сам зачитает эту ложь.

– Я не могу его привести, – ответил он грустно, – Кастанеда умер.

Она плюнула на пол, посмотрела на него уничижающим взглядом и пошла со своей скалкой обратно на кухню.

А на кухне, когда он уже не мог её слышать, пробормотала себе под нос: – Вся проблема в том, что я – охотник и воин, а ты только читаешь Кастанеду…

Вкусовые ощущения

После очередного сеанса воскресной «шопинг-терапии» моя девушка пришла какая-то особенно оживлённая. Я бы даже сказал – загадочная.

В чём фишка, я просёк не сразу. По-моему, она даже губки успела надуть. Впрочем, немудрено: новинка оказалась различимой исключительно на вкус.

Её щеки теперь были горьковато-лимонными, губы – чистый шоколад, шея имела привкус карамели…

Но самое интересное меня ждало впереди: когда я, чуть притушив свет, взялся нежно зубами за мочку её уха, оно хрустнуло и осталось у меня во рту. Вкус с испуга я не различил, но ощущения были приятные. Замер в шоке, потом нерешительно разжевал.

– Нравится? – спросила она с ликованием в голосе.

– Б-бесподобно, – отозвался я.

И поинтересовался на всякий случай:

– Всё доедать или можно что-нибудь оставить на завтрак?

Про роллы с лососем

Сидели мы как-то с Лососем в суши-баре и уплетали роллы. В смысле, это он уплетал, потому как любитель японского фастфуда, а я так… ковырялся. Не то чтобы совсем энто дело было несъедобно (вообще-то я непритязателен и всеяден), просто не в настроении был.

Спрашиваю (грустно так):

– Слышь, Лосось! А как ты думаешь, долго о тебе будут люди вспоминать, если ты завтра кони двинешь?

Тот аж подавился своим роллом. Переспросил подозрительно:

– Ты это так или про качество пищи?

– Да так, так…

Но было уже поздно: Лосось у нас человек мнительный и моей интуиции, проверенной уже не раз, доверяет неукоснительно. Через пару минут весь персонал несчастного суши-бара, вкупе с узкоглазым поваром (неужто и впрямь японец?) стоял шеренгой перед нашим столиком, поздние посетители поспешно скрывались за дверью, а Лосось, взяв у своего телохранителя пистолет (тот слегка побледнел), поигрывал им перед носом у менеджера.

Менеджер хлопал глазами и лопотал:

– Всё свежее, богом клянусь!

Лосось кивнул своим парням – «Проверьте!» – и начал сверлить взглядом шеренгу…

Вдруг он схватился за живот, присел и начал материться. Персонал суши-бара как по команде кинулся врассыпную, а он, несмотря на несомненные муки, послал им вдогонку пару пуль. Кажется, не впустую…

* * *

Через пару дней, когда я оправился от легкого отравления (тоже зацепило малость), от Лосося явился один из его парнишек с письмом (Лосось был старомоден), которое гласило: «Братан! По гроб обязан тебе за предупреждение. Считай, что новый «Мерин» ты чисто заработал».

Последнее выражение – «чисто заработал» – меня позабавило: план операции по внедрению в мафиозную группировку, которую мой начальник, майор Васильев, в шутку именовал «Роллы – говно!», предполагал еще и денежную премию на работе…

* * *

Интуиция, однако, меня не подвела: через недельку того Лосося на нерест пустили… Сейчас о нём уже и не помнит никто. Разве что я, когда захожу в какой-нибудь суши-бар.

Впрочем, бываю я в таких заведениях редко: предпочитаю сборную солянку.

Про сигареты с вишневым вкусом

Никогда я особо наркотиками не увлекался. Нет, отличаю, конечно, сладковатый запах анаши от обычного сигаретного дыма, но не более того. А о сигаретах с вишневым вкусом у нарколога я так спросил, для проформы…

Вот как это вышло: объявили очередной этап борьбы с алкоголизмом, и я, как боец «идеологического фронта», журналист то бишь, отправился брать интервью у главного областного нарколога.

Ничо, кстати, дядька оказался, на удивление. Первым делом я ему признался, что отнюдь не трезвенник, хотя и не злоупотребляю, на что он весело мне ответил, что тоже не трезвенник и тоже не злоупотребляет. И дальше всё было как по маслу: обсудили и обычный алкоголизм, и «пивной», методы борьбы с ним, кривую смертности – всё как запланировано было. И только под конец, уже «не для печати» (самый интересный момент любого интервью), я спросил у него про сигареты с вишнёвым вкусом. Его реакция меня поразила: выглядело так, как будто я пукнул на официальном приеме или невзначай зашел в женский туалет – в общем, допустил глубочайшую бестактность.

Но. Но! Профессия журналиста тем мне и нравится, что позволяет с невинным видом задавать самые идиотские или неудобные вопросы. В общем я настаивал, и ему пришлось отвечать. Сначала неохотно, а потом увлекся…

Начнем с вещей общеизвестных. Растение Искрино , которое действительно придает сигаретам вишневый вкус, если примешивать его к табаку, инопланетного происхождения: завезено и культивировано колонией бастарцев, для которых оно является чем-то вроде специи, как для нас перец.

Но это – официальная версия, потому как на самом деле (это не скрывается, но говорить об этом не принято). Искрино – что-то вроде сыворотки правды: любой человек под воздействием запаха, который даёт дым от этой травы, становится самим собой. Не то чтобы он совсем врать не может или отвечает на любой вопрос – нет, он просто показывает свое истинное лицо и говорит в соответствии с тем, что он представляет собой на самом деле.

Наши ученые быстро увидели сходство содержащегося в Искрино активного вещества с LSD и псилоцибином и с удовольствием бы причислили его к наркотикам… Но.

Но! Как известно, самый слабый из кораблей бастарцев легко может уничтожить нашу планету, а у них, несмотря на всё дружелюбие, всегда были определённые требования к переговорам. Одно из самых важных: позволение курить во время переговоров сигареты с вишневым вкусом, а также свободно культивировать это растение и не запрещать людям им пользоваться.

Судя по всему, чужие были бы не против поощрять распространение сигарет с вишневым вкусом, ну а наши, соответственно, – запретить их под страхом смертной казни. В конце концов дипломаты нашли компромиссное решение: Искрино не запрещать, но и не пропагандировать. Вроде как есть оно, но говорить о нем неприлично. Вроде как жопа: она есть, а слова нет.

Конечно, шила в мешке не утаишь. Конечно, в Интернете об Искрино можно прочитать. Конечно, в определенных кругах сигареты с вишневым вкусом курят. Но.

Но! Сайты, где появляется эта информация, как-то потихоньку, словно сами собой, стираются и уничтожаются, в СМИ эта тема под запретом, и людей, которые курят сигареты с вишневым вкусом, не так уж и много.
И это несмотря на то, что проклятая трава оказалась настолько живучей и плодовитой, что отыскать ее совсем несложно.
Эту информацию я переваривал довольно долго. Еще кое с кем поговорил, плотно порылся в Интернете. Все так, не наврал мне нарколог. Решился – попробовал: сначала один, а потом со своей девушкой. Результат оказался неоднозначным: мы с ней сразу расстались, потому что поняли – не любим мы друг друга.

И тогда только я понял, почему Искрино не приживается в нашей культуре. Мы просто не готовы к правде.
Увы!
Но. Но!

Зато сейчас я, дымя сигаретой с вишневым вкусом, дописываю вовсе не интервью про вред алкоголизма, а то, что вы сейчас читаете.

Если я решусь выложить этот текст в Интернет, то, скорее всего, он очень быстро исчезнет. Не исключаю и того, что тихо и незаметно исчезну и я сам…

Но сейчас я просто не могу не написать об этом, потому как этот запах, этот вишневый запах…
Блин, ребята! Да он же просто может изменить судьбу человечества!!!
Всё, всё, умолкаю. Еще не хватало рекламировать инопланетную заразу. Лучше покурю-ка я вместе с Любкой… Да, это будет лучше!

Про женский журнал

– А статью «Секс без партнёра» ты читала? Вот уж никогда бы не подумала, что электрическую зубную щетку можно для этого дела приспособить! Она мне всегда казалась немного жестковатой…

– Ой, да ты что! А я давно хотела себе купить вибратор. Ну такой… двойной…

– С анальным стимулятором?

– Ну да! Только я стесняюсь этих «секс-шопов»…

– Чего стесняешься-то? Пошла да купила!

– Эх, мне бы твой характер!

– Ну хочешь, я тебе куплю?

– Нет, бабушка, не надо, мама снова нас ругать станет!

– А мы ей не скажем. И хранить будем у меня, в старом сундуке.

– Бабуся, ты чудо!

Бабуся (в сторону): «Просто я обязана читать журнал, в котором работаю».

(Вслух):

– Ты тоже чудо. Моё маленькое чудо.

– Не такое уж и маленькое!

– Не спорь. И беги уже, а то в школу опоздаешь…

– Не опоздаю! Я уволилась.

– Как?!! Почему ничего не ска…

– Ну вот, говорю!

– И куда ты сейчас?

– Хочу пойти работать в модный журнал. Журналисткой.

– Господи, только не это!

– Вот не ожидала от тебя! Ты же мировая бабушка!

– Деточка, только через мой труп!

(Ехидно):

– Боишься, что займу твое место?

– Так ты зна…

– Да знаю я, знаю. Лия Кучеряпова – твой псевдоним.

– И ты…

– Конечно!

Уходит.

* * *

– А всё-таки у неё мой характер!

– Я тебе говорила! Я ей мать, я лучше знаю!

– Помолчи! Лучше уж мой журнал, чем…

– Чем что?!!

– Думаешь, я слепая?!!

– Так ты зна…

– Конечно, знаю!

Молчание.

– А она?

– Нет… Я надеюсь, что нет.

Молчание.

– Прости. Ну хочешь, я сама куплю ей… этот… как его…

– Сама куплю!

– Но ты ведь…

– Старая, ты хочешь сказать? Я-то может и старая, а ты скоро будешь старЫй! И когда-нибудь малышка узнает, что ты ей не мать!!!

Мать (с вызовом):

– А кто тогда?

– Ну… наверно… отец. (Смеется).

– Её отец подонок!

– Ты не лучше! Стать мужиком… тайком от всех!!!

– Мама, это моя жизнь!

– Я тебе не мама!

– А кто?

– Конь в пальто! Я рожала девочку!!!

– Мама, замолчи!!!

* * *

– Что ты пишешь?

– Что надо, то и пишу!

– Кому надо?

– Мне.

– Тебе… и ещё одному журналу… женскому. Да?

(Удивлённо):

– А ты откуда знаешь?

– Я редактор этого журнала.

– Да брось! Ты мужик, хоть и голубой. А редактор журнала, куда я пишу – женщина. Причем, женщина известная. На тебя не похожа.

– Да? А вот так? (Достает из сумки парик и нахлобучивает на голову).

Немая сцена.

– А почему ты… – Почему я тебе об этом рассказываю? Сама должна догадаться: хочу помочь. Ведь я же твой отец…

4. У каждого в голове свой таракан

О Степане

Вообще-то Стёпа – мужик на редкость спокойный. С соседями своими дружно жил всегда, как-то помог мне справиться с затором в канализации – здорово помог, потом мы с ним в шахматишки перекидывались, обычно всухую, причём в мою пользу. С виду – ни дать ни взять сантехник, в комбинезончике вечно… Что ещё? А! Обещал он меня научить бутылку пустую к доске прибивать показательно, да книжку жутко для меня ценную «зачитал», но я не злюсь на него – это он не по злобе какой, просто история с ним приключилась, связанная с нелёгким его трудом, – а подвело мужика то, что поболтать любил очень – в тему и не в тему, на философию его сильно тянуло…

Дофилософствовался!

Теперь придется тайну одну открыть – правда, не такая уж сегодня это тайна, да и у меня язык не каменный – рвётся эта история наружу, покою не даёт.

Работал Стёпа охранником (это официально), а на самом-то деле промышлял убийствами по заказу, ну киллер то бишь, но не крупный какой, а так – по мелочи. Не, мужик он не злобный – просто жисть у него так сложилась – крови с детства не боялся – в деревне своей с малолетства отцу помогал скотинку там разную колоть, вот и пообвыкся. В школе в науках разных не шибко преуспевал, после восьмилетки в СПТУ пошел на водилу, а потом армейка, то-сё, в Афган парня послали. Ну, а там он на маджохедах-то руку и набил, стрелял, правда, не шибко метко, зато пулям не кланялся, со «стариками» в землячестве дружил крепко и раненых добивал, чтоб не мучились.

Отслужил – в город подался, что там в деревне-то делать, а тут – своя братва, фирма охранная, – сразу хату дали, «москвичонок» для начала – месяц-другой ещё присматривались, а потом, знамо дело, порученьице дали. Одно, потом другое – втянулся нормально, своих не продавал, к чужим не лез, при случае отпор мог дать хороший. В общем парень что надо, правда, снайпер никудышный – вы слыхали случай, когда из гранатомета по зданию только с третьего раза попали? Во-во, его рук дело. Но зато упорный, не струхнул и своего добился – оценили, стали задания под него подбирать – чтобы спокойненько так прийти и кому-нибудь всадить пулю между глаз в его же кабинетике. Ствол протереть аккуратненько и рядышком положить или даже вставить в холодеющие пальцы – пусть потом разбирается кто надо, если не лень.

Злобы какой или жестокости ненужной Степа не проявлял никогда, но всё-таки слабость одну имел – любил с клиентом поболтать перед тем, как пару пуль в него всадить. Ну да кто у нас без недостатков? Корили его за это, как узнали, да потом рукой махнули – работает чисто, что надо, чего уж тут придираться?

Я думаю, разговоры эти Степа вёл не из каких-то глобальных психологических экспериментов, типа того, чтобы выяснить, правда ли то, что перед смертью идеи какие великие вдруг появляются, или жизнь вся сразу перед взором мутным предстаёт – нет. Стёпа просто любил потрепаться, да и люди как таковые всегда ему были интересны – не хотелось ему вот так вот запросто стрелять во что-то обезличенное – может, поэтому снайпер из него так и не получился. Впрочем, чужая душа – потёмки, может, он Моцарта хотел не пропустить, хотя тоже сомнительно – насколько я знаю, слезливых всяких, на коленях плачущих, он не переносил – пытался успокоить, смирить с неминуемым, а если не удавалось, то плевал, причем, по слухам, натурально плевал, а не «фигурально выражаясь». В общем, хороший был мужик этот Стёпа всесторонне, вся родня им гордилась, да слабинка эта его подвела – об этом и расскажу.

Клиент попался какой-то необычный. Ну, сначала как по маслу всё – адресок дали, фото цветное «Кодак». Живёт один, никакой охраны, не дело – пустяк, но и сумма, правда, соответствующая, да Стёпа не жадный – надо так надо, свои же просят, они по-пустому трепыхаться не станут. Тем более что в беседах Стёпу вопрос «за что» волновал менее всего, он скорее душой человеческой интересовался, некоей «внутренней сутью» что ли. Помощнички, правда, грубовато сработали, зато оригинально, со смекалкой. Замок какой-то хитрый попался на квартире – дверь железная, замок гаражный – отмычки не берут. Накинули тросик покрепче, цепанули к лифту, да нажали кнопку «вниз». Косячок-то хлипенький – вынесло за милую душу, вторая дверь бумажная, ботинком по замку – и дома. Теперь кофеёк заварить – благо торопиться некуда, и к телефону – звонить хозяину квартиры.

«Василий Иванович? Алло! Сержант Гапеев беспокоит, Ленинское РОВД. Вы будете хозяином квартиры на Маркса 86–19? Я Вас поздравляю, голубчик! Вскрыли у Вас квартирку-то. Когда? Да свеженькая совсем, соседка приметила. Да, да, подъезжайте, посмотрите, что пропало, бумажечки напишете. Что? Через полчаса? Да вы такси возьмите, голубчик – и сюда быстрее ветра, нет-нет, коллег своих не беспокойте, лишних слухов нам не надо. Всё. Ладненько, ладненько, дождёмся Вас, не беспокойтесь, любезный».

Теперь помощникам: «Всё, ребята, свободны, дальше сам управлюсь, в конторе скажите – скоро буду. Пока, счастливо. Сразу не набухиваться! Что? Ну что за люди! Ладно, валите!».

Теперь всё путем. Кофеёчек отличный, всегда бы работать так, достали подвалы!

Через четверть часа – запыхавшийся Василий Иванович прибежал, родненький. Что ж ты голубчик навстречу смерти своей так торопишься? Вот так, успокойся маленько. Под дулом-то все успокаиваются в первую секунду. Угрозы, стенания всякие – это уже потом, это всё знакомо и в общем-то не сильно интересно. Это уже проходили. А этот тип ненормальный какой-то.

«Мы с тобой, говорит, один биологический вид, одного пола и примерно одного возраста и на языке говорим одинаковом».

«Биолог что ли?».

«Мы – ты и я – уникальный вид живой материи, столь редкой в нашей Вселенной. Ради чего мы живем? Все мы привыкли верить, что конкретный человеческий индивид смертен, а человечество бессмертно. Это заблуждение!».

«Может астроном? Точно!».

«В астрономическом исчислении жизнь человечества так же коротка, как миг. Остановись, мгновенье! Если мы хотим, чтобы наши потомки жили, нужно выходить на уровень Солнечной системы, а затем на уровень Вселенной и дальше! Вы задумывались когда-нибудь об этом?».

«Гм… А Шекспира Вы любите?».

«И Шекспир, и Байрон, и Пушкин если хотите, живут только тогда, когда живы мы с Вами. Вы нажмёте курок, другой нажмет также запросто большую красную кнопочку и БАЦ! нету ни нас с вами, ни Шекспира».

«Чёрт, зря я Шекспира приплёл, вот ведь прицепился, зануда! Однако интересно».

«Человек – это тоже Вселенная, в которой умирает миллион Шекспиров и не меньше десятка Эйнштейнов. Подумайте об этом! Нет, Вы не подумайте, что я умирать боюсь, плевать я хотел на это. Я сейчас больше за Вас боюсь, за таких как Вы. Я умру, а Вы останетесь и тем самым приблизите роковой день конца света, не дадите таким, как я, успеть подготовиться. А я ведь и о Ваших детях тоже забочусь…».

«Простите, а кто Вы?».

«Я? А Вы разве не знаете? Ну и неважно Вам знать, просто Человек, чего же боле? Можно кофейку?».

К вечеру скурвился Стёпа. Не тот человек. Говорят, ходил по городу, нищим сотенные кидал. Через пару дней добрые люди в психушку сдали, благо братва областной больнице оказала спонсорскую помощь, очень уж человек Стёпа был душевный, свой парень в доску. Говорят, теперь санитарам Шекспира по-англицки цитирует. Ну что взять с убогого?

Такая вот история. Что ещё? Да, Василия Ивановича вскорости прибили всё-таки, оказался известный предприниматель, не из крутых, правда, – ну в общем дурак-дураком, ему бы ноги делать, а он замешкался, видишь ли спецкурс на философском факультете хотел дочитать во что бы то ни стало.

Придурок! Что тут ещё скажешь?

Страшная военная тайна

Девочку звали Дора. Была у неё страшная военная тайна: уголок за забором, добраться до которого можно было только минуя заросли страшно жгучей крапивы. Там из старых досок был сооружён небольшой шалашик, в котором можно было сидеть на корточках.

В этот шалашик Дора убегала, когда её кто-нибудь обижал или если ей просто хотелось побыть в одиночестве. А ещё там был тайник: бусинки блестящего жемчуга, морская раковина и кукла по имени Наташка. Раковину ей подарил Валерка, перед тем как уехать навсегда с родителями куда-то на Украину. Жемчуг был из бус, что когда-то отец привёз маме с Черного моря: они порвались в тот день, когда мама с папой расставались навсегда, и мама их не стала собирать. А кукла была с ней рядом с самого детства – она была немного потрёпана жизнью, эта Наташка, но при этом – самая любимая…

Маринка, соседская девчонка, Доре совсем не нравилась: вроде бы они и общались, но чаще ссорились – очень уж ехидный у Маринки был язычок, и нос свой она всегда любила совать туда, куда не следует. Местные мальчишки – те тоже эту Маринку не любили, потому что знали: может наябедничать взрослым о каких-нибудь проделках, например о том, что они лазили на дерево или (в который раз!) дразнили собаку деда Егора. У этих мальчишек Дора была «швой парень» и бегала она с ними наравне, могла даже дать сдачи если что. Правда, этого «если что» почти никогда не случалось – парни были все что надо… ну, разве кроме одного. Андрюха – тот с гнильцой был пацан: толстый, глазки маленькие, хитрые, во всех играх норовил ловчить . Но так, в общей компании, вроде и ничего – незаметно…

Хуже стало, когда уехал Валерка: он был самый сильный и какой-то… правильный что ли. Сразу и не скажешь: парень как парень – такой же, как остальные. А только знали все: когда он здесь, никакой несправедливости в играх не будет, и пацаны соседские не будут хамить, ну и вообще… Как-то раз он большому дядьке не дал щенят топить. Просто подошёл к нему и сказал: «Не трожь!». И тот не тронул – ни Валерку, ни щенят. А ведь мог бы самого его, как щенка…
В общем, плохо стало без Валерки. Тогда-то она и построила свой шалашик и подолгу в нём просиживала в одиночестве.
А вскоре произошёл случай, перевернувший всю её жизнь. Началось всё с пустяка: как-то вылезая из зарослей крапивы, за которой прятался шалашик, она нос к носу столкнулась с Маринкой. И, конечно же, та спросила:

– Чего это ты по крапиве лазишь? А?

Пришлось врать что-то наспех:

– Волю закаляю, вот чего! Крапиву рву голыми руками. Хочешь попробовать, а?

И, бесстрашно сорвав голой рукой самую страшную на вид крапивину, стала ею махать прямо возле голых Маринкиных ног. Сама-то она для походов в шалашик благоразумно надевала джинсы.

Та, конечно, с визгом отступила и уже издалека начала крутить пальцем у виска. Ну да ничего, подумала тогда Дора, может близко не подойдёт… Пожалуй, она Маринку недооценила.

Через пару дней она снова видела её неподалеку от этих кустов, но только издалека, а потом…

Потом было совсем не до того. Один из парней, Сашка, вечером всех позвал на пустырь для запуска ракеты. «Самая большая!», – передавали друг другу все шепотом и добавляли: «На это раз взлетит обязательно!».
Увлечение ракетостроением началось ещё при Валерке, но все запуски были неудачными, а большую – самую совершенную! – из этих ракет закончить не успели, больно уж много нужно было ингредиентов: настоящий чёрный порох, газета, пропитанная селитрой, порошок магния, марганец, целлулоид… Страшные смеси испытывали подальше от дома, на пустыре. Там же, в дупле старого дерева, завёрнутыми в целлофан их и хранили вместе с другими важными вещами: корпусами ракет, стабилизаторами и прочим.
… Запуск ещё вчера назначили на семь вечера. Позвали всех, даже Маринку: Сашка непременно хотел, чтобы при столь важном событии было как можно больше свидетелей его триумфа. А Дора опаздывала! Мать (ну как назло!) велела ей перебрать рис: с тех пор, как папа перестал появляться дома, мама всегда покупала самые дешевые крупы, и с ними было очень много возни. Дора торопилась, как могла, но как, скажите, можно быстро перебрать рис?!! В общем, когда она пришла на пустырь, там уже никого не было.

…Конечно, она направилась не домой, а в свой шалаш: в кармашке джинсов у неё лежала пара бусинок. Это был её главный секрет: найти все бусинки, нанизать на новую нитку, а потом подарить маме – и тогда отец обязательно вернётся. Как назло, просыпались они в самом неподходящем месте: в траве возле дома – там родители ссорились, когда отец уходил. А потом, когда он ушёл, мать шла к дому одна, сжимая в руке остатки бус, рвала их нервными пальцами и в ярости разбрасывала вокруг – будто сеяла. Было это давно, в начале лета, но Дора в свободное время терпеливо их разыскивала, надеясь успеть до осени. Как-то они вместе с мамой с помощью этих бус учились считать: на длинной нитке было ровно сто бусин. За многие дни, проведённые в этих поисках, Доре удалось разыскать восемьдесят семь, а сегодня (вот удача!), нашла ещё две, причём одну из них – совсем далеко от того места, где они просыпались…

…Уже подходя к зарослям, за которыми скрывался заветный шалаш, Дора почувствовала что-то неладное: крапива была смята и к шалашу вела не та еле заметная тропиночка, которой она туда обычно пробиралась, а торная дорога, протоптанная многочисленными ногами. На примятой крапиве толпились пятеро парней из компании, которая собиралась запускать ракету, и Маринка. Та стояла от остальных чуть в отдалении и о чём-то разговаривала с толстым Андрюхой. Вид у них был заговорщический.

Дору охватила злость. Она рванула к ним, не чуя ног, быстро крича на ходу:

– Как вы!…

Но осеклась. Возле шалаша сидел Сашка, с грустным видом разглядывая что-то, лежащее на пакете возле его ног. Когда она увидела, что там лежало, она замолкла на полуслове: там были ракеты и стабилизаторы… вернее, то, что от них осталось: какие-то бамбуковые обломки и палочки, вперемежку с землёй и остатками горючей смеси, добытой с таким трудом.

Сашка поднял на Дору грустные глаза и сказал всего три слова:

– Как ты могла?

Она… Она должна была успокоиться, взять себя в руки и попытаться всё объяснить. Или должна была раскричаться или накинуться на проклятую Маринку. Или…

Но тут Андрюха, стоящий возле Маринки, повернул к ней свои маленькие глазки и проговорил сквозь зубы:

– Подлая воровка!
И она… просто разревелась навзрыд. Закрыла руками лицо, чтобы они все не увидели, как льются слезы из её глаз, и убежала, так и не сказав ни слова.
А назавтра стало ещё страшнее: она вроде бы собралась с силами всё объяснить ребятам и пошла к сараю, возле которого они обычно собирались. Но никто из ребят даже не повернул в её сторону голову, чтобы поздороваться. Вроде бы Сашка попытался встать, но Андрюха потянул его за рукав и тот как-то обречённо сел на прежнее место. А на её любимом месте – на небольшом бревнышке, которое обычно никто не занимал (Сашка даже однажды нацарапал на нём ножом «Дорино место!»), сидела Маринка и о чём-то щебетала с самым что ни на есть беспечным видом. Дору она одарила уничтожающе-унизительным взглядом и отвернулась.

Пришлось гордо пройти мимо. Что ещё оставалось?!!
Но главное испытание её ждало впереди: на месте шалаша было чёрное пепелище. С ужасом глядя на него, она заметила то, что осталось от Наташки: часть туловища и ноги. Кто-то расположил их в издевательски-неприличной позе. Но ее сейчас волновала не Наташка, а конечно же жемчуг! Она бросилась раскапывать место, где он был спрятан, всё еще на что-то надеясь, но нашла только немного чёрного оплавленного стекла. Зажав его в кулаке, она медленно пошла домой, не замечая, что размазывает по щекам слёзы чёрными от золы руками…
…С тех пор прошло пятнадцать лет. Девочка Дора стала взрослой девушкой: очень симпатичной, веселой и общительной. Она очень редко вспоминала этот случай, произошедший с ней в детстве, но именно с тех пор усвоила для себя как дважды-два несколько жизненных истин: не доверять женщинам, если у тех есть повод для зависти, и не доверять мужчинам, если рядом есть женщины, у которых есть повод для зависти. С течением лет это превратилось в кредо: лучше вообще никому не доверять. Истин этих она тоже никому не доверяла.

Но так как она была взрослой и современной девушкой, к тому же весьма общительной, то научилась делать вид, что умеет доверять. И достигла в этом успеха.
У взрослой девушки Доры есть только одна военная тайна, о которой кроме неё никто даже и не догадывается: в шкафу её спальни, в самом потаённом уголке, стоит маленькая шкатулочка в виде шалашика. А в ней – жемчужины. Их ровно тринадцать.

Про козлов

На брестском базаре я протянул золотое кольцо армянину, торговавшему бараниной.

Это был жест отчаянья: девятиграммовая «обручалка» оставалась единственным ценным предметом моего багажа, после того как в Париже я заглянул в квартал «красных фонарей». Там я – безъязыкий, но по-русски наглый дикий турист, шёл раскрыв рот и разглядывая неоновые вывески публичных домов, кафе и порнокинозалов, когда меня затащил в какую-то дверь какой-то цыганского вида мужик, объяснявший на ломаном русском, что здесь мне покажут стриптиз за пятьдесят франков. Со смесью любопытства и удивления я ошарашенно смотрел на какую-то крашеную блондинку на маленькой сцене, которая ловко стаскивала с себя остатки нижнего белья, и повернул назад, но было уже поздно: мужик куда-то исчез, а два дюжих негра ловко обшаривали меня в поисках денег: выгребли всё, кроме пластиковой карточки, на которой оставались какие-то крохи, и пинком выставили обратно.

Спорить, возмущаться было бесполезно, от великого Парижа я, в качестве моральной компенсации, получил звёздную ночь на лавочке под Эйфелевой башней. Потом был недельный круиз через Европу, единственной целью которого было живым и желательно здоровым добраться до родной России. И вот через неделю я стоял изрядно потрёпанный и голодный, на брестском базаре, протягивая торговцу последнюю свою надежду – золотое кольцо.

– Сколько хочешь? – Армянин вертел в руке колечко с напускной брезгливостью.

– Сорок баксов.

Я знал: стоило колечко минимум в два раза больше, но действительной цены я получить и не надеялся.

– Сорок? – Жёлтым металлом блеснули ряды зубов, кольцо в ловких пальцах исчезло и появилось вновь. – Дам пять.

Я покачал головой и протянул руку обратно за кольцом и, под глумливую улыбочку, получил в руку вместо тяжёлого тёмного золота какую-то блестящую безделушку.

Опять нарвался на мошенника. Вне себя я схватил его за руку, в которой было моё кольцо, но тут же сбоку появилась еще какая-то харя и смрад лука и гнилых зубов мне сообщил на ухо свистящим шёпотом:

– Соглашайся на пятёрку, парень. А то и этого не получишь.

Минута – и я уже был окружён искусно созданной толпой.

Итог был, казалось, предрешён, когда сбоку раздался истошный визг: какая-то неопрятная старуха с фланга напала на моих врагов, ловко орудуя клюкой.

– А ну разойдись, нечисть черножопая!

Ухмыляющиеся рожи ловко уворачивались от старушечьей клюки, но остановить нападение не пытались. Я умудрился выхватить кольцо и, сунув обратно подделку, рванулся назад. Меня не держали.

В общем, я их понимал: старуха и впрямь была такой, что связываться не захочешь: из-под косматых бровей сверкали чёрные уголья глаз, костлявая рука вращала палку, а изо рта изрыгались ругательства, направленные на весь их род и каждого в отдельности. Кроме того, от неё несло перегаром.

Поравнявшись со мной, она ухватила меня за рукав и сказала:

– Пойдём, сынку.

Вслед что-то кричали, но преследовать никто не решился.

– Соседи это мои, – объяснила мне новая знакомая. – Всё засрали, скоты, сладу с ними нету.

Я хотел как-то поблагодарить и уйти, но любовь старухи мало отличалась от ненависти: буквально на буксире меня поволокли куда-то в сторону частного сектора. Пришлось смириться.

* * *

То, что бабка эта – сумасшедшая, не вызывало у меня никаких сомнений к тому времени, как мы дошли до её хаты. Мне тут же была поведана слёзная история: мужа зарезали «черные суки», сын в тюрьме, дочка вовсе куда-то пропала.

Я представил себе эту хату в пору расцвета семейной жизни – классический «пьяный угол», хорошо мне знакомый тип по родным уральским деревням: пьянство, мужеложство, инцест, сифилис… Правда, агонизирующий вариант такого «угла» – одинокая старуха – мне показался менее опасным, и я решился остаться. Она бросила мне в углу какой-то мешок, на который я устало свалился, и ушла на двор. Вернулась с хлебом и кислыми яблоками, которые я тут же принялся жевать.

На хруст откуда-то прибежал, цокая, белый козлик и уставился на меня наглым глазом. Я протянул ему огрызок, который он принял с удовольствием. Бабка, тут же появившаяся неизвестно откуда, посмотрела на меня ревниво и увела его, ласково обняв за шею.

– Одна моя отрада, кровиночка, – пояснила она мне зачем-то.

Я встал, осмотрелся. Жилище было бедным – хуже некуда: стол и стул на грязном полу, какая-то посуда в покосившемся шкафу, электроплитка на кривой табуретке… Во дворе – грязь и курицы, чуть дальше – большой запущенный сад с яблонями, сбоку – хлев для скотины и тут же колодец. Из хлева было слышно бормотание старухи. Она что-то рассказывала своему козлу.

Время было ещё не позднее, но я так устал, что за пару часов сна готов был продать душу дьяволу. Поэтому, недолго думая, вытащил из своего тощего рюкзака спальник и растянулся в углу, положив сам рюкзак под голову. Сон пришёл мгновенно.

* * *

Проснулся я ночью – от непреодолимого желания отлить. Пошёл на двор, с трудом вспоминая где я. Было темно, и уборную я искать не стал – пристроился в углу хлева. Оттуда издавались какие-то звуки. Я осторожно закурил, ёжась от прохлады, и осторожно заглянул в щель: в углу, на сене, копошились два тела: белая козлиная шерсть мерцала в темноте, старуха что-то ласково шептала.

Не докурив, я затушил окурок куда-то в землю и, плюнув, пошёл спать дальше, решив уйти утром чуть свет, не прощаясь.

* * *

Попрощаться, однако, пришлось – проснулся я уже засветло: старуха сидела на грязном полу у стола и выла. Я ошалело уставился на неё, но она меня, казалось, не замечала. По морщинистому лицу текли слёзы, капавшие в подол. Она что-то обнимала, прижимая к груди.

Я смутно вспомнил какую-то возню на дворе, которую слышал сквозь сон: мужские голоса, топот ног. Что-то было не так в её доме.

Я встал и подошёл к ней – в подоле были козлиные ножки и рога в свежей крови. Со двора доносилась армянская речь, и вкусно пахло свежим шашлыком.

В каком-то порыве я неожиданно сам для себя обнял её, не говоря ни слова. Потом аккуратно упаковал рюкзак, зачем-то положил его на стол и начал методично обшаривать комнату.

За шкафом нашлось то, что я искал: большой ржавый топор. Я потрогал тупое лезвие, проверил, не шатается ли топорище и, взяв его в руку, решительно раскрыл дверь.

Не люблю неоплаченных долгов.

Самый страшный человек на земле

…Мы сидели в коридоре общаги, пили пиво, курили и занимались любимым нашим делом: спорили на всякие разные темы. Заводилой, как всегда, был Мишка: настырный и вечно лохматый, он всегда пытался что-то доказать окружающим: считал, видимо, что настоящий журналист (коим он обязательно хотел стать в самом ближайшем будущем) должен быть именно таким: настырным и лохматым. Мы – старая компашка: я, Лёшка и Лера из 317-й, до поры до времени лишь лениво тянули пиво, распаляя Мишку ехидными замечаниями. Как правило, это срабатывало.

– Вот все считают, что страшные люди – это бандиты всякие или террористы, а на самом деле любой крупный политик куда страшнее: ему по должности положено тасовать чужие судьбы, как колоду карт.

– Хм… А учёные? – Лёшка откинул назад свои длинные волосы и уставился на Мишку с ехидством сквозь очки. Он был историком, но дружил с химиками и математиками: а в тех кругах, как известно, цинизм очень высоко ценится. – Учёные придумывают всякие штуки, которые могут губить больше людей, чем любая политика.

– Ну… это же теоретически. – Мишка напрягся, видимо ожидая подвоха.

– Как же! – Лёшка взглянул на него победно. – Атомная бомба тоже когда-то была теорией. А потом?

– Круче всех – писатели-фантасты, – встрял я, чтобы не слушать банальные размышления о несчастных японцах из Хиросимы. – Только они могут уничтожать целые галактики. Куда там до них вашим учёным!

Лёшка с Мишкой синхронно развернулись в мою сторону, чтобы сказать всё, что они думают о таких «витающих в облаках гуманитариях», как я, когда неожиданно Лера, обычно молчаливая, сказала негромко:

– Я знаю очень страшного человека. Самого страшного на Земле.

Мы уставились на неё, как на сумасшедшую.

– Шутишь? – неуверенно спросил Мишка.

Лера выдержала продуманную паузу, заполненную изящным глотком пива, подняла на него серо-зелёные, с ехидством, глаза, и спокойно ответила:

– Ничуть. Могу познакомить.

И на посыпавшиеся на неё вопросы типа: «Это людоед?», «Маньяк?», «Сам дьявол?», только покачала из стороны в сторону головой.

– Не… не то, что вы подумали. В меру социализован: никого не убивает, не насилует и не ест живьём. Обычный лентяй и грязнуля, как все мужики – по крайней мере, на первый взгляд…

– Отчего же он такой страшный? – поинтересовался я.

– Из-за вот этого, – она постучала по лбу своим изящным пальчиком.

Короче, оказалось на поверку, что этот Леркин «самый страшный» – всего-навсего аспирант философского по имени Глеб, живущий в соседней общаге: Лерку с ним на прошлой неделе познакомили в какой-то не очень трезвой компании. В общем, захватывающее знакомство со страшилищем можно было устроить, только прогулявшись до ларька, а затем продвинувшись до другой общаги. Лично меня такой расклад не очень впечатлил: вот если бы мне рассказали об африканском шамане… Нету в родном отечестве не только пророков, но и пороков таких, чтоб «цепляли». Ну да выяснить несложно.

И полчаса не прошло, как мы, уже усугубившие свое состояние ещё несколькими бутылками пива, возбуждённые, но пока ещё почти трезвые, стучали в щербатую фанерную дверь загадочного монстра. Леру, скромно пытавшуюся остаться чуть в сторонке, выдвинули на первый план.

…Лицо монстра было мятое, как, впрочем, и вытертые джинсы: единственная его одежда. Ничуть не удивившись непрошеным гостям, он, даже не кивнув, поплёлся к кровати, стоявшей у подоконника, и, видимо, вернулся к прерванному нами занятию: раскуриванию короткой трубки несколько необычного вида: чубук её отливал янтарём, а чашка была очень крупной – размером почти с кулак. Немного щурясь, он разглядел нас, моментально вычислил знакомое ему лицо (Леру) и поинтересовался у неё:

– Соскучилась что ли?

– Вот ещё! – отреагировала она моментально и приняла самый независимый вид, на какой была способна: уселась в угол, скрестя под собой ноги. Я вытащил звякающий бутылками пакет на середину комнатки и, оставив его там, притулился рядом с Леркой, решив дать возможность событиям развиваться самостоятельно. Мишка с Лёшкой последовали моему примеру, причем Лёшка ловко вскрыл одну из пивных бутылок.

В это время трубка Глеба начала чадить, как паровозная труба. Запах, впрочем, был вполне приятным. Он ехидно улыбнулся:

– Количество паломников растёт. Если так пойдет дальше, придется вывесить табличку с приёмными часами и брать плату за визиты.

Мы похмыкали и тоже потянулись за пивом. Глеб пожал плечами и тоже взял бутылку. Открыл её о край подоконника и сделал солидный глоток. Потом сказал:

– Догадываюсь, о чём вам рассказала эта юная леди, – он махнул бутылкой в сторону Леры.

Та сделала невинное лицо. Он продолжал:

– Всё дело в моей кандидатской, которую я усердно кропаю. Приходится, так сказать, проверять на практике кой-какие теоретические выкладки.

Я зевнул.

Он посмотрел на меня холодно и сказал Лере:

– Представь мне своих друзей.

Та пожала плечами:

– Саша, Лёша, Миша.

– Прекрасно! – почему-то обрадовался Глеб. – Коли вы не против, мы как раз и проверим с вашей помощью мои теорийки. Вы ведь за этим пришли, а?

Лера предательски закивала головой.

– Так вот, – начал он. – Попытаюсь кратко изложить суть, которая заключается в следующем. У всех нас есть в жизни какие-то желания: одному хочется трахнуть девочку из соседней общаги, другому – стать профессором, третьему хочется миллион долларов. Разные желания возникают. Иногда они нереальные, но чаще всего – простые и вполне выполнимые.

Он сделал паузу, оглядывая нас. Удостоверившись в достаточной мере заинтересованности в глазах, продолжал:

– Проблема в исполнении этих желаний заключается чаще всего в том, что для исполнения каждого требуется определенный, заданный набор действий. Например, чтобы трахнуть девочку, нужно долго за ней ухаживать. Понравиться ей и так далее. Ну, или просто купить пива и позвать её к себе. Или подкараулить и чем-нибудь тяжёлым по голове, а потом… или… В общем, зависит от девочки и от того, кто именно её хочет. Для профессорской должности нужно поступить в аспирантуру, стать кандидатом, энное количество лет пахать на научном поприще… Для миллиона нужно талантливо крутить для начала чужими деньгами или ограбить кого-то, у кого этот самый миллион уже есть. Так?

Я вежливо кивнул.

Мишка протянул:

– Желания-то они всякие бывают…

Глеб кивнул:

– Верно, разные. Но дело тут не в самих желаниях, а в том, какую цену вы можете заплатить за исполнение желания. Давайте сейчас допустим: я всемогущ и могу исполнить любое желание. Но каждое из них будет иметь свою цену. Ну?

Мишка оживился:

– Допустим, хочу штуку баксов. Прямо сейчас.

– Ответ простой. Дойди до того самого ларька, где ты только что брал пиво, и огрей продавца чем-нибудь тяжёлым по голове.

Он посмотрел вокруг.

– О! вот эта табуретка вполне подойдет, – он показал на стоявший возле кровати трехногий табурет.

– Ну… Это нечестно, меня в ментовку загребут, – разочарованно протянул Мишка.

– Ты хотел штуку баксов прямо сейчас? Ты её можешь получить. А ментовка – это цена. Принцип ясен?

– А какова цена профессорской должности? – поинтересовался Лёшка.

– Двадцать лет жизни, – спокойно ответил Глеб. И, посмотрев на его кислую физиономию, спросил: – Что, не устраивает?

– Не очень.

– А таковы правила, придуманные задолго до того, как мы с вами родились! – он торжествующе улыбнулся.

– Ну, это всё ясно, – сказал я. – А твоя-то теория в чём?

– В том, чтобы не обращать внимания на эти правила.

– Это как? – поинтересовался я.

– А очень просто. Большинство людей считают эти правила незыблемыми. Даже те, кто их нарушает. Ну вот, например, пойти и огреть табуреткой хозяина ларька за штуку баксов – это сознательно пойти на нарушение правил. Последствия (ментовка) будут в том случае, если тебя найдут, вычислят. Правильно? Но на самом деле ментовка – это всего лишь пугало, последствия наступят из-за того, что ты нарушил правила. Ясно?

– Не совсем, – проговорил я.

– Ну как же не ясно? – он даже привстал. – Совершая преступление, ты в первую очередь сам осознаёшь, что совершаешь преступление. И тем самым уже наказан.

– Но бандиты…, – начал было я.

– Бандиты не хуже тебя знают, что они преступают закон. Они просто считают, что закон до них не доберётся. Но то, что они совершают преступление – они знают. Ведь так?

Я кивнул.

– То-то! В этом-то вся и загвоздка. Моя теория в том, что это знание о правилах мешает нам достигать целей. Ведь это логично.

– То есть надо ставить себя выше закона? – спросила Лера.

– Именно! – сказал Глеб. – Но вовсе не в том смысле, в каком это делают преступники. Преступники – они пре-сту-па-ют закон, нарушают его. За что и бывают наказаны. Быть выше закона – совсем другое дело.

– Это как? – снова подала голос Лера.

Глеб посмотрел на неё задумчиво.

– Дело не только и не столько в законе, сколько в самих нас. Вот здесь! – он хлопнул себя ладонью по затылку. – Тут сидят правила пострашнее, чем закон, написанный в кодексах. Ну например: если я сейчас сниму штаны и начну скакать перед вами, вставив в задницу бутылку с пивом, то формально вряд ли что-то нарушу. А?

– Отвезут в дурку! – уверенно сказал Лёша, посмеиваясь.

– Ага! – глаза Глеба блеснули. – А ведь Сальвадор Дали мог себе такое позволить, и все кричали: «Гений! Гений!». Что, не так?

– Это не мешало ему быть придурком! – сказал Мишка.

– Придурком он не был, – пояснил Глеб. – Просто он сознательно нарушал правила. Стараясь, кстати говоря, оставаться в рамках законов. А вот ещё пример, похожий на первый: я иду по улице, абсолютно голый. Я что-нибудь нарушаю этим?

– Мелкое хулиганство, – сказала Лера нерешительно.

– А вот и нет! – сказал Глеб. – Если только иду по улице, но ничего этим не нарушаю, я узнавал.

– И…? – Лера смотрела непонимающе.

Он же обратился прямо к ней.

– Вот ты, например, хочешь миллион долларов. Берёшь и выходишь замуж за миллионера. Ты этим нарушаешь чего-нибудь?

– Нет.

– А ведь это – то же самое: обойти годы трудов одним удачным ходом и добиться своего. Древнейший способ для женщин, кстати говоря.

– А причём тут условности?

– А притом, что человек, любой человек, который научился легко перешагивать через табу, которые сидят в каждом из нас, легко может достигнуть любого своего желания. Даже не преступая закон!

Мы смотрели изумлённо – все трое.

– Нуждаетесь в конкретных примерах? – продолжил он весело.

Я кивнул: да, нуждаемся.

– Тогда продолжим то, с чего начали.

– Только, пожалуйста, без ментовок и ударов табуретками, – засмеялась Лера.

– Тыща баксов без табуреток? – уточнил он.

Она кивнула.

– О’кей, – сказал он и полез в карман своих джинсов. Жестом профессионального фокусника достал пачку американских долларов и выложил перед собой на кровать.

– Тыща кому? – уточнил он. – Вам на всех или тебе одной?

– Мне. – Сказала она почему-то шёпотом.

Деньги на всех нас подействовали как-то магически: то, что минуту назад казалось всего лишь шуткой, вдруг начинало приобретать какие-то вполне серьёзные (и я бы даже сказал опасные!) очертания.

– О’кей, – снова сказал он. – Я имею тебя анально прямо здесь и сейчас. При них. – Он кивнул на нас. – Это цена. Устраивает?

Лера поморщилась и, покачав головой, сказала нам:

– Я же говорила, что это страшный человек.

– А для нас какая цена? – уточнил я.

Он посмотрел на меня, на остальных и ответил спокойно:

– Та же самая. Устраивает?

Я посмотрел с вызовом:

– А если я назову свою цену?

Один его глаз сверкнул чёрным.

– И какую?

– Миллион!

– Принято, – торжественно объявил он. – Играем!

Так я заработал свой первый миллион.

Лёгкое дыхание

Начальница бухнула мне на стол папку.

– Изучай!

Я смотрел вопросительно.

– Интервью сделаешь. Или зарисовку. Сам решай. Изучи сначала.

Сверху в папке лежала маленькая оранжевая книжечка (формат А5, пятьдесят страничек). В ней было собрано чуть больше сотни частушек, в большинстве своём матерных. Смешных.

Таких, например:

№ 38. Меня палкой мил под ёлкой

Тешил пять часов подряд…

Про таковских у нас «ё…кий»

На деревне говорят!

№ 72. Наш начальник любит Фимку,

Он при ней как на посту…

Всё идет к тому, что фирма

Канет в Фимкину п…ду!

И далее в том же духе…

Заинтригованный, я полез в папку дальше. Там оказались бумаги на определённую тему, которую одним предложением можно было бы описать так: «Метод доктора Бутейко – панацея от всех болезней». Автор этих бумаг представлялся учеником этого самого Бутейко и в основном ругал традиционную медицину. А метод-панацею описывал как «правильное дыхание». Мне вспомнился Бунин.

А как бы вы себе представили хозяина этой папки? …Мне почему-то он виделся этаким старичком-занудой, в прошлом «технарём», который на пенсии увлёкся сочинением похабных частушек, на досуге полечивая хворых бабок…

…«Частушечник» оказался обладателем белой благообразной бороды и безупречных манер, выдававших в нём старого интеллигента.

От собственно «частушечной» темы бородач уклонился, зато про панацею разговаривал долго и с увлечением.

«Всё дело в дыхании, – вещал он. – Здоровый человек дышит не так, как больной, у него лёгкое дыхание. Логично предположить, что если научить больного человека дышать так, как дышит здоровый, то он и станет здоровым».

Мне пришла в голову такая мысль: давайте предположим, что панацея от всех болезней действительно найдена, причём не какая-нибудь чудо-таблетка, а более простая: например, стоять полчаса по утрам на левой ноге и выздоровеешь. Глупость, конечно, но мы представим себе, что это работает.

И что? Да на смех поднимут, вот что!

Но, коли это действительно панацея, то найдутся те, кто смех подавят, будут стоять по утрам на левой ноге и исцеляться. Сначала их будет десять, потом сто, потом… Так и хочется сказать «миллион». Но не тут-то было! Как только их станет достаточно много (скажем, несколько сотен), их начнут давить: ведь есть врачи, которых учат годами, есть фармакологические компании, зарабатывающие на производстве таблеток, есть, наконец, проверенные временем средства лечения заболеваний…

По аналогии можно было бы привести пример из другой области. Вот, скажем, автомобили. Представьте: я изобрёл способ переделывать двигатель внутреннего сгорания так, чтобы они работали на… воде. Никакого вреда экологии, никаких затрат на топливо… Красота? Да. Но я думаю, что в этом случае нефтяные короли объявят приз за мою голову и будут травить, пока не затравят. Разве нужен им финансовый кризис?

…Словно в ответ на мои мысли, бородач сказал:

«Бутейко несколько лет назад убили. Железными прутьями на ночной улице».

Я долго думал об этом.

Потом у меня разболелся желудок, и я вспомнил четыре задания, которые дал мне бородач. Задание первое: разобраться в причинах моей болезни. Второе – почувствовать своё дыхание. Третье: дышать только носом.

Четвёртое – запомнить формулу для снятия болевого приступа: «Для снятия приступа методом Бутейко необходимо: сесть в удобное положение, принять правильную осанку, поднять глаза вверх. Расслабить грудь, расслабить живот, расслабить диафрагму. Если всё выполнено правильно, то почувствуешь: лёгкий недостаток воздуха, потепление рук и ног и улучшение состояния».

А на ночь перечитал Бунина.
Его знаменитый рассказ заканчивался так: «Теперь это лёгкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре».

Обретение трансцендентальной беспечности

Сосед по кабинету для меня – полнейшая загадка. Вот представьте себе: немного лысеющий со лба толстячок с рыхлым лицом, слегка выпяченными губами, в меру красным, пористым носом и кустистыми бровями. На первый взгляд, ничего особенного – типичный образчик мелкого чиновника в министерстве, как все здесь… Ну, может, кроме меня: но я, во-первых, молодой, во-вторых лицо здесь случайное и временное. Для меня нормально сначала опоздать с утра, потом заскучать к обеду, потом болтать с посетителями так, будто это мои старые друзья, потом впрячься по полной за какую-нибудь никому на фиг не нужную бабушку… Но речь тут не обо мне, в конце-то концов, а о нём.

Поначалу, когда я со всеми знакомился, к нему я тоже подошёл и сообщил запросто:

– Меня Коля зовут.

Реакции – ноль. Я улыбаюсь во все тридцать два… пардон, у меня их тридцать один… в общем, улыбаюсь и говорю громче:

– Я – Коля, ваш новый коллега!

И тут на меня медленно-медленно, будто дуло танка, поднимаются бесконечно спокойные, пустые глаза и начинают на меня смотреть.

Честное слово: мне чуть дурно не сделалось! И вот когда я уже хотел отойти к своему столу – от греха подальше, его губы разомкнулись и произнесли внятно:

– Иван… Николаевич.

От этих, таких простых, слов я стоял почему-то абсолютно ошеломлённый.

А между тем эта машина из плоти и крови, видимо посчитавшая, что её разговорная функция выполнена, потеряла ко мне всякий интерес.

И с этого момента я начал за ним наблюдать в любую свободную минутку: благо мой стол стоял почти напротив.

Занятие оказалось небезынтересным: Иван Николаевич действительно оказался уникумом. Он за своим столом восседал, как языческий идол: глаза оловянные, сосредоточенные где-то на внутри себя, в позе – абсолютная неподвижность. Если к нему кто-то подходил с вопросом, то было абсолютное впечатление, что перед тем как ответить он мысленно считает… до десяти примерно. Иногда до двадцати. Видевшие его впервые – типа меня при знакомстве – поначалу пугались: он отвечал именно в тот момент, когда вопрошающий уже терял всякое терпение.

Коллеги о нём отзывались просто: «флегма», а вот начальник отдела – старый хитрый лис, очень ценил и использовал в своих целях его уникальные достоинства. Дело в том, что к нам в министерство, как и во многие конторы, иногда приходят всякие сумасшедшие скандалисты, от которых никак не отвязаться. Все уже знали: таких надо отправлять к Николаичу. Наблюдать за их реакцией было удовольствием чистейшей воды: чем говорливее был такой маньяк, тем меньше у него было шансов добиться от Николаича хоть какой-нибудь реакции. Обыкновенно эта схватка происходила так: посетитель, брызжа слюной и всё более себя распаляя, выливал на него грязные словесные потоки, пока в паузе между ними не получал абсолютно спокойный ответ:

– Ну и что вы от меня хотите?

Поговаривают, что одного такого потом вывозили на «скорой»…. А вот более стойких он мог слушать часами, нисколько не утомляясь.

Не менее интересным бывало его общение по телефону. Брал его Иван Николаевич обычно гудка с седьмого, после чего с минуту примерно подносил к уху трубку, а потом произносил туда сакраментальное:

– Да.

После чего снова надолго замолкал.

Дальше разговор мог варьироваться, но обычно сводился к рубленым, взвешенным фразам: «Нет», «Не знаю», «Зайдите завтра» и т. д.

Бумаги на столе Ивана Николаевича всегда были в идеальном порядке: слева – стопка входящих, справа – исходящих. Изучал он их медленно, но дотошно.

Ещё его очень любили отправлять на заседания или на ковёр к начальству: он не тушевался нигде – во время самых отчаянных криков в начальственном кабинете он ничуть не менялся. Кончалось обычно тем, что коньячком отпаивали начальника. Я ж говорю – уникум!

…Как я уже говорил, на работу я обычно опаздываю. Когда появляюсь – Николаич всегда уже тут, когда ухожу – он до сих пор на своем кресле, как на троне. У меня одно время даже сложилось мнение, что он сидит здесь сутками напролёт. Решив это проверить, я сначала попытался хотя бы разок задержаться на работе, чтобы подсмотреть его уход, но выдержки у меня не хватило. Тогда я решил прийти пораньше, чтоб лицезреть, как он заходит по утрам. Пришёл раньше на полчаса: сидит. Напрягся и пришёл раньше на сорок минут: сидит. Специально встал ни свет ни заря и припёрся на работу за полтора часа… и был вознаграждён: это был заезд тяжёлого танка в гараж. Ме-е-едленно в кабинет вошёл человек в длинном пальто, ме-е-едленно его снял, повесил на вешалку… Процедура длилась минут двадцать. Наблюдая за ним, я невольно подумал: дома по вечерам он вот так же ме-е-едленно раздевается и залезает к жене под бок, а потом ме-е-едленно… В общем, жуть!

Больше всего мне хотелось увидеть его в какой-нибудь неформальной обстановке. Но это оказалось почти нереальным: на все корпоративные пьянки и дни рождения деньги он сдавал аккуратно, но так же аккуратно их не посещал. А если на банкет его посылали по долгу службы, то он заползал куда-нибудь в угол и там торчал с рюмкой в руке…
Вообще моё любопытство заставило бы меня рано или поздно проследить путь этого человека домой и узнать, наконец, где и с кем живут такие уникумы. Но я всегда был ленив, поэтому действиям предпочитал размышления. Я представлял, например, что, приходя домой, Николаич немедленно садится в позу лотоса и так застывает. Ест тонкими китайскими палочками тонкий китайский рис и предается размышлениям о бренности нашей жизни. На крайний случай занимается дыхательными упражнениями по Бутейко или чем-нибудь в этом духе… Гуру восточных практик…
К сожалению, выяснить это так и не удалось: к концу года меня попёрли из этого министерства, я занялся продажей компьютеров и, в общем, про Николаича уже почти никогда и не вспоминал. Так бы и остался он для меня на веки вечные человеком-загадкой, если бы не один случай.

Как-то мы с ребятами поехали с ночёвкой на озеро: водка, удочки, палатка и никаких баб… В общем, нормальная русская рыбалка.

С вечера, уже порядком накачавшись, мы обратили внимание на весёлую компанию по соседству: оттуда-то и дело доносился смех. Основательно накатив, мы пошли знакомиться. И были вознаграждены: там у костра сидели несколько мужчин и женщин, оживлённо болтая и смеясь. Душа компании, весёлый мужичок, у костра развлекал всех анекдотами и с удивительным искусством рассказываемыми историями. Мы посидели часок, посмеялись, а потом ушли восвояси и легли спать.

Но мне что-то не спалось… Что-то глодало меня.

Не выдержав, я встал и пошёл назад к соседскому костру. Там компания уже поредела, но рассказчик всё ещё был на месте. Я подсел поближе, присмотрелся… и ахнул:

– Николаич?!

Тот посмотрел на меня. Узнал. И стал как-то очень смущённо улыбаться.

Аккуратно – так и этак, чтоб не обидеть – я завёл разговор о том, каков он на работе.

Смущения в нём только добавилось, но запираться не стал.
– Понимаешь, Коль, – сказал он мне, – я только в компании друзей такой заводной, а вообще – очень скромный. Жену люблю, детей… А вот всяких неприятностей не люблю. Я смущаюсь очень. Поэтому перед выходом на работу очень волнуюсь и каждое утро опрокидываю в себя немножко валерьяночки… И сразу становлюсь спокойным и сосредоточенным…
… К себе в палатку я вернулся почему-то уже совсем трезвым. И до утра размышлял о странностях нашего бытия…

Милана и инсталляции

Мы – то, что сообщаем о себе.

Пауло Коэльо. «Ведьма с Портобелло»

До этой лекции Милане всегда казалось, что на философском факультете ко всему можно быть готовым и студентов ничем невозможно удивить. Но тут случилась такая лекция, которая ей особенно запала в память…

В расписании появился новый предмет. Дело это обыденное и никаких особенных вопросов никогда не вызывает. Лекцию поставили под вечер, последней парой, поэтому группа, как всегда неорганизованная, пришла далеко не вся. Но на этом все «обычности» закончились. А вот необычности начались сразу же, как в аудиторию зашёл преподаватель. Был он из тех, у кого возраст не угадаешь: то ли ему 25, то ли все 50. Никому не знаком, фамилии в расписании не было – только название предмета. К тому же он, против обыкновения, войдя, не представился и вообще – огорошил тем, что занятия будут в другом помещении. Впрочем, нас таким заявлением сильно не огорошишь: пертурбации в расписании – дело обыденное, почти ежедневное. Скорее, огорошенность наступила не тогда, а чуть позже, когда он привёл всех… в спортзал.

Потом Милане показалось, что это всё было продумано заранее: у него был ключ от этого помещения, а там на полу уже лежали маты, где он и предложил расположиться.

Несмотря на некоторую усталость к концу учебного дня, это вызвало в группе смешки и возгласы удивления, на что преподаватель, впрочем, никак не прореагировал. Он спокойно дождался, когда последний зайдет в дверь и расположится на матах, а затем запер её на ключ. Это было очень необычно, но все стерпели: к причудам здесь всегда относились толерантно.

Следующее его действие было ещё необычнее: он достал из сумки очень толстую свечу, зажёг её и поставил прямо на пол, а потом пошёл и щелкнул рубильником. Зал погрузился в полную темноту, если не считать круга света от свечи. В этот момент все уже были донельзя заинтригованы.

Он вошёл в этот круг света и уселся на пол, сложив под собой крест-накрест ноги. А потом начал говорить таким тихим голосом, что все были вынуждены прекратить перешептывания, чтобы его услышать.

– Всё, что вы видите, – начал он, – сделано для того, чтобы сконцентрировать ваше внимание и отвлечь от записывания в тетрадях. Мне захотелось просто поговорить с вами.

– Можно вопрос? – раздалось со стороны аудитории. Скорее всего, от Витальки, который очень любит поболтать с преподами прямо во время лекций.

На лице преподавателя заиграла улыбка:

– Можно. Но только один. А вот потом, ближе к концу нашей встречи, их можно задать сколько угодно.

– Представьтесь, пожалуйста, – сказала темнота Виталькиным голосом.

– Хорошо. Действительно, вам же нужно как-то меня называть. Давайте так: фамилия-имя-отчество и все регалии оставим на потом. Пока я буду для вас Никто. Вот ответ на ваш вопрос. А теперь начнём.

Подобное заявление вызвало вполне ожидаемую реакцию: все зашевелились, кто-то засмеялся… Но Никто уже продолжал, не дожидаясь тишины:

– Для начала мне хотелось бы преподать вам урок искренности, которая несвойственна преподавателям на лекциях. Я хотел бы рассказать вам о странных вещах, которые мне нравятся. Когда я их отслеживаю в себе, то называю это «поймать себя за хвост».

(Смех в аудитории.)

– Я отследил, к примеру, то, что мне не хочется выбрасывать старые вещи, пока они не приходят в полную негодность. Сейчас, к примеру, я прикуриваю от дешевой китайской зажигалки, которая вот-вот перестанет работать, но пока она жива, мне жаль её выбрасывать.

Говоря это, он чиркнул несколько раз, видимо, той самой зажигалкой и прикурил сигарету. Странно: никто не прокомментировал это действие, хотя всем было известно, что курить в стенах университета строго запрещено.

Затянувшись (запахло очень приятным табаком с вишней), он продолжал:

– Отправляясь в любое, даже самое непродолжительное путешествие, я прячу в туфлю денежную купюру. А когда иду в туалет, то, пользуясь бумагой, массирую себе анальное отверстие.

И снова ни смеха, ни комментариев. Казалось, он заворожил всех не столько текстом, который он произносил, хотя он был, конечно же, необычным, сколько голосом, который звучал хоть и тихо, но проникновенно.

– С утра я курю крепкий табак и пью натуральный кофе. Читая Канта, засыпаю на второй странице. Слушая Баха, думаю исключительно о сексе. Если засыпаю на закате, то вижу пророческие сны…

Ничего более странного нельзя было ожидать от преподавателя на лекции: казалось, он просто перечислял нам какие-то свои интимные привычки, делая это так, будто он поверяет свои тайны один на один какому-то близкому другу. Невозможно было сказать, долго это длилось или нет: никто и не заметил, как он умолк, потому что в тот момент, когда его голос утих, то заговорила Маринка, староста группы, она обычно сидела на первой парте с независимым и очень чопорным видом. То, что она начала говорить, было невообразимым, потрясающим. Она начала перечислять:

– Я люблю собак и боюсь кошек, перед месячными всегда очень сильно хочу секса. Я люблю маму и боюсь отчима. По утрам записываю сны и очень не люблю стринги. Хочу проколоть пупок, но опасаюсь, что будет очень больно…

Это оказалось настолько заразительно, что Милана, неожиданно сама для себя, выдала, как только она закончила:

– Мне нравится детская песенка «Чирик-чик-чик, чирик-чик-чик, всем нужны друзья. Чирик-чик-чик, чирик-чик-чик, даже воробьям». Я очень боюсь мужчин, хотя все думают, что с ними я себя чувствую уверенно. А ещё меня пугает, когда со мной начинают говорить незнакомцы.

Хотите – верьте, хотите – нет, но за минуту до этого она и не подозревала, что помнит об этой песенке, которую учила в первом классе, а о том, что боится мужчин, ещё вчера не призналась бы даже лучшей подруге.

Стоило ей умолкнуть, как откуда-то сбоку раздалось:

– Я однажды так испугался драки, что написал прямо в штаны. Мне было так стыдно, что если б это кто-то заметил, то я, наверное, покончил бы с собой…

С какого-то момента время вообще перестало двигаться, как ему полагается: все говорили и никак не могли остановиться. Целую вечность.

…Неожиданно свечка погасла, и спортзал погрузился в полную темноту. Очередной говорящий умолк, и наступила абсолютная тишина. Такая оглушительная, что Милана слышала биение сердец тех, кто сидел рядом.

Наконец впереди кто-то поднялся, прошел к двери и толкнул её. Из коридора в зал проник лучик света, постепенно образовавший прямоугольник. При этом освещении стало видно, что на месте, где сидел Никто, никого нет. И нет свечи, которая горела.

Понемногу все зашевелились, начали вставать и поднимать свои сумки, не произнося ни слова.
Потом все спокойно, по одному, вышли в коридор и так же молча пошли к раздевалке, не глядя друг на друга и не переговариваясь. Казалось, каждый был поглощен собственными мыслями. Потом так же молча разбрелись по домам.
…Очень странно: но ни на следующий день, ни даже через неделю никто не заговорил с Миланой об этой лекции – будто её и не было. И она не слышала, чтобы другие обсуждали её между собой. Но, тем не менее, каким-то внутренним чутьём, она знала: все, кто на ней были, помнят о случившемся. Мало того: люди из той части группы, которая была на ней, стали очень тепло относиться друг к другу – как будто все, кто присутствовал на этой лекции, стали …даже не просто близкими друзьями, а словно родственниками. Например, не было больше ни одного случая, чтобы между ними вспыхивали хоть какие-то размолвки, хотя раньше это было обычным делом, а если и случались, то какие-то «свойские», «семейные». Словом, казалось, всех связала какая-то тайна, лучше не объяснить. Тайна на всю оставшуюся жизнь.

И вот ещё что. Того преподавателя больше никто из этих студентов никогда не видел. В расписании все упоминания об этой лекции также исчезли. Единственное, что удалось выяснить, так это название предмета – «Перфоманс и инсталляции».

Замочник

На Восточной автостанции есть небольшой киоск с вывеской «Изготовление ключей», там работает маленький человечек с морщинистым лицом, который изготовит для вас за пару минут копию любого ключа (за несколько секунд, если это «пищалка» к подъезду). Человечка зовут Юлий, и он вполне достоин такого славного имени.

В детстве у каждого свои откровения. Для Юлия откровением была загадка: «Не лает, не кусает, а в дом не пускает». Замок оказался хитрее самого сильного мужчины в мире – его отца. Замок не пускал их в родной дом! И вся их семья: отец, мать и сопливая Глашка, были вынуждены покориться этому механизму и ночевать у тетки. А потом пришёл дядя Гриша: крепенький, усатый, пахнущий машинным маслом. Он покорил железного зверя и вновь заставил быть послушным.

В то время Юлию было шесть, и с того дня, как он увидел покорённый дядей Гришей замок, на вопрос: «Кем ты хочешь быть?», он всегда отвечал: «Замочником, как дядя Глиша».

Дядя Гриша не очень любил «сорванцов», но к Юлию вскоре проникся доверием, если не сказать – любовью: с таким безмерным почтением тот взирал на то, как мастер возится с замками. А вскоре он и сам стал уверенно разбирать и смазывать замки, затем вытачивать к ним ключи.

К 17 годам у Юлия дома (за сараем) уже была собственная мастерская, и не было такого замка, который он не сумел бы открыть. Только не подумайте, что он стал слесарем или «медвежатником», нет. Как и обещал, «замочником».

И стал знаменит на весь большой город, на окраине которого жил, причём знаменит именно как «замочник»: правда, никто не знал, что этот замочник – именно он.

Маленький, неприметный, в серенькой спецовке, с сумкой через плечо, он почти ежедневно выходил на охоту, и редкий день она бывала неудачной.

Впервые это случилось несколько лет назад. Юлий волок домой несколько навесных замков, когда увидел гараж (в нём кто-то колупался с машиной), двери которого были прикрыты. На них были очень соблазнительные «ушки», на которые надевался замок. Любой замок.

Мальчик и опомниться не успел, как гараж уже был закрыт, а в руке у него был ключ. С той стороны двери раздавался отчаянный стук. Вот в этот-то момент он и испытал настоящий кайф! Вот оно – то, чего он так долго искал в своей жизни!

Дети жестоки. Девять из десяти детей, случись им устроить такую проделку, смылись бы на безопасное расстояние вместе с ключом. Но Юлий по своей природе жесток не был: он был замочником, а не ключником, поэтому без всяких сожалений бросил возле гаража ключ от этого замка, и довольный пошёл домой.

Потом, проделывая такие вещи десятки раз, он никогда не старался унести с собой или хотя бы спрятать ключ. Он долго думал об этом: почему? Ведь замок – это символ власти. Он своей волей может запереть что угодно, а ключ – власть над запертым замком.

Но, как мы уже говорили, он не был ключником. Он не хотел власти: он просто хотел запирать замки.

А может быть, ему просто было жаль, что в случае, если он унесёт ключ, то эти замки спилят и искалечат? Возможно. Но, скорее всего, он просто испытывал наслаждение от запирания замков, от того краткого момента, когда замок проникает сквозь ушки и замыкается на ключ. Подобное наслаждение испытывает ловелас, проникающий своей плотью в женщин: последствия его не волнуют. Так и Юлий: ему было безразлично, через какое время этот замок будет отомкнут – свое замочное дело он уже сделал.

Постепенно, когда слухи о «замочнике» поползли по городу, он не перестал выходить на охоту: просто стал осторожнее и… наглее. Он закрывал магазины и аптеки, будки постовых и подвалы, гаражи и чердаки. А то, что где-то поблизости оставлял ключ, стало его своеобразной «визитной карточкой».
Пару раз он проникал в чужие квартиры (вскрыть замок любой сложности для него уже не было проблемой) и вместо них устанавливал новые. Бывало, он наблюдал за тем, как оторопевшие хозяева безуспешно пытаются проникнуть в свое жилище… Но и тут он не изменял себе в милосердии: ключи их ждали в почтовом ящике.
Пытались ли его искать? Наверное. Но без особого успеха. А может быть, не сильно и старались: занимаясь столь опасным делом, он никогда не брал чужого добра, а оставленные ключи превращали это хулиганство почти в шутку… До тех пор, пока кто-то не начал ему подражать.

Очень даже возможно, что этот «кто-то» даже не был одиночкой как он, и уж точно не был столь гуманным: с удивлением он услышал, как «замочника» начали в городе проклинать – потому что на этот раз ключей не оставляли, а из закрытых помещений исчезали ценности и деньги.

Тут-то бы ему и остановиться! Но он не мог этого сделать: закрывать замки к тому времени стало смыслом его жизни. По ночам ему снилось, как он закрывает на замок отделение милиции, тюрьму, банк… даже ворота Кремля!

«Вычислил» его пожилой участковый, давний приятель дяди Гриши. Однажды он просто пришел к нему в мастерскую и, положив руку на его плечо, сказал спокойно и веско:
– Отзамковался, пойдём!
…Судебный процесс над ним вызвал в городе большой ажиотаж, но срок он получил небольшой. А вот тюрьма его… восхитила: это было единственное место, где абсолютно все двери закрывались на крепкие замки. Ему так это понравилось, что, отбыв, как положено, свой срок, он попросился… в охранники. Далеко не сразу и нелегко, но ему удалось получить эту работу, и те, кто позволил ему её получить, не были разочарованы: такого аккуратного и бдительного охранника они ещё не видывали – не было случая, чтобы он забыл запереть хотя бы один замок! Он прослужил там сорок лет и не было никого его счастливее, и лишь однажды он перестарался: запер начальника тюрьмы вместе с проверяющей комиссией в одной из камер… И это был конец царствования Юлия над всеми тюремными замками: инцидент, правда, замяли, а его по-тихому отправили на пенсию.

* * *

На Восточной автостанции есть небольшой киоск с вывеской «Изготовление ключей», там работает маленький человечек с морщинистым лицом, который изготовит для вас за пару минут копию любого ключа (за несколько секунд, если это «пищалка» к подъезду). Он ничем не отличается от других людей… Разве тем, что дверь его собственной квартиры запирается на восемь замков. Приходя с работы, он медленно и любовно их отпирает и лишь затем попадает в объятия жены, которая, по слухам, души в нём не чает.

Ещё ходят слухи, что его жена носит корсет и специальный пояс, которые тоже запираются, но, скорее всего, врут: если верить всё той же молве, то в любви она себе не отказывает не только дома, но и на стороне…

Впрочем, Юлий, как вы помните, всегда был замочником, а не ключником, поэтому ключи далеко не прятал. Так что всё возможно.

Везунчик

– Алё!

– Алё-ё-о!

– Привет!

– Приве-е-т!

Сколько кокетства в этом тягучем женском голоске! Догадаться, что с тобой разговаривает один из лучших киллеров столицы нашего отечества, совершенно невозможно. Моя Кариночка.

К её услугам я прибегаю редко: это оружие изящное и нестандартное. Для обычных бандитских разборок неподходящее.

Впрочем, и случай-то подвернулся нестандартный. Точнее, как оказалось нестандартный, потому как, на первый взгляд, ничего необычного: коммерсант средней руки, где-то хапнувший чуть больше, чем в силах переварить, перебежал дорожку кому-то из своих коллег.

Обычный набор: «Мерседес», два телохранителя, жена, любовница, охраняемый коттедж. Когда нашему агентству его заказали, у меня и сомнений не было: два отморозка с «Калашами» – и всех делов.

Но вот осечка вышла: отморозков взяли «гаишники» с героином и оружием ещё на стадии подготовки операции.

Мое агентство, как известно, к работе относится серьёзно. Я тут же передал заказ Петру, лучшему из моих снайперов. И снова накладка: на стройке, где он засел в засаде, обрушилась бетонная плита – летальный исход, почетные похороны.

Тут меня взяла злость, и я нанял минёра. И что вы думаете? Ага, что-то там с батарейками и мой минёр уже на том свете. Только тогда до меня дошло: это «везунчик» – клиент с очень сильным ангелом-хранителем. Редкость, конечно, но бывает. Тогда-то я и позвонил Кариночке.

О, вы не знаете? Это просто ангел! Очень любит мужчин, в любой клуб, на любую вечеринку зайдёт, через любые двери просочится. Обожает перед тем как убрать клиента, вступать с ним в интимную связь. Оружие – тоже чисто женское: перстень, в камне которого спрятана игла с сильнодействующим ядом. Прямо Борджиа. Обожаю её, если честно.

Однако нельзя недооценивать везунчиков. И поэтому я делаю звонок ещё одной особе женского пола: против везунчиков женщины, как известно, самое действенное оружие.

Эта совсем другая. И на киллера тоже не похожа, что немаловажно.

Это неопрятная старушка в вытертом пальто и вечно с хозяйственной сумкой в руке. В родном районе её знает каждая собака. В буквальном смысле: она их кормит, этих собак. А ещё она кормит голубей. На дне её огромной хозяйственной сумки, полной объедков – пистолет с глушителем: людей она любит намного меньше, чем собак и голубей.
Галина Павловна незаменима «в полевых условиях», то есть на улице: такая может подойти близко к любому клиенту. По крайней мере, к такому, как этот задрипанный коммерсант – точно.
* * *

Сергей любил во время секса закрывать глаза. Где-то он прочитал, что зрение у человека настолько доминирует над всеми прочими чувствами, что притупляет наслаждение.

Но в этот раз что-то заставило его открыть глаза и посмотреть на девушку, извивавшуюся на нем змеёй. Несмотря на острое наслаждение, которое доставляла ему эта белокожая незнакомка, было в ней что-то пугающее: какая-то отрешённость от его личности.

Открыл глаза он вовремя: не переставая двигаться на нём и тоже с закрытыми глазами, она поворачивала кольцо на безымянном пальце. Под фальшивым бриллиантом сверкнул металл.

В голову ему пришла безумная идея: вместе с оргазмом он получит укол этим вот кольцом – и это будет последний оргазм в его жизни. Идея, конечно, глупая, безумная, но за пять лет в бизнесе он уже научился доверять своей интуиции: преодолевая очередную волну удовольствия, он осторожно, но крепко схватил её за запястье. Она открыла глаза – и в этот момент он понял, что сравнение со змеёй пришло к нему не случайно: грациозным движением она вывернула руку из его пальцев и повернула кольцо металлическим стержнем вниз, будто выставила коготь. Что-то в её взгляде подсказало ему: живым он из этой постели не вырвется.

* * *

Галина Павловна гладила бездомного щенка возле мусорного бака (он радостно повизгивал), когда окно второго этажа с треском раскрылось и оттуда неуклюже – спиной вперед – вывалился абсолютно голый мужчина. Падал он очень неудачно – прямо на голову, и, если бы не перевернулся в воздухе в последний момент, то наверняка свернул бы шею. Она узнала его: тот самый, за которым сегодня следила с самого утра. Жаль, что он приземлился удачно: мог бы отойти в мир иной по более естественным причинам. Она торопливо нащупала на дне сумки пистолет и решительно двинулась в его сторону.

* * *

Более странных поступков, чем сегодня, Сергею не приходилось совершать за всю свою жизнь: сначала он, поддавшись необъяснимому порыву и даже не испугавшись показаться глупым (и где! в постели!), сбросил с себя любовницу, а затем вывалился голым в окно…

Но это ещё далеко не всё, что ему предстояло: сейчас, с трудом поднявшись на четвереньки и мотая головой, словно нокаутированный боксёр, он, видя приближающуюся к нему пожилую женщину, сделал нечто вовсе невообразимое: он завилял голым задом и пополз, поскуливая, на четвереньках ей навстречу. Та застыла на месте, словно поражённая молнией, а он продолжал ползти, пока не уткнулся носом в грязный подол её поношенного пальто, а потом свернулся у её ног калачиком и затих.

В этот момент из подъезда выскочила миловидная молодая женщина, небрежно запахивающая на ходу модный плащ на обнажённом теле: ни дать ни взять верная супруга или преданная любовница, выскочившая из дома, чтобы спасти своего мужчину.

Эти две женщины никогда не видели друг друга, но каким-то чутьём, каким-то шестым чувством угадали, что их что-то роднит. Что-то или кто-то.

Наверное, этот мужчина. Сергей.

Карина ослепительно улыбнулась и сказала мягко:

– Он мой.

Галина Павловна тоже улыбнулась в ответ: её почерневшие от времени, но всё ещё крепкие зубы сложились в оскал.

– Нет, голубушка, он мой.

Она подняла свой пистолет и выстрелила в упор. Молодая женщина покачнулась, упала навзничь и начала подёргиваться в предсмертных судорогах.

Старуха погладила волосы на голове прижавшегося к ней мужчины:

– Не бойся, мой хороший, она тебя уже не обидит.

В этот момент из подъезда показалась голова телохранителя: вид у него был заспанный, а в руке он держал вовсе не пистолет, как можно было бы предположить в такой ситуации, а всего-навсего телефон. Через секунду он уже корчился на асфальте рядом с трупом женщины.

А Сергей в это время продолжал прижиматься к пахучему пальто, обнимая сквозь него старческие ноги: ему казалось, что он умер и вновь родился.

В каком-то смысле так оно и было.

Старуха потрепала его за ушком:
– Пойдём со мной, милый, я тебе супчик сварю…

Про дождевых червей

Когда дед – заядлый рыбак – зовёт Ваську на рыбалку, то для него это целое событие. Это означает, что ночевать он будет завтра у деда и бабушки, что бабушка тихонько поднимет его в 4 утра, подаст простой завтрак…

Но это завтра. А сегодня, несмотря на то, что у деда будет всё: и прикорм, и наживка (даже самолично во дворе выращенные опарыши), Васька хочет внести свою лепту – и идет искать дождевых червей.

Вообще-то у деда на огороде, за баней, есть специальное место, где черви «прикормлены»: копнешь – и они шевелятся на лопате, среди земли. Но дождя давно не было, поэтому они ушли глубоко. У Васи есть свой способ добывать этих червей, который дед, конечно, тоже знает (был же он когда-то мальчишкой!), но давно не использует. Для него надо идти на улицу, и переворачивать подряд все встреченные доски и бревна: под ними, даже в самую сухую погоду, обязательно найдётся пара-тройка дождевых червей.

И вот, с соседским семилетним Тёмкой (тот рад такому доверию) Вася несколько часов ходит с банкой, переворачивая все деревяшки, которые встречаются.

– Вон, вон ползёт! – кричит Тёмка.

– Чё орёшь-то? – спрашивает Вася строго. – Увидел, так лови!

Строгость эта, правда, напускная. Но не давать же сопливому воли – обнаглеет… Закон улицы.

И вот под вечер, с собранной удочкой и банкой червей, он идёт к деду и бабушке. Дед смотрит строго (тот же закон: малОго не баловАть!), но видно, что ему приятно, что Васька постарался. Перебирает червей заскорузлыми пальцами, хмыкает одобрительно. А потом отправляет Ваську в постель.

Это – самое тяжёлое. Дед и бабушка ложатся рано, а Васька спать совсем не хочет, но ослушаться нельзя. Да он и сам знает: если лечь позже, то утром будет очень сложно встать. Всё так, но вот беда: заснуть он не может. Поэтому лежит и фантазирует.

Единственное, что его выручает в таких случаях – это фантазия, в которую он погружается на грани сна. Ему кажется, что он лежит в гробу, в могиле, но живой. Как Черная Мамба в фильме Тарантино. Кругом необъятная, космическая мгла и такой же космический страх: сейчас закончится воздух, и он погибнет! Но у полусна перед сном есть неоспоримое преимущество: им легче управлять. Он мог бы запросто, как Мамба, кулаком разбить крышку гроба… но дальше фантазия натыкается на противоречие со здравым смыслом: засыплет же землёй! Поэтому он предпочитает вырастить зубы, как у нутрии: красные и длинные (ещё можно было бы, как у бобра, но бобров он видел только по телевизору, а вот нутрий близко, вживую). Этими зубами он начинает грызть дерево гроба, но не крышку (оттуда земля посыплется!), а дно: дно почему-то грызть не так страшно. Зубы оправдывают свое предназначение: дерево под ними хрустит, как свежие вафли, и крошится. Вскоре там, где голова – дыра, в которую он может пролезть. Одна беда: в дыре, естественно, земля. И вот тогда он становится червём, дождевым червём.

Это оказывается куда интереснее, чем быть нутрией. Он представляет себя кем-то вроде живой землеройной машины: земля поступает в рот, который становится огромным, проходит через внутренности и выбрасывается сзади, как у снегоуборочного комбайна… Так, понемногу продвигаясь сначала вниз (под могилу), а потом вверх, он добирается до поверхности. Ура! Спасён!

Спасён? Не тут-то было. На поверхности пируют воины с мечами. Кажется, татаро-монголы. Один из них видит Васю, который по пояс вылез из земли, ухмыляется своими жёлтыми, острыми зубами, щурит глазки-щёлочки и выхватывает кривой меч.

…Вас когда-нибудь разрубали пополам? Сомневаюсь!
Васе это тоже неприятно, но он вовремя вспоминает то, что он червь, дождевой червь. Поэтому к верхней половине разрубленного Васи тут же прирастают новые ноги, а к нижней – вся верхняя половина. Теперь Вась двое. Тот, который на поверхности, ловко выхватывает у татарина меч… но тут его сзади опять кто-то разрубает. Зря, ой зря! Теперь Васи три. И все трое очень злы на этих татар. Все трое, теперь уже с оружием, начинают рубить ворогов в капусту!!!…
* * *

…Утром всё было так, как и должно было быть. Бабушка аккуратно потрясла его за плечо. Дед уже умывался. Они съели нехитрый завтрак и вышли на улицу, которая в предрассветной тьме была влажной от росы и загадочной. Они шли по улицам, казавшиеся незнакомыми, к реке. Дед ступал тяжело, неторопливо, и Васе было холодно, но он не жаловался: он твёрдо знал, что нет на свете ничего интереснее рыбалки… Разве что быть непобедимым дождевым червём.

На берегу, у воды, покрытой белым туманом, он вытащил из сумки тесто, которое приготовила бабушка для наживки, и коробку с опарышами, которые дал ему дед. А червей потихоньку выпустил: пусть себе ползут.

Про бедную учительницу

Была Софья Анатольевна из тех преподш, что в школу попали по недоразумению и зачем-то тянут то недоразумение годами. Серая мышь с волосами, скрученными в пучок и полным отсутствием харизмы. Биологиня.

Голос она имела тихий, нрав – пугливый, лицо – бледненькое, незамысловатое. Троек, правда, ставить не умела и не любила, двоек вообще не ставила, но любви школьных масс этим не заслужила: порой самых кровавых тиранов любят куда сильнее, чем серость убогую…

И тем не менее одного урока мы ждали с нетерпением. Какого? Ну того самого, из «Биологии человека», картинку которого первым делом в учебнике все рассматривают, хихикая. Про размножение хомо сапиенс. Все знали: урок тот по программе быть должен.

* * *

Пришёл Мишка и новостью потрясающей всех в уныние вверг. Презрительно кинул, как камень в воду:

– Бэтикам задала страницы читать и из класса убежала!

Общий вздох разочарования.

У нас тот урок назавтра был запланирован, но не ждали мы уже ничего.

Кто-то проблеял:

– Бе-еее-дная!

И прилепилось это к ней, как печать. Как платьишко её серое шерстяное, молью побитое. Как диагноз. Как пятно несмываемое.

В мою душу прокралась жалость к ней. Впервые в своей жизни препода пожалел…

* * *

Когда она вошла в класс, кто-то с задней парты затянул:

– Бе-еее-дная! Бе-еее-дненькая!

Другой голос добавил:

– Тему будем самостоятельно изучать, да?

Она потупилась. Сказала, покраснев:

– Да, самостоятельно.

И, назвав номера страниц, которые нам нужно изучить, почти бегом побежала из класса. Её догнал Мишкин насмешливый голос:

– А правда, что вы мужика голого не видели никогда?

Остановилась. Хотела ответить что-то наглецу, но ответ этот смех общий заглушил.

Так и убежала. Вот только я успел заметить, что глаза её при этом сверкнули. Недобро так сверкнули.

Больше в школе её никто не видел.

* * *

Через год, в Германии, она стала порнозвездой.

Много позже я увидел фильм с её участием. Она была просто создана для порно: подобного я не видел никогда. Звезда, проламывавшая все шаблоны. Говорят, мультимиллионерша…

Говорил же: в школу она попала по недоразумению!

Про футбол

Неправда, что существуют вратари, которые любой мяч поймать могут. Фигня всё это, потому как есть такие мячи, которые поймать нельзя. Но также неправда и то, что величие по-настоящему хорошего футбольного вратаря складывается только из его реакции, физической подготовки и опыта. По-настоящему хороший вратарь – всегда немного провидец: он интуицией, шестым каким-то чувством за доли секунды до удара по мячу знает, в какой угол ворот он полетит, и бросается именно туда.

* * *

Эту вот особенность – предсказать траекторию непредсказуемую – Марат выявил в себе ещё лет в шесть, наблюдая по телевизору в чёрно-белом изображении какой-то безвестный футбольный матч. В то время ещё не было принято удачные удары повторами показывать в замедленной съёмке, но Марату этого и не надо было: он просто ЗНАЛ, куда полетит мяч. И так как в знании этом не чудилось ему ничего удивительного (он воспринимал его как данность), то он просто поражался глупости и нерасторопности человека в воротах: почему этот идиот бросается в другой угол? Непонятно ему это было. Но, впрочем, мало ли сколько чего непонятного происходит в жизни шестилетнего ребёнка? Он просто решил, что игра эта глупая, и переключился на одно из других важных дел, которых у него было в достатке… Полюбил он футбольные матчи намного позже.

* * *

…Самым трудным оказалось убедить тренера в том, что вратарь имеет право на собственную методику, что вообще существуют хорошие методики, о которых он, тренер, не знает. За всю свою богатую спортивную, а потом тренерскую карьеру, Пал Егорыч убедился только в одном: для хорошей игры нужна железная дисциплина. Но он хороший был мужик, Пал Егорыч, а поэтому эксперимент дозволил. Ребята, правда, посмеивались, но он их быстренько заткнул.

Хотя, признаться честно, потешаться было над чем. Все знают: хороший вратарь в воротах – он как пантера в клетке: собран и к прыжку всегда готов. А тут вдруг вратарь новый – сонный, как кот на солнцепёке, даже глазки прикрыл, расслабился. Стоит этак вольно, как будто зевака. Ухмыльнулся Мишка – капитан команды – зло так ухмыльнулся, поставил мяч на отметку одиннадцатиметровую, разбежался и шмальнул пушечно! И тут же крики, гвалт, гогот! Вратарчик, тот даже пальцем не шевельнул: как стоял, так и стоять остался. Мяч, правда, в ворота не попал: чуть выше перекладины ударил. Но вратарёк-то каков: не шевельнулся даже!

Нахмурился Пал Егорыч, рыкнул люто:

– Гол забей, мазила, а потом гогочи!

Заткнулись все, выстроились в очередь. Каждый норовит по мячу ударить с отметки, каждый норовит нос утереть сопляку в воротах.

…Второй удар вратарь отбил. Лениво как-то, неохотно, но отбил: едва коснулся его кончиками пальцев, изменил траекторию опасную и вновь задремал. Не понравилось это ребятам, и стали они бить так, что смотреть страшно: от ударов таких мяч лопнуть готов и летит он по траектории непредсказуемой… Вот тут-то вратарёк и проснулся: так проснулся, что присвистнули все с уважением – с места, в прыжках едва уловимых, мячи он ловить начал. Ловить – и назад бросать. Ловить и бросать. Опомнились они только от свистка тренерского, от окрика его грозного.

А он констатировал:

– Метода мне эта не нравится, и я ее не одобряю, но зато мне нравится результат. Ты в команде, парень!

Это была уже карьера!

Но настоящий его взлёт был много лет спустя, когда его, второго вратаря сборной России, выставили в матче против чемпионов мира.

Команда не справлялась. Бреши в обороне зияли, как дыры в старом кафтане. Удары сыпались как из рога изобилия. А вратарь вытворял чудеса: он брал мячи верхние и нижние, прямые и кручёные, берущиеся и те, что взять нельзя было даже теоретически. Он зарабатывал себе спортивное бессмертие.

* * *

А Марат в то время сидел на скамейке, неподалеку от тренера, и с его лба градом стекал пот, а пальцы намертво вцепились в колёса инвалидной коляски. Он молил только об одном: выдержать, дожить до конца этого матча, а потом послать всё к чертям собачьим. Блин, ну не подыхать же только из-за того, что братец решил на его горбу сделать себе славу великого вратаря!

Всё так, но матч этот болельщики потом будут вспоминать ещё долгие годы.

Про фотообои

На моей коляске – лейбл с надписью «Свободное движение». Улыбающийся во весь рот человечек куда-то летит, вращая колеса. Только вот у меня свободное движение получается… не очень: двери у нас в квартире узкие, коляска в них пролазит еле-еле… А поэтому я почти всё время провожу в своей комнате.

Вообще-то живу я неплохо. У меня балкон, на который я умею выкатываться. Ещё совсем недавно с этого балкона был чудесный вид: большой двор, где всегда играли детишки, и за ним – вдалеке – кусочек леса. Но недавно всё изменилось: на месте двора сначала появилась стройка, а потом – бетонный угол нового многоэтажного дома. И тогда я попросил маму купить мне фотообои – во всю стену. Это ведь не компьютер, на обои у мамы денег хватит…

Когда мы наклеили их на стену, я сразу понял: это то, о чём я мечтал. Словно в моей комнатке появилось огромное окно, за которым лесная опушка и река с небольшим водопадом. Утро летнего дня. А у водопада, в задумчивой позе (ко мне спиной вполоборота), обхватив колени в длинном – до щиколоток – платье, сидит задумчивая девушка, наблюдая текущий поток. Я оказался даже в более выгодном положении, чем эта девушка: мог видеть не только поток, но и её. Один раз я даже тихонечко попытался окликнуть… Но она не услышала…

Потом я стал каждый день пытаться привлечь внимание этой девушки: сначала несмело, потом всё настойчивее – ведь ей там скучно одной. И мне одному тоже… Но она не отвечала, отчего я всегда очень расстраивался.
И тогда я решил сам подойти к ней ближе. Подойти и познакомиться. Поверьте: самое сложное было решиться.
* * *

Гроб заказали самый простой – некрашеный: в семье никогда не было накоплений на чёрный день. Мать оплакивала сына, а соседки перешептывались: «Отмучился, горемычный».

В его комнате мать оставила всё по-прежнему: только вот коляска с весёлым лейблом «Свободное движение» стояла в углу как-то сиротливо.

Впрочем, нет. Было небольшое отличие. Мать его заметила не сразу, другие не заметили вовсе. А так как мать никогда и никому о своем открытии не рассказывала, то можно сказать, что совсем ничего и не изменилось.

А заметила она вот что: на берегу реки, у небольшого водопада, теперь сидели двое – задумчивая девушка в длинном – до щиколоток – платье, и юноша, обнимающий её за плечи. Они вместе смотрят на поток и даже со спины видно, что эти двое очень любят друг друга.

Иногда мать тихонечко заходит в комнату и смотрит на них. И ей кажется, что она даже чуть в более выгодном положении, чем они: потому что наблюдает не только поток, но и их.
Один раз она даже тихонечко попыталась окликнуть сидящих, но они её не услышали…

Ангелочки не должны знать страданий

1

Что-то подсказало Елене рожать не в Ленинграде, где она жила в общаге пединститута, а уехать к бабушке, которая жила под Череповцом в совсем небольшой деревушке. Бабка у неё, правда, была повитуха известная, но всё равно: видано ли, чтоб комсомолка рожать собралась к повитухе – пусть даже бабке родной, а не в советский роддом?

Как оказалось – не зря, не подвела её интуиция. Девочка у неё родилась не простая, а с маленькими серебряными крылышками.

– Вот чудо-то какое! – изумилась бабка её, Лизавета Петровна. – Сколь сотен ребятёнок я приняла, а такого отродясь не видала. Ангелочек, а не девочка! Агнессой назовём!

Елена, хоть и слабая после родов, характер показала. Сказала голосом хоть и тихим, но твёрдым:

– Сама назову. Наташкой она будет. А про крылышки не скажем никому.

Так дак так, бабка с этим не спорила. Только сказала:

– Агнесса, Ангелина или Наташка – не важно. Всё одно она ангел. Богом отмеченная.

А вот с этим и сама Елена не спорила. Комсомол комсомолом, а против фактов не попрёшь: крылышки-то вот они!

…Папа новоявленного ангелочка был тоже студентом ленинградского вуза, но только не педагогического, а киноинженерного. Звали его Гришей, и был он младше Елены на два года. О ребенке он и знать не знал, да наверно и не узнал бы, если б не эти чудные крылышки. Елена, которая дотоль собиралась ребенка воспитывать одна, неожиданно решила поставить папу в известность: у ангелочка должна быть полная семья, а в семье – порядок и довольство. Гриша был ошарашен, но в ЗАГС пошел: в те времена советские за обрюхаченную и брошенную девку могли не токмо из комсомола, но и из института погнать…

И… случилось чудо: в Грише проснулись дремавшие доселе отцовские чувства. Из оболтуса-меломана он превратился в советского инженера киноискусства, примерного мужа и отца. В дочке своей души не чаял, как и жена.

Жили они в славном городе Ленинграде и с Наташеньки разве что пылинки не сдували. А та была хохотушкой-веселушкой и отличницей. Люди ей всегда улыбались. И дети другие её любили. И кошки. И собаки. И даже звери дикие, которых она в зоопарке видела. И не знала она горя и печали до самого того дня, пока не исполнилось ей 17 годков…

2

Если б у Димы спросили кто он да откуда, он бы очень удивился. Не знал он этого, будто появился на белый свет сразу из ниоткуда, да, причем не ребёнком малым, а юношей.

Откуда он появился, мы тоже не знаем, знаем только, что это был очень странный юноша. Настолько странный, что об этом стоит рассказать особо. В стране, где официальной мечтой был коммунизм, он был единственным человеком (заметьте: именно он, а не генсек какой-нибудь и не номенклатура партийная), который действительно жил при этом самом коммунизме.

Как так? Попытаюсь объяснить.

Стоило Диме захотеть одёжку какую-нибудь – он шёл в ближайший магазин, и тут же перед ним появлялся не кто-нибудь, а сам директор этого магазина и вёл его на склады и одевал так, будто к нему сын министра торговли пожаловал. Денег за это, естественно, не брал. В ресторанах – обслуживание по первому разряду. В любом доме, в любой квартире хозяева были готовы принять его как самого любимого гостя. И даже более того: уйти из этой квартиры по первому его желанию – живи, сколько хочешь. Короче, каждому он казался другом, братом или каким другим очень близким и очень важным человеком… А если случалось ему взглянуть на девушку… Эх, ребята, мечта да и только: любая за ним на край света бы пошла – только глазком моргнуть. И он моргал, не сомневайтесь. И ночевал, где хотел, и пил-ел, и машину себе завёл, и… был уверен, что так оно и должно быть. Я ж говорю: очень-очень странный юноша.

…Ах да, забыл упомянуть ещё об одной его особенности: за спиной у него были крылышки. Серебряные, как у Наташи. Только вот у неё они были в цвет волос: серебра, начищенного до блеска. А у него – тёмные с отливом, почти чёрные. А на голове – тоже тёмные вьющиеся кудряшки.

3

…Подмигнул он девушке светловолосой, что навстречу шла. Улыбнулась та в ответ и дальше идёт. Идёт, не останавливается.

Остановился он, словно споткнулся. Повернулся, взглядом в спину ей впился. Поворачивает её мысленно лицом к себе – а она не поворачивается. Удивился он, уставился тем же взглядом в дядьку прохожего. Вздрогнул тот, уставился в глаза его, словно приказа ждёт. И получил он приказ: девушку ту остановить и к Диме лицом повернуть. Бросился прохожий исполнять, аки пёс верный. Бросился, дотронулся до неё и… руки отдернул, словно ошпаренный: хочет, очень хочет приказ выполнить, а не может. Закружился на месте, завыл от горя как волк степной, руками за голову схватился.

Отпустил его Дима от своего взгляда. Отпустил, приказал вперёд идти. И пошел он… Прославился тем, что дошёл пешком аж до самого Бреста. И дальше бы пошёл, да ребята-погранцы повязали… Но не о нём речь, а о наших героях.

Никого больше не трогая, пошёл Дима вслед девушке светловолосой, проследил её путь до самых дверей квартиры, а потом вышел из подъезда и стал думу думать. Дело это было для него непривычное, поэтому думал он недолго: поднялся на седьмой этаж, где она жила, позвонил в дверь.

– Кто? – спросил мужской голос.

Потянулся Дима через дверь к этому голосу, хотел сказать ласково: «Я это, друг твой любимый, открывай скорее». Хотел, да не смог: словно щит какой был на этом человеке.

– Кто это? – раздался с кухни голос женский.

Потянулся Дима и к этому голосу – и вновь на щит наткнулся.

Повернулся, и бежал позорно вниз по лестнице.

– Балуется кто-то, – сказал мужчина жене.

Наташа же, обычно улыбчивая, сидела бледная, без кровиночки в лице. Молча, холодно, отстранённо.

4

И явился ночью ей сон, где человек белый поставил её перед выбором трудным. И проснулась она, ещё не зная, как поступит.

И явился ночью к нему человек чёрный, который указал путь для него верный. И проснулся он радостный и начал действовать.

5

И только вышла она из дома своего, как окружила её толпа великая. И пошла она сквозь неё, как нож горячий сквозь масло… Но, увидев корчи и страдания тех, кого касалась, смирилась безропотно. И подняли её люди на одеяло и понесли, как в палантине. Понесли туда, куда им было указано: на остров Васильевский. И положили на одеяле меж двух сфинксов.

И тут явился он, в блеске одежд чёрных. И скинул он свои одежды. И оказалось, что смугл он и волосом чёрным покрыт, а на спине – крылья: тоже как смоль черны.

И подошел он к ней, и сбросил с неё одежды. И увидели все кожу её молочно-белую, и груди малые, и светлый пушок меж ног. И увидели на её спине тоже крылья, но много меньше размером, и светлые-светлые, словно пух лебяжий.

Затрепетали её крылья, вверх взметнули тело белое.

Взмахнул и он крыльями, устремился за ней соколом. И член огромный восстал меж его ног.

И настиг он её, сшиб, распластал, на землю ринул.

Ноги ей раздвинул.

И кричала она, боли изведавшая.

И кричал он, изведавший невиданного досель сладострастия.

И остановилось время. И настала пора безвременья.

6

Через девять месяцев распалась та страна, в которой случилось это. Дима сгинул, словно его и не бывало никогда, а Наташа родила дочь.

Здоровую, обычную девушку, без крылышков на спине. И померла при родах: очень уж они были тяжелы. Только перед смертью и успела в бреду горячечном – имя ей дать.

Имя странное: Россией назвала.

В просторечье, по-домашнему, Елена с Гришей, что её к себе взяли, стали называть её Фросей.

Про дрищавую швабру

Швабра, она и есть швабра, прости, господи! Волосики чуть с рыжа, что называется «с продрисью», торчащие в разные стороны, глазки навыкате, страшная худоба и рост под два метра. Ясен пень, прозвище соответствующее – «швабра дрищавая». Кроме внешности знаменита редкостно злым нравом и полным безразличием к своему единственному поклоннику – Серёжке Соколову.

Отношения между ней и Серёжкой складывались до того особенным образом, что об этом подробнее. Сказать, что Серёжку бедного она уж и вовсе игнорировала, было бы неправдой. Добродушный увалень-хомяк «метр с кепкой», похожий более всего на булгаковского кота Бегемота, вряд ли был для неё идеальной парой, но других поклонников и в помине не было. Поэтому взяла швабра за правило: критиковать всё, что бы он ни предложил. Картинная галерея? Дешевый отстой! Фильм? Говно, конечно! Ресторан? Отравиловка! И тэ-дэ.

Притом, заметьте: для того, чтобы раскритиковать, нужно сначала согласиться туда пойти. Соглашалась, а в итоге…

В тот вечер, о котором речь, водил её Серёга не куда-нибудь, а в Клуб полярников. Настоящих, которые по Южным и Северным полюсам путешествовали: и рожи у них по правде обмороженные, и лица суровые. Там Серёгу знали и любили: сын трагически погибшего полярного лётчика как-никак, а потому, когда она затянула своё обычное: «Алкаши сивоносые и матершинники. Этот, с бородой, всё на попу мою смотрел…» Сергей, против обыкновения, начал ей возражать: «Людочка, это ж настоящие люди! Не нам, горожанам, чета…». И получил звонкую затрещину! Затем – гневный взгляд и тощую виляющую попку, выразительно удаляющуюся в противоположную от него сторону.

* * *

– Эх, хорошо на свете бабам живётся, да, братан?

– Чего это хорошо-то?

Парочка, распивавшая пиво и ведшая на вечерней улице столь содержательный диалог, из подросткового возраста уже вышла, но в возраст мужской ещё не вошла: что-то вроде переростков с коротко стрижеными головами, кожаными куртками и мощными руками пацанов рабочих окраин. Впрочем, руки одного из них – того из них, что пониже да пошире, были действительно рабочими, да ещё и со сбитыми костяшками от частых драк, а того, что повыше – хоть и грязноватые, но всё же потоньше, поизящней – руки компьютерных дел мастера среднего пошиба.

Хвалил баб низенький:

– Да ты сам подумай башкой-то, братан: у них от природы всякие там сиськи-письки и – делать-то ничё не надо: намалюй рыльце смазливое да раздвинь ляжки кому надо. И тут же тебе в руки всё упадет: и капуста, и тачка, и хата какая надо. Халява и несправедливость!

Высокий засунул свой тонкий палец в ухо, что-то оттуда выковырял, похожее на наушник, наморщил лоб.

В итоге – согласился:

– Пожалуй, да. Несправедливость.

– Слышь, братан! А зато мы – пацаны – сильнее от природы: можем чего нам надо силой брать, да?

– А менты? – поморщился тощий.

При этих словах низенький скривился: не нравилось ему слово это – «менты», видать будило нехорошие воспоминания.

Сказал немного более неуверенно:

– Ментов купить можно…

Высокий ответил ему наставительно:

– Чтобы ментов купить, надо сначала бабла нарубить, а бабла у нас нету!

– Нету, – согласился низенький. – Но надо где-то взять. Чё-нить замутить надо…

– Чего замутить – я давно знаю, – ответил высокий. – Токо мне напарник нужен. Крепкий и не пужливый…

– Как я?

– Ну, вроде того!

– А чего делать-то надо?

– Порносайт откроем!

– Че-го?

– Чего-чего… Сами порнуху будем снимать и продавать через Инет.

– Ты ж сам говорил: в Инете той порнухи… Бесплатно – залейся.

– Бесплатная – для лохов. Мы же будем эксклюзив гнать для гурманов. Изнасилования!

– Что?

– Изнасилования. Главное – хорошая съёмка, товар лицом. А как с этого бабки навертеть, моя проблема.

– Да ты чего, братан? В своём уме? Посадят ведь!

– Если не баран – не посадят. Фишка тут вот в чем: мы там напишем – актерская съёмка, старше 18 – и всё такое. А на самом деле – всё по-настоящему. Вот это зрелище! А ты-то чего? Зассал уже?!!

– Да не, не зассал… Но ведь сам говоришь – изнасилование. Пятнашка за такое светит!

– Дурак, какая пятнашка?!! Все, кто там сидят – своими же женами и любовницами посажены. Нормальная баба скорее руки на себя наложит, чем признается, что её снасильничали. Ну-ка стоп! Посмотри-ка на эту фифу!

Прямо перед ними тощая длинная девка съездила по мордасам ухажёру, что-то крикнула ему нелицеприятное и засеменила прочь.

– Давай за ней! – дёрнул теоретик изнасилований кандидата в практики, и они двинули по улице за девицей.

– Прям к моей берлоге прёт, – восхитился длинный. – Ща мы её сцапаем – и пикнуть не успеет!

…Пикнуть успела, и даже каблуком двинула куда-то под коленку, но только распалила этим наших друзей. Красные, возбуждённые, они затащили её в квартиру и заперли дверь на замок. Уф!!!

Тощий шмыгнул куда-то, бросив приятелю на ходу:

– Развлеки пока даму. Я технику настрою.

И смылся, но ненадолго. А вернувшись, зашептал низенькому:

– Короче так: ты – герой-любовник. Она – степная амазонка: дикая и необузданная. Взнуздай мне эту лошадку!.. А кстати: где она?

– Где-где… – тот пошмыгал носом. – Покатилась колобком!

– Отпустил?!!

– Как же, счас! Выгнал!!!

– Почему? Что такое?!!
– Не в моем вкусе, – отвечал тот гордо.
Большего от приятеля так и не добился. Откуда ж ему было знать, что сказала она ему простое: «Меньше пяти раз подряд не сможешь – всем расскажу!!!».

И пошла себе.
Одно слово – швабра.

5. Свобода выбора

Что это было?

– Возьмите мой костюм, граф!

Калиостро улыбнулся мне своей грустной улыбкой и ответил:

– Коли Богу было угодно, чтоб из этой передряги я выбрался босым и в дырявом плаще, значит таким я и должен явиться этому миру в этом городе. Номер в гостинице удалось достать?

Я покраснел:

– Здесь нет гостиницы, граф. Удалось снять на три дня половину дома. На это ушли все наши деньги.

– Афиши еще остались, я надеюсь?

– Афиши удалось сохранить. Две большие пачки.

– Сегодня же расклей их на заборах. И принеси вина.

– Слушаюсь, граф. Но скажите: разве мы будем выступать здесь? Вдвоем?

– Разве я говорил, что мы будем выступать? Я буду принимать посетителей. С этого городка и того достаточно. Я не собираюсь даже выходить из этой комнаты, пока в кармане моего дырявого плаща не зазвенят золотые монеты.

…Небольшой пристрой, за которым располагалось новое жилище графа, я как мог оборудовал в приемную: кухонный стол, вымытый и вычищенный, я закрыл сверху зеленым сукном и украсил дорогой моему сердцу медной чернильницей, как-то подаренной мне графом во время круиза по Франции. Хозяйке дома – расторопной старухе, которая просила называть ее баба Феня, велел вымыть пол и натопить печь, а у двери повесить колокольчик.

Сразу после полудня я принялся дремать за этим столом, как всякий уважающий себя секретарь. Хотя, надо признаться, быть секретарём графа Калиостро – искусство особое. Впрочем, вы сейчас сами все поймёте.

В двенадцать с четвертью появилась молодая женщина и попыталась мимо меня юркнуть к графу. Я, конечно, остановил, зашёл к нему, доложить как положено.

Вид графа был своеобразен: он был в старом домашнем халате, а босые ступни держал в тазу с водой. Лицо такое, будто у него болит зуб.

– Соизволите принять мадмуазель? – поинтересовался я у него.

– Дворянка? Из простых? – спросил он.

– Дворянка, – ответил я уверенно. – Но одета простолюдинкой.

– Лучший вариант, – сказал он задумчиво. – Проси!

Я несколько смущенно оглядел его наряд.
– Проси! – повторил он повелительно.
…Вышла она часа через три. На лице – следы слёз и какая-то смущенная, заговорщическая улыбка. Явно хотела что-то спросить, но я был занят следующим посетителем, так и рвавшимся в кабинет графа: юным дворянином, который просто-таки сгорал от нетерпения. С явным сожалением она оставила на моём столе кошелек и покинула комнату.

Дворянин, видя, что граф свободен, буквально ринулся к нему, так и не дождавшись моего доклада. А незнакомка, очевидно просчитавшая такую реакцию гостя, тут же вернулась и подошла к моему столу.

– Что это было? – спросила одними губами.

Я уже не первый год секретарствую у графа и привык ко всяким вопросам. Главное было понять, ЧТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО она хочет у меня спросить.

– Вы про ад или про рай? – уточнил я.

– Про всё! – сказала она. – И про ад, и про рай. Скажите мне, он Бог?

– Не знаю, – смутился я.

– Ну, правда, что ему тысяча лет?

– Нет, это врут, – сказал я уверенно. – Лет триста-четыреста, не больше…

– А…

– Тсс! – прервал её я. – Ни слова больше! Я не уверен, кем именно вам он представился, и обсуждать это прямо теперь не намерен. Сейчас вы думаете о нем одно, через час будете думать другое, через год – третье. Приходите года через три, когда всё уляжется. Тогда и поговорим.

– Но… – она почти плакала, – но ведь через три года вас здесь не будет!

– И через три дня тоже.

– Но как тогда…

– А вот так: поговорите об этом через три года с самой собой. И запомните: ровно через три, никак не меньше!

Она вспыхнула и выскочила, по-моему, обидевшись. Я перевёл дух.

Но тут из комнаты графа выскочил в ярости молодой человек и, выхватив из-за пояса пистолет, в неописуемой ярости начал вращать им у меня под носом, вопя:

– Что это было? Отвечай, подлец, что?
…Но в этот момент раздался звон колокольчика, и вошли два жандарма.

Про непонятный почерк

Лежит в моём архиве непонятно как туда попавшая рукопись: то ли в одну из редакций, где я работал, прислали, то ли кто из знакомых-пишущих притащил….

Названия нет (титульный лист отсутствует). Потом идет эпиграф (печатными буквами):

«Если дьявол есть, то доказывает ли это существование бога?».

И ниже:

«Если к тебе придет дьявол, как ты узнаешь, что это именно он?».

Дальше – много-много страниц (около тысячи) совершенно непонятным почерком. Настолько непонятным, что не только фразы, но и слова отдельные разобрать очень трудно.

И только в самом конце – снова печатными буквами – написано:
«И я продал дьяволу свою бессмертную душу за личную встречу с богом».
…Как человек любопытный, я несколько раз пытался за неё взяться, но каждый раз отступал: очень уж там всё неразборчиво. Много латыни и древнегреческого.

Но это я к чему веду…

В последнее время эта рукопись вдруг начала смердеть. Причем именно «смердеть», а не просто «вонять» или «дурно пахнуть», причем смердеть настолько сильно, что я всерьёз собираюсь ее выбросить.

Останавливает только одно: мысль – вдруг выкину что-то уникальное. Короче, внутренняя борьба во мне происходит нешуточная. Вроде бы всё складывается за то, чтобы выкинуть, но… рука не поднимается.
Может нужна кому? В хорошие руки за так отдам.
А… да, забыл совсем: чтобы вонь прекратилась, я упаковал её в полиэтиленовый пакет. Так представьте: она самопроизвольно по краям начала обугливаться и пакет расплавила!

А ещё… Только не смейтесь, ладно?

Мне кажется, что по ночам она воет и время от времени насылает на меня жуткие кошмары.

Один раз меня так зацепило, что я начал ей подвывать. Жена со страху на шкаф залезла, кот описался, а хомячок погрозил вызывать на дом психиатров. То есть наоборот…
Блин, она оказывается ещё и на память влияет! Может святой водой её окропить?!!
Короче, ежли кому надо, забирайте поскорее, а то я… Ну… Э… У… А… Гы!

Про гендерные роли в современном социуме

– Как ни крути, а женщины остаются женщинами: начинаешь за ними бегать – хвостами крутят, не обращаешь на них внимания – на всё готовы…

– Да и мужчины, знаешь ли, тоже не поменялись: по-прежнему готовы заводить отношения с куда большим числом женщин, чем в силах иметь, а вот постоянных отношений боятся…

Две маленькие рыжеволосые девочки грустно посмотрели друг на друга, а потом, не выдержав, расхохотались. Та, что чуть помладше, с очаровательно вздёрнутым носиком, смеялась так, что у неё слезы выступили на глазах. А потом вдруг неожиданно замолчала, словно поток смеха был перегорожен плотиной.

– И мы ведь такими будем? Причём уже скоро…

Вторая ответила серьезно:

– Да, госпожа Президент. Поток времени не остановишь. Через два года нам обеим исполнится по четырнадцать, и придется оставить большую политику. Мне – чуть раньше, вам – чуть позже…

Госпожа в ответ только горько вздохнула:

– Пора уже выбирать преемницу из числа претенденток…

– Или преемника.

Та кивнула:

– Или преемника. Все равно пора.

Старшая усмехнулась:

– Уже знаете, чем займётесь на пенсии?

Президент, однако, вольность игнорировала:

– Соберитесь, советник. У нас много работы.

Лицо старшей посерьёзнело.

– Есть! – ответила она чётко, но в глазах её вновь блеснули чертики-смешинки.

И они снова расхохотались.

Свобода выбора

Есть одна простая истина: мир вокруг тебя именно таков, каким ты себе его представляешь.

Как-то довелось мне оказаться в тюремной камере и я, естественно, впал в депрессивное состояние. И находился в нем довольно долго – ровно до той поры, пока не вспомнил об эффективном способе решения ЛЮБОЙ проблемы: старом добром мозговом штурме.

Здесь, в камере-одиночке, имея огрызок карандаша, достаточно приличный кусок бумаги и практически неограниченное время, грех было не воспользоваться этим шансом. Одна беда: в мозговом штурме обычно участвуют несколько человек… «Фигня, – решил я, – адаптируем».

Итак, первым делом я сформулировал проблему и написал крупными буквами в верхнем углу листа: «КАК ОТСЮДА ВЫЙТИ НА СВОБОДУ?».

Уже неплохо. Если верно утверждение, что вопрос задать сложнее, чем получить на него ответ, а также то, что интеллект – это искусство задавать вопросы (а не отвечать на них!), то, пожалуй, это утверждение применимо и к формулировке проблемы. Правильная формулировка – половина успеха…

Но я отвлекся. На втором этапе решения проблемы с помощью мозгового штурма нужно загадать число. Не очень большое, но и не слишком маленькое. Ну,… скажем от 9 до 20. Пусть будет 12. Хорошее число.

Следующий этап – самый простой: под формулировкой проблемы нужно в столбик написать цифры от 1 до 12.

А вот теперь – к делу. Быстро, почти не думая, 12 вариантов решения.

Вот что у меня вышло:

...

Побег: дверь

Побег: окно

Побег: стены

Побег: пол

Побег: потолок

Побег: подкуп

Ждать, пока выпустят

Симулировать болезнь

Заболеть

Убить (оглушить) охранника

Умолять выпустить

Умереть

* * *

М-да…

* * *

Дальше – дело техники. Берём самый худший из вариантов, вычёркиваем его и ставим напротив цифру 12.

У меня цифра двенадцать так и осталась двенадцатой… Помереть мы всегда успеем.

Теперь из оставшихся вариантов осталось выбрать худший, вычеркнуть и поставить цифру 11. Продолжать до тех пор, пока не останется одно решение.

…У меня остался первый вариант…

Теперь надо лишь подойти к двери, и открыть её.
Всё просто.
* * *

Медленно-медленно, словно и вправду веря в чудо, я подошел к двери и аккуратно дотронулся до неё пальцами.

Холодная. Железная. Тяжелая.

Запертая.

Легонько толкнул… Надавил плечом…

И ушёл обратно в свой угол рассматривать записи.

* * *

А ведь знал, что из двенадцати всегда нужно выбирать тринадцатый!

Знал!

Я подошёл к кровати, вынул из-под подушки мобильник, нажал кнопку вызова единственного номера.

– Что, уже сломался, выпускать? – послышался оттуда ехидный голос.

На то, чтобы ответить «нет», мне потребовались все мои силы.

Но потом я нашёл ещё чуток сил: для того чтобы написать на листке цифру 13. А напротив неё следующее: «Считать весь мир тюрьмой, а эту камеру – свободой».

Про дрессированных тигров

Сначала я относился к нему безразлично. Нет, скорее плохо, чем безразлично: с тех пор как моя девушка в комнату своей общаги решила притащить котёнка, там поселилось не только это создание (в целом – милое), но и заботы о нём. Оно кричало и хотело жрать, бесилось по ночам. Оно гадило где попало, оно заставляло её возвращаться домой… Потом кота забрали к себе её родители, и всё на том закончилось.

Потом я стал его ненавидеть. Началось с того, что родители девушки решили его кастрировать. И зачем-то поручили это ей. Зачем? Не знаю. Может быть, свою роль сыграло то, что у неё была подруга-ветеринар… Меня и моего друга попросили участвовать. Мы были «за». Нам было любопытно. То, что вышло из этого, вспоминается как кошмар. После первого укола, который должен был его усыпить на время кастрации, он стал гиперактивен. После повторной дозы начал орать и бегать кругами, падая и вновь поднимаясь. Девушка-ветеринар (абсолютно её не помню, кроме того, что это была именно девушка – то есть молодая, студентка наверное) запаниковала, и чтобы это скрыть, заявила: «Можно резать: боли он уже не почувствует». Не знаю, чувствовал ли он боль, но орал так, будто… ну да, в общем-то так, как и должен был орать кот, которого кастрируют без наркоза. Помню, что яйца – его мужское достоинство – оказались куда больше, чем можно было себе предположить: огромные, синеватого цвета, в кровавых прожилках. Всё во мне сжалось, когда девушка-ветеринар их отстригла. Друг, имевший репутацию заядлого охотника, от этого зрелища упал в обморок. Девушка-ветеринар вместе с моей девушкой занялись приведением его в чувство. Я в этом не принимал ни малейшего участия. Я в это время был занят тем, что медленно-медленно поднимал кота за хвост как можно выше, а потом отпускал и смотрел, как он падает на кровать. Он был почти как мёртвый и вялый (видимо наркоз запоздало, но подействовал), а поэтому падал на кровать, как кукла. Тёплая шерстяная кукла, похожая на кота. Поднимается в моей руке и падает. Вновь поднимается и падает. Я видел, как моя девушка бьёт меня ладошкой по лицу. Мне должно было быть больно. Должно… Но не было. А кота я возненавидел. Бывая в гостях у её родителей (а кастрированный он вернулся туда), я не мог на него смотреть, потому что сразу вспоминал его яйца. Его отстриженные ножницами синие, в кровавых прожилках, яйца. Такие необычайно большие. Между тем мать моей девушки начала его баловать: он ел только с рук. Он норовил сесть на стул, куда хотел сесть я, и его нельзя было оттуда сгонять. Он орал. Самым большим моим желанием было как-нибудь устроить ему «несчастный случай». Убил бы не задумываясь.

Потом я перестал желать ему смерти. Даже гладил иногда. Я заставил себя любить всех кошек. Произошло это после того, как в порыве абсолютно необъяснимого гнева я хотел убить человека. Или собаку. Или кошку. Не повезло кошке – я её убил. Ни за что, просто под руку попалась, а я взял и убил. Мне было плохо, очень плохо, а после её убийства стало ещё хуже. Много хуже. Но тут ко мне пришёл мой друг, мой старый и очень близкий друг, и всю мою боль взял на себя. Наверно, он взял слишком много, потому что через неделю погиб. Я был далеко. Я узнал о его гибели только через месяц. Я понял, из-за чего он погиб: из-за того, что взял на себя совершённое мной убийство и мою боль. И я поклялся себе… нет, не просто никогда не убивать кошек. Я поклялся себе их любить.

Потом я его и правда полюбил. Получилось почти случайно. И моя девушка, и её мама уехали. Далеко и, скорее всего, насовсем. Кот остался мне в наследство. Захоти я – мог бы его убить, как хотел когда-то. Но вместо этого я его полюбил. Нет, правда полюбил, причем совершенно искренне. На поверку он оказался очень умным, очень вежливым, интеллигентным и ласковым котом. С ним никогда не было одиноко. Он, как и я, любил женщин и мясо. Он прощал мне мои недостатки. Он ел из моих рук и по первому требованию готов был прийти на помощь, когда мне плохо… Наказывал я его исключительно редко и только по одной причине: если он гадил мимо отведённого ему туалета. Я мучился совестью после того, как остывал (бил я его все-таки в гневе, пусть и несколько искусственном), а он первый – всегда первый! – приходил ко мне мириться. Кстати, он никогда не орал от боли, если я его бил. Терпел…

Пришло время, и я начал его бояться. Началось все с того, что он начал гадить мимо отведённого ему туалета куда чаще, чем обычно. Я регулярно, хотя и без всякой злости, бил его. Каждый раз, когда он это делал. Он, как всегда молча, сносил побои, и всё опять входило в привычную колею… До тех пор, пока я как-то не пришел домой сильно пьяным. Увидев, что он опять нагадил на ковер, а не в свой туалет, я начал его бить… И увлекся: я хотел, чтобы он заорал от боли. Он молчал. Я бил его все сильнее и сильнее. Он молчал. Я начал выкручивать ему уши. Прямо за ухо я поднял его над головой точно так же как когда-то, когда он был под наркозом… крутанул, швырнул с размаху об стену… Он закричал (именно закричал!) от боли. И не пришёл ко мне мириться. Что-то сломалось в наших отношениях, словно они перешли определённую грань. Теперь при моём появлении он всегда прятался и шипел. Я перестал его кормить. А он однажды подошел и вцепился зубами в мою ногу. После этого я вновь его избил, но потом покормил. Любви больше между нами не было, но установилось относительное перемирие. А потом… Потом он вновь начал гадить мимо своего туалета. Демонстративно. Я его бил. Он молчал. Я стал бояться спать с ним в одной комнате. Мне мерещилось, что он подбирается ко мне ночью. К моей шее… В ужасе я вскакивал и видел его глаза. Его жёлтые глаза, сверкающие в темноте… Я отвёз его к родителям.

Наконец мой страх перед ним стал просто паническим. Я понял: он – мой крест, который нужно нести. Формальным поводом отправки его к родителям был мой переезд. Теперь я жил с соседями в небольшой комнатушке, и соседи эти совсем были бы не рады, если б я привез кота. Но я просто вынужден был его привезти: у родителей были две кошки, и они устроили коту форменную травлю. В приступе раскаянья я привёз его к себе. Соседи устроили мне бойкот. Кот, привыкший к большей свободе, начал орать целыми днями и гадить где попало. Моя жизнь превратилась в кошмар. А ночью… ночью я засыпал, укутавшись по самое горло и чувствуя, что могу и не дожить до утра. Потом как-то перечитал Эдгара По… И понял: ещё немного, – и тоже вырежу коту глаз. Нет, его надо убить. Однако эта животина оказалась хитрее: когда я решился на это, он по балкону сбежал к соседям, и вернулся только тогда, когда решимость меня оставила… Он оказался сильнее меня. Психологически сильнее: я почувствовал, что убить его или избавиться от него каким-то другим способом – выше моих сил… Тогда я затаился. Я начал копить свою злость понемногу, как скупцы копят по копейке состояния. Я знал: придёт такой день, когда я решусь. Скоро, уже скоро.

Возможно, сегодня.

* * *

Знаю, я хищник. Я охотник. Но охотник неумелый: поколениями из меня вытравливали это. Но теперь, когда я твёрдо знаю, что одному из нас не жить, я вынужден решиться.

Страшно? Еще как страшно. Ведь я должен его не просто покусать или поцарапать, я должен справиться с ним – убить. И шанс у меня только один: вцепиться в горло – туда, где пульсирует жизнь.

Он больше меня, много больше. Он сильнее меня, много сильнее. Но об этом лучше не думать. Лучше думать о том, что когда он спит, я не сплю.

Я коплю силы и злость, совсем понемногу, но коплю. Я знаю: придёт такая ночь, когда я решусь. Скоро, уже скоро.

Возможно, сегодня.

Про деревянные дома

На холме, возле речушки невеликой, недалече от опушки лесной, ютились, прижимаясь к большому дому, как грибы-поганки к трухлявому пню, несколько домишек поменьше. Если издали взглянуть, то казались те дома обжитыми, даже красивыми, но вблизи вся их красота терялась: смотрели они в реку пустыми глазницами окон, кое-где наспех заколоченных крест-накрест, отвислыми губами жалобно скрипели на ветру петлями незапертых дверей.

Скрипели-жаловались друг другу:

– Ой, долюшка наша долюшка. Сгниём все без хозяев-то!

И только дом большой не жаловался: он тоже скрипел, но скрипел угрюмо, а временами даже грозно – не чета ему, великану, было уподобляться карликам, на судьбу сетующим. Всегда он был для них примером и сейчас слабину себе не давал… Хотя, где-то в глубине своей души (в подвале, наверное), и он тоже отчаялся, потерял надежду: старые хозяева вот уж почитай лет десять как покинули его стены, а новые не спешили появляться… Подданные его – домишки поменьше – чувствовали в нём эту слабину, что его раздражало с каждым годом все сильнее и сильнее. Поэтому и ветшал он иначе, чем они – трухлел изнутри, а не снаружи, выгнивая исподволь, разрушаясь внутренними метастазами, трухой да гноем затхлых вод подвальных. Как и его подданные, он постепенно становился всего лишь гнилушкой, но, в отличие от них, гнилушкой совсем не безобидной…

* * *

Виданное ли дело? Как-то, во второй половине лета, когда сорняки на заброшенных вокруг холма полях вызревали особенно буйно, по проселочной дороге, приминая проросшую в колеях траву, вдруг выехал автомобиль: почти новый, блестящий, невиданно шикарный для таких мест. Остановился возле Большого Дома, заглушил двигатель.

Из него показался невысокий, полный человечек в шляпе-пирожке, из-под которой торчал большой-пребольшой нос, круглый как картофелина, сизый, с прожилками. Человечек стянул с себя шляпу, вытер платком обширную лысину, сверкнул маленькими, глубоко посаженными черными глазками в сторону дома и что-то замычал себе под нос.

Что-то, похожее на древнюю песенку: «Не кочегары мы не плотники…». Только вместо слов: «Монтажники-высотники», он спел: «Мы поджигатели-комфортники, и из огня всем шлём привет, привет-привет…».

Усмехнувшись, он вынул из кармана пачку табака, ловко свернул желтыми пальцами пахитоску без фильтра, засунул её в уголок рта. Щёлкнул пальцами, и – о чудо! – кончик её сам собой начал тлеть. Затянувшись, человечек кашлянул, вынул пахитоску изо рта, зажал её крепко между большим и указательным пальцами, и решительным шагом отправился в ближайший домишко.

* * *

– Это он, новый хозяин, – радостно заскрипел пол под ногами человечка-толстячка.

Порыв ветра – и соседние домишки подхватили: «Это он, это ОН!». И только Дом-Великан как всегда помалкивал величаво. Он думал. Он не был склонен вот так вот, сразу, доверять человеку.

* * *

И правильно делал, не доверяя. Человечек, поверхностно осмотрев все дома, включая и большой, снова замурлыкал свое: «Мы поджигатели-комфортники…», добавил от себя не в рифму: «Сейчас побалуемся!», – и полез в багажник своего автомобиля за канистрой.

* * *

– Что это? – заскрипел самый маленький домишко, – он поливает меня какой-то гадостью!

– И меня тоже, – удивился другой.

– Может так надо? – спросил неуверенно третий.

– Мы все умрем сейчас, – глухо отозвался Дом-Великан, заглушая их писк. Странно: но этот его скрип был совсем не жалобным и не казался обреченным…

Зато остальные закричали-заголосили так громко, как только смогли.

* * *

Опустошив канистру, человечек удовлетворенно крякнул, отогнал машину на безопасное расстояние и вернулся вновь уже пешком. Зажёг во рту еще одну пахитоску. А затем… затем домики один за другим начали вспыхивать, как свечки. Все, кроме Большого: к нему огонь подбирался постепенно, словно человечек решил Великана оставить на десерт.

Вопли домов достигали апогея, а потом переходили в рёв огня: радостного, прожорливого. Со всех сторон объятый пламенем, Дом-Великан возвышался в дыму, словно осаждённая крепость. Но вот с одного краю прыгнул рыжей белкой на его стену огненный язык, с другого лизнул… Сопротивление длилось недолго: вскоре Исполин запылал, как преисподняя. Внутри его что-то с грохотом чавкало, рушилось, исторгая дымные клубы, то зловонные, то душистые. Человечек, с блаженным выражением на лице, смотрел во все глаза, которые теперь уже не казались такими маленькими: он явно наслаждался зрелищем.

Жар от огромного пожарища, однако, стал настолько сильным, что он невольно попятился к машине.

…И в тот же момент из самого центра пожара вылетела головешка, кометой полетела прямо к нему и ударила в щёку. Невольно он отстранился, и она лишь чуть задела кожу лица, но щека тут же вздулась и покрылась пузырями.

Человечек чертыхнулся и вновь попятился. И тут же из пожара вылетело три головешки-кометы, потом ещё и ещё! На человечке загорелась одежда, противно запахло жжёной кожей и волосами. Упав на землю, человечек покатился по земле, сбивая пламя.

…Пришёл в себя только неподалеку от машины. Осмотрелся, ругаясь как чёрт. Впрочем, тут же успокоился: ожоги были хоть и не безобидными, но всё-таки не опасными для жизни.

С трудом поднявшись на ноги, он погрозил Пылающему Дому кулаком и поплелся к машине. Дом, в завывании огня, ответил… автоматной очередью. Человечек охнул, падая и хватаясь за простреленный бок.

Ударил себя ладошкой по лбу:

– Там было оружие! Как же я не проверил?!!
Очередь, конечно же, не могла быть прицельной. Когда всё стихло, он подполз к машине и с трудом, чувствуя, как немеет рука, потянул за ручку двери.
Внутри салона он вновь успокоился. Да, это была неожиданность. Да, промах. Но всё-таки промах не смертельный. Скривив губы в улыбке, он повернул ключ в зажигании.

Двигатель заворчал, но не завелся. О крышу машины ударило сразу несколько головешек. Одна из них скатилась на капот и осталась там лежать, дымя. Человечек вновь повернул ключ. Затем ещё раз. Ещё…
Наконец, автомобиль завелся и, победно взревев, на бешеной скорости помчался прочь.
* * *

На холме человечек всё-таки не удержался, притормозил на секунду. В Большом Доме как раз занялась крыша, и огромная труба покосилась, напоминая своим видом…

Боже! Напоминая пушку!

В панике человечек ударил ногой по педали газа, но было уже поздно: со свистом раздирая воздух, прямо в автомобиль что-то ударило, заставив его перевернуться набок. Несколько секунд он просто лежал на боку, а затем бензобак взорвался, и в небо ударила струя огня.

* * *

…Дом догорал. Покорёженная печная труба издавала очень странные звуки: звуки, напоминавшие не то вой, не то хохот.

Страшный, гомерический хохот.

Про великие разочарования

Я исколесил полсвета в поисках настоящего Учителя, но повсюду ждали меня разочарования: все они, так называемые «Учителя», как прославленные, так и безвестные, на поверку оказывались недостойными потраченного на них времени – пустые болтуны, самозванцы и прохиндеи, которым куда важнее были мои прославленные сокровища, нежели сам я… И только дальний путь, проделанный мной ради встречи с человеком, имя которого я назову чуть позже, нельзя считать напрасным. Разговор с ним действительно меня поразил.

Но прежде этого поразил меня даже сам его внешний вид: сухое поджарое тело, бесстрастное лицо «человека без возраста» – почти без морщин. Взгляд цепкий, проницательный, смотрящий одновременно и прямо на тебя и куда-то мимо. Такие взгляды иногда называют «проникающими в самую душу»… Одним словом – гуру. Учитель. А то, что он мне сказал, даже сложно достойно воспроизвести. Но я попробую.

– Вижу, юноша, что тебя заботят твои сексуальные порывы и фантазии. Так?

– Да, – ответил я, поражённый таким необычным началом разговора.

Но впереди меня ждало куда большее:

– Пусть тебя это не тревожит так сильно. Я расскажу тебе без утайки о своём опыте, и, возможно, тебя он чему-то научит.

Я замер, поражённый. А он продолжал таким спокойным тоном, словно рассказывал что-то совершенно обыденное.

– Мне было тринадцать, когда ночью ко мне пришла первая поллюция – немного позже, чем у большинства моих сверстников. О том, что такое бывает, я был уже наслышан от друзей и сильно обрадовался. И вскоре стал ежедневно заниматься онанизмом, всё более и более совершенствуясь в этом искусстве, оставив своих друзей далеко позади. Например, я сознательно увеличил гибкость своего тела, чтобы овладеть техникой автофелляции. Увлёкшись этим искусством, я потратил долгие годы на совершенствование и не заметил, как сверстники вновь меня обогнали: у них уже были контакты с женщинами, тогда как я занимался только собой…

Но и в этом искусстве я, начав позже других, вскоре достиг высот: научившись вначале доставлять удовольствие себе, я научился делать это с другими. У меня было много, очень много женщин и постоянно я желал новых ласк с ними. Спустя годы, уже пресытившись обычными удовольствиями, я начал участвовать в оргиях, и к тридцати годам меня уже невозможно было удивить ничем. И тогда я женился, выбрав самую невинную из моих любовниц, дабы научить её всему, что знаю сам.

Следующим этапом было моё духовное перерождение, когда я начал противиться зову плоти: в стремлении побороть свое телесное начало ради духовного сначала я отказался от любовниц, а потом оставил и жену. Когда моя плоть начинала бунтовать, я безжалостно умертвлял её. Когда это перестало помогать – плотское в нас всегда очень сильно! – я стал монахом-отшельником. И достиг такой строгости к себе, что, убоявшись помимо воли совершить грехопадение по зову плоти, предпочёл собственными руками лишить себя гениталий.

– Боже мой, – вырвалось у меня. – И неужели никогда не жалели об этом?

– Ни единого раза. За этот подвиг я даже удостоен был великого имени. Меня стали звать Оригеном.

Поражённый, я долго не мог вымолвить ни слова. Я понял, что такой подвиг – он не для всех. Я был очарован величием этого человека… Но всё же, не удержавшись, спросил:

– А что подвигло вас к духовному перерождению?

Я ожидал в ответ чего угодно: ангела, сошедшего к нему с небес, самого Господа нашего, явившегося в сновидении… Всего, но не того, что он сказал мне.

– Жена, – ответил он, и в голосе его мне почудилась до сих пор не изжитая им старая обида, – жена оказалась мне неверна. Я любил её и простил бы обычную измену, но то, что вскрылось, оказалось куда глубже: как выяснилось, она была влюблена ещё до встречи со мной и все годы, которые мы прожили вместе, искусно скрывала свою тайную связь.

– И кто оказался её возлюбленным? – не удержался я.

Теперь его голос наполнился уже нескрываемой желчью.

– Это не был возлюбленный, – сказал он. – Это была возлюбленная, женщина. Она предпочла меня ей. А точнее – обе они предпочли избавиться от меня ради совместных утех. И тогда – им в отместку – я лишил себя мужского естества. Но они и тогда лишь посмеялись надо мной…

– Господи! А как же монашество? Умерщвление плоти?!!

– А что мне оставалось?

Гуру, тут же превратившийся в дряхлого старика, уныло махнул рукой:

– Неблагодарные твари!

И, уже близкий к рыданиям, вдруг попросил униженно:

– Сбереги, сынок, эту тайну и донеси её людям лишь после моей смерти. Это и будет настоящей наукой другим. А не то, что я тут… сочинял вначале.

И посмотрел на меня умоляюще.

Записывая этот разговор в свой тайный дневник, я понял: несмотря на то, что исход этого разговора пополнил копилку моих великих разочарований, и мне пришлось уехать назад, так и не обретя Учителя, – дальний путь, проделанный мной ради встречи с этим человеком, нельзя, конечно же, считать напрасным.

Про день рождения

Когда-то мне нравились маевтические беседы с хитроумным Сократом, прогулки по Ликею с Аристотелем и споры о характерах людских с Теофрастом, но потом всё это мне наскучило. Мне стало казаться, что люди слишком много совершают ошибок, слишком медленно умнеют и слишком мало учитывают опыт уже умерших – в большинстве своём они откровенно скучны.

В Россию я впервые приехал вместе с Дени Дидро, который надеялся с помощью просвещённой Екатерины Великой переиздать и дополнить свою знаменитую энциклопедию. И так же, как и он, был порядком разочарован: императрицу, как и следовало ожидать, куда больше волновал её самозваный муж, маркиз де Пугачёфф, чем труд жизни моего несчастного стареющего попутчика…

Потом я как-то ещё заглянул в эти края вместе с любопытным Уэллсом, чтобы взглянуть на картавого кремлёвского мечтателя, и вновь был разочарован: этот блестящий теоретик на практике оказался сторонником террора, считая, что только насилием можно подарить людям счастье: совсем не оригинально, я ему говорил… А вот к Сталину я не поехал, хотя Рудольф Мессер меня уговаривал. И зря: до сих пор жалею. Гениальная Лени Рифеншталь как раз в то время снимала очередной фильм о Германии, и мне показалось, что посмотреть на это куда интереснее… Я тоже иногда совершаю ошибки.

А вот сегодня я пресытился великими мира сего, считающими, что они вершат Историю. Я не выдерживаю: начинаю им хамить. Говорил ведь я Саддаму Хусейну, что он плохо кончит… Думаете, поверил? Как же! Поэтому в последнее время я предпочитаю сборища простые, так сказать домашние. По-простому, без затей, покурить марихуану со старыми хиппи в Сан-Франциско, попить пиво на берегу Кэм в старой доброй Англии, погулять в древнем Херсонесе, вспоминая молодость. Или вот – подивиться в Екатеринбурге на памятник благодарных горожан лютому генералу-заводчику де Геннину да Василию Татищеву, который когда-то этих самых горожан лично пытал в застенках, а русских попов заставлял открывать ему тайны исповеди. Времена изменились, и простые, обыкновенные люди стали мне ближе, роднее. Мне ли судить их? Они – нынешние – предпочитают не творить Историю, не мечтать о переустройстве мира – и этим-то мне и симпатичны: зная многое, а еще большего не зная и не желая знать, они предпочитают просто жить, как и я сейчас – и в этом мы похожи. Вот сейчас, в том самом городе, где стоит этот памятник, мы пьём в компании глинтвейн и водку на дне рождения у девушки по имени Наташа, болтаем о всяких пустяках, никуда не торопясь, при этом не забывая о том, что каждый из нас – это тоже целый мир. А куда торопиться? Всё уже решено: моя вечность подходит к концу вместе с их вечностью и я уже не мерю себя судьбами великих: мы все на равных сегодня, мы все скоро умрем. Но перед этим ещё успеем понаслаждаться этой жизнью. Глинтвейн ещё есть. Нальём и выпьем! А потом снова нальём…

Как-то в Гефсиманском саду один молодой человек мне сказал: «Смерти нет, и мы ещё обязательно встретимся». Я ему не поверил тогда, а вот сейчас верю. Верю, что вновь будет мир, населённый людьми, и будет в этом мире город, похожий на Екатеринбург, и будет месяц, похожий на ноябрь… И там будет снег на улицах, и будет горячий глинтвейн в хорошей компании, и будет Наташа, у которой день рождения.

И мы обязательно там встретимся.

Про разбитое зеркало

1

…Придя домой, она выпила из початой бутылки полстакана вина, а потом разревелась и швырнула стакан об стену, но промазала: он ударил в самый угол старинного зеркала, доставшегося ей от бабушки, и зеркало пересекла трещина.

Наутро, глядя на своё отражение, она закрыла трещину ленточкой, розовенькой, чтоб было непохоже, что в доме кто-то умер, напротив – приняла решение, чтобы кто-то родился. И с цветом угадала: родилась девочка.

Это произошло совсем не так, как ей представлялось: до срока оставалось около двух месяцев, когда она попросила у подруги швейную машинку – сшить кое-что для будущей ляльки.

Но та сказала ей:

– Не вздумай, могут быть преждевременные роды!

И стала рассказывать, почему раньше срока появился малыш у её знакомых и знакомых знакомых.

Будущая мамаша даже уши заткнула: «Накаркаешь!». И машинку, конечно, после таких рассказов не взяла.

И всё-таки подруга «накаркала»! Девушка пришла домой, зашла в ванную, оглушительно чихнула, и вдруг… Боли не было совсем, скорее какое-то умиротворение: хотелось лечь и заснуть, но она, преодолевая сонливость, набрала номер приятельницы:

– Сглазила ты меня. Кровь идет.

Та приказала:

– Немедленно вызывай «Скорую»!
А кровотечение всё никак не останавливалось. Наконец она кое-как замотала межножье полотенцем и вышла встречать «Скорую помощь».
… – В больницу! – тоном, не принимающим возражений, заявила врачиха – пожилая женщина, за спиной у которой испуганно пряталась девочка-медсестра, глядя большими глазами на пропитавшееся кровью полотенце.

…Больничная палата роддома была заполнена криками, доносящимися откуда-то из-за стен: кричали роженицы и новорождённые. Под капельницей она испуганно притихла.

Обещали, что кровь остановится и можно будет уехать домой, но не сбылось: под утро начались схватки.

2

…Долго рассматривала тест, читала к нему инструкцию. Наконец решилась капнуть на него мочи. В ожидании результатов не выдержала, хлебнула прямо из бутылки. Потом решилась взглянуть и… швырнула бутылку об стену, но промазала: попала прямо по прабабкиному зеркалу – как раз в тот угол, что с незапамятных времён был завешен розовой ленточкой. Ленточка упала, а угол весь покрылся трещинами. Разревелась.

Уже под утро, вспомнив, как мать дорожит этим зеркалом, задрапировала такой же розовой тканью весь угол. Посмотрелась в него. Скривила рожу, даже язык высунула, но веселее почему-то не стало.

…Мать приехала только через несколько месяцев. Дочь очень старалась не показывать ей уже выпирающего живота, и, казалось, это удалось. Но пройдя в комнату, та увидела угол зеркала и побледнела.

Повернулась и произнесла безапелляционно:

– Аборт!

Но дочь в ответ лишь ухмыльнулась:
– Поздно, мамочка!
…Во время родов она не выпускала из потной руки телефона. Даже смогла отправить несколько эсэмэсок. В книге она читала, что поначалу нужно не тужиться, а напротив, притормаживать роды, чтобы не было разрывов. Но потом врачи навалились на неё всем гуртом: «Тужься, сильнее! Зад подними!». И девочка выскочила как на салазках. На минутку её положили ей на грудь и тут же приказали снова тужиться: рожать послед. А после девочку сразу отобрали и положили на стол. Она пыталась к ней тянуться, морщась от боли: в это время ей зашивали разрывы.

…Отчество пришлось придумывать вместе с именем. Одиночка. Вслед смотрели сочувственно.

3

…Дочка вернулась за полночь, заперлась в своей комнате. Потом оттуда раздался звон разбившегося стекла… Мать начала колотить в её дверь.

Та открыла улыбающаяся, держа в левой руке молоток. Под её домашними тапочками что-то хрустело.

– Извини, мамочка, оно разбилось.

Та взглянула через её плечо. Спросила зачем-то:

– Совсем?

– Совсем.

Мать посмотрела на неё внимательно и сказала задумчиво:
– Ты стала совсем большая.

Про горные дороги

1

…Ослик пах потом и острым сыром, он устал и совсем уже не казался Мишке тем весёлым осликом, которого он утром гладил между ушами. Дед Ашур, который вёл ослика под уздцы, судя по всему, тоже устал: он медленно передвигал свои большие ноги по узкой горной дороге и время от времени останавливался, чтоб присесть на камень и раскурить сноровисто свёрнутую самокрутку.

Мишке было не по себе: он, двенадцатилетний пацан, едет верхом (если можно, конечно, назвать «ездой верхом» медленный подъём на неторопливом животном), а дед, которому, по рассказам, уже давно за девяносто, шёл пешком. Несколько раз мальчик порывался соскочить и уступить место в седле, но Ашур был неумолим. «Сиди!» – говорил он своим хриплым, немного каркающим голосом, и Мишка не перечил: было в деде Ашуре что-то такое, что заставляло мальчика слушаться беспрекословно.

Самое обидное, что Мишка, всегда считавший себя нормальным здоровым парнем, чувствовал себя кем-то вроде инвалида. Всё из-за страшного слова «туберкулез», от которого мама каждый раз начинала плакать… Зато благодаря болезни он здесь.

Вышло, правда, совсем не так, как предполагалось. Даже мама не нашла в себе сил спорить со стариком, когда он веско сказал: «Мальчик поедет со мной один» и тут же отвернулся, всем своим видом показывая, что никакого торга не будет.

И вот теперь, с самого утра перед глазами Мишки только бесконечная горная дорога, которая всё больше и больше начинает напоминать козью тропку. Где-то там, впереди, его ждёт горный аул, молоко и целебный воздух…

…Дед Ашур притушил очередную самокрутку, пригладил рукой седую бороду, прищурил глаз, глядя вниз, в ущелье. Мама как-то рассказывала, что во время войны дед был горным стрелком. Где-то в этих краях и воевал. «Вот бы расспросить!» – подумал Мишка, но пока не решился.

Дед медленно поднялся, подошёл к мальчику, который до сил пор сидел на осле, и велел ему слезать. «Устал дед, хочет сам поехать», – догадался Мишка. Но он ошибся: дед не стал садиться на осла, он просто снял с него поклажу (два больших мешка, свисавшие с боков животного) и молча положил их на плечи Мишки. Тот аж присел от неожиданной тяжести.

В руке деда откуда-то появилась толстая короткая палка. Он указал ею, как жезлом, вверх, на горную тропку, и сказал: «Вперёд, джигит. Бегом!».
И Мишка побежал.
2

…От Шинданда до Кандагара колонне три дня ходу. Мишке досталась от дембелей, улетавших в «Совок», совсем новенькая БРДМ, правда, уже с пулевой отметиной и почему-то спущенным передним колесом. Бортовать или ставить запасное было некогда, поэтому ехали позади колонны «наливняков» – «КамАЗов», гружённых бензином – «на подкачке»: открыв до предела кран подачи воздуха в шины, и потому почти без тормозов.

Ехали вдвоём: Мишка-водитель и Сенька-пулемётчик, тоже время от времени садившийся за руль, хоть и не положено было.

Сеньку год назад выперли с журфака МГУ за «аморалку».

– Побоялись написать, как было! – рассказывал он весело, скаля почерневшие от пыли идущих впереди машин зубы. – На самом деле я пошел брать интервью про Афган у американского посла. Знал, что нигде не напечатают, а поговорить хотел. «ГБшники» меня и взяли тёпленьким… Чего побоялись? Как чего?!! Я ж пленку-то успел скинуть! Заявил: арестуете – прокрутят по «Голосу Америки», вот они и пошли на попятный. Решили лучше меня в армейку сдать, на всякий случай. Ирония судьбы: попал в воины-интернационалисты. Не доглядели они чего-то: вернусь – роман буду писать. «Бестселлер», как говорят американцы.

Мишка болтунов не уважал. Сам молчаливый, он и в других ценил немногословность, но Сеньку было интересно послушать: коренной москвич, вчерашний студент МГУ, он был словно из другого мира – мира непонятного, но увлекательного. Прожив до восемнадцати лет в маленьком горном ауле, Мишка полюбил и горы, и простой уклад жизни, но по цивилизации отчаянно скучал. Мечтал служить в столице, а попал снова в горы, но в чужие, враждебные. В Афганистан.

Сенька для него (хоть Мишка виду и не показывал) оказался как глоток свежего воздуха: никто кроме него не посмел бы ни ГБ критиковать, ни высказывать приязнь к врагам-американцам, ни уж тем более мечтать о написании романа об этом непонятном Афгане.

Мишка решил про себя, что они с Сенькой обязательно подружатся. Но это потом, а пока всё пылили перед ними «КамАЗы» по дороге, и он всё представлял себе: они найдут водки или хотя бы спирта (а может, даже лучше, если спирта) и тогда у него, у Мишки, исчезнет вся его сдержанность, воспитанная горами, и он признается Сеньке, что тоже хочет писать, что мечтает пожить в большом городе, что хочет путешествовать и рассказывать об этом другим людям… Потом…

Рация, рассеянно бормотавшая: «Я восьмой. Ленточка идет по графику, все норм…», вдруг совсем не по-уставному закричала: «А-аааа!».

Крик этот, искажённый передатчиком, тут же был перекрыт грохотом: где-то впереди рванула цистерна с горючкой и повалил чёрный дым.

Мишка, врубив первую передачу, медленно пополз в объезд остановившейся из-за взрыва колонны.

Из рации донёсся другой, спокойный голос: «Даю координаты работающего гранатомета для артиллерии». И тут он ощутил удар в корпус машины.

…Очнулся почему-то на земле. С сомнением осмотрел себя. Вроде ничего: руки-ноги на месте, поживем ещё!

Рядом крутился белобрысый солдатик. Посмотрел на оглушённого Мишку, спросил:

– Живой?

– Вроде. А Сенька где?

– Кто? Минин что ли?

– Вроде Минин, да.

– Ноги ему оторвало. Обе сразу. Но вроде жив ещё. Санитары утащили.

До Кандагара Арсений Минин не дотянул. Через несколько дней «ушёл» домой – «грузом двести».

3

«На Военно-Грузинской дороге со времён Грибоедова мало что изменилось: по-прежнему снежные лавины, по-прежнему стреляют на перевалах…».

«Нужно ещё как-то Лермонтова обыграть», – подумал Михаил.

Своего тёзку, тоже Михаила Юрьевича, он любил, но строчки в голову лезли пушкинские: «На холмах Грузии лежит ночная мгла»…

В редакциях Михаила ценили не столько за живость стиля (обычный стиль, ничего особенного), сколько за желание лезть всегда в самое пекло и любовь к фотосъемке. Тексты же у него были лишь «хорошей приправой» к фотографиям.

Он вспомнил снимок, который принёс ему известность: в полусотне километров от Душанбе, где сине-голубая Сиама сливается с тёмно-коричневой, почти красной от глины Варзобой, и две реки – уже в одном русле – продолжают течь как бы отдельно друг от друга, несколько таджиков насилуют русскую девушку. И не река – фон для насилия, а насилие – лишь фон для прекрасной картины природы… Лица девушки не видно, и никто, даже самые лучшие его друзья не знают, что это его жена Света, а тех таджиков унес объединенный поток рек – туда, где от смешения вод он перестаёт быть наполовину голубым, наполовину красным, а становится бурым…

И вот сейчас, глядя на мост у посёлка Ананури, он вспомнил почему-то Сиаму и Варзобу. Вспомнил, как, крича, падали от его пуль те таджики, а Светка отворачивалась, когда он за ноги утаскивал трупы в воду.

Его место здесь – на дороге, которая всегда оставалась не только «грузинской», но и «военной» из-за карабахского конфликта, никак не желавшего разрешиться мирно. Здесь и ещё в десятках других мест: в Чечне, в Дагестане, в Косово… Везде, но только не в Москве, о которой он мечтал душными афганскими ночами. В Москве оказалось не менее душно: даже днём, даже в помещениях с современным кондиционированием…

Долгие годы, возвращаясь из своих командировок в Москву, к семье, он чувствовал себя гостем столицы.

4

Он отказался хоронить жену на Ваганьковском.

Смахнув неожиданно скатившуюся по седой щетине слезу, он оставил квартиру дочке, а жену похоронил на окраине кишлака – рядом с могилой деда Ашура. Михаил остался жить в полуразвалившемся дедовском доме: без компьютера, телефона и даже без телевизора.

Родственники и друзья сначала сочувствовали. Потом осуждали и звали назад, в Москву. Потом постепенно начали о нём забывать.

Вспомнила дочь. Вспомнила, когда её сын, ненаглядный Руслан, вдруг серьёзно заболел. Пройдя всех докторов и уже отчаявшись что-либо предпринять, она привезла его к деду.

5

Дед медленно поднялся, подошёл к мальчику, который до сил пор сидел на осле, и велел ему слезать. «Устал дед, хочет сам поехать», – догадался Руслан. Но ошибся: дед не стал садиться на осла, он просто снял с него поклажу (два больших мешка, свисавшие с боков животного) и молча положил их на плечи Руслана. Тот аж присел от неожиданной тяжести.

В руке деда откуда-то появилась толстая короткая палка. Он указал ей, как жезлом, вверх, на горную тропку, и сказал: «Вперёд, джигит. Бегом!».
И Руслан побежал.

Content

Александр Шорин
Литература online (сборник)

1. Любовь и не-любовь

Автостоп

Тварь ли я?

Как я упустил свою любовь

Любовь как отсутствие любви

Абстрактные категории

Про китайскую вазу

Любовь первого дозвонившегося до кладбища

Про грязных женщин

Небо Аустерлица

Изнанка красивой женщины

Пятый тост

Жвачный человечек

Как рождаются рассказы

Любовь и не-любовь

2. Новые сказки о старом

Сказочка про Иванушку и Варварушку

Сказка про Чтохочешь

Сказка про морковку

Сказка про муравейчика

Про черную-черную работу и Про белую-белую работу

Пьяный мыф

Любовь девушки и моря

Легенда о Черном альпинисте

Утопия

Сага о редком цветке

Красные шторы

Деревянные часы

Увядший цветок и прогоревшая свеча

Сказка о синдроме приобретенного иммунодефицита

Холодное сердце

Нет повести печальнее на свете…

3. Доброе утро, страна!

Про красивые попки

Про рваные джинсы

Азазель

Опаздывающая (SMS-рассказ)

Узлы и позы

Меняешь работу – меняешь жизнь

С потолка

Апокалипсис сегодня

Про немытую сковородку

Про воспитание скалкой

Вкусовые ощущения

Про роллы с лососем

Про сигареты с вишневым вкусом

Про женский журнал

4. У каждого в голове свой таракан

О Степане

Страшная военная тайна

Про козлов

Самый страшный человек на земле

Лёгкое дыхание

Обретение трансцендентальной беспечности

Милана и инсталляции

Замочник

Везунчик

Про дождевых червей

Про бедную учительницу

Про футбол

Про фотообои

Ангелочки не должны знать страданий

Про дрищавую швабру

5. Свобода выбора

Что это было?

Про непонятный почерк

Про гендерные роли в современном социуме

Свобода выбора

Про дрессированных тигров

Про деревянные дома

Про великие разочарования

Про день рождения

Про разбитое зеркало

Про горные дороги