Павел Филонов: реальность и мифы

Л. Л. Правоверова

ПАВЕЛ ФИЛОНОВ: РЕАЛЬНОСТЬ И МИФЫ

…Это будет человек, отрекшийся для искусства от отца и от матери, за спиной его не гнездится толпа людей его партии, чьи взгляды, без сомнения, влияют на свободную обоснованность его принципа и его канона.

П. Н. Филонов. Интимная мастерская живописцев и рисовальщиков «Сделанные картины»

«Старик, одержимый рисунком», краткая, но емкая формула, которой Кацусика Хокусай подписывал работы, давно воспринимается не как факт из жизни японского художника, но как синоним определенного типа творческой личности. С подобным даром «божественного безумия» люди рождаются, а не воспитывают его в себе волевым актом, и их приход в мир не зависит ни от эпохи, ни от национальности. Им были наделены и Паоло Уччелло, ночи напролет проводивший в мастерской за «поисками законов приятной науки перспективы»[1], и визионер Уильям Блейк, созидавший собственную историю человечества, и Винсент Ван Гог, сгоревший в подвиге творчества. Список можно продолжить, но не вызывает сомнений, что в любом случае имя Павла Николаевича Филонова займет в нем достойное место.

Судьбы таких художников становятся сюжетами повествований, призванных показать величие жизни, принесенной в жертву искусству. Не стал исключением и Филонов. Его имя «было окружено легендами. Оно и было легендой»[2]. Реальные факты жизни мастера мифологизировались и друзьями, и недругами, постепенно обрастая совершенно фантастическими подробностями, так что порой трудно отличить правду от вымысла. Красноречивый образец превращения подлинной истории в почти былинный эпос — рассказы об одном из путешествий Филонова[3]. Как следует из его «Автобиографии», в конце лета 1912 года он, «взяв <…> заграничный паспорт, проехал через Вену — Венецию до Неаполя (сам себе сделал „заграничную поездку“, которую получали ученики-конкуренты, кончавшие Академию, чтобы ознакомиться с западным искусством). Оставшись в Неаполе с 7 лирами, пошел пешком до Чевитта-Веккии[4], через Рим в 16 дней; в Риме взял у русского консула 25 фр. На них доехал до Генуи, из Генуи снова ушел пешком 20 дней до Лиона, через Ниццу и Канны»[5].

Об этом странствии наставника прослышали ученики, а некоторые даже описали его в мемуарах, правда, позднее и по памяти, а потому в весьма вольной интерпретации. По их версиям[6] получалось, будто за указанный срок Филонов пешком преодолел весь путь от Петербурга до Рима, и никто из авторов «апокрифов» не задумался, что свершить подобный подвиг вряд ли под силу обычному человеку. Ведь чуть более чем за две недели ему пришлось бы пройти около двух тысяч километров, покорить несколько высочайших в Европе горных цепей.

«Антимифы» о Филонове также основывались на реальных фактах, но трактованных со знаком минус. Так, долгое время бытовало мнение, будто художник был малообразован, читал лишь «желтую прессу», а из музыкальных инструментов предпочитал гармошку. Отсюда следовал вывод: бесполезно искать в его загадочных композициях сколько-нибудь серьезные смыслы — рука мастера опережала ум, так что он и сам не всегда осознавал, что рождалось под его кистью. Но многое заставляет усомниться в справедливости такого мнения. Ведь не мог же малообразованный человек на протяжении четырех вечеров держать в напряжении искушенных слушателей, анализируя историю искусства с древнейших времен до современности[7], или с удивительным проникновением в суть проблемы разъяснять ученикам особенности творчества Уччелло, пользуясь «большим томом с золотым обрезом» из собственной библиотеки[8].

Порой в подтверждение тезиса о малограмотности Филонова упоминается специфическая «корявая» лексика, которая отличала его публичные выступления и статьи. Но и ее не следует воспринимать как следствие недостатка образования. Скорее всего, подобно поэтам-гилейцам, Филонов целенаправленно работал над словом[9], пытаясь превратить «застывший» русский язык в язык «вселенский», чтобы «новая словесная форма создавала новое содержание, а не наоборот»[10]. Еще более очевидным подтверждением того, что Филонов не остался в стороне от лингвистических новаций друзей, можно считать его собственную поэму «Про́певень о проросли мировой», где причудливо и загадочно совместились различные текстовые пласты — религиозно-философский, фольклорный, футуристический.

Е. Н. Глебова пишет о музыкальной одаренности брата, а его предпочтения — А. Т. Гречанинов, С. В. Рахманинов, Д. Д. Шостакович (произведению последнего художник даже посвятил картину[11]) вряд ли можно обнаружить у человека с неразвитым вкусом. Что же касается цитируемой Т. Н. Глебовой реплики наставника, якобы «сильнее всего на него действовала гармошка»[12], то, скорее всего, ее следует воспринимать как знаменитое признание Ильи Ильича Обломова, будто звуки расстроенной шарманки порой способны вызвать у него более глубокие чувства, чем профессиональное исполнение. Добавим ко всему перечисленному и неплохое владение английским языком, который Филонов изучил самостоятельно, а затем совершенствовался с помощью жены. Он считал это знание необходимым для каждого художника и регулярно давал ученикам уроки английского[13]. Владел он французским языком[14] и, очевидно, азами итальянского, иначе не смог бы так долго путешествовать по Средиземноморью и работать в художественных мастерских в Лионе.

Да, надо признать безусловный факт: в 1920–1930-е годы Филонов почти не ходил в театры и на концерты, поскольку «дорожил каждой минутой возможности рисовать и, по-видимому, внешние впечатления ему были не нужны»[15]. Есть и более прозаическое объяснение филоновского «равнодушия» ко всем видам искусства, кроме изобразительного. У жившего впроголодь художника попросту не было денег на билеты, а пользоваться финансовой помощью руководителей Союза работников искусств (Сорабиса) или брать плату с учеников было для него неприемлемо. И все же, невзирая на стесненные обстоятельства, он старался быть в курсе всего нового и интересного в художественной жизни страны и города, много читал сам или слушал, как жена, Е. А. Серебрякова читала ему газеты или знакомила с литературными новинками[16].

Как пишут все знавшие Филонова, он и в самом деле воспринимал мизерные условия существования как неизбежный и естественный атрибут жизни, отданной служению искусству, а ученикам упорно внушал мысль, что богатство и творчество несовместимы. Его неизменная, порой граничащая с фанатизмом верность убеждениям иных восхищала, у других — вызывала острое чувство отторжения. Полярная противоположность отношения современников к Филонову проявились в выборе исторических аналогий для характеристики его как личности, при этом их арсенал не отличался разнообразием. Почти общим местом в воспоминаниях оппонентов художника стало сравнение с Савонаролой, с которым его и в самом деле сближала страстная вера в необходимость социальной справедливости и стремление обращать всех и каждого в свою веру, признаваемую единственно истинной. Но если и существовал Филонов в такой «ипостаси», то «родился» он во второй половине жизни. В начале же творческого пути, которое пришлось на предреволюционное время, его занимало лишь одно — искусство. Это было его личное дело, его личный подвиг. О. К. Матюшина, познакомившаяся с Филоновым на выставке «Союза молодежи», усмотрела в его облике сходство не с фанатичным итальянским монахом, а с Дон Кихотом[17]. Наблюдение очень точное, и не только из-за внешнего сходства художника с героем романа Сервантеса — худобы, высокого роста. Гораздо важнее было сходство внутреннее. Подобно Дон Кихоту, Филонов был искренен в каждом движении души, в каждом штрихе, нанесенном на холст или бумагу.

И как воинствующий «здравый смысл» обывателей был неспособен различить в нелепых поступках сельского идальго дона Алонсо Кихано подвиги рыцаря Печального образа, так в жизни и творчестве Филонова многие видят или хотят видеть лишь психическую аномалию[18], а не каждодневное подвижничество во имя высшей цели, что преломилось и в оценках произведений мастера. С первого же их появления на выставках критики стали адресовать автору упреки в патологическом пристрастии к анатомическому препарированию и к изображению уродств[19]. Его картины называли «порождением больной горячечной фантазии»[20], сравнивали с «видениями одурманенного опиокура»[21], усматривали сходство с экорше[22]. Позднее, уже в советское время, стали отождествлять с проявлениями мелкобуржуазного пессимизма[23].

И хотя отмеченная критиками живописная манера присутствовала уже в работах начала 1910-х годов, сформировалась она не сразу, а в результате долгих поисков. Недавно были опубликованы произведения, созданные Филоновым в пору занятий в мастерской Л. Е. Дмитриева-Кавказского, предположительно в 1907 году[24]. Они написаны пастозно в широкой этюдной манере и, казалось бы, ничем не предвещают многодельную живопись и изощренный рисунок, характерные для индивидуального почерка мастера[25]. Его формирование практически завершилось к 1910 году и совпало по времени со странными трансформациями в характере и в поведении Филонова[26]. Создается впечатление, что в последний год учебы в его жизни произошло событие[27], под влиянием которого он окончательно утвердился в стремлении «иметь идеал, …раз поставив себе идеал, поверить ему, а поверив, слепо отдать ему всю жизнь»[28]. Остались лишь косвенные свидетельства, позволяющие понять, откуда шел импульс к внутреннему преображению — образные ряды произведений той поры. Они свидетельствуют о том, что подобно Дону Кихоту, избравшему путь служения высшей идее под влиянием рыцарских романов, Филонов обрел свой «идеал» в произведениях современных мыслителей и поэтов[29]. Используя их для активизации воображения «как случайно подобранную на пути хворостину»[30], он принялся искать ответы на главные вопросы, над которыми на протяжении многих веков бьется и которые не может разрешить человечество: «Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем?»[31] Ранее всего «хворостиной» стала поэзия теургов и вдохновлявший ее «соловьевский эволюционизм, при котором и Богочеловек, и Богочеловечество суть как бы продукт мировой эволюции»[32]. Думается, именно учение В. С. Соловьева подсказало Филонову ответ на последний из перечисленных вопросов — человечество движется к концу времен, чтобы войти в преображенное состояние.

Уже в 1912 году художник твердо знал, что «все … выводы и открытия будут исходить из (изобретенного им аналитического искусства. — Л.П.)[33] лишь потому, что все исходит из жизни и вне ее нет даже пустоты, и <…> люди на картинах будут жить, расти, говорить, думать и претворяться во все тайны великой и бедной человеческой жизни, настоящей и будущей, корни которой в нас, и вечный источник тоже в нас»[34] (курсив мой. — Л.П.). Эти слова мастера часто цитируют, истолковывая как признание, будто главную задачу искусства он увидел в выявлении зримых и незримых свойств объектов с помощью принципа органического роста. При этом от внимания исследователей ускользает, что художник недвусмысленно декларировал — в центре его интересов оказалась история, но не осуществившаяся, а та, которой еще предстоит стать реальностью. История, лишенная конкретности, «научности» и по существу являющаяся мифом, творимым самим художником, как если бы он разделял убеждение Ф. Ницше, что «без мифа всякая культура лишается здоровой и природной силы: лишь заполненный мифами горизонт придает единство и законченность целому культурному движению»[35].

В этом стремлении Филонов не был одинок. В начале прошлого столетия в среде российских поэтов, философов, композиторов наметилось и превратилось в доминанту движение от науки, точнее от позитивизма как доминирующего метода, к новой мифологии: культура повторяла пройденный ею путь, но как бы в зеркальном отражении. И если «первые философские построения произошли из мифологии, поскольку систематизированная человеческая мысль стремилась <…> обнаружить тайну сотворения мира, тайну возникновения бытия»[36], то ныне на первый план вышла не «важность начала», а неизбежность конца текущего эона. Этому способствовала радикальная трансформация устоявшихся представлений о мире. В воздухе явственно витали провозвестия грядущих революционных перемен, и не только в общественной жизни, но и в естественных науках. Открытия рентгеновских лучей, радиоактивности, а затем и теории относительности заставляли поверить, что «материя исчезает», а значит, материалистическое мировоззрение и позитивистский метод зашли в тупик. Например, Скрябин был убежден, что «вообще нет ничего сверхъестественного <…> теперь это уже признанный факт, атомы сведены на нечто нематериальное <…> А отсюда шаг к признанию возможности дематериализации. Есть состояния вещества более тонкие, чем самое тонкое газообразное, а дальше уже идет полная духовность, [когда возникнет. — Л.П.] сверхтонкое состояние вещества»[37]. Картина мира обретала странную двойственность, зримые образы начинали восприниматься как временная оболочка, скрывающая истинную природу вещей. Новые данные о мире, на первых порах не получившие научного и философского осмысления, дали импульс для возрождения и расцвета разного рода эзотерических форм познания. Визуализация изменившихся представлений об окружающей действительности потребовала от художников новых пластических приемов, что часто выражалось в отказе от реальности и переходе к абстракции как наилучшему способу воплотить дематериализующуюся вселенную.

Одним из самых фантастических и наиболее известных проектов эпохи стала задуманная А. Н. Скрябиным грандиозная «Мистерия», во время исполнения которой человечество должно было «коммюнотарно» перейти из материального состояния в духовное. Но мало кто задумывался над тем, что и современники композитора, живописцы-футуристы, пользовавшиеся скандальной славой разрушителей традиций, выстраивали не менее грандиозные утопические программы. М. В. Матюшин, осознав, «как еще мало развито у нас пространственное чувство и воображение, как неглубоко и узко смотрит наш глаз», сосредоточился на «мысли о генезисе изначальности пространства в человеческом сознании»[38] и на проблеме «расширенного смотрения», которое должно было воспитать человека новой эпохи. К. С. Малевич увидел главную задачу искусства в том, чтобы «отбросить землю как дом, изъеденный шашлями»[39] и выйти в космос (супрематический, или, в свете новых открытий в физике, энергетический), где утрачивают всякий смысл земные представления о времени и пространстве.

Филонов также отторг землю как «изъеденную шашлями» сферу обитания человечества, но сделал это не ради обезличенного энергетического космоса, а ради вселенной, понимаемой как сумма миров, на которые должна будет распространиться жизнь рода людского, переживающего обновление и расцвет. Такую же задачу — предсказать и визуализировать переход людей в «царство духовного», избрал для своего искусства и В. В. Кандинский, еще один представитель историософского направления в русском авангарде. В отличие от художников академической школы, которые даже события, свершающиеся в духовной сфере, воссоздавали в формах видимой реальности, Филонов и Кандинский описывали не только прошлое, но настоящее с будущим с помощью пластических метафор. Разница их концепций состояла в том, что для Кандинского человек был объектом исторического процесса, пассивно следующим его перипетиям, тогда как для Филонова — его субъектом, сохраняющим способность к внутренней эволюции и активно участвующим в формировании будущего.

И как «Мистерия» Скрябина должна была иметь прелюдию в виде «Предварительного действия», а Кандинский в дореволюционных «Композициях» остановился перед завораживающим его зрелищем вселенских катаклизмов, не рискуя заглянуть за грань времен, так и Филонов первоначально сосредоточился на фазе «ввода в Мировый расцвет». Своеобразным эпиграфом к циклу произведений на указанную тему и исходной точкой в оформлении основных положений аналитического метода стала картина «Головы» (1910), где сквозь кажущуюся произвольность композиции четко прочитывается строго выверенный замысел. Все внешне разрозненные персонажи на самом деле объединены в тщательно продуманные группы. На каждую из них возлагается задача — раскрыть одну из граней изображаемого события, что превращает их, прибегая к позднейшей терминологии художника, в единицы действия. Общую же идею произведения можно осознать, лишь суммировав смыслы, вложенные в каждый из элементов образного ряда. И тогда картина читается как метафора человечества, слишком погруженного в сиюминутные проблемы, чтобы осознать, что белый конь Апокалипсиса уже мчится по городам и весям. Суть происходящего открылась лишь двум свидетелям. Одного из них Филонов наделил сходством с А. А. Блоком, второго — с самим собой[40], тем самым недвусмысленно назвав источник замысла — поэзию теургов, которая очевидно и дала импульс к его «перерождению», отмеченному Бучкиным. Блок открыл Филонову самого себя, подтвердил его собственные предчувствия и догадки почти так же, как это ранее произошло с самим поэтом под влиянием произведений М. А. Врубеля[41].

В работах, последовавших за «Головами», живописец расширил рамки происходящего. Он визуализировал две ветви исторического процесса: от грехопадения Адама и Евы до текущего момента («Мужчина и женщина», 1912–1913) и от современности до конца времен («Россия после 1905 года», ранее известна как «Композиция с всадником». 1912–1913. ГРМ). В них прошлое сливается с грядущим, окрашенным в цвета очистительного пламени: подобно блоковской птице Гамаюн, Филонов «вещает казней ряд кровавый, и трус, и голод, и пожар, злодеев силу, гибель правых»[42]. Он окончательно отказывается от пространственно-временной конкретности изображения. Фигурки в костюмах разных эпох и народов возникают то здесь, то там среди свободных заливок краски, которые, подобно всепоглощающему времени, смывают, стирают субъектов исторического процесса. Выстраивая образные ряды картин, автор как бы спрессовывает воедино «тварное» время, визуализирует определение современности как эпохи, когда начинает рождаться «чувство четырехмерного пространства. Ощущение прошлого и будущего как настоящего. Пространственное ощущение времени. Существование прошедшего и будущего вместе с настоящим и вместе одно с другим»[43]. Иными словами, Филонов вместе с другими мастерами авангарда подводит итог нескольким векам развития европейского искусства, когда, начиная с Ренессанса, картина уподоблялась окну в мир, а в хронотопе доминировала пространственная составляющая. Он, по образному замечанию Хлебникова, и в самом деле «ведет войну, только не за пространство, а за время»[44], и, «отымая у прошлого клочок времени»[45], проделывает ту же операцию с грядущим.

И как в мирочувствовании современников мысли о приближающейся катастрофе сосуществовали с предчувствием «грядущих зорь», так и Филонов не замыкался на трагических аспектах Апокалипсиса. «Проанализировав» их в первой главе своего исторического мифа, он посвятил его «вторую главу» переходу мира в преображенное состояние. Она отличается от предыдущих произведений не только настроением — в ней более отчетливо звучит оптимистическая нота, но и новыми отношениями с идеями, питавшими его творчество. Если «апокалиптические видения» в филоновских картинах непосредственно апеллировали к литературным первоисточникам, то ныне полет его фантазии более свободен. Он выстраивает собственную концепцию истории, переосмысляя и обобщая идеи, почерпнутые у многих властителей дум. На сей раз явные совпадения читаются не только с текстами теургов, верность которым он сохраняет и в дальнейшем, но и с учением Н. Ф. Федорова. В отличие от Соловьева, для которого формирование Богочеловечества носило по преимуществу трансцендентный характер, «московский Сократ» выстроил грандиозную программу «имманентного» воскрешения всех людей, когда-либо живших на земле. Ее осуществление должно будет взять на себя прозревшее и повзрослевшее человечество, которое сосредоточит свои усилия на том, чтобы исполнить забытый ныне долг перед отцами, т. е. перед поколениями, сошедшими с исторической сцены. Скорее всего, именно такое утверждение активной позиции индивидуума должно было привлечь Филонова. Его мифологический цикл превращается в визуальный вариант «Философии общего дела». И даже название цикла — «Мировый расцвет» — могло быть реакцией на пророчества Федорова о том, что в будущем люди обретут способность «жить во всей вселенной, дав возможность роду человеческому населить все миры, <…> и силу объединить миры вселенной в художественное целое (курсив мой. — Л.П.)»[46].

Как и в учениях Федорова и Успенского, в концепции истории Филонова метафизика причудливо переплелась со своеобразной интерпретацией новых открытий в точных науках. Таково было знамение времени, когда идеи, совершенно фантастические с точки зрения позитивистской логики, представлялись не нарушающими естественно-научной картины мира. Художник отрицал малейший намек на присутствие «мистики» в его работах[47].Он искренне верил, что в конце времен сформируется новый человек, избавленный от «физической» оболочки и от порождаемых ею несовершенств. Но в отличие от Скрябина, Филонов полагал, что грядущее преображение не будет мгновенным. Новые черты «в человеке и сфере» уже возникают. Они будут постепенно накапливаться, подготавливая переход людей и мира в качественно новое состояние. Такая трактовка исторического процесса напоминает эволюционную теорию, спроецированную на будущее и пророчествующую о восхождении человечества к «высшему интеллектуальному» его виду, неслучайно Филонов советовал ученикам непременно прочесть «Происхождение человека и половой отбор» Дарвина и «Диалектику природы» Энгельса.

И поскольку человечество в своей эволюции будет преодолевать ряд этапов, отличающихся степенью «совершенствования», для изображения каждого из них Филонов выбирает свой вариант пластического языка, используя его как своеобразную систему визуальных метафор. Для воплощения ранней фазы трансформации человеческой природы, трактуемой как объективный процесс, сопровождающийся началом распада материальной оболочки, он соединяет приемы примитива и кубизма с футуристическим эффектом множащихся элементов («Перерождение человека», 1913–1914, ГРМ). В акварели из собрания музея Людвига (как и многие из картин мастера, она осталась произведением «Без названия», 1912–1915)[48], процесс заходит дальше, и характерное мелькание многочисленных рук и ног соседствует с изображением плоти, распадающейся на аналитические частицы (материальные или световые корпускулы?). О. В. Покровскому акварель внушила ощущение, будто «мир разбился на осколки с острыми режущими краями»[49]. Но, может быть, ученик, для которого идеи символистов-теургов, питавшие творчество наставника, были всего лишь «полузабытыми строками полузабытых поэтов», воспринял метафорический язык картины слишком упрощенно. Он не заметил, что ощущение угрозы, и в самом деле присутствующее в образном ряду акварели, ассоциируется со страхами, которые определяют мучительное существование человека в царстве материи. Но им подвластны лишь первые шаги человечества в процессе эволюции. Голубизна, возникающая в окраске частиц, как бы вытесняет земляные краски и тем самым перебрасывает мост надежды от настоящего к просветленному будущему.

От этой акварели один шаг к беспредметности «Германской войны» (1915, ГРМ), где большую часть полотна занимает изображение частиц, еще не утративших своей антропоморфной природы: в них угадываются фрагменты рук, ног, лиц, на которые распадаются человеческие тела, погребенные под массой «органической материи». В центре возникает, как бы высвечиваясь из темноты, странно двоящееся женское лицо. Исходя из круга мифических образов, присутствующих в других работах Филонова, можно предположить, что в сияющем лике воплотились: Мать-Земля как олицетворение естественного круговорота материи и Душа Мира, Вечная Женственность, чье явление пророчествует о неизбежном воскрешении всех ушедших поколений. И в других картинах Филонова она осеняла своим присутствием актуализацию судьбы человека — начало современного Апокалипсиса в «Головах», реализацию мировой истории в эсхатологическом цикле. В мистическом пиршестве «королей» она подсказывала вопрошающему герою выход из замкнутого цикла вечного возврата[50]. Соединение метафизического истолкования темы и подчеркнуто конкретного названия картины свидетельствует о том, что «германскую войну», прервавшую спокойное течение жизни, художник воспринял как катализатор, ускоряющий исторические процессы. В картине «Две девочки. (Белая картина)» (1915, ГРМ)[51] художник воссоздал финальную стадию «ввода в Мировый расцвет». Среди пронизанных светом частиц-монад возникают едва различимые силуэты людей, знаменуя завершившееся преображение индивидуума.

Революционные события стали для Филонова еще одним подтверждением, что предугаданные изменения мира становятся реальностью, что «весь человек пришел в движение, он проснулся от векового сна цивилизации; дух, душа и тело охвачены вихревым движением, в вихре революций духовных, политических, социальных, имеющих космические соответствия, формируется новый человек»[52]. Ныне главное место в искусстве мастера занимает цикл «формул», изображающих уже не «ввод», но сам «Мировый расцвет». В них путь от хаоса современности к грядущему уподобляется объективации «духа музыки», «из коего рождается всякое движение» и хранителем коего «оказывается та же стихия, <…> тот же народ»[53]. Чести быть переведенными на язык «формул» удостаиваются не только отвлеченные понятия (Космос, революция, вселенная и др.), но и явления современности. Так, в «Формуле петроградского пролетариата», круг за кругом поднимаясь от реальной жизни к мифу, Филонов исследует процесс преображения городской среды и ее обитателей. Если в графической композиции (1912–1913, ГРМ)[54] воссоздана социально заостренная картина жизни рабочих окраин, то в окончательном ее виде преображенное бытие класса-победителя спроецировано на универсум, так что хаотическое состояние «сферы» подчиняется гармонии геометризированных форм, повторяющих, по сути, «Формулу Вселенной» (1920–1928, ГРМ).

В большинстве «формул» картинная плоскость превращается в динамическое взаимодействие потоков аналитических частиц, имеющих простые геометрические очертания и окрашенных в основные цвета спектра. Но и на этом этапе художник не отказывается от использования образов-знаков, которые должны помочь зрителю понять идею произведений. Порой они принимают форму кристаллоподобных конгломератов, как если бы рождение грядущей мировой гармонии отождествлялось с закономерностями формирования упорядоченных природных структур[55]. В других случаях Филонов выстраивает изобразительный ряд из объектов органического происхождения. Так, в одной из «Формул космоса» композиция то ли скручивается, то ли разворачивается наподобие переплетающихся спиралей, возможно, намекая на широко известный закон диалектики, а внутри них как рифма к геометризированным построениям возникают разномасштабные изображения почти реалистически трактованных раковин. И если можно сомневаться в том, что Филонову было известна средневековая символика, согласно которой улитка есть знак воскрешения, то он наверняка должен был знать поэзию Хлебникова, где она ассоциируется с течением времени («А на руке, протянутой к звездам, / проползет улитка столетий!»)[56]. В других вариантах космических «формул» спирали и кристаллы перерождаются в геометрические фигуры, так что композиции предстают как воплощение пифагорейской «музыки сфер».

Величественным финальным аккордом в грандиозной исторической фантазии Филонова стала «Формула весны» (1928–1929, ГРМ). Исходя из названия картины, некоторые исследователи увидели в потоках разноцветных частиц впечатляющий образ цветущих садов, покрывающих землю. Другим показалось более достоверным предположение, будто художник изобразил космическую первомайскую демонстрацию, соединившую миры в едином мистериальном действе[57]. Но картина задумывалась автором как «Формула вечной весны» (курсив мой. — Л.П.). Так он называл ее в дневниках, по-прежнему апеллируя к идеям мыслителей и поэтов начала столетия[58]. О вечной весне всеобщего воскрешения грезил Соловьев[59], ее воспел Блок[60]. И всегда она ассоциировалась с явлением Души мира в ее истинном обличье. В «Германской войне» Филонов предугадал это событие, подчеркнув двойственность ее земной природы. В «Формуле вечной весны» ее присутствие не нуждается в визуализации. Картинное пространство заполнено стремительными потоками световых корпускул-монад. Завершился процесс эволюции. Мир превратился в пульсации духовной субстанции. Кажется, звучит грандиозный «мировой оркестр», где нет «речи о личности. <…> Тут есть единая соборная, многогранная личность, как солнце, отраженное в миллионах разбрызгов»[61].

Для Филонова, как для российских и европейских космистов, «человек не центр универсума, а, что много прекрасней, уходящая ввысь вершина великого биологического синтеза»[62]. Подобно им, он верит, что «жизнь, достигнув своей мыслящей ступени, не может продолжаться, не поднимаясь структурно все выше. <…> В какой-то форме, по крайней мере коллективной, нас ждет в будущем не только продолжение жизни, но и сверхжизнь»[63]. Можно было бы обвинить художника в «космической одержимости», в том, что он «исповедует свою захваченность мировым круговоротом и — свое исчезновение во всепоглощающей и миротворной бездне», из которой «непрестанно изводятся миры за мирами»[64]. И как бы предчувствуя возможность подобных упреков, Филонов завершает свой исторический миф прорывом в «вечную весну». В группе произведений, созданных уже в 1930-е годы, он изобразил, как из массы частиц формируются просветленные лики людей будущего. Пример тому — «Первая симфония Шостаковича» (1935, ГТГ), где как бы идет процесс материализации, но на ином уровне, возвышающем, а не принижающем индивидуума. Для изображения нового состояния вселенной Филонов использует колорит, близкий тому, что ранее характеризовал осуществленный «ввод в Мировый расцвет» в «Двух девочках (Белой картине)». Кажется, формирование нового человека свершается в мире просветленной материи[65].

Оглядываясь назад и прослеживая эволюцию живописного языка в искусстве Филонова, можно заметить, что она сопоставима с восхождением от изобразительности к иероглифическому, а затем и идеографическому письму. При этом выбор формального решения диктовался содержанием произведений, как ни крамольно это звучит в отношении искусства авангарда. Но ведь и Кандинский подчеркивал, что за утверждениями живописцев о создании ими «новых форм» скрывались «неосознанные искания нового содержания»[66].

Филонов же увидел в содержании «действующую силу интеллекта»[67], а в сюжете — «подлежащее содержания, введенного в вещь, <…> главное предложение содержания — среди подчиненных дополнительных предложений»[68]. Создание провидческих живописных циклов было лишь одной из составляющих той сверхзадачи, которую он ставил перед искусством. Не меньшее значение для него имело убеждение, что искусство является важнейшим видом познания, но в отличие от точных наук в основе его методов лежит интуиция. А коли так, то художникам следует постепенно и поступенно активизировать интуицию для все более глубокого погружения в суть анализируемых явлений (отсюда — аналитический метод), чтобы от простого «двухпредикатного» воспроизведения «человека и сферы» перейти к осознанию глубинных процессов эволюции биологической и, что не менее важно, духовной. В соответствии с этим убеждением в 1920-е годы Филонов выделил четыре сменяющие друг друга стадии познания и соответственно четыре «русла» в творческом методе. И хотя, казалось, он всего лишь обобщил собственный предреволюционный опыт, его теоретические построения близко сомкнулись с учениями современных мыслителей. На сей раз наибольшее сходство прослеживается с учением теософии (антропософии) об этапах посвящения в высшее знание, которые получили широкое хождение в России и в оригинальной версии в трудах Е. П. Блаватской, А. Безант и Р. Штейнера, и в переложении теургов, например, Вяч. Иванова. Под их явным влиянием находился и Кандинский. В книге «О духовном в искусстве» он развил мысль об изобретенных им специфических «жанрах» (имагинация, импровизация, интуиция). Для Филонова, как и для Кандинского, восхождение от реалий «физического мира» к сути явлений, не познаваемых земным разумом, преобразовывало процесс познания в посвящение в высшее знание. Не случайно Филонов говорил о «мистической сделанности» произведений[69], а Кандинский — об искусстве как о «духовной пирамиде, которая поднимется до неба»[70].

Так, первым «руслом» в искусстве Филонова был «реализм», на сей раз не «двойной», а вполне традиционно понимаемый как изображение натуры «точь-в-точь». Однажды он обмолвился, что «общественное, социальное значение имеет только реализм», например, передвижнический, отторгавшийся большинством авангардистов, поскольку он «в <…> деле (творчества. — Л.П.) равен значению математики, кто не знает его — тот не знает в нашем деле ничего. Реализм как база, как профессиональное положение, как основа педагогики и действия мастера. В системе Кандинского реализм не назван, но вплоть до 1920-х годов присутствовал в художественной практике и отражал внешний привычный для любого из зрителей облик натуры.

На следующем этапе интуиция начинает играть более активную роль. В искусстве это выражается в переходе к языку обобщений и символов, когда реальный мир не столько читается, сколько угадывается. Выполненные в такой манере „импрессии“ Кандинского представляют собой воспроизведения „прямых впечатлений от внешней природы“, воплощенных „в рисуночно-живописной форме“. Не сложно усмотреть в этой дефиниции почти прямое созвучие с „имагинацией“ теософов и теургов, трактуемой как первая ступень познания, на которой „человек созерцает сверхчувственные реальности в свойственной ему символике преподносящихся его душе образов“. Аналогично и у Филонова „аналитическое искусство“ или „примитив“[71] рождается „при работе на основе неполного знания о предмете, приблизительного представления о нем“ как неизбежный вывод из реализма.

На ступени „инспирации“ индивидуум „переживает <…> реальности как безвидно приближающиеся к нему и на него воздействующие живые присутствия“[72]. На эту ступень познания поднимался Кандинский, с помощью жанра „импровизаций“ визуализируя „главным образом бессознательные <…> выражения процессов внутреннего характера, т. е. впечатления от „внутренней природы“[73]“. С подобным восхождением ассоциировалось и третье филоновское „русло“ в искусстве — натурализм, понимаемый как „изображение в изобретенной, то есть субъективной форме (попросту абстракции) идеи о невидимых процессах, происходящих в каждом атоме, материи, воздухе, человеческом теле, в любом предмете“[74].

И, наконец, в финале процесса познания-посвящения человек восходит к „высочайшей и окончательной ступени касания к мирам иным, которая в сокровенном, не „нашем“ смысле именуется „интуицией““. На ней „посвященный сам сливается с живыми и действенными силами миров иных, становится их земным орудием“[75]. Именно на этом уровне Кандинский в „композициях“, а Филонов — в „формулах“ обращаются к „чистой абстракции“, позволяющей выражать что угодно, любую отвлеченность, просто смутный мир подсознания, интуиции и даже сам темперамент художника как таковой»[76].

Таким образом, искусство превращалось в силу, преобразующую человека, и возвращало художникам и поэтам утраченные ими роли жрецов и пророков, «в другом, еще более важном и возвышенном смысле. Не только религиозная идея будет владеть ими, но и они сами будут владеть ею и сознательно управлять ее земными воплощениями»[77]. Филонов подчеркивал: «Так как творчество, т. е. сделанность, что бы ни изобразить на картине, — прежде всего есть отображение через материал и фиксация через материал борьбы за становление высшим интеллектуальным видом человека и борьба за существование этого психологического вида, этому же равна и действующая сила искусства на зрителя, т. е. она делает высшее и зовет стать высшим (курсив мой. — Л.П.)»[78].

Подобное мифологизированное восприятие творчества разделяли многие современники Филонова, пусть и в разной степени и с разным пониманием его задач. Именно этим можно объяснить их стремление создавать «школы», привлекая в них все большее число адептов изобретенных ими методов. Малевич с учениками образовали группу Уновис, где основным творческим методом становился супрематизм. Матюшин организовал «Мастерскую пространственного реализма». Ее участникам он внушал мысль о том, что «опыт художника новой меры несет в себе желание показать, как человеческое существо медленно из обшей горизонтали животного царства <…> поднявшись, <…> оглядывало видимое в одной мере прямо перед собой и как потом в своей эволюции духа и тела переходило к высшей культуре длительным, трудным путем познавания двух последующих пространственных мер»[79].

Что касается Филонова, то битву за нового человека он начал еще в предреволюционные годы, пытаясь объединить вокруг себя единомышленников. В 1914 году он организовал группу «Сделанные картины», в манифесте которой «от лица и во имя вечной и великой силы, живущей в нас» сформулировал основную цель творчества — «работать картины и рисунки, сделанные со всей прелестью упорной работы, так как <…> самое ценное в картине и рисунке — это могучая работа человека над вещью, в которой он выявляет себя и свою бессмертную душу»[80]. Манифест подписали пятеро художников, но кроме самого Филонова и Д. Какабадзе среди них не оказалось крупных мастеров. К тому же, судя по творчеству последнего, и он не до конца разделял веру главы объединения в преобразующую силу искусства.

На какое-то время Павлу Николаевичу удалось увлечь идеями «Мирового расцвета» Матюшина, что косвенно свидетельствует об изначальной близости их мировоззрений. Позднее, уже в пору охлаждения отношений, наступившего после возвращения Филонова с румынского фронта, эта близость сохранялась в глубинной сути концепций искусства обоих художников, проявившись, например, в том, что они положили в их основу оппозицию «глаза видящего» и «глаза знающего». Она определила название матюшинского метода — «зор-вед (зрение-ведание)». Филонов же внушал ученикам, что «„видящий глаз“ видит только поверхность предметов (объектов), да и то видит только под известным углом и в его пределах, менее половины поверхности (периферии); всей периферии глаз охватить не может, но „знающий глаз“ видит предмет объективно, т. е. исчерпывающе полно по периферии, безо всяких углов зрения»[81].

Однако в эти годы желание воспитывать человека с «новым сознанием», раньше сближавшее художников, уже не могло скрывать, что объекты «видения и ведания» стали различными. Для Матюшина конечной целью творчества было возвращение человека к природе и в подключении его к внутренним и на первый взгляд неуловимым процессам жизни. Филонова интересовал мир людей как таковой, и он пытался не просто познать его, но, познавши, изменить, перевоспитав и возвысив каждого индивидуума, превратив его в человека будущего. Эта позиция окончательно сложилась к середине 1920-х годов, когда в жизни и в поведении Филонова наступил еще один перелом, не менее радикальный, чем в молодости. Отныне всю страсть души он обратил на творческую молодежь. Сформировав коллектив мастеров аналитического искусства, он получил, как казалось, желанный круг единомышленников. Теперь художник был не один и мог вступить в схватку чуть ли не со всем миром, клеймя на диспутах «белогвардейскую изо-сволочь». Выставки, на которых экспонировались работы его учеников, превращались в арену жарких споров. Одну из таких баталий в несколько утрированном виде описал В. Д. Метальников[82]. Друг неоакадемиста Н. Э. Радлова явно преувеличил «небритость и нечесанность» своих оппонентов, но агрессивный стиль пропаганды аналитического метода его адептами, скорее всего, описан верно. Из воспоминаний филоновцев нетрудно понять, что их выступления на выставках и в самом деле были столь же страстными и столь же категоричными.

Однако наиболее востребован учениками и последователями мастера, к тому же часто на короткий срок, оказался лишь формально трактуемый аналитический метод, который они восприняли как инструмент для самостоятельного творчества, а не как стимул для духовного роста по трактовке Филонова. Тому были объективные причины. Члены коллектива МАИ принадлежали к поколению, сформировавшемуся в иных условиях, нежели их наставник, и твердо стоящему на земле. Им был абсолютно непонятен и неинтересен метафизический аспект Мирового расцвета, более того, само понятие метафизики для многих стало синонимом презренной мистики. Они ограничивались исследованием современности как первой фазы движения к светлому будущему (в него свято верило большинство молодежи) и выявлением ее болевых точек. Их программная сосредоточенность на негативных явлениях вызывала больше всего упреков критики. На самом же деле изображение мрачных сторон жизни, чему учил «младших мастеров» аналитического искусства Филонов, было своего рода «заклинанием зла». Названное, а значит, познанное, оно неизбежно должно было исчезнуть, чтобы, наконец, наступило время мировой гармонии.

В 1920-е годы родился еще один из филоновских мифов, напрямую связанный с педагогической деятельностью: миф о музее, где бы в более широком масштабе реализовалась программа перевоспитания современников. И вновь его оформлению содействовало окружение Филонова и более поздняя критика. Долгое время из публикации в публикацию переходила легенда о том, будто художник никогда не продавал своих работ, сохраняя собственное наследие для будущего музея и настаивая на таком же отношении учеников к своему творчеству. В устав коллектива МАИ он даже включил положение о том, что ученики не должны самостоятельно распоряжаться своими работами, которые могут потребоваться для музея. На самом же деле достаточно сопоставить факты, чтобы понять, что замысел художника, ставший для него руководством к действию, родился почти одновременно с образованием группы учеников, то есть не ранее середины 1920-х годов. В предшествующие же годы он и продавал работы[83], и дарил их государству, ратуя вместе с другими мастерами авангарда за создание музея новой живописной культуры, который соединил бы в себе функции хранилища произведений искусства и научно-исследовательского центра. Это подтверждается[84] и протоколами закупочных комиссий, и свидетельствами Е. Н. Глебовой: «В 1919 г. им был продан ряд картин в отдел Изо и принесены в дар Пролетариату через отдел Изо две картины: „Мать“ и „Победитель города“»[85]. «В 1922–1923 годах он снова подарил петроградскому пролетариату две картины: „Формула периода 1905–1921 годов, или Вселенский сдвиг через русскую революцию в Мировый расцвет“ и „Формула Петроградского пролетариата“»[86]. Что же касается работ, попавших в государственные фонды, то их судьба оказалась незавидной. Как Филонов записал в «Автобиографии»: «До 1927 года …картины стояли в Музее Революции лицом к стене»[87].

Ясно осознавая, что организация музея аналитического искусства — дело далекого будущего, особые надежды Филонов возлагал на выставку своих произведений в Русском музее. Он хотел превратить ее в пробную версию музея. Выставка не состоялась, похоронив надежды художника на то, что его творчество будет предъявлено людям и востребовано ими. Очень показательна «дуэль» между авторами вступительных статей к каталогу несостоявшейся выставки. В. Н. Аникиева с искренним сочувствием изложила теоретические постулаты Филонова, широко цитируя тексты теоретических выступлений и автобиографии. С. К. Исаков, еще недавно подвергавшийся критике за поддержку формализма, проанализировал искусство мастера с точки зрения победившей идеологии. Вывод его гласил: позиция Филонова, убежденного в пролетарской природе своего искусства, — «индивидуалистическая, типичная для мелкого буржуа»[88].

Еще более горьким ударом для Филонова стал распад коллектива МАИ, по времени совпавший с событиями в Русском музее. Драматизм ситуации состоял в том, что, в сущности, такой финал объединения был неизбежен. И то, что поводом для ухода большинства мастеров МАИ стали столь незначительные разногласия, как членство в нем Ю. Г. Капитановой, подтверждает непрочность уз, связавших наставника с учениками и изначально казавшихся нерасторжимыми. Одной из важнейших причин было то, что молодежь, которую Филонов пытался увлечь собственными мечтами о светлом грядущем, осталась глуха и слепа к его проповеди. Нашлись среди них и такие, кто оставил коллектив МАИ с убеждением, будто сумел-таки превзойти «старикашку», «выжившего из ума со своим мировым расцветом»[89]. Для того, чтобы понять искусство Павла Николаевича, им попросту не хватало элементарных знаний литературы и философии. И даже когда обладающий незаурядной эрудицией О. В. Покровский искренне попытался разгадать, о чем повествуют странные и притягательные полотна наставника, ему это не вполне удалось. Он принадлежал к иному поколению для которого на смену В. С. Соловьеву, Н. Ф. Федорову, поэтам-теургам пришли З. Фрейд, А. Адлер, О. Шпенглер, весьма далекие от идеализма мастеров раннего авангарда. И потому, даже руководствуясь искренним желанием понять и объяснить смыслы работ Филонова, Покровский по существу озвучил собственные импровизации, навеянные ими, как это происходило десятилетиями раньше с Хлебниковым, описавшим «Пир королей». Но оговоримся: в принципе это не противоречило внутренней установке Филонова — своими произведениями вовлекать зрителя в диалог, заставлять его выстраивать собственные логические цепочки. Постепенное прочтение картин должно было стать средством воспитания способности аналитического мышления, важного не только для творца, но и для реципиента.

Все это позволяет говорить о трагическом одиночестве мастера даже среди, казалось бы, близких ему людей. Не потому ли горький пессимизм пронизывает его «Тайную вечерю» (1920-е, ГРМ). Она часто истолковывается как недвусмысленное подтверждение того, что под давлением новой идеологии Филонов отрекся от былой и якобы истовой религиозности[90]. Но художник вполне серьезен в изображении фигуры Спасителя и ближайших к нему апостолов. Лишь по мере удаления от Христа становится все более откровенным со-присутствие учеников, но не со-причастие их происходящему. Окончательный отход от учителя демонстрирует Иуда в костюме типичного нэпмана с книгой «Подарок молодой хозяйке» в руках. И в памяти возникает Ф. М. Достоевский с его «Легендой о Великом Инквизиторе». Мессия явился миру, но не был понят теми, кто, казалось бы, призван действовать во славу его. Земные, узкие заботы мешают людям поверить в Учителя, несущего свет истины. И нет ли в акварели признания, что как «несвоевременным» было признано явление Мессии, так невостребованными оказалось и мечты автора акварели, и его высокий идеализм?[91]

В последние годы, по словам Покровского, «Павел Николаевич никогда ничего не говорил о темах своих картин. Все вопросы отклонялись учтиво, но сухо. Может быть, давно, в годы расцвета школы, в двадцатые годы — было иначе, но показы, на которых присутствовали люди… [молодого. — Л.П.] поколения, проходили молча»[92]. Из названий картин последовательно вытравливались малейшие намеки на идеи теургов, что вряд ли стоит расценивать как проявление сервилизма. Филонов наделял произведения способностью жить и развиваться в ногу с эпохой, в какой-то момент они для него перерастали свое первоначальное содержание, смещались в иной смысловой пласт. Идеология новой эпохи воспринималась им как развитие его собственной концепции мирового расцвета. В дневниках не сохранилось ни единой строчки, где он подвергал бы сомнению правильность репрессий, которые в той или иной форме касались его и друзей — они также служили «очищению человека и общества». Он уверял пострадавших от обысков и арестов, что все правильно, что внимание ОГПУ приближает победу аналитического искусства, бесстрашно обменивался письмами со ссыльными, встречался с теми, кто возвращался из тюрем. Когда репрессии обрушились на самых близких ему людей и он, скорее всего, смог-таки понять свои заблуждения, то просто перестал вести дневник. Так исчезал, стирался миф, ради реализации которого художник терпел лишения. Уходили глубинные смыслы произведений, утрачивалось осознание их тесной связи с современной культурой. Но с фанатическим упорством художник продолжал разрабатывать новые грани мифа, изменившегося, утратившего не только победительный характер, но даже название — оно не упоминается ни в названиях работ, ни в дневниковых записях. Но в «Налетах», в поздних «Головах» читается убеждение, что «расцвет» возможен, что его время близится. Филонов не отрекался от своей изначальной веры, и в последней картине изобразил людей, которые «смотрят в будущее, некоторые его уже видят»[93]. И лишь поздние трагические «Лики» (1940, ГРМ), где беспредметная сетка элементарных частиц опутывает подобно паутине лица индивидуумов, показывает, сколь драматично было в эти годы мировосприятие мастера.

Начало Отечественной войны и блокады Филонов встретил «на боевом посту» как воин, уверенный, что ночные дежурства помогут спасти дело всей его жизни — произведения, превратившиеся в завещание грядущим поколениям. Еще больше, чем раньше, в нем выявлялось сходство с Дон Кихотом, а искусство, начавшееся с создания мифа, само становилось мифом. После смерти автора его имя было на долгие годы вычеркнуто из истории, о нем, казалось бы, забыли, и лишь изредка в мемуарной литературе оно возникало из небытия как призрак. Зрители вновь смогли увидеть произведения мастера лишь через полвека после его смерти в осажденном Ленинграде, но они так и остались загадкой, которая все еще нуждается в прочтении[94]. Помочь в этом могут в первую очередь очевидцы жизни и творчества Филонова, но собрать в одном издании их воспоминания не представляется возможным. Для настоящего сборника отобраны монографические тексты современников, посвященные Филонову, а также фрагменты мемуаров, где упоминаются эпизоды из его жизни. Существенным дополнением к ним послужат выдержки из статей современных художественных критиков. Личность художника-рыцаря, снявшего латы, предстает в его письмах жене. Очень краткие, они мало говорят о творчестве мастера, но позволяют различить глубоко человечные черты натуры Павла Николаевича, во многих выступлениях предстающего прямолинейным фанатиком. Хочется верить, что собранные под единой обложкой тексты, авторы которых порой вступают в заочный спор друг с другом, позволят понять, кем же был на самом деле самый странный представитель российского авангарда. Орфография и синтаксис в большинстве случаев сохранены авторские, и лишь в редких случаях они приведены в соответствие с современными правилами правописания.

В заключение хочется поблагодарить сотрудников ОР ГТГ, ОР ГРМ, РГАЛИ за неизменную и доброжелательную помощь в подборе и изучении рукописного наследия П. Н. Филонова и его учеников. Большую помощь в работе над сборником оказали публикации материалов о Филонове, которых с каждым годом становится все больше. Это и издания, подготовленные Дж. Э. Боултом и Н. Мислер на русском и английском языках, и каталоги выставок, издаваемые ГРМ, и увидевшие, наконец, свет «Дневники» мастера, и филоновский выпуск журнала «Эксперимент»[95]. И наконец в 2006 году вышли почти одновременно каталог выставки «Филонов. Очевидец незримого» и двухтомное издание «Филонов. Художник. Исследователь. Учитель», где впервые полно представлено творческое наследие мастера.

Л. Правоверова

П. Н. Филонов

АВТОБИОГРАФИЯ[96]

Филонов Павел Николаевич, художник-исследователь, родился в 1883 г. в Москве. Родители — мещане г. Рязани. Мать брала в стирку белье. Отец был кучером, затем, недолго, извозчиком. Рисовать Филонов начал с 3–4 летнего возраста. С 5–6 до 11 лет был танцором и плясуном московских театров: Корш, Лентовского, Соколовского[97]. Также для заработка вышивал крестиком, как и его сестры, полотенца, скатерти[98]. Окончил в Москве начальную каретнорядскую школу. 18 лет окончил в Петербурге живописно-малярные мастерские[99], получив свидетельство на звание маляра-уборщика. Одновременно в О[бщест]ве Поощрения художеств на вечерних занятиях дошел до натурного класса. По малярно-живописному делу, за период обучения и после, начиная с окраски крыш, работал 5 лет. Затем, проработав 5 лет в художественной мастерской академика Дмитриева-Кавказского[100], поступил вольнослушателем в академию художеств, откуда был, временно, исключен и в начале третьей зимы обучения в 1910 г. добровольно вышел. Все это время, начиная с детства, дома велась самостоятельная работа по изо от копий всех сортов, через реализм и картины в реалистическом плане, до изучения анатомии, незаметно перешедшая в исследовательский подход к искусству. Зимой 1910–1911 гг. была сделана первая картина Филонова «Головы»[101], где исследовательская инициатива связана с максимальными профессиональными данными. Картина — «сделана». В начале 1914 г. Филоновым была напечатана декларация «сделанные картины» с лозунгом «сделанности» в искусстве[102], отрицания всей существующей критики изо и переноса центра тяжести по искусству в Россию. Тогда же, по линии революции в театре, Филоновым была сделана постановка трагедии Маяковского в театре Неметти[103]. В 1914–1915 г. была написана «идеология аналитического искусства» и «принцип сделанности» с политическим лозунгом изо «Мировой расцвет» и отпечатана книга поэзии «Пропевень о проросли мировой»[104]. В Германскую войну Филонов, солдат 2-го Морского полка Балтийской дивизии, был послан на Румынский фронт. С начала Революции до разложения на фронте был председателем: Исполни[тельного] ком[итета] г. Сулин, дивизионного ком[итета] солдатского съезда в Измаиле, Исполн[ительного] ком[итета] Придунайского края в Измаиле и военно-революционного ком[итета]. С 1918 года Филонов продолжает в Петрограде исследовательскую работу. В 1919 г. им был продан ряд картин в отдел изо и принесены в дар Пролетариату через отдел Изо две картины: «Мать» и «Победитель города»[105]. Тогда же он делает предложение А. В. Луначарскому написать для Государства серию реалистических картин: этнографических, бытовых и революционных, но дело это не осуществилось. В [19]22—[19]23 гг. он принес в дар Пролетариату две картины «Формула периода 1905—[19]20 гг. или вселенский сдвиг через русскую революцию в Мировой расцвет»[106] и «Формула петроградского пролетариата»[107]. Они до [19]27 г. стояли лицом к стене в музее Революции. Сейчас первая из них в Русском музее. В 1922—[19]23 гг. была написана во второй, доразвитой, редакции «идеология аналитического искусства и принцип сделанности». Она не отпечатана, но расходится в рукописях. Тогда же была помещена в жур[нале] «Жизнь искусства» «декларация мирового расцвета» по линии революции в искусстве[108]. С [19]23—[19]25 гг. Филонов отклонил несколько предложений правления Академии художеств занять в ней место профессора, т. к. предложенная Филоновым программа преподавания и проект переорганизации живо[писного] фак[ультета] правлением не были приняты. За это время Филоновым был прочитан ряд докладов по идеологии Анал[итического] искусства], Революции в иск[усстве], пролетаризации иск[усства], Революции в педагогике изо, революции во всех взаимоотношениях в искусстве и реорганизации живоп[исного] и скульп[турного] факультетов Академии. В 1925 г. под педагогическое и идеологическое руководство Филонова стала группа учащихся изо, ныне известная как «коллектив мастеров анал[итического] искусства» (Школа Филонова). Эта группа сделала по заказу ленингр[адского] Дома печати в 1927 г. 22 картины и одну раскрашенную скульптуру (разрушена постановлением Главнауки и секции инженеров)[109]. Ею сделана для Дома печати постановка «Ревизор» и для клуба «Металлист» пьеса «Активист Гайкин»[110] по линии революции в театре. Эта группа имела 4 выставки своих работ[111] и общепризнана как наивысшая по мастерству из всех существующих обществ и группировок. На основе идеологии Аналитического искусства, создавшей к 1914 г. оппозицию всему европейскому искусству по идеологической и профессиональной линиям, через частичное или исковерканное заимствование ее положений возникло несколько течений от супрематизма до германского экспрессионизма, помимо ряда одиночек, на чье развитие она повлияла с [19]11—[19]14 г. или с [19]23 г. В 1923 г., после ревизии музея живописной культуры в Ленинграде, сделанной под председательством Филонова, ему было поручено конференцией, согласно принятому, после его доклада о ревизии, постановлению о реорганизации этого музея в институт исследования искусства, написать устав института. Написанный им устав стал уставом открывшегося, первого в Европе, института исследования искусства с действующим музеем[112]. С [19]23 г., будучи совершенно отрезанным от возможности преподавать и выступать в печати, под планомерно проводимую на него кампанию клеветы в печати и устно, Филонов ведет исследовательскую работу в развитие ранее данных им положений, куда относится «анализ программы преподавания скульп[турного] факультета Академии», «современная педагогика живописного] факультета» и т. д., редактируя ранее написанное для печати; «делает» картины и рисунки, ведет подпольную революционную работу в области изо, «делает» революцию в искусстве и во всех его взаимоотношениях; «делает» революцию в педагогике искусства, т. е. делает пролетаризацию творчества в разрезе всеобуча изо, политической грамоты и высшей школы изо в интернациональном масштабе его педагогики и профессионально-идеологической основы. Признавая педагогику изо решающим рычагом как изо, так и его пролетаризации, заказов Филонов не берет, за педагогику платы не берет. От двух предложений издать его монографию отказался. При переводе советских ученых на денежное обеспечение, Филонов был признан научным работником 3-его разряда… и получал 4 месяца соответствующую пенсию, но высшею инстанцией это постановление было аннулировано. На выставках участвовал с 1910 г. двенадцать раз, включая Берлинскую[113]. С [19]23 г. не выставляется. От участия на выставках Парижа, Америки, Дрездена, Венеции отказался. Текущим летом Русский музей[114] устраивает выставку его работ. Он имеет более 300 «сделанных» картин и рисунков, являющихся решающимся фактором в советском, в пролетарском и в мировом масштабе[115]. Картин он не продает — он решил подарить их Советскому государству, сделать выставку в городах Союза и в Европейских центрах и сделать из них отдельный музей аналит[ического] искусства.

Филонов Апрель 1929 г. Ленинград

В 1923 г. была помещена в журнале «Жизнь искусства» моя «Декларация Мирового расцвета» по линии революции в искусстве. С [19]23 по [19]25 [г.] я отклонил несколько предложений правления Академии художеств занять в ней место профессора, т. к. предложенная мною программа преподавания и система переорганизации живописного факультета правлением не были приняты. За это время мною был прочтен в Академии и других учреждениях ряд докладов по идеологии аналитического искусства, революции в искусстве и его педагогике, пролетаризации иск[усства] и реорганизации живописного факультета Академии художеств. С 1925 г. под мое педагогическое и идеологическое руководство вступила группа учащихся художников (коллектив мастеров аналитического искусства — школа Филонова). Этою группою были сделаны работы 22 картины и раскрашенная скульптура для Дома печати в Ленинграде и постановка «Ревизор»; постановка пьесы «Активист Гайкин» для клуба Металлист и постановка «Ленкина канарейка»[116]. Эта группа принимала участие на четырех выставках.

В 1923 г. после ревизии под моим руководством Музея живописной культуры в Ленинграде мне на музейной конференции после моего доклада об этом было поручено написать устав института исследования искусства согласно моего проекта переорганизации Музея живописной культуры в институт исследования искусства.

В 1929 по предложению Русского музея там была смонтирована моя выставка, для которой было отпечатано два каталога со статьями т. Аникиевой и Исакова. Выставка эта так и не открылась — она была сорвана, несмотря на два общественных просмотра в ее пользу. Всего на выставке было более 390 картин и рисунков. В конце этого года или в начале 1933 г. издательством «Академия» будет выпущена «Калевала» в новом переводе на русский, рассчитанная на экспорт, все художественное оформление которой сделано моими учениками под моею редакцией.

Своих картин я не продаю — я решил все их принести в дар Сов[етскому] Союзу, с целью сделать из них музей Аналитического искусства. На выставках участвую с 1909 г., включая Берлинскую в 1922 г.

Я предполагаю, если позволят обстоятельства, сделать выставку моих работ по городам нашего Союза и заграницей — а сбор с нее отдать в пользу МОПРа[117].

Филонов 1932 г. 5 ноября

Фрагменты[118]

[Деньги да]вались ученику на руки при получке каждую субботу, часть удерживалась в школу[119] и выдавалась лишь при окончании школы. Практика при 9–11 рабочем дне давала некоторый заработок, а главное — на этой работе была самая лучшая школа, начиная со смоления люков помойных ям, окраски уборных, кухонь и крыш, росписи изразцовых (кафельных) печей до росписи квартиры министра Сипягина, росписи квартиры любимицы вел. князя Николая Николаевича, француженки артистки Валетта, промывки голубя в куполе Исаакиевского собора, раскраска еврейской синагоги, росписи в Римско-Католической капелле на 1-й роте, реставрации «помпейских потолков» в Эрмитаже клеевой краской и ситным хлебом, и копий с отдельных орнаментов этого потолка тоже клеевой. Работа велась всеми материалами и способами, стоя, сидя, лежа, при постоянном риске сорваться с лесов, при ежедневных обедах в трактирах и «живопырках», под орган и граммофон.

Одновременно с этим, начиная со второй зимы обучения Филонов начал посещать вечерние классы о[бщест]ва поощрения художеств, где дошел до фигурного класса. [В] 1901 г. 18 лет — окончил школу, пробыв в ней четыре года. Это был первый выпуск школы — ее окончили В. Александров, А. Смирнов, П. Петров и Филонов — или Филонов он же Иванов, как одно время писала на его паспорте Рязанская мещанская управа[120]. Все окончившие получили диплом название малярного мастера из Петербургской Городской управы. Одновременно с этим с первых дней приезда в Петербург был сделан автопортрет и портрет брата — карандашом. Не переставая с московских времен дома велась также каждый день работа над копиями всех сортов сперва акварелью, а потом маслом и начали появляться первые работы по памяти и «из своей головы».

Также за время пребывания в малярной мастерской, посещая находившуюся там же лепную мастерскую, которую вел француз-лепщик Ле-Гранж, Филонов усвоил технику лепки из глины и резьбы по гипсу, и начал копировать масляною краскою по праздникам в Музее Акад[емии] Худож[еств] картины «Итальянка с ребенком» и «Орфей и Эвридика в лодке Харона»[121], но копии эти не довел до конца.

По окончании школы ее ученики, из них трое были приглашены и отправлены на роспись так называемого «Свитского дома» принцессы Ольденбургской[122] в ее имении Рамонь Воронежской губ. Работой руководил инженер школы Н. Н. Рубцов. Работа велась с июня по октябрь и окончилась, когда при работе на фасаде на кистях стала мерзнуть краска.

В Рамони были сделаны для себя несколько пейзажей с натуры карандашом и акварелью. По возвращении была сделана на память картина маслом — восход солнца на реке, протекающей подле Рамони. Сделан был с натуры портрет сестры (голова), портрет другой сестры (голова) и опять сестра перед камином и первые картины маслом «из головы». Водяная мельница, осенний желтый лес, картина Илья Муромец и Соловей-разбойник, Всадник у плетня с подсолнухами и ряд окровавленных, обмотанных тряпками разбойничьих голов, свидание ночью и наряду с этим в Русском музее были сделаны — копии с картин Айвазовского «Морской вид» (восход или заход солнца) и «Девушка» Галкина[123].

После Рамони проработав как живописец до 20 лет, поскольку эта работа находилась, и написав маслом ряд пейзажей с натуры подле Гунтербурга в Меррекюле, Филонов сделал первую попытку поступить в Академию вольнослушателем на живописное отделение. До экзамена Филонов никогда не писал и не рисовал с обнаженной натуры. За день до экзамена первый раз в жизни он сделал в 3–4 часа этюд маслом с натуры. Кроме этого с целью подготовки, проработал перед экзаменом месяца полтора над рисунком с гипсовых фигур в музее Штиглица и написал портрет сторожа малярной мастерской (первый портрет упорной долговременной работы).

Не выдержав экзамена, в начале этой же осени был принят в натурный класс Поощрения художеств, за домашние работы, предъявленные на просмотр местным профессорам. Но проработав в поощрении не более недели (у Порфирова и Браза) перешел в частную мастерскую академика Л. Е. Дмитриева-Кавказского, где учился бесплатно в течение 5 лет. Метод преподавания был нацелен на рисунок (требовалась точная копия натуры). За это время были сделаны следующие поездки на этюды: на лодке по Волге от Рыбинска до Казани, в Иерусалим через Старый Афон (по паломническому паспорту и билету), на Шексну у Череповца, снова в Иерусалим с заездом на обратном пути на Кавказ до Нового Афона по морю и по Балтийской ж.д. дер. Воханово (ст. Елизаветино). Всего из поездок было привезено до 100 этюдов маслом. Во время этих поездок писались и рисовались рабочие, нищие, метельщики, паломники, бедуины, греки, негры, абиссинцы, евреи, турки, крестьяне, рыбаки, бакенщики с Волги, старики, девушки и дети и пейзаж.

За это время были сделаны для заработка копии икон для монахов и паломников начиная от 3 рублей за штуку. Портреты маслом с натуры от 1 рубля с капитанского помощника до малярного подрядчика, старшего дворника, капитана финской лайбы, приказщика (так у автора. — Л.П.) из пивной. Самый первый был портрет домовладельца Пономарева (Петербург у г. Старопетергофского и Курляндской), сделанный за 70 руб. Ему же были сделаны вид на Шуваловское озеро маслом и его дача в Шувалове тоже маслом. Этому же Пономареву была сделана копия с гравюры картины Рубенса «Иродиада» в сажень размером (она висела где-то в трактире на Лиговке за Обводным каналом); такой же величины копия распятия с гравюры сделана для монахов в Иерусалиме, начата и не окончена копия с картины Рейтерна в Русском музее — «Авраам и Исаак»[124]. Также для заработка, в то же время являясь средством самой лучшей тренировки, ретушировались за 20 к. за штуку увеличенные фотографии, делались плакаты для папирос «Трезвон» и «Добрый молодец» и к ним же писались стихи. Делались плакаты для калош, для табаку, обертки для мыла, карамели, папирос и т. д., где были иногда целые сцены из восточной жизни, ярмарки, хороводы, богатыри, японки, негры, китайцы, калмыки, акулы, попугаи, обезьяны, летучие и нелетучие рыбы, цветы и плоды всех сортов, открытые письма по 20 к. за штуку и т. д., также делались рисунки для циферблатов часов (литография по жести), до портрета Герцена с фотографии во весь рост, и поздравительные адреса от рабочих и служащих фабриканту жестяных изделий Новицкому. Все это делалось днями и ночами иногда по 2, по 3 ночи напролет при упорнейшей проработке каждой мелочи, при самой беспощадной самокритике и критике работодателей всех сортов. Эта работа развивала громадную работоспособность, выдержку и упорство и решающим образом отразилась на работах Филонова в мастерской Кавказского и на домашних работах и незаметно начиная с изучения какой-нибудь колибри, ястреба, совы, летучей рыбы или летучей мыши и костяка белого медведя в зоологическом музее Акад[емии] Наук подвела к изучению анатомии, и Филонов года 2–3 изучал анатомию дома и в мастерской, когда натура отдыхала и до начала занятий утром перед уроками в перерыве в обеденное время изучал со скелета, с гипсовых фигур, рук и ног, по учебникам и атласам начиная с анатомии Тихонова, что в свою очередь перевернуло прежнее отношение к рисунку и к картине и к пониманию задач иск[усства] и определило дальнейший ход работы.

В Академию после первого провала держал экзамен еще 3 раза. В последний раз попал исключительно благодаря знанию анатомии. Опираясь на анатомию, Филонов держал экзамен «наверняка». В Академии работал «как вольнослушатель» у Залемана, Мясоедова, Творожникова, Савинского и Ционглинского[125].

С первого года обучения у Кавказского дома велся ряд эскизов акварелью, углем, карандашом, маслом. Некоторые вещи переходили в понятие проработанности картины — лишь немногое сравнительно доводилось, но и доведенное и недоведенное уничтожалось и жглось, все более и более сводясь к упорной долгой работе над одной и той же вещью. За это время были сделаны разбойники, опричники, битвы с татарами, пантеры, кентавры, охота на медведя, Русская деревня с пальмовым лесом у северного полюса, свиданья всех сортов, Роды, Ледовое побоище. После 9 января 1905 г. была написана картина, изображавшая шествие с царским портретом. Все это были чисто реалистические вещи, но затем, сначала через обостренное действие цветом и формой, реализм стал вытравливаться, и появились картины маслом «3 головы под снегом», «Сокол на цепи». В последней, сделанной в 1906—[190]7 г., были введены натуралистические и абстрактные положения, вплоть что писались физиологические процессы в деревьях и исходящий из них струящийся вокруг них запах. Писались процессы, происходящие в них и создающие вокруг их ряд явлений в сфере. Эти же явления, происходящие в объекте, привели к тому, что академические этюды при строгом портретном сходстве с натурой и при упорно проработанной анатомии писались чуть что не цельными белыми, красными, синими, зелеными, оранжевыми цветами, а происходящие в натурщиках процессы писались рядом с ними и перед ними. Тогда же были сделаны на академические заданные темы картины: Свидание князя Святослава с Иоанном Цимисхием[126], Василий Шуйский, Самсон и Далила, и одновременно для заработка сделана копия [картины] «Запорожцы» Репина, написан во весь рост портрет Николая II, портрет Антония Волынского[127] и образ Екатерины Великомученицы[128] с лицевого подлинника.

Во вторую зиму обучения принял участие на выставке Союз Молодежи, причем жюри выставки работ маслом не приняло, считая их крайне левыми, приняты были акварель «Самсон»[129] и 4–5 небольших рисунков и акварелей.

К концу второй зимы был исключен из Академии «за то, что своими работами развращал товарищей» (подлинные слова ректора Академии Беклемишева), но недели через две был принят обратно после поданного Филоновым прошения о неправильности исключения.

В начале 3-й зимы обучения в Академии недели через 2–3 после начала занятий осенью 1910 г. Филонов оставил Академию и поехал в дер. Воханово (нерзб). Перед этим была сделана картина «Две головы»[130] маслом и «Крестьянская семья»[131] и «Корабль во льдах»[132] чернилами и тушью. В Воханово за 6 месяцев упорной работы была сделана картина («Головы» — сейчас находящаяся в Русском музее)[133]. Она была выставлена весной 1911 г. в «Союзе Молодежи» как «картина без названия»: в 1912 г. снова «Картина без названия» (тоже Головы)[134], над которой работал семь месяцев. В это же время участвовал на выставке «Ослиный хвост» в Москве[135]. Затем, продав первую из этих «картин без названия» за 200 руб. Л. И. Жевержееву, проехал на эти деньги по Волге от Рыбинска через Астрахань на Баку — Батум и через Севастополь обратно в Петербург. Взяв здесь заграничный паспорт, проехал через Вену — Венецию до Неаполя (сам себе сделал «заграничную поездку», которую получали ученики-конкуренты, кончавшие академию, чтобы ознакомиться с западным искусством). Оставшись в Неаполе с 7 лирами, пошел пешком до Чевитта-Веккии[136], через Рим в 16 дней; в Риме взял у русского консула 25 фр. На них доехал до Генуи, из Генуи снова ушел пешком 20 дней до Лиона, через Ниццу и Канны. В путешествии пришлось иногда спать в хлевах, под кустами, уже начинались заморозки и по утрам был иней. В Лионе работал у живописца Шульца по 5 франков в день поденно, делал рисунки для витражей, затем — в ателье Гудрона, по 7 фр. поденно, делая рисунки кукол, ковров и т. п. для прейскурантов. Из Лиона проехал в Париж и, пробыв там восемь дней, вернулся в Россию. Вся поездка длилась 6 месяцев. За это время были сделаны рисунки акварелью и карандашом крючников, рыбаков, итальянского монаха; перс, палубные пассажиры на Черном море, итальянские каменщики, итальянский крестьянин, французский рабочий, французские дети и др. По возвращении из поездки были сделаны: «Ночь на Лиговке»[137], «Нищие» (Россия после 1905 г.), «Мужчина и женщина», «Пир королей» и др., выставленные как «картины без названия» (большею частью) на выставке «беспартийных»[138] и «Союз молодежи»; с весны по осень 1914 были сделаны «Крестьянская семья»[139], «Коровницы»[140], с осени [19]14 до отправки на Германский фронт сделаны: «Ломовые», «Рабочие», «Крестьяне», «Купеческая семья»[141], ряд натуралистических и абстрактных работ без названия, два портрета сестер, цветы, Формула мирового расцвета[142], Война[143], Нищие (кому нечего терять) в нескольких вариантах, Разрез воды; чисто биологическая картина «девочки»[144] как ряд процессов, происходящих в человеке и в сфере вокруг его и ряд эманаций из человека в сферу и др.

В [19]16 г. осенью был отправлен на фронт как ратник ополчения II разряда, сначала в Ревель и Гапсаль, затем через Богоявленск, Николаев и Одессу на Румынский фронт в устьях Дуная г. Сулин. В Посаде Богоявленска[145] (нрзб) сделал на стене клеевою краской картину «Десант» квадратурою саженей 6. На Дунае возле Тульчина сделано 4 работы акварелью — «Офицеры»[146], «Рыбак-липованин»[147] и «Солдат», и «Разведчики»[148]. С первых дней революции был выбран в Сулинский исполнительный комитет, где стал, одновременно будучи председателем (нрзб) Затем был откомандирован в Измаил, где стал председателем дивизионного комитета «Отдельной Балтийской морской дивизии» (где и служил в 3-й роте 2-го Морского полка). Затем был председателем на солдатском съезде в Измаиле, был выбран председателем исполнительного комитета Придунайского края, а затем председателем Военно-революционного комитета. Когда Румынский фронт был разгромлен румынами[149] — вернулся через Одессу в Петроград. В Одессе была сделана акварель «Голова». В Петербурге, сдав т. Подвойскому знамена 3-х полков Балтийской дивизии и Георгиевские кресты, бывшие в ее штабе[150]. <…>

ВОСПОМИНАНИЯ О ФИЛОНОВЕ

Е. Н. Глебова[151]

Воспоминания о брате[152]

Но шаг и тот был дорог

А. Т. Твардовский[153]

Я знаю, что дело брата не умрет. Все, что он сделал, будет жить. Знаю, что о нем будут писать. Но кто и что напишет? Говорят, что он при жизни был легендой. Тридцать лет прошло со дня его смерти… Время и война унесли тех, кто знал его, встречался с ним, учился у него… Как подумаю, что в таких условиях можно написать о нем все, что и кто захочет, — делается страшно.

И вот я решилась написать о нем, что знаю и помню. Написать, не претендуя на литературность изложения — правду без прикрас и домыслов. Буду писать о нем только как о человеке, и я уверена, что эти записи помогут тем, кто будет писать о нем, как о мастере, и захочет правдиво написать о нем, как о человеке. <…>

Семья наша была очень бедная, многодетная рабочая семья. Жили мы в Москве.

В декабре 1887 г. скоропостижно умер отец, кормилец семьи. Видела я его только на фотокарточке, единственной, сохранившейся с тех пор. На ней сняты отец[154], мама, две сестры — Катя — старшая и Шура, ставшая, после смерти мамы, нашей второй матерью, и старший брат Петя. Даже на этой переснятой в 1899 году фотографии видно, что у отца красивое лицо, строгое, с чудесными глазами. После его смерти осталось шестеро детей и бабушка, которой было около ста лет. Старший брат работал, я его не помню.

Жить стало очень тяжело. Мама была слабого здоровья и умерла в чахотке, как и старший брат. Брату Павлу Николаевичу было в это время около пяти лет. Несмотря на этот возраст, и он стал помогать семье, вначале, как и сестры, вышивал крестиками полотенца и скатерти, которые потом продавали. Кажется, это делала бабушка. Отдыхали, когда стемнеет. Позднее он, как его сестры, стал танцевать[155]. Трудились все, кроме меня, так как я родилась через два месяца после смерти отца.

Брат начал рисовать с трех-четырех лет, еще при жизни отца, копируя все, что находил.

Так жили мы приблизительно шесть — семь лет. Последние два — три года, точно не помню, мы прожили в лучших условиях. Наша жизнь изменилась в связи с тем, что наша старшая сестра, Александра Николаевна, вышла замуж за обеспеченного человека, инженера по образованию[156], и стала помогать семье. Мы перебрались в лучшую квартиру в том же доме в Москве. Брат (ему тогда было лет девять — десять) нарисовал этот дом[157]. Рисунок я храню.

После замужества сестра А[лександра] Н[иколаевна] жила в Петербурге. После смерти мамы, летом 1896 года, она перевезла нас к себе — всю семью. А было нас: две сестры, брат, бабушка, ей шел 103-й год, и я. Старший брат Петр Никол[аевич] остался в Москве, где вскоре и умер. Отношение не только сестры, но и ее мужа к нам было на редкость хорошее. Никто не чувствовал, что мы живем у сестры. Была одна семья. Жили мы все вместе недолго. Сестра Екатерина Никол[аевна] вышла замуж за А. М. Фокина[158] (брата впоследствии известного балетмейстера — М. М. Фокина[159]). Бабушка вернулась в Москву к дочери, и остались мы трое: сестра Мария, брат и я.

Несмотря на хорошее отношение к нам, мы очень тосковали по нашей милой Москве. Мы жили в богатой буржуазной обстановке, перемена была очень резкая, и привыкали мы к ней с большим трудом.

Особенно было трудно брату. Хотя он и остался у сестры, но бунтовал. Помню, как он не хотел спать на матраце, сбрасывал его на пол, спал без матраца — закалял себя. Закалял себя тогда, когда об этом никто и не думал. И как это пригодилось ему потом, в его невероятно трудной жизни. Всю жизнь он спал без матраца, чтобы не «переспать», иметь больше времени для своей работы. Он знал цену минутам, ценил каждую минуту. <…>

Тринадцати-четырнадцати лет он стал учиться в живописно-малярной мастерской[160]. Со второй зимы, не оставляя учебы в мастерской, начал посещать вечерние курсы О[бщества] поощрения художеств. Брат очень много работал дома, много копировал: вначале акварелью, потом маслом.

Позднее, когда он ушел от сестры и начал жить самостоятельно, работал и для заработка.

В 1901 году, восемнадцати лет, окончив учебу в мастерской и О[бщест]ве поощр[ения] х[удожест]в, стал заниматься в мастерской академика Дмитриева-Кавказского. Учился он там пять лет, бесплатно. За эти пять лет он пытался поступить вольнослушателем в Академию художеств. Чуть ли не накануне экзаменов впервые ему удалось сделать рисунок с обнаженной натуры. Экзамена он не выдержал. Вторая и третья попытки были тоже неудачны. Только после четвертой попытки попал он в Академию. Не попадал он из-за незнания анатомии. И только когда изучил анатомию, по его словам, «как черт», он стал вольнослушателем Академии. Это произошло в 1908 г.

Анатомию он изучал дома и в мастерской Дмитриева-Кавказского года три[161]. Изучал утром, до начала занятий, в перерыве, когда отдыхала натура, — по учебникам и атласам.

Учеба эта резко изменила его отношение к пониманию искусства, к натуре, к рисунку. Уже в эти годы многие свои работы он уничтожал, сжигал и стремился упорно, долго трудиться над одним рисунком, одной картиной.

За хорошее знание анатомии его хвалил «сам» Залеман, преподававший в Академии анатомию[162], не щедрый на похвалы, как говорят, да и пишет в своей книге художник Бучкин[163].

В конце второго года обучения он был исключен из Академии за то, что «своими работами развращал учеников»[164]. А может быть, его исключили вот за что. Президентом Академии в то время была великая княгиня Мария Павловна. В первый раз — разглядывая ее, забыл. Второй раз, — отобранную для выставки, на которой должна была присутствовать Мария Павловна, работу «Натурщик» (очень хорошо написанную!) накануне выставки он переписал и сделал его сине-лиловым[165]. И в таком виде поставил на мольберт. Мар[ия] Павл[овна], в сопровождении профессоров, осматривая работы учеников, уже направлялась к мольберту брата, но, не посмотрев его работу, повернула в сторону[166]. После поданного братом по совету профессоров заявления с протестом о неправильном исключении, через две недели был принят обратно. Брат подал заявление о неправильном исключении. Он пишет: «Я исключен лишь за то, что со страшным упорством добивался каждой формы, жертвуя для этого и красотой этюда и колоритом. <…> Уверяю Вас, что я могу совершенно приблизиться к натуре, но в настоящее время редкое место в натуре нравится по цвету, и мне досадно, что оно не такое, каким я бы хотел его видеть; все же каким бы ужасным цветом я не начал, но добившись тех форм, какие мне нужны и заканчивая этюд, я начинаю приближаться к натуре. <…> Если бы я работал как хотел и разрабатывал бы все формы, какие вижу, мне одного этюда хватило бы месяца на три»[167].

В начале третьей недели третьего года пребывания в Академии он ушел сам. Учился он в Академии у проф. Залемана, Мясоедова, Савинского, Творожникова, Ционглинского[168], от которого и ушел, находя, что все, что можно было взять там, он взял.

После Академии брат уехал в деревню Воханово, станция Елизаветино[169]. Почему он выбрал эту деревню — не знаю. Я была у него там. Жил он в небольшой темной избе, с маленьким окошком, с соответствующей обстановкой. Была осень — сыро, холодно… Как он мог там работать? В темноте, с керосиновой лампой? Только две работы, сделанные им в этой деревне, я знаю. Одна из них приобретена Русским музеем. Это масло на холсте, картина небольшая. На ней рыжебородый король, сидящий на изумительно написанном белом коне. Это правая сторона, а слева, внизу, он написал себя. Он очень похож, но такого измученного, скорбного лица я никогда у него не видела[170]. Картина эта была выставлена в «Союзе молодежи», как картина без названия весной 1911 года[171]. Другие работы маслом жюри не приняло как чрезмерно левые.

В 1912 году он снова дал на выставку в «Союз Молодежи» картину и опять без названия. Над ней он работал семь месяцев[172]. Обе эти картины брат назвал «Головы». Тогда же он участвовал в Москве на выставке «Ослиный хвост». Вторую картину я храню, на ней, в центре, чудесное женское лицо. Обе картины написаны тончайшей кистью. Помню, что одну из написанных картин купил Жевержеев, кажется, за двести рублей, вот на эти деньги брат и устроил себе заграничную поездку, чтобы познакомиться с западным искусством[173]. Но перед этим он с товарищем купил лодку и вместе с ним поехал по Волге[174].

Путешествие было очень нелегкое, товарищ сбежал, брат один завершил то, что наметил…[175]

Вернувшись в Петербург из волжской поездки, он достал заграничный паспорт и уехал знакомиться с западным искусством в Италию и Францию. В Неаполь он приехал, имея всего 7 лир, надеясь на заработки. Дальнейший путь от Неаполя до Рима он должен был пройти пешком, расплачиваясь за ночлег и пишу своим трудом художника, выполняя всевозможные заказы приютивших его, и физическим — колол дрова.

Через 16 дней такого пути добрался до Рима. Заработка в Италии не нашел, в Сикстинскую капеллу не попал — не было двух лир[176]. Сколько его работ, сделанных за ночлег и пишу, осталось в Италии…

Недавно я узнала от племянника, бывавшего у брата, что он видел у него четыре больших альбома, привезенных из поездки по Италии и Франции. Я не знала о существовании их, не видела. Где они теперь — неизвестно.

Когда я, беспокоясь за судьбу картин, оставшихся у его жены Екатерины Александровны, решила хотя бы перенумеровать их, альбомов не видела. Их уже не было.

Получив от русск[ого] консула в Италии[177] двадцать пять лир, брат доехал до Генуи, а от Генуи опять пешком шел двадцать дней до Лиона.

Этот переход был много труднее, приходилось ночевать и под кустами, и в сараях, и даже в хлеву. Начинались заморозки… Но в Лионе он нашел работу. За 5 фр[анков] в день он делал рисунки витражей, позднее в другой мастерской получал по семь франков в день[178].

На заработанные деньги, покинув Лион, отправился в Париж. Пробыл там восемь дней, познакомился с Лувром, но, по его словам, «головы не потерял» и вернулся в Россию. Его «заграничная командировка» продолжалась шесть месяцев. Из работ, сделанных за это время, сохранились три акварели: «Итальянские рыбаки», «Французский рабочий»[179] и «Девочки Гренобля»[180].

Чудесная акварель «Итальянские каменщики» исчезла. Не вернулась из Москвы с выставки в Третьяковской галерее[181]. Несмотря на хлопоты брата и его жены, не удалось узнать даже, где она пропала — то ли музей не послал ее с другими работами брата в Москву, то ли после выставки не вернули.

В 1914 году была написана и напечатана декларация «Сделанные картины»[182]. Тогда же появилась книга поэзии «Пропевень о проросли мировой»[183]. О ней Хлебников писал: «От Филонова, как писателя, я жду хороших вещей, и в этой книге есть строки, которые относятся к лучшему, что написано о войне»[184].

В этом же году, по просьбе Маяковского, брат написал декорации к его трагедии «Владимир Маяковский».<…>

В первую мировую войну, осенью 1916 г., брат ушел на фронт ратником ополчения 2-го полка Балтийской морской дивизии. Во время войны работать ему почти не удавалось, редкие работы тех лет я храню[185]. В то же время, в посаде Богоявленск он сделал на стене картину «Десант», об этом его просил кто-то из начальников, узнав, что он художник. Фреска была большая, в сажень. Сохранилась ли она?

С начала революции и до разложения румынского фронта он был: председат[елем] солдатского съезда дивизии, был председат[елем] дивизионного комитета, председателем] исполнительного комитета Придунайского края и председателем] военно-революционного комитета.

Сохранилась фотокарточка военных лет. Брат сидит за столом, в руках у него какая-то печать, он в солдатской шинели. Рядом с ним — двое военных. Выглядит он, несмотря на большую и ответственную работу, очень хорошо. Таким я его никогда не видела.

Это фото впервые было помещено на последней странице чешской монографии о нем, увы, посмертной[186]. Затем на выставке в Академгородке[187] оно, сильно увеличенное, смотрелось уже как фотопортрет. В третий раз его можно было увидеть на вечере в ЛОСХе, когда отмечалось восьмидесятипятилетие брата[188], а потом в Москве, на выставке в клубе Института имени Курчатова[189].

Вернувшись с фронта в Петроград в 19[19] г., брат сдал товарищу Подвойскому[190] знамена трех полков Балтийской дивизии и георгиевские кресты, бывшие в штабе, и вернулся к работе художника-исследователя. Это был 1918 год.

В 1919 году в Зимнем дворце состоялась «Свободная выставка всех направлений»[191]. Вот что написал В. Шкловский:

«Араратом на выставке выглядит Филонов. Это не провинциал Запада. А если и провинциал, то той провинции, которая, создав себе новую форму, готовит поход для завоевания изжившего себя центра. В его картинах чувствуется громадный размах, пафос великого мастера… В Филонове сейчас сила русской, не привозной живописи»[192].

На одном из заседаний Комитета Наробраза А. В. Луначарский сказал: «Филонов — величайший мастер. Его трудно понять, но это не умаляет его величия, и в будущем он станет гордостью страны».

В 1919 году, по рекомендации Луначарского, брат продал отделу ИЗО ряд картин[193]. До конца своих дней он не мог забыть этой продажи, считая, что сделал большую ошибку. В данное время четыре из них находится в запасниках Третьяковской галереи, а часть в запасниках Русского музея. <…> Одна из проданных работ, находящаяся в Третьяковской галерее, куда все-таки легче проникнуть, опубликована в американском журнале «Лайф»[194] и в чешской монографии[195].

В 1919 и в 1923 г. брат подарил петроградск[ому] пролетариату две картины: «Мать» и «Победитель города»[196]. Обе находятся в Русском музее. Я видела их. В эти же годы он предложил А. В. Луначарскому написать для государства серию реалистических картин — этнографических, революционных и бытовых. Предложение не было принято.

В 1922–1923 годах он снова подарил петроградскому пролетариату две картины: «Формула периода 1905–1921 годов, или Вселенский сдвиг через русскую революцию в Мировый расцвет» и «Формула Петроградского пролетариата». До 1927 года обе картины стояли в Музее Революции лицом к стене. Первая из них находится в Русском музее. Судьба второй мне неизвестна[197].

В эти же годы брат отклонил несколько предложений правления Академии художеств занять место профессора Академии, считая, что преподавание там ведется неправильно. Переговоры вел ректор Академии Эссен[198], приезжавший к брату три раза. Он предложил свой проект реорганизации Академии[199]. Говоря Э[ссену], что Академию нужно реорганизовать, что педагоги должны допускаться только по конкурсу, брат назвал фамилию одного профессора и спросил, знает ли он его работы. Э[ссен] сказал: не видел, не знает. Брат назвал еще две фамилии и задал тот же вопрос. Получив снова отрицат[ельный] ответ, брат сказал: «И я не знаю их работ. Так как же они могут преподавать? Вот поэтому Академия делает аборт за абортом. А когда же она родит богатыря?».

После третьей встречи, вернувшись в Академию, Эссен сказал: «Теперь Филонов придет в Академию только через мой труп».

В эти же годы брат написал, во второй доразвитой редакции, «Идеологию аналитического искусства и принципа сделанности». Напечатана она не была, но в рукописях ходила по рукам.

Написанная в 1923 году «Декларация мирового расцвета» была помещена в журнале «Жизнь искусства»[200]. Это по линии революции в искусстве. За это время он прочитал ряд лекций и докладов по «Идеологии аналитического искусства», «Революции в иск[усст]ве», «Революции в педагогике ИЗО», «Революции во всех взаимоотношениях в иск[усст]ве», «Реорганизации Живописного и Скульптурного факультетов в Академии»[201].

В 1923 году, после ревизии Музея живописной культуры, председателем которой был Филонов, ему было поручено написать Устав будущего института. Написанный Устав был одобрен, принят и стал «Уставом Института исследования искусства». Первого в Европе[202].

В 1925 году организовалась группа учащихся ИЗО, руководителем которой стал брат. Впоследствии она была известна как «Коллектив мастеров аналитического искусства МАИ» («Школа Филонова»).

В 1927 году эта группа по заказу Ленинградского Дома печати сделала двадцать две картины и одну скульптуру, раскрашенную. По линии революции в театре группа сделала постановку «Ревизора» Гоголя (режиссером был Игорь Терентьев[203]) тоже для Дома печати. Для клуба «Металлист» — пьесы «Активист Гайкин» (автора не помню)[204]. Были и еще какие-то постановки[205]. Эта группа сделала четыре выставки работ[206].

Отношение к брату работников музея тех времен было на редкость некрасивое. Продержав картины полтора года, не открыв выставку, они даже не перевезли все работы к нему домой. Ему пришлось самому переносить своих «ссыльнокаторжных»[207]. Позднее включились в эту работу ученики. Все это было проделано без такси, без подводы.

В 1932–1933 годах издательство «Академия» готовило новый перевод «Калевалы» и предложило Филонову оформить книгу. Он отказался, предложил, чтобы книгу оформили его ученики, а он будет редактором. Издательство согласилось, и «Калевалу» оформили его ученики, те, которые после раскола в коллективе остались работать с братом.

С 1910-го по 1932 г. брат принимал участие в двенадцати выставках, включая выставку в Берлине. Об этой выставке Луначарский написал статью. Это был подвал в газете (кажется, «Жизнь искусства», 1922 год). Он писал, что картина Филонова была «гвоздем выставки»[208].

От участия на выставках в Париже, Дрездене, Венеции, Франции и Америке брат отказывался, считая, что его работы должны быть показаны раньше в Советском Союзе.

Как я уже говорила, картин своих брат не продавал, кроме вышеупомянутых мною, так как решил все сделанное им отдать народу. Он хотел, чтобы из его работ и из работ его учеников были организованы выставки в городах Советского Союза и в городах Европы, а затем был бы организован музей аналитического искусства.

Таково было его желание и планы на будущее.

С 1923 года, будучи совершенно лишен возможности преподавать, выступать в печати, Филонов дома ведет большую исследовательскую работу по искусству, «делает» картины, ведет «подпольную» революционную работу в области изобразительного искусства с учениками.

Заказов брат не берет, работу с учениками ведет безвозмездно. До конца жизни брата окружала молодежь, учась у него и пользуясь его советами.

Он предложил сделать выставку своих картин по городам Союза и за границей, весь сбор с этих выставок отдать в пользу МОПРа[209].

В 1937 году брат предложил сделать выставку своих работ и весь сбор отдать сражающейся Испании. Предложения его не были приняты[210]. С 1923 г. и до конца жизни брата окружала молодежь, безвозмездно учась у него и пользуясь его советами.

Своим образованием брат обязан только себе. Когда мы жили еще в Москве, брат окончил с отличием четырехклассное приходское училище. Такое малое образование и такие большие знания. В 1962 году в Л[енингра]де в из[дательст]ве «Художник РСФСР» вышла книга П. Д. Бучкина «О том, что в памяти». Сколько радости принесла сестре и мне эта книга! Она появилась в то время, когда вокруг имени брата было гробовое молчание. Но ни сестра, ни я не могли поверить, чтобы брат сказал «Дурак» Ционглинскому. Он мог встать, уйти и не вернуться, но чтобы он сказал это слово, не верится, т. к. о Ционглинском он говорил с уважением. <…>

Всю жизнь Филонов прожил подвижником. Жил очень бедно и постоянно был занят искусством, убежденный в своей правоте. Умер он в первые месяцы блокады Ленинграда…

Вернувшись с фронта, брат некоторое время жил в доме сестры Екат[ерины] Ник[олаевны][211]. Это был особняк, верхний этаж которого занимал детский сад, а внизу жили брат и я. Сестра, хозяйка дома, жила с сыном в Луге. Было это в 1918–1919 годах. В доме было паровое отопление, для которого заготовили сто саж[еней] дров. Но работники Райсовета, помещавшегося рядом, повесили замок на помещение, где хранились дрова, и в доме не было ни полена. Мольберт брата стоял в столовой, у камина, который нечем было топить.

Заведующая детск[им] садом, пожилая симпатичная женщина, видевшая, в какой обстановке работает брат, предложила мне сходить вместе с нею в Совет и объяснить обстановку. Она сказала, что зам[еститель] зав[едующего] отделом народного образования очень культурный человек, он поможет. Не рассчитывая на успех, я все же решилась сделать попытку добыть дрова, и мы пошли. Действительно, человек этот — Н. Н. Глебов (он только что вернулся из-за границы, где провел в эмиграции двенадцать лет), выслушав нас, сказал, что вечером зайдет.

Действительно, в тот же вечер он пришел к нам, познакомился с братом и так заинтересовался его работами, что просидел у нас весь вечер. Нас удивило, как легко разбирался он в вопросах искусства вообще и, в частности, в том, что увидел у брата. Помню его фразу: «Да вы, Павел Николаевич, адскую машину подводите под искусство». — «Вот, вот», — сказал брат.

Проведя с нами весь вечер, Глебов легко мог убедиться, что температура в комнате мало отличается от уличной. Все мы очень замерзли. А беседа, чрезвычайно интересная, продолжалась, и я решила подать чай. Брат поставил на стол свой запас — две маленькие картошки и кусочек хлеба. У меня была, увы, одна картошечка и такой же, как у брата, кусочек хлеба. Все это выглядело красиво, а вернее оригинально на красивой посуде и красивой скатерти, но… сахар отсутствовал. И вдруг наш гость, с интересом смотревший на мои приготовления к чаю, достает из своего портфеля несколько колотых кусочков сахара, аккуратно завернутых в белую бумажку. Мы с удовольствием выпили чай с сахаром. От нашего угощения гость тактично отказался. Я была благодарна ему за тактичность и понимание обстановки.

Уходя, он сказал, чтобы завтра утром мы пришли за дровами.

За дровами я пошла одна, т. к. у брата болела нога. Дрова лежали в гараже, в двух шагах от дома. Понятно, мне хотелось взять побольше дров, но как их донести? Когда я подошла к гаражу, дверь была открыта. Какой-то человек стоял у окна, спиной к дровам и рассматривал инструменты, лежавшие на окне. Взяв, что позволили силы, я поблагодарила и пошла к выходу. Вдруг слышу: «Берите еще». Радуясь, что можно взять еще, от тяжести дров, а также, чтобы он не увидел моего состояния, я вышла сравнительно спокойно, но подойдя к кухне, я сразу как попало бросила дрова на пол тут же у дверей и устремилась обратно. И опять он сказал: «Берите еще». Так было пять раз! И я все благодарила, уверенная, что «этот раз» последний. Очень не хотелось мне услыхать: «Ладно, хватит». Этого я и не услышала, так как от волнения и от усталости вынуждена была сама прекратить «походы» за дровами. Но думаю, он и не сказал бы этого, судя по тому, как деловито рассматривал инструменты, ни разу не обернувшись и не посмотрев в мою сторону. Но и помощи своей мне не предложил.

В тот же день вечером Глебов пришел узнать, получены ли дрова, тепло ли у нас. Да, у нас было тепло! Он принес брату баночку зеленого горошка, мне яблоко, гр[аммов] четыреста хлеба и уже несколько кусков, а не кусочков сахара! Словом, у нас был пир, а когда брат сказал, что у меня очень хороший голос, что я учусь петь, мне пришлось показать свое искусство. Оказалось, когда Глебов был в эмиграции, его услышал профес[сор] пения итальянец Б. Кручини и предложил заниматься у него постановкой голоса бесплатно, но когда он будет на сцене, в чем он не сомневался, он будет платить Кручини какую-то сумму, в течение какого-то срока — не помню.

Все чаще и чаще стал бывать у нас Николай Николаевич, и через полгода я была уже Глебова.

[Муж мой — Ник[олай] Ник[олаевич] Глебов-Путиловский — родился в 1883 году в семье рабочего. С восьми лет начал работать на заводе (вытаскивал какие-то гвозди), одновременно учился, восемнадцати лет вступил в Сормове в ряды РСДРП, стал активным подпольщиком-пропагандистом. Был арестован, заключен в Нижегородскую тюрьму, где находился в одной камере с Я. М. Свердловым. Знакомство со Свердловым оказало на него большое влияние.

По выходе из тюрьмы по чужому паспорту уехал в Петербург и стал механиком Путиловск[ого] завода.

В 1905 году был избран в Петербургск[ий] Совет рабоч[их] депутатов, он был членом исполкома и позднее — членом президиума II созыва. В январе 1906 года вместе с другими депутатами исполкома был арестован. Через неделю, доставлен[ный] из «Крестов» на допрос в охранное отделение, — бежал. В книге Н. Е. Буренина «Люди большевистского подполья»[212] описан этот побег, чрезвычайно смелый — муж вообще был отважный, решительный человек. Н. Е. Буренин, по поручению РСДРП, переправил его через границу.

В Гельсингфорсе, у художника Галлена[213], муж встретился с В. И. Лениным, по его совету отправился в Брюссель.

В эмиграции он пробыл двенадцать лет и увлекся идеей объединения большевиков и меньшевиков.

В 1908 г. написал и напечатал брошюру «Через плотину интеллигентщины», с предисловием Г. В. Плеханова, кроме того начал издавать журнал «Пролетарское знание», но вышло три номера. Подробностей я не знаю. В свободное от работы время учился, был вольнослушателем на вечерних курсах Сорбонны. Позднее переехал в Женеву. Работал там три года в библиотеке Плеханова.

В 1917 г., вернувшись в Петербург[214], работал механиком на Путиловском заводе. Муж был хороший пропагандист, хороший оратор и много раз его избирали от Путил[овского] з[аво]да членом Петроградского, а потом Ленинградского Совета. Печатался в газетах.

Одну из своих статей Глебов назвал «Кино-Васька». После ее опубликования был вызван в Смольный и, после разговора с Зиновьевым, был назначен Председат[елем] Фото-кино-комитета. За время работы в Комитете, по его инициативе, в 1919 г. была произведена национализация кинотеатров и фотографий, которые в то время были в руках частных предпринимателей (сразу нажил множество врагов!).

Как Предс[едатель] Ф[ото]-к[ино]-к[омите]та был направлен в Баку на съезд народов Востока, где под его руководством были проведены фото- и киносъемки.

Позднее был особоуполномоченным Исполкома Коминтерна[215] по международной художественной пропаганде.

По тел[еграм]ме, подписанной В. И. Лениным и Зиновьевым, был командирован в Москву для работы на II, а затем на III конгрессе К[оминтер]на[216]. Работа там была чрезвычайно трудной. На этих конгрессах помогала ему в работе и я.

После работы в Ф[ото]-к[ино]-к[омите]те Глебов был редактором Лен[инградского] обл[астного] издат[ельст]ва, директором Антирелигиозного] музея и Дома безбожника, зав[едующим] редакцией ж[урна]ла «Человек и природа», зам. д[иректо]ра по учебной части в Академии художеств.

Много работал как руководитель марксистских кружков по путевкам райкомов и горкомов.

19 июня 1938 года был арестован и через полтора года выслан из Л[енингра]да в трудовой лагерь.

Умер там 15 июля 1948 г. и лишь посмертно реабилитирован[217].

В детском садике, что был над нами, была уборщица Маша, женщина лет сорока — сорока пяти, неграмотная. Когда брат узнал об этом и о ее желании учиться, он решил ей помочь. Для этого он рисовал по три-четыре буквы и вешал в кухне на гвоздик, чтобы они были у нее перед глазами и легче было запомнить их.

Однажды нам выдали по карточке муку, и я решила сделать пирог. Это было настоящее событие! Мы, брат и я, сели за стол, я торжественно стала резать пирог и отрезала кусочек для Маши. Положив его на тарелку, я хотела его нести, как вдруг брат спросил — что это я делаю. Улыбаясь, я сказала, что хочу угостить Машу пирогом. Он спросил: «А почему же ты не позовешь ее сюда к нам?» Я сказала: «Как? Машу-то?» Брат посмотрел на меня и негромко, но очень ясно сказал: «Дура!» — отвернулся и, взяв кисть, начал рисовать.

Теперь я уже не помню, что стало с этим злосчастным куском пирога, с пирогом вообще, но если бы он меня ударил — это не было бы для меня большим ударом. У нас вообще в семье никого не ругали (а тем более меня: мама почему-то называла меня «королевна Наталья»). Я перестала разговаривать с братом. Длилось это очень долго. Никаких попыток заговорить со мной он не делал.

В день моей свадьбы — она была на второй день после дня моего рождения — даже утром этого дня я не знала, что решусь. Я получила цветы, конфеты, даже крендель. Все это было принесено в мое отсутствие, т. к. по просьбе сестры Ек[атерины] Ник[олаевны] я день своего рождения провела в Москве. Пока мы ходили записываться в ЗАГС, сестра так красиво накрыла стол, около которого всегда сидел брат за своим мольбертом. Настроение было чудесное, стол выглядел так красиво! Сестра с сыном были единственные наши гости. Брат сидел спиной к столу — в своей обычной позе, но как-то одиноко, и я не выдержала, взяла вазочку с конфетами и подошла к нему. И что же? Он, даже не посмотрев в мою сторону, продолжал рисовать… Никто из сидящих за столом не произнес ни слова. Я выбежала из столовой, муж и сестра — за мною, стали уговаривать, утешать. Я плакала от обиды и твердила: «Нашла мужа и потеряла брата».

Да, свадьба вышла невеселой еще и потому, что сестра Ал [ександра] Ник[олаевна] и ее муж не захотели быть у нас. Запись в ЗАГСе для них не была свадьбой. Никто из моих близких (кроме брата) не хотел, чтобы я вышла замуж за рабочего-революционера. Был девятнадцатый год. И они были уверены, что все будет так, как и было. К тому же в это время мне сделал предложение один инженер. А с братом мы так и не разговаривали. От сестры он уехал на Карповку, дом 19, где и жил до конца своих дней. Когда и как стали мы разговаривать — не помню.

На Карповке, 19, в Доме литераторов жили народовольцы Серебряковы: Екатерина Александровна[218] и муж ее Эспер Александрович с сыном Петром Эсперовичем (Петей)[219]. В марте 1921 года Эспер Александрович умер, и Екат[ерина] Александровна], зная, что в их доме живет художник, послала сына сходить к нему — попросить написать портрет умершего мужа. Знакомы они в то время еще не были. Портрет был написан[220]. Через несколько дней Петя пришел к брату, чтобы узнать, сколько надо заплатить. Брат сказал, что платить не надо[221]. Когда Петя передал этот ответ Екатерине Александровне, она пошла к нему сама. Брат решительно отказался от денег и от разговоров. Как потом она рассказывала, уходя, очень смущенная, она увидела на столе английский учебник и спросила, кто занимается английским. Брат ответил: «Я занимаюсь». Тогда Серебрякова предложила ему свою помощь, сказав, что двадцать лет прожила в Англии и хорошо знает язык. Улыбаясь, брат сказал: «Вот от этого я не откажусь».

Так начались их знакомство и занятия[222]. Брат решил за эти уроки написать портрет Екатерины Александровны[223].

И как хорош был этот портрет! Увы, пропавший… К счастью, сохранилось фото с портрета, сделанное в Русском музее за время пребывания там трехсот работ брата в период 1929–1930 годов.

В декабре 1913 года в театре «Луна-парк» была поставлена трагедия «Владимир Маяковский». Исполнителями были не профессиональные актеры, а любители и учащиеся. В роли Поэта выступил сам Маяковский, он же был режиссером спектакля. Декорации писали Филонов (к прологу и эпилогу) и И. Школьник[224]. Сестра Мария Николаевна и я помогали брату. Хорошо помню, как мы трудились над какой-то огромной «слезой»[225], что еще мы делали теперь уже и не помню.

Интересно, какую оценку спектаклю дали Мгебров[226], Николай Тихонов, Н. Асеев. <…> Вот отзыв Н. Тихонова: «…Стена была расписана художником ужасного левого направления и столь страшно, что прямо на вас бросалась с разинутой пастью отвратительная селедочно-крокодиловая голова реакции, глотающая целые народы, а над ней возвышался череп империализма, какие-то кровавые черви вылезали из его глазниц, там было еще что-то сиренево-вопиющее и густо-шерстистое, вроде волчьего оскала, там была и ослица, нарисованная так, что она падала на сидящего напротив; язык ее свисал до земли, она смотрела огромными человеческими, женскими глазами, из которых сыпались лиловые, как сливы, слезы… с этим собранием кошмаров. И действительно, как вы ни отворачивались, как ни смотрели на сцену, вы все время чувствовали эти глаза, эту пасть, щелкающую над ухом, а черви, вам казалось, уже ползут по вашему рукаву…»[227].

Николай Асеев

Маяковский начинается

В те дни,

Вопреки всем преградам и поискам

Весна

На афиши взошла и подмостки.

Какие-то люди Ставили в Троицком

Впервые трагедию

«В. Маяковский».

В ней не было

Доли

Искусства шаблонного.

В ней все

Неожиданность

Вздыбленность

Боль, все

Против тупого покроя Обломова и автор

Игравший в ней первую роль

И грозный

Цветастый разлет декораций

Какие

От бомбами брошенных слов

Казалось

Возьмут и начнут загораться сейчас же,

пока еще действие шло.

Филонов,

Без сна их писавший три ночи,

Не думал за них

Изживать капитал,

Не славы искал —

Запыленный веночек,

Тревогой и пламенем их пропитал[228].

Однажды, когда я была у брата — как всегда, разговаривая, он сидел у мольберта и работал, я рассматривала его картины, развешенные по стенам. Подойдя к самой моей любимой из его ранних работ картине, о которой упоминает в своих воспоминания Крученых, называя ее «Семья плотника»[229], я невольно вскрикнула. Ее правый нижний угол был весь в пятнах от зубного порошка и мыла. Брат кинулся ко мне: «Что с тобой?» Я показала на пятна. Он посмотрел, улыбнулся и уже спокойно сказал: «Я думал, ты ударилась, а это пустяки, смоется. Ничего в этом нет». И сел за свою работу.

Брат любил, когда я бывала у него. Но, поздоровавшись, тотчас садился за работу. Он очень хорошо относился ко мне, и мне разрешалось что-то приносить ему, правда, очень скромное. Называл он меня поэтому «красный обоз»[230].

В его бумагах я нашла написанное им стихотворение:

В злой мороз красотка Дунюшка[231]

В дом писателей пришла

Своему родному брату передачу принесла

«Передайте передачу,

а то люди говорят,

что мастеров аналитического искусства

у нас голодом морят».

У брата был замечательный голос. Кто-то из учившихся вместе с ним в Академии и слышавший, как он поет, уговорил его пойти прослушаться к профессору Россету. Брат согласился. Прослушав его, профессор предложил заниматься с ним. Бесплатно. Но брат, узнав, что Россет нашел у него бас, отказался, считая, что у него тенор, а тот ошибается.

В это время я брала уроки пения, и брат попросил меня заниматься с ним, но как с тенором. Так как брат в это время собирался написать мой большой портрет и остановка была только за отсутствием холста (был 15-й год), я сказала, что соглашусь заниматься с ним только в том случае, если он напишет меня такой, какая я «есть», а не так, как он хочет. Брат, подумав, согласился, и мы приступили к занятиям. Занимались ежедневно, так как в те годы жили вместе, у сестры Екат[ерины] Николаевны. Познания вокальные мои в то время были еще очень слабые. И я сразу начала «с конца». Правда, в мое время и настоящие педагоги начинали с конца, если голос позволял, понятно. Так и со мной занимались.

Брат очень любил арию Алеши Поповича из Гречанинова[232]и арию Нерона, музыка Рубинштейна[233]. По его настоятельной просьбе я начала занятия с ар[ии] Алеши Поповича. Как долго продолжались наши занятия, не помню. Трудно бороться с природой, трудно из баса сделать тенор, и мы прекратили наши обоюдные мучения. Бесславно закончился мой первый педагогический опыт и его попытки стать тенором.

Но брат сдержал данное слово, и портрет был написан, по словам брата, «точь-в-точь»[234].

Скажу, кстати, портрет мой был написан на дворницком переднике — это все, что можно было достать в 1915 году, — и брату во время работы приходилось выдергивать пинцетом какие-то крошечные щепочки из холста, а порой и приниматься за бритву.

И у меня был хороший голос, но, несмотря на то что я много занималась (в числе педагогов была Медея Фигнер[235]), петь, владеть голосом я не умела. Поэтому голос то звучал неизвестно почему, то не звучал, тоже неизвестно отчего. Позднее я поняла причину — тоже «начинали с конца».

И брат, и муж любили мой голос и хотели, чтобы я пела на сцене. Я же не любила исполнительства, а любила педагогику. И вот брат через несколько лет после написания, отдавая на выставку мой портрет, сделал подпись: «Портрет певицы Глебовой», думая этим заставить меня выступать публично. Но и это не помогло, на сцене я была недолго.

Брат написал двенадцать портретов своих сестер, в том числе один семейный[236]. Портрет старшей сестры Екатерины Николаевны (масло, холст) находится в Париже у ее сына Рене Армановича Азибера. Сестра умерла. Второй раз она была замужем за французом Арманом Францевичем Азибером. В первую мировую войну он ушел добровольцем на фронт и в боях на Марне пропал без вести[237].

Дважды рисовал брат сестру Александру Николаевну[238]. Первый портрет (масло, холст) написал в Териоках, теперь г. Зеленогорск. Она стоит у шкафчика, на ней темно-красная ротонда на меху. Ротонда наброшена на одно плечо и поэтому видно светло-голубое платье, все в кружевах. Стоит она вполоборота. Шкафчик розового дерева, украшенный бронзой и живописью на фарфоре.

Пишу эти подробности, надеясь на то, что, может быть, портрет будет когда-нибудь обнаружен. Кто знает? Может быть… Написана она, как мне помнится, в натуральную величину, до колен, размер портрета больше метра, он не закончен. Так как началась война, и мы среди лета уехали в город, оставив вещи, в том числе и портрет сестры в Териоках.

Сестры Марии Николаевны сохранились два портрета. Писать ее было трудно, так как она вносила в работу брата свои «поправки» кистью. Брат, обнаружив их, бросал писать, рвал написанное. Так было два раза, и он сказал: «Пиши сама, я не буду». И только лет через двадцать написал ее второй портрет акварелью[239], но на некоторых работах брата легко можно увидеть ее лицо, написанное по памяти. Это — в «Первой симфонии Шостаковича», написанной в 1935 году[240], в акварели «Головы», без названия, 1922 год, в графическом листе «Четыре головы» — год написания неизвестен. (Я полагаю, после тридцатого года, так до этого все даты на своих работах он проставил, готовя их к выставке.)

Свою жену он писал два раза. Вначале брат стал писать портрет Екатерины Александровны акварелью. Писал почти месяц и вдруг во время работы (это был семнадцатый сеанс), не говоря ни слова, разорвал портрет[241]. Ек[атерина] Ал[ександровна] пришла в ужас — портрет ей очень нравился. Утешая ее, брат сказал, что начнет писать другой портрет, но маслом — лишь таким образом он сможет выразить то, что хочет. От первого портрета не осталось и следа. Наверное, брат сжег его, как поступал со своими работами, которые чем-то не удовлетворяли его. Это было в 1922 году, а мне стало известно много позднее от Екатерины Александровны. Интересная подробность: работая над портретом жены, он разрешал себе обедать у нее.

Этот портрет — масло, холст: она сидит на простом стуле, стул почти не виден, светло-серый, чуть голубоватый фон, Екатерина Александровна в темно-сером платье, которое на груди немного открыто, и виднеется белая блузка, кажется, вышитая, руки лежат на коленях. Изумительно написанные руки, но такие некрасивые! Сине-красные толстые пальцы — это от долгого позирования они стали такими. Лицо ее очень похожее, тонкое лицо с чудесными большими карими глазами, волосы каштановые. Спокойные глаза, смотрящие вперед, чуть-чуть вверх. Фон совершенно гладкий, светлый, и потому так рельефно читается все, о чем пишу. Пишу опять из тех соображений, а может быть он будет обнаружен! Портрет этот готовился втайне от меня. Увидела я его только на выставке[242](теперь уже не помню, какая это была выставка на улице Герцена, 38). Помню, портрет этот произвел на меня просто ошеломляющее впечатление и тем, как он написан, и неожиданностью его появления на выставке. И брат, и Екатерина Александровна были искренне рады, как-то по-детски рады впечатлению, произведенному на меня их сюрпризом. Увы, этого портрета нет… но, может быть, он найдется? К счастью, есть фото с этого портрета, сделанное в Русском музее. Эта дата проставлена кем-то из работников музея на фото (1922), которое стоит на столе, где я пишу. Но мне кажется, что он написан позднее. Второй портрет — тоже масло, холст: Екатерина Александровна вместе со своим сыном, работа 1928–1929 годов[243].

Моих портретов — четыре. Один из них пропал в 1919 году, вместе с ним пропал очень интересный пейзаж, редкий в творчестве брата, когда мы с мужем уехали из дома сестры, а она еще оставалась там. Вскоре и они с сыном должны были оставить этот дом. Среди многих оставшихся там вещей были и эти две работы брата. Это был первый мой портрет, написанный в 1912–1914 годы[244]. Второй — бумага, карандаш, приблизительно в эти же годы написанный; третий — большой, масло, холст, написанный в 1915 («Портрет певицы Глебовой»)[245]. Четвертый — акварель 1922 года. Портреты, написанные карандашом, находятся в музее на временном хранении вместе со всеми сданными мною работами брата. Большой портрет, написан в [19] 15 г., у меня дома.

Себя брат написал в 1909–1910 годах. Автопортрет этот хорошо известен и у нас и за рубежом. Он часто воспроизводится[246]. В работе «Головы», которую он писал в деревне Воханово и продал Русскому музею[247], он, так сказать, «упомянул» себя. Я уже писала об этом. Кроме этих двух, у него есть что-то вроде автопортрета, небольшая работа (10,6 × 25,5), написанная чернилами в 1924 году[248].

Автопортрет, написанный в 1909–1910 годах, размер его 8,2 × 6,6[249], я видела на большом экране в Доме писателей. Мы были удивлены, какое он выдерживает увеличение, и не только не проигрывает, а выигрывает.

Брат написал два портрета моего мужа. Первый написан в 1923–1929 годы, он его подарил нам. Портрет был напечатан в 1923 году в «Красной панораме»[250] и в 1969-м в книге «Подвиг века» (там же помещен автопортрет брата, относящийся к 1909–1910 годам). Портрет мужа очень хорош. В 1935–1936 годы брат написал для себя повторение. Все как будто то же, но не то. Этот второй портрет мне не нравится, хотя написан тоже по-филоновски: он «сделан».

Вернувшись с фронта, брат некоторое время жил в доме сестры Екатерины Николаевны, где жила и я. Было очень голодно и холодно. И брат стал учить меня, как надо есть, чтобы, съев немного, лучше насытиться. Прежде всего он рассказал мне, как сам научился есть.

В 191…[251] году, по паломническому паспорту, он отправился в Палестину. На пароходе, кроме русских паломников, были турки, арабы, греки. Брат сделал несколько зарисовок. До меня дошли только две акварели, которые я храню: чудесная маленькая акварель «Палубные пассажиры» и неоконченная «Торговка яблоками на берегу»[252].

Он рассказал мне, как ели русские паломники и как ел молодой араб. Паломники достали большую деревянную чашку, ложки, накрошили в чашку черных сухарей, нарезали лук, залили все это водой, сверху полили постным маслом и, сев вокруг этой чашки, начали трапезу. И, наевшись, легли, отяжелевшие, спать.

Тут же на палубе, у самого борта, сидел молодой араб. В одной руке у него был небольшой кусок белого хлеба, в другой кисть винограда. Смотрел он куда-то вдаль, потом, не отрываясь от того, что видел, начал есть. Он отламывал кусочек хлеба, брал одну виноградинку и очень медленно их разжевывал. Таким образом — кусочек хлеба, виноградинка — съел он свой небольшой запас, все так же неотрывно глядя вдаль. Он был сыт, остался таким же легким, как и до еды, и потребности сна у него не появилось. Это понравилось брату, он решил делать так же. И с тех пор так питался. Он уверял меня, что так меньше съешь, а пользы и сытости будет больше. При этом он всегда читал. Питался он у себя в комнате. Екатерина Александровна питалась отдельно, никакие ее уговоры на него не действовали.

Нелегко было Екатерине Александровне жить с братом, видеть, как он голодает, иметь возможность поделиться с ним, т. к. она как народоволка получала паек, и не сметь предложить что-то ему, мужу. Как-то она рассказала мне о таком случае. Однажды, видя, что брат во время еды читает, решилась незаметно положить в его кашу кусочек масла. Увидев это, он так рассвирепел, что сказал ей: «Разве ты жена мне? Ты мне враг!»…[253]

День рождения брата, несмотря на его протесты, Екатерина Александровна всегда отмечала. 21 января мы — сестра Мария Николаевна, мой муж и я — бывали у них. Иногда приходила и сестра Александра Николаевна. Все мы были как-то особенно настроены, видя его сидящим с нами за столом, а не за мольбертом, не за работой. Он бывал всегда очень весел, как-то по-детски весел, много рассказывал, шутил, острил. Петя всегда приготовит бутылочку вина. Все было очень скромно, но атмосфера была по-настоящему праздничной. После вечера брат, иногда с Петей, провожали нас до Кировского моста, дальше мы шли одни пешком к себе на Невский, а он возвращался домой.

Однажды, проводив нас только до Большого проспекта, они распрощались с нами. Мы пошли одни. Когда перешли Кронверкский проспект, со скамейки нам навстречу поднимаются улыбающиеся брат и Петя. Оказывается, брату показалось невежливо не проводить нас до моста, как обычно. Они сели на трамвай, перегнали нас и еще раз попрощались, уже у моста. Новый год тоже отмечался (но без нас, в это время у меня были концерты). Тогда мольберт придвигался к столу, и брат, продолжая работать, так встречал Новый год. Иногда только с Ек[атериной] Ал[ександровной], иногда бывал с ними и Петя. С какой грустью вспоминаю я эти далекие времена…

В 1927-м или 1928 году в Ленинград приезжал французский искусствовед Ван-Ойен. В Русском музее внимание его привлекла небольшая работа неизвестного ему художника. Это была ранняя работа брата, написанная сразу после ухода из Академии и проданная за пятьдесят рублей Русскому музею. Он стал спрашивать кто художник и узнав, что х[удожни]к живет в Ленинграде, Ван-Ойен попросил договориться с ним о встрече. Из музея позвонили и передали просьбу искусствоведа. Да, Ван-Ойен хотел приобрести что-либо из работ Филонова. Но брат от встречи отказался, объяснив, что занят, работ не продает. Через несколько дней ему снова позвонили, так как Ван-Ойен решил, что предложенный им ранее день был неудобен и встреча все-таки состоится. Но встреча не состоялась.

В Москве, в Третьяковской галерее В[ан]-О[йен] увидел другие работы брата. Заинтересованность его была так велика, что он из Москвы прислал письмо. Он написал, если брат не хочет продать свои работы, то он предлагает устроить выставку Филонова в Париже и закончил свое письмо фразой: «Ваши условия будут моими»[254]. Брат не согласился, считая, что его работы должны быть сначала показаны в Советском Союзе. Письмо Ван-Ойена не сохранилось, но выдержки из него приведены в вечернем выпуске «Красной газеты» за номером 278 от 25 ноября 1930 года, в связи с кампанией за открытие выставки в Русском музее[255]. Я долго искала газету, чтобы вписать в оставленное мною место в записях для номера газеты, и найдя ее, узнала, что также брат оставил без ответа обращение к нему из Нью-Йорка, в котором говорится, что некий Христиан Бейнтон обратился с просьбой к своему правительству о возбуждении перед правительством СССР ходатайства об устройстве в Америке выставки работ Филонова.

Брат уничтожал очень много своих работ. Пересматривая их, он что-то отбирал и «доводил» (его выражение — «довести»), а что-то безжалостно уничтожал, сжигал.

Как подумаешь, сколько хороших картин было уничтожено, — становится жутко. Никакие уговоры, убеждения на него не действовали.

Работая, он выделял какой-то кусок и начинал писать со всей силой, с максимальным напряжением. Доведя этот кусок до такой степени сделанности, которая удовлетворяла его, он с подъемом начинал писать всю картину, доводя ее до степени «сделанности» первого куска.

Как-то в разговоре кто-то из его учеников сказал мне, что брат начинал рисовать с левого нижнего угла.

Не думаю, чтобы это было так, и вот почему. Среди его работ есть несколько неоконченных, где нижний левый угол — свободен.

Глаза его никогда не отдыхали. Если он не работал (его рабочий день был восемнадцать часов, а переставал он работать, только когда садился поесть), то начинал читать. Очков он не признавал и до самой смерти работал без очков.

Брат мечтал о комнате, свет в которую шел бы со всех сторон. Мечтал о комнате! Никогда я не слышала от него слово «мастерская». Работая, он слушал радио, любил, когда по его просьбе Екатерина Александровна читала ему вслух. Она читала все, что выходило нового, газеты. Хорошо зная английский язык, читала ему английские журналы, книги.

Брат никогда не отдыхал, я не знаю, а вернее, я точно знаю, никаких домов отдыха, никаких дач, никаких поездок за город не признавал. За городом он бывал только в тех редких случаях, когда жена его получала путевку в дом отдыха, тогда он навещал ее, и они гуляли в парке, так как обыкновенно жила она в Доме ветеранов революции в Пушкине.

Жену свою брат очень любил. Он называл ее «Дочка», а не по имени. Однажды мы, муж, сестра и я, возвращались после его доклада в Доме художника домой и в трамвае услыхали такой разговор: один из обсуждавших выступление брата вдруг спросил, женат ли Филонов. И получил ответ: «Не знаю, женат ли Филонов, но дочка у него есть». Кто-то из них сказал: «Здорово он говорит!», а другой в ответ: «А еще лучше ругается!»

Из дневника жены брата. 1924 год. Зашла, у него был Левдиков. Разговор был о воле личности. Он опять высказал свой взгляд, что волею и упорством человек может достичь всего, что из всякого он сделает такого же мастера, как он сам. Он не признает, что существует талант, гений, но что человек упорством достигает всего. Затем мы провели хороший вечер. Настроение было крайне приподнятое и много хорошего сказал он мне, и что он придумал, чтобы нам не ссориться, и какую картину он хочет, чтобы я нарисовала, и что я начинаю рассуждать, как филоновская дочка, и чтобы я дала слово, что мы никогда не оставим друг друга и т. п. Словом один из незабываемых дней.

Возможно, брат прожил бы дольше, если бы во время войны и блокады не отрывал от своего голодного пайка какую-то часть, чтобы принести ей кусочек булки или печенья! А она была старше его почти на двадцать лет! Умерла Екатерина Александровна через пять месяцев после его смерти. <…>

Брат очень много времени отдавал ученикам. Ограничивая себя во всем, чтобы иметь больше времени для работы, не беря поэтому заказов, голодая, не имея теплого пальто, сам чинил свои ботинки, да всего и не вспомнишь! — для учеников не жалел своего времени. Сколько раз я выслушивала сожаления о том, что брат так много тратил труда и времени на учеников. Он делился с ними всем, что знал сам. Считая, что художник должен быть всесторонне образован, он учил их даже английскому языку.

Ученики приезжали к нему из Сибири, Баку, Москвы и других городов. Один ученик, приехав к нему из Сибири «зайцем», ночевал под мостом.

Часто слышала я от брата: «Дал ему постановку». Легко сказать «дать постановку», а на самом деле он проработал с кем-то, кого, быть может, и не увидит больше, часов шесть-восемь, да не всегда было возможно уложиться в это время. Иногда он даже фамилии не спрашивал.

Делал он это, я думаю, надеясь, что тот, с кем он работает сейчас, в свою очередь, передаст кому-то, что сам узнал.

Помню, среди его учеников была американка[256]. Как попала она к брату — не знаю. Я ее не видела, не встречалась с нею. Занималась она с братом два раза в день. Ек[атерина] Александровна] была очень недовольна, что брат тратит так много сил на эти уроки. Как долго это продолжалось, тоже не знаю. Ученица очень хотела продлить занятия, но ее родители не разрешили, настояли на ее возвращении.

В день отъезда она была у брата, он поехал проводить ее. И уже в трамвае она сказала, что оставила ему пакет и в нем лежат деньги — ее благодарность за уроки. Брат, не ожидая остановки, соскочил с трамвая и не поспешил, а кинулся домой, чтобы успеть до ее отъезда вернуть «пакет». Он успел, вернул. Что было в пакете, осталось неизвестным (о чем Ек[атерина] Ал[ександровна] и я пожалели — нас интересовало, как она оценила его труд). Занимаясь с ученицей так долго и упорно, он был уверен, что она передаст там, у себя, все, что узнала.

Было ли это так — кто знает. Фамилия ее мне не известна.

Часто мне приходилось слышать сожаления о том, что он так много сил и времени отдавал педагогике. Но кто знал, что война и раскол в коллективе унесут так много его «мастеров». У брата были не ученики, а «изучающие мастера».

Жена народного артиста Ив. Вас. Ершова[257] — С. В. Акимова, большой музыкант, человек большой культуры, профессор консерватории, как-то в разговоре сказала: «Все ученики — предатели»; признание горькое, но в какой-то мере справедливое. А может быть и в большой. Невольно вспомнился раскол, который произошел в коллективе МАИ, организованном братом. Ушли, понятно, наиболее продвинутые ученики. Уйдя от брата, они (не знаю кто) организовали свой коллектив. Но вскоре, как стало известно, он распался. Организаторами раскола называют Гурвича Б. И. и Кибрика. Я настолько не знала ничего о расколе, что предложила Гурвича лектором на выставку в Академгородок.

Как-то во время войны брат сказал мне: «Если пропадут картины, будет ужасно, но еще хуже будет, если пропадут рукописи». Это очень удивило меня, но что-то помешало, разговор остался незаконченным. Видимо, он надеялся, что кто-то по его рукописям продолжит дело его жизни.

Все рукописи его я храню. Оригиналы, по совету Н. П. Акимова[258], который несколько раз был у меня, я сдала в ЦГАЛИ в Москве. Но перед тем, как сдать, я сфотографировала их и сделала микрофильм. Все это я бережно храню.

Кажется, ничто не пропало из его рукописей. Но найдется ли такой человек, который поймет его замыслы правильно и осуществит их? И когда это будет?

В 1929 году, по предложению Русского музея, была организована выставка Филонова[259]. В двух залах были развешены более 300 работ, отражавших весь творческий путь брата. [Предполагаемая выставка привлекла большое внимание художников и общественности. Готовясь к выставке, он проставил все даты, на некоторых работах видны двойные даты. Видимо, эти работы чем-то не удовлетворяли его и он их «доводил».] Полтора года Дирекция не могла решить вопрос, открывать или не открывать выставку.

Были проведены общественные просмотры. И, несмотря на то что высказывались за открытие выставки, — выставка не была открыта. Интересны высказывания приглашенных на просмотр рабочих. Помню два из них. Один сказал: «Да, мне это непонятно, но я хочу понять это. Выставку надо открыть». Другой сказал: «Кто был на германской войне — поймет»[260].

В вечерней «Красной газете» началась кампания за открытие выставки[261]. Очень интересно письмо Бродского, посланное им в редакцию вечерней «Красной газеты»…[262]

Выставка Филонова была сорвана Исаковым, Ивасенко[263], Софроновым[264], Рабиновичем[265] и Андреевым[266] из Пролеткульта[267].

В конце марта 1932 года брату позвонили от председателя Реввоенсовета Трофимова и попросили сейчас же приехать для переговоров[268].

Из дневника жены брата: В небольшой комнате сидели: «Трофимов, Бродский[269], Гурвич (бывший ученик П[авла] Н[иколаевича]), председатель Горкома и еще какой-то человек. Лицо Трофимова понравилось П[авлу] Н[иколаевичу]: мягкое, с хорошей улыбкой, и выдержанный. Комната была набита художниками. Т[рофимов] и Б[родский] тут же за столом обедали, как только они кончили, тут же попросили Филонова. Бродский представил: Филонов — Трофимов. Т[рофимо]в сказал: „Во-первых, я рад с вами познакомиться, во-вторых, мы рады, что вы согласились с нами работать, а в-третьих, что вы выбрали Днепрострой. Вы были, верно, на моем докладе и знаете наш план“. П[авел] Николаевич] сказал, что о собрании он не знал, с планом не знаком, а на Днепрострой и не думал ехать. Тут Т[рофимов] стал убеждать именно поехать на Днепрострой. „У меня нет экономической базы, на поездки много времени уйдет“, „Тогда предложите свою тему“. П[авел] Николаевич] настаивал, чтобы они дали тему, а Т[рофимо]в настаивал, чтобы П[авел] Николаевич] ее выбрал. Разошлись на том, что П.Н. подумает и завтра 25-го даст ответ».

25-го [марта]. П[авел] Николаевич] отправился в Реввоенсовет. Возвратился в 10 часов. <…> с Трофимовым, в присутствии Бродского (который, по-моему, держал себя не как джентльмен), у П[авла] Николаевича] произошел крупный разговор. В результате П[авел] Николаевич] заказа не получил.

2-ое апреля. Вечером встретила Суворова на улице. Говорил, что работает над своим заказом для РВС. И сказал: «Жаль, что П[авел] Николаевич] отказался. Он иначе поступить не мог. Вы знаете, что он бескорыстен. Он предлагал Трофимову сделать картину даром или же получить высшую ставку».

«Как только ушел П[авел] Николаевич], ко мне подошли Бродский и Б. Гурвич (это говорит Суворов, бывший ученик брата). Бродский недоумевал, что П[авел] Николаевич] так опрометчиво поступил, предсказывал большие неприятности и что последствия скажутся лет на пять. „Мне платят много, так как у меня картина большая. Я знаю, что вся моя картина не стоит маленького кусочка работы Филонова. Но ведь Т[рофимо]в этого не понимает“».

Подошел Трофимов к Суворову (пишет Екатерина Александровна) и спросил, ученик ли он П[авла] Николаевича]; получив утвердительный ответ, он сказал: «Вы его должны знать, чем вы объясняете, что он с нами спорил о расценке?» «Не могу вам объяснить. Он всегда работал с нами даром». «Не можете ли вы повлиять на него, чтобы он переменил свое решение?»

После этого разговора Бродский, Гурвич и Суворов стали обсуждать вопрос, как повлиять на П[авла] Николаевича].

«<…> Вам, если разрешите, скажу несколько слов. Прошло со времени разговора столько дней, вы находите, что для П[авла] Николаевича] создалось нежелательное положение, вы ему сочувствуете, почему же вы тотчас же не передали ему ваш разговор с Б[родским] и Трофимовым]? „Я стеснялся, я боялся, что П[авел] Николаевич] меня не примет“, „Вы могли передать через вашу жену Закликовскую, которая теперь с ним работает“.

Говорили, что они решили выбрать ходатаем Глебова».

А вот записи брата.

25-ое марта. Около 4 ½ пришел в Горком… Т[оварищ] Трофимов предложил мне дать мою тему письменно. Он сказал: «Как же так — вы руководитель идеологической группы ваших товарищей не можете выбрать себе темы». Я ответил: «При той травле, которая на меня организована, было бы промахом выбрать самому тему, когда черносотенец Исаков, царский чиновник, одним росчерком пера хоронит результаты всей моей жизни… Пишет обо мне подлейшую статью, а музей ею торгует, мне, делающему революцию в искусстве, приходится действовать осторожно, как подпольщику».

Я дал ему тему в общем и, по его просьбе, изложил перемену темы письменно.

<…> Когда я прочел договор и увидел, что картина (2 на 1½. — Е.Г.) должна быть кончена к 30 декабря, а плата мне за нее равна 1700 р., я подошел к Трофимову и сказал, что за такую низкую расценку я работать не буду. Он спросил: «Какую же цену вы имеете в виду?» Я спросил: «Сколько получит Исаак Бродский?» — «Бродский работает по особому предложению Реввоенсовета», — ответил т. Трофимов. «Но вот такую же цену требую и я», — и спросил, какова расценка московских «первачей». Т[оварищ] Трофимов ответил: «2–3 тысячи и более, точно не знаю, но выше вашей». — «Ну, вот, вот, а работать эти ставленники буржуазии, поставляющие отбросы Изо на пролетарский рынок, не умеют; помимо того, что 9 месяцев моей работы над вашей картиной будут равны 4–5 годам работы любого другого художника, т. к. я работаю изо дня в день без перерыва и при этом 14–18 часов в день… Я ставлю вопрос принципиально — я революционер в искусстве и заострю его сознательно — тут дело не в деньгах — для Реввоенсовета я готов работать даром, что ему будет нужно, но я пользуюсь правом переговорить, если удастся, с „верхами“ через ваше посредство и обратить их внимание на то, что делается на фронте искусства». — «Смотрите, не пришлось бы раскаяться», — сказал т[оварищ] Трофимов. «Весьма возможно, что я делаю ошибку, но мне нечего терять — при существующих условиях работать невозможно, — если бы не мой железный организм, я давно бы сдох с голода. Я довольно поработал за гроши и даром, больше этого не сделаю». «Все, что я могу ответить, — напишите мотивировку вашего несогласия, и я представлю ее в Москве, уверен, что вам повысят расценку», — ответил т[оварищ] Трофимов, «хотя вы можете рассчитывать на премию помимо 1700 р.». «Это дела не меняет, — ответил я, — но записки никакой я не дам — я доверяю вам, вы правильно передадите и устно то, что я вам сказал», — ответил я.

«Хорошо, вы замечательно осторожны — как разведчик. Ну, так какова ваша последняя цена?» — сказал он. Бродский Исаак все время сидел рядом с ним и спокойно слушал.

«Т. к. Бродский получает свой заказ на особых условиях и у него особые отношения с Реввоенсоветом — я по нему не буду равняться на этот раз, но требую высшую, самую высшую ставку, получаемую кем бы то ни было из остальных, кроме Бродского, — или я работаю даром, ни копейки меньше самой высокой расценки, ни копейкой больше, — ответил я. Т[оварищ] Трофимов обещал передать мои слова, а когда я, простясь с ним, уходил, сказал: „Ждите ругательного письма и отвечайте таким же“. — „Ругательным?“ — спросил я. „Да, ругательным“. — „Ругательным я отвечать не буду — отвечу по существу, — но письма, я уверен, никакого не получу“. — „Нет, получите обязательно“, — сказал он. Я шел домой голодный как на крыльях — чувствовал какую-то особую легкость, бывавшую со мною в минуты смертельной опасности или торжества и уверенности в моем искусстве. Дорогою я решал, правильно ли я сделал, что не равнялся на И. Бродского, и решил в следующий раз, коли придется, брать его расценку или брать выше его, но в данный момент не считать это слабостью или ошибкой, а точным расчетом[270].

18 апреля 1932 года брат получил письмо от Ком[итета] РВС, два экземпляра договора и приписка: „Многоуважаемый т. Филонов.

На заседании комиссии от 14 с [его] м[есяца] вопрос об условии договора с вами пересмотрен, и сумма договора увеличена до 3000 руб. Посылая два экземпляра заготовленного договора при Вашем согласии, прошу оба подписать и возвратить для дальнейшего оформления заказным письмом. Раскрытие темы имеется. Приложение: 2 экз. договора. Ответ[ственный] секретарь партийной] комиссии Виноградская. 15 апр[еля] 1932 г.“[271].

27 апреля брат послал в Москву письмо и оба договора.

18-го мая брат получил от Комиссии РВС письмо, где его просят ускорить ответ. Подписи: Трофимов и Звиноградская.

19 мая брат ответил, что подписал оба договора и выслал их 27-го апреля заказным письмом, что жалеет, что письмо ими не получено.

1-го июня из Москвы от юбилейной комиссии РВС пришло письмо и два новых уже подписанных договора, извещение, что письмо брата с первыми, подписанными договорами пропало, и отношение в кооператив ИЗО о выдаче брату аванса и просьба подписать договоры и выслать их в Москву.

5-го июня брат послал письмо, где он пишет, что при всем желании заказ выполнить не может, что остающиеся сроки сдачи проекта и картины при его многодельной работе малы… „Возвращаю Вам оба экземпляра договора и Ваше распоряжение в кооператив ИЗО, аванса по которому я, разумеется, не брал. Филонов“.

20-го июня брат получил из Москвы письмо от Комиссии РВС по организации Юбилейной выставки за подписью Трофимова и Звиноградской. Они пишут, что письмо получили, находят мотивы отказа несущественными, просят все же взяться за картину, пишут, что 22-го июня брат может переговорить лично в Ленинграде в Доме Красной Армии и Флота.

Дальнейших записей я не нашла, не знаю, был ли разговор. Но картин для РВС я не видела.

В конце февраля 1934 года мой муж предложил брату написать на огромном деревянном диске под маятником Фуко в Исаакиевском соборе карту Северного полушария (муж был в это время директором Антирелигиозного музея[272] и Дома безбожника). Брат согласился на таких условиях: работать он будет только по ночам вместе с Петей (сын Екатерины Александровны, которого он научил рисовать), так как работы, которые делал брат, чтобы как-то существовать, доставал Петя на свое имя, а работали они вместе, чтобы фамилия брата осталась неизвестной. Глебов согласился и пригласил консультантами профессора Натансона и Прянишникова[273]. Это сильно затормозило работу. Приступили они к делу 7 апреля и закончили 1 августа. Работали сто шестнадцать ночей. Петя не мог выдержать этой нагрузки, и брат давал ему отдыхать каждую пятидневку. В общем, тридцать девять ночей брат работал один. Работать приходилось на коленях, лежа на боку, и часто от усталости он засыпал на какое-то мгновение, но вполне достаточное, чтобы упавшая голова или выпавшая из руки кисть испортила свеженаписанный кусок. Иногда стук выпавшей из рук кисти приводил его в сознание.

То, что они заработали, брат поделил поровну. Из полученных денег он отдал свой долг Екатерине Александровне и по ее настоянию купил себе костюм — первый костюм! Но видела я брата в этом костюме один раз, когда он, мертвый, среди картин, лежал девять дней в своей комнате.

Из дневника брата. 4 января 1934 года. Сегодня приходили Миша и Терентьев. Они принесли нашу „Калевалу“. Уже несколько дней, оказывается, как она вышла и продается; так как я ждал не только ее выхода, но и любой провокации, вплоть до отвода ее в целом и изъятия, я удивился, что не очень-то обрадовался ее выходу. Чудо, что при такой озверелой травле на нашу школу эта книга все же вышла.

Думаю, если не издохну, и все наше дело „выйдет“, еще при моей жизни»[274].

Увы, сейчас 1972 год, а он все так же, как и его дело, забыт. Если бы не выставки в Академгородке в Новосибирске, в Москве, в клубе им. Курчатова и вечера в ЛОСХе, кто и где бы его видел? Мало кто знает, что у Филонова есть сестра, а у сестры его работы.

Видимо, и я не дождусь лучших времен для брата. <…>

Из дневника Е. А. Серебряковой. 5 декабря 1924 г. «Сегодня обещал зайти и не зашел. Страстно рисует голову: эта уже третья картина в том же росте. Мне жутко на них смотреть».

Очень интересная запись. Среди картин брата есть три картины (масло на бумаге), размером <…>, на них изображен один и тот же человек. На первой он молодой, на второй старше, на третьей еще старше.

Даты написания картин нет, видимо Ек[атерина] Александровна] говорит именно об этих работах.

Продолжение записи Ек[атерины Ал[ександровны] от 5 декабря 1924 г.

«В прошлом (23 г.) несколько месяцев подряд рисовал, что назыв[ает] графикой, а он назыв[ал] их картинами (2 строчки зачеркнуты). Я их не понимаю, но работа, сделанность необычайная».

Опять интересная запись. У брата есть серия работ, содержание их разное, но все они сделаны на желтоватой негладкой бумаге карандашом и чернилами.

25 августа 1925 года: На вокзале меня встретил Петя, Павел Николаевич остался дома… «Знаешь, мама, у него за твое отсутствие такая грязь и беспорядок, что просто ужас». Придя домой, я ему крикнула. Он выглянул в окно и побежал нас встречать. Зашел к нам. Скоро вспомнил, что дверь не закрыта. «Пойду закрою на ключ». А Петя говорит: «Пойди, мама, посмотри его комнату». Иду. Я не узнала его комнаты и пришла в дикий восторг: выбеленная, старых, грязных обоев нет, окна блестят, пол чистый-чистый. Все лишнее выброшено, картины на светлых обоях кажутся обновленными, воздух чистый и вся комната праздничная. Я П[авла] Н[иколаевича] в лоб поцеловала. Больше недели возился, он ничего не может делать наполовину… так чисто, так опрятно, хоть операции делай… Павел Николаевич очень доволен моим приездом, оживился. Эти дни свободное время проводим вместе. У него так хорошо, приветливо. Хочет взяться и за мою комнату.

Из дневника Е. А. Серебряковой. 1928 год[275]. Вчера поздно вечером пришел от имени Баскакова Лукстынь, с предложением П[авлу] Н[иколаевичу] взять на себя декорировать театр в особняке Шувалова, куда переезжает Дом печати[276]. П[авел] Николаевич] согласился. «Это дело пролетарское, Дом печати дело наше, печать, так сказать, 7 или 10 держава…» Лукстынь просил П[авла] Николаевича] поговорить с Баскаковым] по телефону, так как он с волнением ждет ответа. <…>

Вечером его сестра Д[уня] пришла и принесла ему немного денег… П[авел] Н[иколаевич] от денег отказывался, но ему объяснили, что это в долг и после он отдаст.

П[авел] Николаевич] просит меня никогда не говорить Дуне, что ему плохо. «Спросит — скажите: хорошо». До поры до времени исполняю его просьбу, но когда уже невмоготу и у меня нечего одолжить, я при случае, на ее вопрос «как живет брат?» — отвечаю: «да так, по-прежнему» или «хорошего мало». Она сейчас же чувствует, притащит каких-либо продуктов и немного денег в долг. Он ее очень любит, больше других сестер. Он считает, что ее нужно поддержать, п[отому] ч[то] она дело делает, готовится к роли певицы. Раза три-четыре уже выступала и удачно…[277]

П[авел] Н[иколаевич] не унывает, он непоколебимо верит, что что-либо и подвернется.

14 декабря (1926) 1928 года[278]. Предложение П[авел] Н[иколаевич] принял всецело, а также план театра, приготовленный Гурвичем, кое-что П[авел] Н[иколаевич] там изменил. Только 3-го дня стали там работать — готовить холсты. П[авел] Н[иколаевич] с утра уходит уже третий день. Целый день ничего не ест. Ученики в 2 смены уходят обедать. П[авел] Н[иколаевич] разводит и краски и клей. Ученики ведь еще не так опытны. Боюсь, что он там будет все время с ними проводить, а по ночам свои работы делать. Он окончательно истощится. Он предложил своих учеников (для оформления Д[ома] п[ечати] брат предложил своих учеников. — Е.Г.), а сам отказался. Когда ученики узнали, что он денег не возьмет, то они заявили, что тогда они отказываются работать. Но Павел Николаевич их убедил. Они получат по 50 рублей на человека и даровой завтрак.

За время работы коллектива по оформлению Дома печати брат постоянно находился там, руководил работами, помогал не только словом, но и делом. На многих работах можно видеть куски, сделанные его рукою. Оформляя, работая, они в то же время и учились. Но так как свою работу, которую вел дома, он не хотел оставлять, то, приходя домой поздно вечером, а то и ночью, — садился работать, отрывая для этого время, положенное для сна. Сроки были очень жесткие, размах работы большой, некоторые работы были по два и три метра! Многие ученики оставались в Доме печати ночевать.

Утомление брата было невероятно. Его поддерживало только то, что он дал нам честное слово приходить обедать, и мы старались «питать» его, пользуясь этим редким случаем. Жили мы буквально в пяти минутах ходьбы от Дома печати. Работали они там, если не ошибаюсь, около трех месяцев.

Однажды, придя, хотя это не то слово, обедать, он сел за стол и когда ел «второе», голова его упала прямо в тарелку!

До такой степени он был утомлен, обессилен!

Сидел он за столом во время еды не совсем обычно. Левой рукой, которая локтем упиралась в колено, он поддерживал голову, а правой ел, вяло, через силу, несмотря на то, что сестра и я старалась накормить повкуснее, попитательнее.

И Екат[ерина] Алекс[андровна] и мы очень боялись за него, не могли дождаться, когда же кончится это «самоистязание». Но, к нашему горю, а к радости брата и коллектива, — им продлили срок сдачи работ.

Из дневника Е. А. Серебряковой. 2 октября 1927 года. Чем все это кончится? Сегодня на Морской[279] Павел Николаевич с учениками развешивал картины[280]. На дворе холодно, вьюга, ветер, а он в тонюсеньком пальтишке до колен и в заплатанных нитяных брюках… Так вот он пришел домой холодный. Меня не было дома. Зашла к нему, а он лежит по голову укрытый. А комната у него нетопленая. И так он долго пролежал. Я к нему несколько раз забегала, предлагала зайти ко мне согреться. Говорил, что хочет сегодня посидеть у себя. Часов в одиннадцать пришел, посидел минут сорок, очень мало говорил, выпил стакан чаю, а от хлеба отказался. Между прочим сказал, когда я заметила, что вы совсем замерзли там, развешивая картины: «Мне ничего — выпил чаю, съел ситного и хорошо».

У него всего тридцать копеек. Продал свои суконные брюки, топор, пилу. Избавился от всего, что куплено не на его трудовые деньги, взятые у сестры в долг. Книги, подаренные ему Ольгой (О. К. Матюшиной. — Л.П.) или приобретенные, он все подарил сестре своей Кате. Он уверен, что когда у него не останется ни одной ниточки из старого, то все будет приобретаться на личные средства и что так или иначе, а средства эти у него появятся. Сестра Дуня в счет будущего давала ему ежемесячно по двадцать рублей, уже два месяца ему не дает, потому что ее муж без места. У меня он, кроме чая и хлеба, и то не всегда хлеб ест, ничего не хочет есть, кроме как в торжественных случаях, на именинах или при знакомстве с невестой Пети или на вечеринке по случаю женитьбы.

<…> Предложили ему читать лекции учителям рисования. 31-го был первый урок. Будут они два раза в месяц, ГУБОНО платить будет по 6 рублей в час или за урок. И когда я высказала сожаление, так как надеялась, что будет по два раза в неделю, он рассердился, что я подхожу с этой точки зрения к вопросу, и до этого как пошел, он мне сказал, что если надо, то он будет по 6 часов с ними работать, не считаясь с платой. Чем все это окончится? Зима, холодно, голодно. Что он придумает?! Можно надеяться только на чудо.

Я не могу понять. Мы с ним дружны, а помочь ему никак не могу. У сестры возьмет, а у меня не возьмет. И чем больше меня любит, тем упорнее отказывается. Раньше, бывало, иногда ел у меня. А теперь никак не могу заставить. Как только предложу — рассердится и грозит уйти и больше не приходить или же сразу убежит. Из-за еды поссорились 28 сентября, в день моего отъезда в Москву. Он ушел из дома и со мной не попрощался. Оказывается, он несколько часов бродил расстроенный по городу. Он считает провокацией с моей стороны, если я предложу ему поесть. Снова предстоят тяжелые дни. У него последние тридцать копеек. У сестры он редко бывает, а то иногда закусит.

Был здесь во время 15-й конференции Луначарский. Видел в Доме печати картины учеников Павла Николаевича. Они ему чрезвычайно понравились.

6 ноября 1927 года. Сегодня открылась на улице Герцена, 38 Юбилейная выставка изобразительного искусства. Видела ее мимоходом, т. к. торопилась убедиться: сняли портрет Ленина по приказу Эссена, писанный Лукстынем (школа Филонова) и купленный Домом печати. Дело в том, что картины учеников Филонова жюри выставки приняло заочно, зная картины по вы[став]ке Дома печати, тогда меньшинство жюри решило после постановления этого посмотреть картины, хотя они им уже знакомы. Явились в Д[ом] п[ечати] с этой целью Наумов, Рылов и Манизер или Неймарк. Картины им очень понравились, о чем они и заявили. Но в это время пришел из Пролеткульта художник Андреев, о чем-то с каждым из них пошептался, после чего они сказали, что всех вещей они пропустить не могут, и часть вещей предложили отвести и принялись писать об этом протокол. А Гурвич при других учениках П[авла] Н[иколаевича] напомнил, что незадолго они приняли все вещи годными. Они сконфузились и решили принять все вещи, что и запротоколили[281].

Позже пришел П[авел] Н[иколаевич] и встретился с Баскаковым[282] и Верхотурским[283]. В[ерхотур]ский выразил желание познакомиться с П[авлом] Н[иколаевичем], сказал, что слышал от Луначарского о работах учеников, которые Луначарский расхваливал и говорил, что эти работы, как и большевизм, пугают некоторых и что европейцы будут приезжать знакомиться с ними.

Июнь — июль 1928 (?)… Мы с П[авлом] Н[иколаевичем] с 18-го не видимся, он на меня рассердился, что хлеб лежал под зеленью, что «так можно столбняк получить». Я и не подумала об этом, правда, и овощи положила на его и мой хлеб. Он ушел, не зайдя ко мне. Куда бы мы ни уходили, мы друг к другу заходим. Вечером возвратился и тоже не зашел. И с тех пор мы не видимся. Вчера встретились в коридоре, поздоровался, я ему ответила. Должна сказать, что замечание сделал спокойно. Он очень опрятный. Сколько бы раз не вышел из своей комнаты, он, возвратясь, моет руки. Никогда не ест, не мывши рук. Недоволен, если я стакан трону и ложечку.

23 марта 37 года. Пять часов. Плохо глядит Паня, цвет землистый, ест мало. Порою мне кажется, что он отвык сразу съесть побольше. Хозяйство много берет. Каждое утро обязательно моет пол — сколько ведер воды перетащит за день. Ведь я не могу.

<…> Поражает его энергия и бодрость, вера его в успех, убежденность, что еще год-два-три-четыре, его мировоззрение, его методы восторжествуют и шарлатанство в искусстве изживет, что командные места будут в руках честных людей.

<…> Филонова спасает его сон. Не успеет положить голову на подушку, как спит непробудным сном, что не мешает ему быть чутким и отзываться на зов или стук.

25 июня 1937 года. Вчера меня вид Пани расстроил: бледный, бледный, как будто бескровный, глаза усталые, худой, а настроение бодрое — шутит, смеется, рад свиданию. Что мне с ним делать?! Больно экономничает. Его еда — чай и хлеб. Сколько я ни говорю: «Паня, сколько ты должен, но еще несколько лишних: ведь ты работу получишь и, как всегда, накопится и ты возвратишь. Что я буду делать, если ты разболеешься? Ведь всему есть границы, и твоему организму. Ты не выходишь, все в комнате сидишь без движения (у окна на воздухе)». Дорогой, он так верит в свои силы, в свою выносливость. А мне так страшно…

16 октября 1937 года. Накануне 14-го были Маня и Дунюшка. Рассказали, что отец и сын Градские вместе с Евдокией Николаевной решили организовать новый номер, а именно, они как гитаристы будут выступать совместно. Их слышал организатор концертов и еще несколько человек. Он, как и они, очарованы ее голосом и вообще находят, что номер будет иметь большой успех. Мы с Ланей не слушали ее уже несколько лет. 14-го, как условились, мы с Паней поехали к ним к двум часам.

Градскому лет 40–42, сыну 19.

Пела Дунюшка «Муки любви», «Серенаду» Шаминад, «Сердце-игрушка», «Нинеллу», «Лолиту», «О, не целуй меня», «Я знал ее милым ребенком», «Где судьба», «Шарманщика» Шуберта… Мы с Паней были поражены красотой, силой, диапазоном и выразительностью ее голоса. Ансамбль выходит как нечто цельное, слившееся в одно. Когда она запела «Где судьба», то мне показалось, что слышу Галли Курчи[284], но в более ярких и живых тонах, так как Галли Курчи я знаю по радио. Мы с Паней записывали свои впечатления и оставили их Дунюшке.

26 октября [1937 года]. На днях тройка опять для просмотра выступала в ГОМЕЦе и имела большой успех. Тут был импресарио и предложил им ехать в Вологду. Но представитель ГОМЕЦа решил оставить этот номер для Ленинграда.

Мария слышала, как один тенор, известный певец, говорил соседу: «Она будет дурой, если не поедет в Москву, там она сделает карьеру».

Даты нет. Паня рисует голову рабочего — масло на холсте. Я подошла и поцеловала его в голову. Он засмеялся и сказал: «Вот за что теперь целуют женщины».

Июль 32 г. Изумительный организм — он сильнее Пети, который хорошо питается. Паня никогда не простужается, только зимой покашливает, он никогда достаточно тепло не одет. Всегда бодр, никогда не отдыхает. Без меня во время еды читает. Малоразговорчив, а с учениками без перерыва говорит 3–4 и больше часов и все об искусстве. Некоторым трудно дается охватить его мысли во всю, хотя пересыпает их множеством ярких примеров и сравнений часто остроумных, неожиданных, что сильно оживляет беседу с ним, как бы служит отдыхом от напряженного внимания.

…Недавно пришла родственница Маяковского. Ей заказали наброски художников для Русского музея. Он, конечно, отказался, чтобы его зарисовать.

Сентябрь 1932. <…>Говорили, как устроимся, если придется устраиваться на старом месте. «Если ничего не выйдет, поступлю работать на стройку, 150 р. заработаю. Если мне назначат пенсию, я подачки не возьму, разве как заслуженному художнику. <…> Я заказов брать не могу, я исследователь. Заказ влечет за собою заказ, а мне нужно делать свои вещи. Я не могу пойти по дороге официального искусства. Мне слава не нужна. Моя идеология пробьет себе дорогу. Посмотри „Мастера современной гравюры и графики“, там найдешь под нас! Наши методы сделаются всемирными».

В начале августа 1932 года горком выставил кандидатуру брата в члены правления организующегося Союза художников. 5 или 6 августа Петя Серебряков прочел у сидевшего рядом с ним в трамвае человека, просматривавшего вечерний выпуск «Красной газеты», заметку о художниках, выбранных в состав правления Союза художников. Среди них был Филонов[285].

14 сентября 1932 года приходил делопроизводитель правления Союза художников и передал продовольственную карточку в кооператив «Красная звезда», сказав, что дает мне ее Союз х[удожнико]в, а также, что там постановили ходатайствовать о назначении Филонову персональной пенсии, мотивируя это тем, что «Филонов неприспособлен зарабатывать деньги» (Из дневника брата). Он настойчиво советовал брату посещать собрания правления, но брат сказал, что у него сложные расхождения с ленинградскими художниками и ходить туда он не будет.

В ноябре 1932 года на юбилейной выставке, посвященной пятидесятилетию Октября, были показаны 85 работ брата и 6 работ его учеников.

Кто мог тогда подумать, что это будет последний его показ советскому зрителю?

Привожу записи из дневника брата.

1 ноября 1932 года. Сегодня по приглашению тов. Аникиевой пришел в Русский музей, чтобы окончательно выяснить вопрос о моей комнате. Аникиева сказала, что вопрос этот должен решить Игорь Грабарь. <…> Я ответил, что мне неинтересно говорить об этом с Грабарем, прося ее справиться у него о комнате и дать мне ответ. Она ушла и, вернувшись, сказала, что Грабарь зовет меня к себе. Аникиева привела меня в комнату, где уже висели вещи Кончаловского; Пунин встретил меня и познакомил с Грабарем.

Грабарь сказал: «Право, не знаю, как с вами поступить. Видите, какая суматоха. Группировки оспаривают места друг у друга. Некоторые художники добровольно делают харакири, сокращают число своих работ. Вы слишком индивидуальны, вас ни с кем нельзя повесить рядом. Как тут быть?» Я ответил: «Я скажу вам со свойственной мне прямотой, что можно, конечно, не вламываться в ваш план развески вещей и считаться с группировками и втиснуть мои работы в любое оставшееся место, но можно посмотреть на дело иначе: мои вещи являются самым интересным моментом во всем мировом искусстве и им надо дать место в первую очередь, прежде всего, тем более, что моя выставка была сорвана».

«Разве она не состоялась? — сказал Грабарь. — Я сам видел ее».

Пунин вмешался: «Да, выставка была сорвана — это была скандальная история. Наш музей в долгу перед Филоновым. Нам непременно надо предоставить ему комнату».

Мы порешили, что через день или два мне будет дана комната.

4 ноября. Начал расстановку работ в отведенной мне комнате. Комната рядом отведена под гипсовую архитектуру Малевича.

[5 ноября] <…> Все эти дни я развешивал вещи. [Мне удалось взять у Грабаря разрешение поместить в своей комнате работы Миши, Порет и Глебовой, отведенные жюри или не представленные жюри]. Дело шло гладко, но меня все время не оставляла мысль, что плакат-лубок для экспорта «Ленин» будет отведен. Выставку просмотрели: Политконтроль ГПУ, члены Обкома и Исполкома.

12[ноября]. Вечером, когда я окончательно приводил в порядок свои развешенные вещи, несколько человек вместе с Добычиной прошли в смежную комнату акварели и рисунков. Там завязался оживленный разговор. Проходя к ним, ко мне подошел Грабарь и сказал: «Закупочная комиссия сегодня наметила к покупке ваши вещи, но Малевич сказал, что вы их не продаете. Правда ли это?»

Я сказал, что, действительно, не продаю своих вещей.

<…> Когда они (члены комиссии. — Л.П.) ушли, ко мне подошел Малевич и сказал, что утром, когда эти люди — покупочная комиссия — осматривали мои работы, кто-то из них сказал: «Сколько же надо отдать Филонову за такую картину, коли мы ее приобретем — воображаю». Малевич вмешался и сказал: «Не беспокойтесь, сколько за нее придется отвалить. Может быть, и ничего — Филонов своих работ не продает». <…> Я в последний раз посмотрел на свои вещи и ушел, довольный, что все мои 85 вещей и 6 работ товарищей[286] прошли все проволочные заграждения. Прошел и плакат-лубок «Ленин». Все это время я думал: не снять ли мне все свои вещи, если будет отведен «Ленин» или «Красный путиловец», в знак протеста, или примириться и не делать этого, не сыграть в руку тем, кто желает, чтобы ни одной моей вещи не было на выставке.

Малевич не имел права говорить комиссии, наметившей мою вещь для Третьяковской галереи, что я не продаю своих работ. Его никто не уполномочил. Он действовал со слухов, с разговоров о том, что я не продаю своих вещей, и мог ошибиться, но, очевидно, не остановился перед этим. <…> Вещей своих я действительно не продаю[287].

Я в последний раз посмотрел на свои вещи и ушел довольный, что все мои 85 вещей и 6 работ товарищей прошли все проволочные заграждения. Прошел и плакат-лубок «Ленин». Все это время я думал: не снять ли мне все вещи, если будет отведен «Ленин» или «Красный путиловец» в знак протеста, или примириться и не делать этого, не сыграть на руку тем, кто желает, чтобы ни одной моей вещи не было на выставке.

Брат почему-то редко ставил даты на своих работах, никогда их не подписывал, очень редко давал названия.

То, что он не подписывал своих работ, по-моему, хорошо. Мне лично очень мешает смотреть и видеть подпись на картине. То, что он редко давал названия работам, — мне тоже понятно; видимо, он хотел, чтобы его картины сами что-то говорили людям, чтобы смотрящий сам называл их так или иначе. Но то, что он не ставил даты, — очень плохо. Это, несомненно, затруднит тех, кто будет изучать его творчество. Время написания будут указывать предположительно. А будет ли это правильно? Но, может, это и не существенно…

У брата есть работа, которая в каталоге значится как «Первая симфония Шостаковича». Внизу картины, на поле, рукою брата написано «Без названия». Даты нет. Не было ее и в каталоге. Но несколько лет тому назад появилась дата — 1935 год. И вот почему. На том же поле, где написано «1-я симфония Ш[остакови]ча», имеются какие-то цифры. Профессор-физик Я. А. Смородинский, увидав их, сказал, что он по этим записям установит дату написания картины. Действительно, вскоре он написал мне из Москвы, что записи точные — это было полное лунное затмение в 1935 году.

Я. А. Смородинский был инициатором показа работ брата в Москве. Все даты в каталоге я проставила, имея в руках список работ брата, который он готовил для выставки в Русском музее. Список этот, сделанный его рукой, вместе с его статьями, микрофильмом, хранится в Москве, в ЦГАЛИ.

В каталоге очень много работ без названия, «б. н.», поэтому я в скобках помещаю свое название, помогающее мне лучше ориентироваться в этих «б. н.», так как их — сто пятьдесят девять работ.

В марте 1934 года к брату несколько раз приходили из горкома художников. Для ходатайства о назначении персональной пенсии требовалось ответить на вопросы — какова инвалидность, какой заработок, сколько иждивенцев… Брат просил передать, что отвечать на вопросы не будет, так как дело о пенсии поставлено неправильно. Оно должно идти не в плоскости вспомоществования, а за заслуги в области искусства. Вскоре стало известно, что горком согласился с этой принципиальной установкой. Но к брату продолжали приходить из областного Сорабиса и из секции ИЗО горкома, просили ответить на вопросы (Когда родился? Сколько зарабатывает?).

Из дневника брата. 28 [марта 1934 г.]. Сегодня часов в 7 вечера, совершенно неожиданно, ко мне пришли Массорин[288] из областного Сорабиса и Сильверстов, председатель секции Изо горкома. Оба — партийцы. Они сказали мне, что <…> им необходимо надо получить от меня ответ на некоторые вопросы, для того, чтобы продвинуть их ходатайство о назначении мне пенсии. <…> Я сказал им, что отвечать на эти вопросы не буду. «Самое лучшее, что вы для меня можете сделать, — это передать тем, кто вас прислал, что прошу, чтобы ходатайство о моей пенсии было совершенно прекращено». Я сказал им: «Я решил отказаться начиная с апреля от пайка, но т. к. узнал, что после доклада Ширяева в горкоме о его визите ко мне горком все же постановил ходатайствовать о моей пенсии, я, чтобы не компрометировать горком, изменил свое решение и взял паек на квартал — апрель, май, июнь, но теперь я ставлю вас в известность, что начиная с апреля я откажусь от пайка, т. к. при создавшемся отношении ко мне, при той травле, что ведется на мое искусство, я должен занять твердую и определенную позицию».

Уходя, они спросили меня: много ли и как я зарабатываю. Я ответил, что зарабатываю мало на случайной мелкой работе, начиная малярной и кончая малярной[289].

29 сент[ября 1934 г.]. Утром женщина-рассыльный из Союза принесла мне письмо. В ее же присутствии я вскрыл конверт — там были пропуски на паек продуктовый и промтоварный и какая-то печатная приписка. Не читая приписки, я вернул женщине все это назад и сказал, что пайка не возьму — отказался несколько месяцев назад, о чем Союз знает. Она, недоумевая, говорила: «Как же можно отказываться, ведь это паек»[290].

15-ое [октября 1934 г.]. Днем комендант нашего дома Уткин сказал мне, что умер один из жильцов. Я спросил: «Кто умер?» Он сказал, что умер Матюшин. Матюшина я знал с 1910–11 гг. Сперва мы были с ним товарищами по искусству, потом он, войдя в блок с академической профессурой[291], стал моим врагом по искусству[292].

Никогда не видела брата небритым (не брился только, когда болел). Болел он редко, врача не вызывали — он не хотел; лекарства, которые предлагала ему Екатерина Александровна, не принимал. Он садился в кресло, единственное в их хозяйстве, дремал, засыпал, иногда просил крепкого чаю и так постепенно поправлялся.

У брата был ученик В. Купцов, работ его я не видела, но его помню очень хорошо. Невысокого роста, худенький, светловолосый, бледный, в старой солдатской шинели. Помню его выступления — смелые, очень неумелые, часто вызывавшие смех аудитории. Отец, брат и сестра Купцова были алкоголики, пил и он. Как долго он учился у брата, когда ушел от него, не знаю. Брат его как художника ставил высоко, любил как человека, и после ухода Купцова брат очень хорошо относился к нему. Купцов бывал у брата, советовался с ним, показывал свои работы.

Так продолжалось до 24 октября 1935 года.

В этот день брата позвали к телефону и его бывший ученик Б. Гурвич, не называясь, спросил его: «Знаете ли вы, что Купцов покончил с собой?»[293]

Брат пишет: «Все мое существо не верит этому известию, посмотрим, жив ли мой верный товарищ».

На следующий день брат пошел на квартиру Купцова. На двери его комнаты висел замок. Узнав, что его увезли в больницу, брат пошел туда. «В Александровской б[ольни]це, куда я шел, думая, что К[упцов] все же остался жив, что его удалось спасти, что может быть я встречу его как всегда, веселого, со сверкающими глазами, — мне сказали, что труп Купцова в покойницкой, что в больницу его привезли уже мертвым. Было около одиннадцати часов двадцати минут, в покойницкую еще не пускали. <…> По моей настойчивой просьбе <…> прозектор разрешил мне войти. Он приподнял простыни с двух трупов — третий был труп Купцова. Он лежал головой к окну. Безбровые, как казалось, и без ресниц его чудные глаза были слабо прикрыты веками. Тело — истощенное, слабое, плечи угловатые. <…> „Это был замечательный художник, — сказал я. — Один из лучших в Советском Союзе и в Европе. Разрешите, я его поцелую“. Я взял К[упцова]за виски и три раза поцеловал в лоб. <…> (Еще когда я ждал прозектора, я решил, поцелую К[упцова] за себя, за его жену и за мою дочку, — и поцеловал его, как он несколько раз за нашу дружбу в порыве восторга от наших разговоров по искусству или при встрече целовал меня в лоб, а однажды поцеловал и мою дочку. Жаль теперь, что я не поцеловал его могучую, искусную правую руку живописца, как он несколько раз, не стесняясь чьим бы то ни было присутствием, целовал мою руку.) „Все кончено с Купцовым!“ — сказал я жене, когда из покойницкой вернулся домой. Она вскрикнула, бросилась мне на шею и заплакала»[294].

Из дневника брата: 6 марта 1936 года <…> «Сейчас, не имея заработка, я в полном смысле слова, к стыду своему, живу на „иждивении“ дочки. Ем кило или полкило хлеба в день, тарелку или две супа (!!! — Е.Г.) с картошкой. Положение мое становится грозным. Выход один — пойти на любую черную работу для заработка. Но я растягиваю последние гроши, чтобы отдалить этот „выход“, — и работаю весь день, как и всегда, пока сон не выводит меня из строя. Как и всегда, ни одной секунды не провожу без работы, а работы чем дальше, тем больше. Но еды — все меньше и меньше. При моем, в полном смысле слова железном, несокрушимом здоровье я чувствую, однако, как уходит моя прежняя физическая, мускульная сила. Но рабочая энергия, воля к работе, неутолимое желание работать — крепнут.

С того момента, когда (25 октября) я увидел Купцова мертвым, не было ни одного дня, чтобы я [не] вспоминал Купцова. Иногда я думаю с горем о нем и несколько раз в день. Часто, думая о нем, я вспоминаю, как по „Степану Разину“ Чапыгина[295]Стенька терял одного за другим товарищей. Или как тяжело было партии и Сталину потерять Кирова. Таким был Купцов. Его не вырвешь из сердца, из памяти, знаю, никогда»[296].

Несколько раз брат отказывался от пенсии, так как пенсию ему хотели дать по бедности или по инвалидности. О пенсии хлопотали многие писатели, в том числе А. Толстой, других не помню. А так как на таких основаниях он не мог согласиться получать пенсию, то свою исследовательскую работу вел, живя, буквально, впроголодь. Временами покупая вместо кило черного хлеба полкило! А чай, черный хлеб и махорка (он курил трубку) были его основной пищей.

В дневнике брата я нашла такую запись от 12 июня 1932 года: «<…> Решил применить под масляные краски вместо кисти — перо… Никогда не рисую с увлечением, а с холодным расчетом».

5 сентября 1932 года. «Денег у меня совершенно нет, кроме 33 копеек на сберкнижке… Если бы не дочка и Петя, которые без всяких просьб с моей стороны одалживают мне на корм и комнату, — мне пришлось бы пойти чернорабочим на стройку Петроградского Дома культуры или Дома Ленинградского Совета, где требуются рабочие всех сортов. Сам же я не могу купить яблоко за 20 к. моей жене, не говоря уже о чем-то большем, но по моей неизмеримой любви к дочке я расписал ей шелковый шарф и просидел за этой работой полтора месяца (с 16 июля по 20 августа часов по 16 в день)»[297].

В мае 1936 года брат получил извещение о том, что ему надлежит поменять профсоюзную книжку.

При существующем положении дел ему очень не хотелось идти в Союз, но в повестке было сказано — в случае неявки он автоматически исключается из Союза. Посоветовавшись с женой, он решил, что лучше идти и быть исключенным из Союза, чем не ходить и дать возможность говорить по этому поводу, что кому вздумается. И все же он не пошел. Пропустил назначенный срок. Но пришла новая повестка и снова вопрос, что выгоднее в его положении. Решил идти. То, что потом он нам рассказывал, было действительно возмутительно.

Комната, в которой происходил обмен, была переполнена художниками, менявшими свои книжки. Вихров, ведавший этим, по словам брата, был полумальчик, полудевочка с честными глазами. Он сразу обратил внимание на заработок. Брат сказал, что в книжке указан весь его заработок. В[ихров] ответил, что на такой заработок нельзя жить. Брат сказал нам: «Я подумал, что нищий проживает больше, чем я». Вихров вертел книжку, вокруг плотно стояли художники, слушавшие этот разговор. Брат не сказал В[ихрову] — этому, по словам брата, упитанному полуребенку, — в каких условиях приходится жить и работать. Наконец В[ихров] сказал, что взять на учет не может. Брат спросил: «Что же, вы принимаете на учет по экономическим признакам?» И стал объяснять, что он художник-исследователь, а не практик, что искусство для него не средство добывать деньги, что за большим заработком он не гонится, довольствуется малым, отказывается от заказов, чтобы иметь больше времени для исследовательской работы. Если то, что он сказал, для В[ихрова] неубедительно, он может посмотреть его работы. В[ихров] слушал, не перебивая, перелистывая злополучную книжку, потом сказал: «Это болезненное явление, с которым надо бороться».

Мы слушали рассказ брата, не проронив ни слова, удивляясь его выдержке. Но потом он все-таки не сдержался и на слова В[ихрова]: «Что же мне с вами делать?» — посмотрел ему прямо в глаза (честные, как говорит брат) и сказал: «Владимир Ильич говорил: „Формально правильно, а по существу издевательство“ — вот и поступайте, исходя из этих слов, как найдете нужным».

Вихров, отвернувшись, сказал, что разберет это дело и на вопрос брата: «Как разберете?» — довольно грубо сказал: «Найду средство…» Брат ушел, не прощаясь, уверенный, что эту книжку, вдруг ставшую ему родной, он держал в руках последний раз.

Но они встретились еще раз. Вихров был у брата. Интересно, как он собирался. В Горкоме Вихров встретил ученика брата[298] и спросил, что он может сказать о Филонове. Терентьев сказал, что знал. «Правильно, — заметил он, выслушав, — кого бы я ни спрашивал, говорили так же, а спрашивал я многих». И еще спросил, правда ли, что Филонов живет бедно, надо ли ему помочь? Сказал, что хочет сам отнести ему книжку, занести яблоки, устроить брата в дом отдыха. Терентьев, с которым говорил Вихров, сказал: «Странно нести Филонову яблоки». Разговор этот слушал скульптор Гаспарян и тоже вмешался: «Филонову надо снести холст и краски».

И вот 27 ноября, через полгода после первой встречи с братом, Вихров пришел к нему с Гаспаряном и Терентьевым, поздоровался и сказал, что он новый человек, Филонова не знал, послал ему письмо (брат письма не получал и решил, что его исключили из Союза). Вихров передал профсоюзную книжку и предложил помощь горкома — двухнедельный отдых, материал для работы, еще что-то, уже не помню. Брат отказался от всего, кроме путевки, но и ту соглашался взять только в том случае, если ее можно передать жене. Гаспарян очень уговаривал его не отказываться от помощи горкома. Брат объяснил, что у него сложные отношения с горкомом, что ненависть к нему распространяется на тех, кто с ним работает, и, признавая их мастерство, работы им не дают.

В декабре Вихров позвонил по телефону и сказал, что путевка для его жены есть. И брат, и Ек[атерина] Ал[ександровна] очень рады, особенно брат, так как за все время их совместной жизни это была у него первая возможность сделать что-то для Екатерины Александровны.

Из дневника брата. 21 марта 1936 года. Был Миша (Цыбасов. — Л.П.). Завтра в ЛОССХе будет просмотр его «кавказских» работ. Он пришел условиться, как ему держаться на просмотре и что говорить. <…> Т[ак] к[ак] обычно перед просмотром художник дает пояснения своим работам и говорит о методе и принципах работы, я посоветовал Мише сказать только следующее: «Я, товарищи, ничего не буду говорить, пусть мои работы говорят за себя и за меня. Пусть за мастера говорит его работа. Если кто-нибудь предложит мне вопрос, я отвечу». Я посоветовал Мише взять себя в руки, не быть резким или грубым. Быть максимально вежливым, спокойным, тем сильнее бить тех, кто будет нападать. Вещи Миши выверены, три вещи полусырые, остальные более развитые. Вещи на подбор.

23 [марта 1936 г.]. Пришли вечером Миша, Валя[299] и Дормидонтов. Миша рассказал, как шел просмотр. Он действовал согласно нашего договора. Выступая с оценкой работ Миши, Эней сказал, что он, Эней, рад, что Цыбасов ушел от Филонова. Об этом отходе наглядно говорят работы Цыбасова. Правда, не все работы равноценны. Во многих еще видно влияние Филонова, но три работы необычайно жизненны, свежи и живописны, это три по-нашему полусырых вещи, о которых я говорил Мише. В целом, сказал Эней, работы говорят о честном, упорном труде Миши.

<…> С общей оценкой всех этих работ выступал Загоскин. И работы Миши он считает мертвечиной, а Филонова — мертвецом. Филонов губит своих учеников, уйдя от него, они оказываются совершенно бессильными, а работая с ним, также дают дрянь. С Филоновым надо бороться. Это громаднейшее зло, его надо ликвидировать. Также на истребление филоновщины звал аспирант Академии (место для фамилии осталось незаполненным. — Е.Г.). Он считает филоновщину позорным явлением в советском искусстве.

Отрицательно и к Мише, и к нашей школе высказался Горбунов. Чернышев Т. П. до и после просмотра так был заинтересован работами Миши, что подошел к нему знакомиться и жал руку.

Когда все высказались, Миша взял слово для ответа. Он сказал, что он не «бывший филоновец». Он работал, работает и будет работать с Филоновым. Он считает Филонова за крупнейшего из мастеров современности и за честнейшего человека. Он счел бы позором для себя уйти от Филонова. Все выставленные здесь вещи сделаны под руководством Филонова, но никакой «филоновщины» в них нет потому уже, что Филонов никакой «филоновщины» никому не навязывает и не «филоновщине» учит. Он дает высшую школу мастерства, и никто другой ничего подобного не дает и дать не может. «Я не только не думаю уходить от Филонова, но любому и каждому посоветовал бы поучиться у Филонова, узнать, что он говорит».

В это время Эней крикнул с места: «Я не предлагал вам уходить от Филонова. Зачем уходить? Хорошо сделаете, если не уйдете, держитесь его. Это не полицейские меры. Никто вас не заставляет». <…> После просмотра Эней подошел к Мише и начал разговор. <…>

Я сказал Мише, что он держал себя правильно. И что расчет наш был также правильным…[300]

Из дневника Филонова. 25-ое марта [1936 года]. Была сестра Дунюшка, сказала, что в Академии отв[етственный] секретарь] Круглов[301] по какому-то поводу сказал, в присутствии Глебова: «Филоновщину надо истреблять». Глебов ответил: «Не истреблять „филоновщину“ надо, а учиться у Филонова надо. Надо понять, что Филонов говорит».

До этого, когда тот же Круглов нападал почему-то на «филоновщину» и на Филонова, а Глебов стал защищать Филонова, — Круглов возразил: «Ты потому защищаешь Филонова, что он твой родственник». На это Глебов ответил: «У меня нет родственников. У Филонова тоже нет!»[302].

Однажды — это было в феврале 1936 года, — вернувшись с работы, муж сказал мне: «Бродский хочет навестить Павла Николаевича и предлагает ехать к нему вместе».

Так как муж не знал, как отнесется брат к этому визиту, то попросил меня съездить к нему и выяснить это. Сказал — в случае согласия завтра они будут у брата.

Когда я приехала к брату и рассказала, что к нему собирается Бродский, он спросил: «Кто кого звал — Бродский Глебова или Глебов Бродского?» Я ответила, как и было: Бродский Глебова. «Пусть приходит, правильно поступит, но чтобы при этом была и ты», — сказал он.

Встреча брата с Бродским была для меня очень интересна, и я охотно согласилась. Уходя, я оставила брату поесть, чтобы он был в хорошей форме.

На другой день[303], приехав к брату раньше гостей, поздоровавшись, я уселась в «знаменитое кресло», чтобы все видеть и слышать.

Как всегда, у брата было очень холодно, и, как всегда, он был в своих бумажных брюках и вигоневой[304] куртке, потерявших от стирок свой цвет. Бродский был в пестром, довольно светлом сером костюме, в красивом пальто на меху и меховой кепке. Они поздоровались так: «Здравствуйте, Павел Николаевич», «Здравствуйте, товарищ Бродский. Рад вас видеть». Заметив, что Б[родский] снимает пальто, брат сказал: «Не снимайте, замерзнете». Б[родский] все же снял свое пальто и хотел повесить его на мольберт, но, быстро отойдя от него, повесил на гвоздик, вбитый в шкаф. В этот момент ко мне подошел муж, и я не заметила, что заставило Бродского изменить свое намерение. Спросить потом об этом забыла. Брат, видя, что он вешает пальто, сказал: «Ну, какой еще черт увидел бы этот гвоздик!»

Бродский начал рассматривать висевшие на стенах картины. Увидев натюрморт (позднее пропавший), где на простом деревянном столике были написаны корзина с яблоками[305], мандарины, а в левом нижнем углу три яйца, он сел на стул, долго смотрел и сказал: «Кто же из наших академических мастеров так напишет? Они эти яйца полтора года будут писать и так не напишут, а это яблоко — ведь это драгоценный бриллиант!» Брат сказал: «У вас в Академии нет мастеров, а есть художники, и работать они не умеют». Брат показал ему второй натюрморт — «Цветы»[306], написанный карандашом, и подчеркнул его «корявую», грубую «сделанность». И первый и второй натюрморты — мои любимые вещи, и я была необычайно обрадована оценкой Бродского. Правда, второй — «Цветы» — понравился ему как будто меньше, но до чего же он хорош!

Несколько раз во время осмотра Бродский упрекал брата, что он не продает своих работ, и просил «уступить» что-нибудь для его музея: «У вас целая гора работ, а кто их видит? У меня же бывает много людей, бывают комиссары, работы видели бы, ценили»[307]. На одну из его просьб брат сказал, что своих работ не продает, решил отдать все работы народу, государству: «Хочу сделать свой музей». Бродский с улыбкой сказал: «Музея своего вам не сделать! Это вот я сделал свой музей[308]. А если вы сделаете свой музей — я брошу Академию и сам стану его директором». — «А мне лучшего и не надо. Но пусть Глебов будет содиректором или помощником. Вы с вашей силой можете сделать мою выставку за границей. Только чтобы моя дочка и сестра тоже поехали с выставкой. А вы слышали, как сестра поет? У нее мировой голос». — «Ну вот, у брата мировое искусство — в комнате по стенам, где никто не видит, а у сестры мировой голос, а она не поет». — «Запоет, подождите».

Когда Б[родский] спросил у брата вторично: «Как вы живете?», — брат сказал: «Раз вы спрашиваете меня, скажу — плохо, но я не о себе горюю, а о моей Дочке». Б[родский], видя, как живет брат, сказал: «Вам, Павел Николаевич, надо иначе устроиться. У вас будет хорошая квартира». Брат ответил: «Откуда же? Подачек я не возьму, раньше мне нужно политическое признание, а это трудно».

Бродский удивлялся, что картины у брата не застеклены, не хранятся в папках, а лежат навалом на шкафу, и сказал: «Хотите, я завтра пришлю к вам человека, который все это организует?» Брат отказался.

Сколько раз в течение этого вечера Бродский уговаривал брата продать ему что-нибудь такое, в чем был бы весь Филонов. Он сказал, что вчера у него были турецкие художники («Многие бывают у меня!»), они оценили бы. Брат сказал: «Сегодня они бывают у вас, а завтра будут у меня».

У брата есть две работы — «Формула Нарвских ворот» (одна — масло, холст, другая — масло на бумаге)[309]. Когда Б[родский] увидел второй вариант, он как-то обрадованно, как будто брат не знал, что у него два варианта, воскликнул: «Павел Николаевич, ведь у вас две „Формулы Нарвских ворот“, уступите мне одну из них?» Брат, видя настойчивое желание гостя иметь его работу, сказал: «Уступить не могу, но, может быть, напишу для вас повторение». — «А когда?» — с живостью спросил Бродский. — «Этого я не могу вам сказать»…

Да, третьей «Формулы» не появилось.

Все мы очень замерзли, так как просмотр длился около четырех-пяти часов, а брат, хотя и заваривал чай, но на чаепитии не настаивал: к чаю у него было только полкило серого украинского хлеба. Б[родский] спросил: «Это что же — в Ленинграде продается?» Мы засмеялись. Как ни странно, но внимание Бродского задерживалось больше на «формулах», на абстрактных работах. Несколько раз хотел взять работу в руки (когда перешли от картин, висящих на стенах, к работам, лежащим на столе), но брат тотчас же останавливал его — большинство картин маслом написано на бумаге, а потому они очень хрупкие, их легко сломать. На третье или даже на четвертое замечание Бродский сказал: «Павел Николаевич, ведь я тоже художник». — «Да, знаю, но все-таки их не надо трогать». Потом добавил: «Как художника я знаю вас очень давно, вы дали много в те поры, в ваших работах был редкий упор. Еще на выставке ученических работ в Академии, где работ было очень много, я запомнил только ваши рисунки и маленькие наброски». Брат очень хвалил какую-то работу Бродского «Ледорубы на Неве», «упорнейшую по сделанности»[310], Портрет его жены, сидящей у озера[311], хвалил «Коминтерн»[312], но не за рисунок и живопись, а за то, как организована картина. Помню, брат сказал, что «26 комиссаров» Бродского ставит много ниже «Коминтерна»[313]. Тут же он заметил, что есть и пустые, дешевые работы. Например, портрет Бродского с ребенком, где куча плодов и мало смысла[314]. «Вообще вы дали меньше, чем обещали».

Когда Б[родский] уходил, он пригласил всех нас к себе. Брат колебался, но вскоре в газете, уже не помню в какой, появилась статья Б[родского], и брат не пошел[315].

Из дневника П. Н. Филонова. 13-ое марта 1936 года. Была Дуня. Она сказала, что Бродский говорил Глебову, что готов заключить со мною договор, коли я соглашусь написать какое-либо «повторение», какую-либо вещь для его музея. Я ответил ей, что вряд ли теперь, при данных условиях, соглашусь на это[316].

Из дневника П. Н. Филонова. 26-го [февраля] 1927 года[317]. Был Терентьев. У нас с ним было договорено, что он даст на выставку рисунка в горком[318] свои работы. Сегодня он сказал, что все отобранные мною работы приняты. В том числе работы инком (от англ. ink — чернила. — Л.П.). Я предложил ему назвать ее «Школа Филонова» (Низовое Изо). В ней справа нарисован я; передо мною группа ребят. Я говорю — они слушают. Поверху и внизу ребята нашей породы, похожие на голодных кошек и на большевиков-подпольщиков, упорно работают, пишут, рисуют по подвалам и чердакам. Налево вниз жирная, власть и деньги имеющая изо-сволочь пирует. В центре перед мольбертом Терентьев. Принимавшие вещи члены жюри, конечно, знают, что Терентьев — наш работник. На вернисаже эта и другие вещи Терентьева притягивали к себе людей. <…>

Я сказал Терентьеву, что эта работа прошла чудом. Она будет снята, а может быть, ее уже украли. Жаль, что мы не имеем фото с этой чудесной вещи.

27-ое [февраля 1937]. Сегодня снято «Низовое ИЗО».

Петя известил об этом меня и Терентьева. К счастью, вещь не украдена.

7-ое [марта 1937]. Днем была Муза[319]. Она на днях была с отцом на просмотре работ Кибрика в ЛОССХе, на выставке работ Кибрика. Радлов говорил так: «Кибрик работал с Филоновым, учился в „Филоновской академии“, видя, что засел в филоновское болото, Кибрик, к своему счастью, ушел оттуда, порвал с Филоновым. Этим он избежал той мертвечины, которая характерна для работ и учеников „Академии Филонова“».

Выступал затем ряд ораторов, они говорили по этому плану: Кибрик — ученик Филонова, уйдя от Филонова, спася от верной гибели и теперь преуспевает.

Один из ораторов сказал, что все сказанное правильно, но надо добавить, что, уйдя от Филонова, Кибрик до сих пор в своих работах пользуется тем, что дал ему Филонов. Это и есть самое ценное в работах Кибрика, это тот упор и воля к труду, чему учит Филонов.

Затем говорил Кибрик, как учился у Филонова, как понял, что пришел в филоновский тупик, порвал с Филоновым, чуть не бросил искусство, но собрал все свое мужество и не погряз, выплыл. (Кибрик — бывший ученик брата. После раскола коллектива был в числе ушедших от брата. Ушедшие образовали свой коллектив, долго не просуществовавший. Кибрик пытался вернуться к брату. Попытки его успеха не имели. — Е.Г.)

Радлов в заключительном слове сказал, что считает Филонова величайшим мастером, но, признавая Филонова, говорит, что его ученики засели в болоте.

Я спросил Музу: был ли хоть один из выступавших, кто не упомянул бы о нас, говоря о Кибрике? Говорил бы лишь о нем, никак не ставя его в связь с нами?

Муза ответила, что таких не было, каждый прежде всего говорил о школе Филонова[320].

Приблизительно 20-го марта Коваленков приносил свой автопортрет. Работа прекрасная, недочетов мало.

Он говорил, что в тот день, когда на выставке пейзажа в Горкоме был просмотр работ, к пейзажу Хапаева (ученик брата) подошла компания администрантов. Пейзаж Хапаева привлек их особое внимание. Рылов стал его разбирать и нашел, что это лучшая вещь на выставке. Окружающие с почтением слушали похвалы пейзажу Хапаева. Тугой на ухо Хапаев стоял тут же, не понимая слов Рылова. Коваленков пояснил ему, кто-то из толпы сказал Рылову: «…Это Филоновская школа. Он работает с Филоновым». Рылов смутился, промолчал и вместе со своей братией перешел к оценке других работ.

[Из дневника брата], 29-ое марта [1937]. Была Муза Лупьян. Ее отец (бывший ученик брата. — Е.Г.) был выбран председателем цеха живописцев при Горкоме. Так как возник вопрос о переквалификации членов горкома, Лупьян просматривал списки прежней квалификации. Там значится, что самую высшую квалификацию имеют только двое: Рылов и Филонов.

Я сказал Музе, что фактически наши квалификации неравны, моя профессиональная несоизмерима с его профессиональной; также выводы политэкономические из них несоизмеримы: у него почет, власть, деньги, а у меня травля, ненависть, бойкот, презрение, нищета.

Из дневника брата, 22 мая 1937 года. Наши твердые люди прилетели на полюс! Радио сказало мне сегодня, что 21 мая в 11 часов 35 минут Водопьянов посадил свою машину на полюс, а его работа, пьеса «Мечта»[321], шла премьерой уже после того, как он и его товарищи большевики осуществили эту мечту.

Я бы хотел, чтобы эти люди посмотрели мою работу «Поморские шхуны», сделанную в 1913 году, кажется, и доработанную сейчас же, как я вернулся с румынского фронта. Там изображен Северный полюс[322]. На нем цветут деревья гигантскими розами; со скал глядят на поморские корабли львица с детенышем!

Пусть так порадуются победе аналитического искусства, нашей школы честные люди, когда осуществится наша мечта о всенародном пролетарском великом большевистском искусстве, которое может сделать наша школа, как я рад прилету на полюс горстки большевиков[323].

6 июня [1937 года]. Был Терентьев. Его «Колхоз» сняли за день до выставки[324]. <…> Терентьев был подавлен этим событием. Часа полтора я разъяснял ему, как закаляется человек в борьбе и вырабатывает умение защищаться, нападать, а прежде всего, учиться стойко переносить горе и быть наготове именно к неожиданному удару и не терять точности расчета, выдержки и упорства. <…> А самое главное — это работать с еще большим упором, и давать, давать решающие вещи — они решают все. Мы живем в тяжелых условиях, по принципу «непобедимого юмора». Ты избит, как собака, политически опозорен победившей тебя фашистской гадиной, ловко замаскированной, ты сидишь не жравши, тебя ветер шатает, как меня на днях шатал ветер на Кировском проспекте, к моему удивлению, и я, шатаясь под небольшим ветром, вспомнил вдруг Кольцова: «Как былинку, ветер молодца шатает, зима сердце знобит, солнце сожигает». Но ты знаешь, что сам себя должен одобрить и делаешь это с веселой шуткой…[325]

2, 5 и 9 августа 1937 г. Были трое ребят из Академии. <…> Кто-то из них передавал, что на днях в разговоре о советском искусстве один из студентов Академии, отрицая начисто нашу школу, заявил: «Советское искусство только тогда расцветет, когда Филонов умрет!»[326].

В 1937 году был арестован сын Екатерины Александровны, и через несколько месяцев — второй сын[327]. Это очень тяжело отразилось на ее здоровье. С помощью брата Ек[атерина] Ал[ександровна] обращалась во все инстанции, желая узнать причину ареста.

В один из таких походов брат не мог сопровождать ее и попросил сестру Мар[ию] Ник[олаевну] заменить его.

Чтобы добраться до трамвая, надо было дойти до б[ольни]цы Эрисмана[328], где было трамвайное кольцо. Ек[атерина] Ал[ександровна] чувствовала себя очень плохо, да и немудрено, потерять двоих сыновей… Когда Ек[атерина] Александровна] и Мар[ия] Николаевна] подходили к трамваю, Ек[атерине] Ал[ександровне] стало так скверно, что сестра попросила сторожа б[ольницы] вызвать врача. Осмотрев Ек[атерину] Ал[ександровну], врач сказал, что ни о какой поездке не может быть и речи, что немедленно ее надо нести в больницу. Состояние ее было настолько серьезно, что ее пронесли через хирургическое отделение. Пока шел осмотр, сестра вызвала брата. Когда он пришел, точнее, прибежал, то хотел взять Ек[атерину] Ал[ександровну] домой. Врачи категорически возражали, брат настаивал, сказав, что он знает, какая нужна помощь. Его спросили, врач ли он, и, узнав, что не врач, отказались в таком состоянии отпустить больную домой. Сестра тоже возражала, но им пришлось все-таки уступить и, под расписку, отпустить Ек[атерину] Ал[ександровну] домой.

Брат на руках вынес ее из больницы и так понес домой. Только на мосту через Карповку, не выпуская ее из рук, он облокотился о перила и, постояв так, немного отдохнув, — понес ее дальше, без отдыха поднялся к себе на второй этаж, где была их комната. Рассказала мне об этом сестра, бывшая все время с ними.

Болела Ек[атерина] Ал[ександровна] очень долго, лишилась речи, брат все время не отходил от нее.

Когда она начала поправляться, он начал учить ее говорить, а позднее и писать. И научил!

Вся история болезни, весь ход ее описан им. Я храню четыре школьные тетради его записей. Туда же вклеены первые ее попытки начать писать. Эту тетрадь он назвал «Катюшина литература». Трудно передать, как он любил Екатерину Александровну, а ведь она была старше брата на двадцать лет.

Выступал брат очень смело, очень резко, говорил прямо то, что считал нужным. Врагов у него было очень много. Друзей — не знаю, были ли они.

Он дорожил каждой минутой — живопись, статьи, выступления, педагогика — все его время без остатка уходило на это.

Хочу написать об одном из его выступлений. Привожу запись из дневника брата о его выступлении в горкоме в 1934 году[329].

10 ноября. Сегодня в Горкоме был доклад Бродского о Всесоюзной Академии художеств. Бродский, делавший вступительное слово <…> говорил, что после апрельского декрета партии по изо-фронту[330], после «ликвидации левацких загибов» он почтен высокой честью быть президентом Академии. Теперь Академия в крепких руках. Масловщина не повторится. Левые разгромлены. Прожектерство изжито. Преподавателями являются лучшие мастера. При Академии имеется исследовательский институт. Теперь Академия — это Днепрострой. Говоря это, он несколько раз повторил: «Бурное развитие советского искусства. Бурный рост творческих сил и возможностей». Ему маленько похлопали. Аудитория была почти полна, но учащихся почти не было. Это редкое явление — обыкновенно учащиеся преобладают. После Бродского выступил докладчиком Бернштейн — заведующий кафедрой рисунка. Он говорил об успехах учащихся, демонстрировал их работы, рисунки питомцев Академии времен Брюллова и Чистякова и фото со старых мастеров. Он говорил, что ученикам прививают понятие о «пластической форме», но она у них пока еще отсутствует. Что «масловщина» изжита. Что на старших курсах успехи похуже, чем на низших. Что, к сожалению, профессора при зачетах прислушиваются ко мнению Бродского, равняются по нему, оценивая работы, и не осмеливаются иметь собственное мнение. Что из Москвы приезжала комиссия и чистила студентов. Что методом по рисунку является живое восприятие действительности и пластическая объемность. Что ученики работают упорно. Содокладчик Бернштейна — Наумов говорил о кафедре живописи. Он говорил, что «вообще художников не Академия учила», «много мастеров в Академии не шло». Что современное академическое командование хочет «сделать Академию современной», «открыть двери всем». Он говорил, употребляя мое выражение, об «абортах Эссена», об объективном методе, об «изумительном прожектерстве Маслова» и его «левацких загибах». Что теперь, помимо курсов, в Академии существуют индивидуальные мастерские Бродского, Осмеркина, Кардовского, Савинова. Что все учащиеся получают стипендии и даровой материал. Что теперь существует ответственность руководителя. Я записывал основные положения докладчиков и обдумывал план своего выступления. В перерыв все ушли в канцелярию Горкома. <…> После перерыва Пумпянский — председатель собрания — объявил начало прений, но сказал, что на прения никто не записался. Уходя на перерыв, он предлагал желающим записаться на прения. Он начал вызывать желающих и повторил вызов три раза. Никто не выходил: художники в массе настолько же боятся Бродского, насколько и ненавидят его. Тогда Пумпянский, поддерживая предложения Пакулина[331] и еще кого-то, сделанные с мест, уже начал было голосовать, чтобы прений сегодня не делать, а перенести их на 19-ое ноября в Академию. Но тут я, прерывая его, сказал, что он преждевременно хочет отложить прения и предложил еще раз вызвать желающих выступать в прениях. Он ответил: «Я спрашивал — никто не хочет. Может быть, вы желаете выступить?» Я сказал: «Конечно, я выступлю». Тогда тотчас же кто-то из президиума за моей спиной сказал: «Выступление Филонова закроет дорогу к прениям». Пумпянский возразил: «Нет, не закроет, наоборот, Филонов откроет дорогу прениям. Я сейчас проголосую, желает ли собрание, чтобы Филонов выступал». И хотя с мест многие закричали, что он не имеет права голосовать, выступать мне или нет, он произвел голосование и получил согласие. Тогда он сейчас же затеял со мной торговлю — сколько мне надо времени и хотел дать мне только десять минут. Но аудитория требовала, чтобы я говорил, сколько мне понадобится. На его повторный вопрос я ответил, что мне понадобится около получаса. С первых же моих слов он сделал мне замечание, что я говорю резкости, и затем через каждые 5 минут просил меня «округлять» и кончать скорее.

Я сказал, что аудитория еще собирается с мыслями, она всегда долго раскачивается, но потом заговорит и я, конечно, прения открою, а не закрою.

В сегодняшнем докладе нас интересует политическая сторона. Вы, т. Бродский, говорите, что был разгром левых, — это неправильно: левое движение само себя изжило и умерло за ненадобностью своих же собственных идеологических и профессиональных предпосылок. <…> Теперь на смену ему пришел правый уклон — могучая, страшная сила, живая доселе с царских времен. Вы говорите, т. Бродский, что искусство и управление Академией теперь находится в крепких руках. Правильно. Оно находится в мощных, железных руках, но <…> мы вырвем власть над искусством из ваших рук. Аналитическое искусство будет вашим могильщиком.

<…> Когда я шел на Германскую войну ратником второго разряда, оказывается, многие люди, например, Владимир Ильич, знали еще за два-три года до войны, что она будет. И такое предвидение событий возможно для тех, кто хорошо знает свое дело. Когда Эссен по-своему правил Академией[332], я говорил ему в самом начале его карьеры: «Ты, Эссен, попадешь под суд за свою педагогику искусства». И он попал под суд. Коммунист Эссен, никак с 20-летним партийным стажем, попал под суд, а те, кто его довел до суда, под суд не попали. Вот некоторые из них сидят здесь, за столом президиума. Вы говорите, что была масловщина. В самом начале ректорства Маслова, на его докладе о ходе преподавания в Академии, я говорил ему, что он неправильно ведет свою политику искусства — и ему не миновать суда. Он попал под суд. С громадными усилиями, через Сорабис, мы добились, что Эссен и Маслов делали доклады об Академии, — они не желали их делать. Вы сами, т[оварищ] Бродский, добровольно делаете доклад о своей работе. Вы сознаете свою страшную силу. А я вам скажу, что вы попадете под суд за свою деятельность в Академии. Эссенщина, масловщина, пугачевщина, разинщина не были явлениями, вызванными только этими людьми, — они только ими возглавлялись. <…> Вы пишете в газетах, в своей декларации о вашем ректорстве: «что у нас мастеров — нет, не с кем вести преподавание». И я вам, т. Бродский, говорю, что все, кто сейчас с вами преподает живопись и рисунок в Академии, не мастера и попали туда, стало быть, по прожектерству, но вы говорите теперь, что ваши преподаватели — мастера, а я вам скажу, что вы попадете под суд, кто бы вас ни назначил в Академию, кто бы вас ни объявлял народным художником. Аналитическое искусство будет вашим могильщиком. <…> Бродский говорит, что «сейчас нет прожектерств». Это неправда. У нас сейчас везде протекционизм. У нас госпротекционизм — самое вредное, что может быть вредным и гибельным для искусства, а Бродский говорит, что «у нас в Академии нет прожектерства». Если бы у вас не было прожектерства, — то был бы конкурс на звание профессора Академии, на право преподавания. Раз конкурса не было, — значит, есть прожектерство. Смотрите, т. Бродский, кем вы себя окружаете! Вы говорите, что у вас в Академии есть исследовательский институт, — но не сказали, кто в нем работает. Кроме меня, во всем мировом искусстве исследователей нет. <…>

Тогда, заканчивая свою критику вступительного слова Бродского, я сказал: «Вы, товарищ Бродский, говорите, что превратили Академию в Днепрострой искусства. Из вашей Академии — Днепростроя хлещет тьма».

Затем я перешел к разбору слов Бернштейна и сказал, что Бернштейн, в противоположность Бродскому и Наумову, держался на чисто профессиональной позиции. Но теченческая политика ясно пронизывала, однако, все, что он сказал. Так, например, простое, якобы невинное его выражение «пластическая форма», стремление привить учащимся понятие о пластической форме — является определенным пластическим выпадом, политической установкой. Именно, какую особенную пластическую значимость, присущую с точки зрения Бернштейна, он имеет в виду и почему — является его личным соображением, а тут дело должно сводиться к общему критерию, всеми признанному. Вот, например, как вы увяжете критерий пластичности с данными по анатомии в работе ученика. <…>

Да, у вас есть успех по рисунку учеников, но как вы его увяжете с живописью? — эта задача для вас непосильна. Что у вас сейчас уже внутренние противоречия, показывают ваши слова: товарищ Бернштейн сказал: «К сожалению, на старших курсах дело обстоит хуже. К сожалению, при учете работ, если Исаак Израилевич выскажется за первую, то и остальная профессура стоит за первую». Конечно, профессора боятся Бродского, боятся иметь свое личное мнение. Но такого рода недооценка и переоценка, начиная с работ ученика по восходящей, перейдет в громадное, политическое зло, профессора будут сводить между собою счеты — что пластично, что не пластично, что скажет Исаак Израилевич, а у учащихся будут трещать ребра.

Наумов тут сказал, употребляя ваше выражение, что Эссен «делал аборты» старших выпусков, а вы сами говорите, что недавно московская комиссия делала у вас чистку учащихся, их выгоняют за то, что вы не умели их учит. Ничего нового — тот же аборт.

<…> Я продолжал под одергивания и поторапливания Пумпянского: «Разве не бросается в глаза, что никто не идет по следам таких мастеров, как Суриков и Савицкий — мировые мастера, — и никто не пойдет. А тем более в массе, и на это есть неотвратимые причины. Но сейчас я о них не стану говорить. С другой стороны, у нас есть отдел современной французской живописи, но вы запрещаете ее пути. <…>

Да, вас все же можно похвалить, если хотите, вы кое-чего добились по рисунку, но в основу вашей программы новой Академии вы положили крохи из нашей идеологии аналит[ического] иск[усства] — она в рукописных тетрадках с 1922–23 гг. ходит по Советскому Союзу как подметные письма. А в основу преподавания рисунка вложен опять-таки наш принцип сделанности. Но вы взяли эти крохи от нас так же, как абсолютные монархи пишут свои конституции. Также как Муссолини взял, что мог, от большевиков, но употребил на пользу буржуазии»[333].

Затем он дал оценку Наумову (я сокращаю. — Е.Г.) и кончил свое выступление так: «Вы говорили про „аборты“ Эссена, про левацкие загибы Маслова и про его изумительное прожектерство — но вы были в Академии при них обоих и тогда должны были все это видеть и заявить об этом. Почему же вы, Павел Семенович, молчали?» Немного комкая конец речи, во время которой я то говорил в аудиторию, то поворачивался к президиуму… Я сказал: «Аналитическое искусство будет вашим могильщиком. Оно основа пролетарского искусства. Будущее принадлежит нам. Дай дорогу аналитическому искусству».

Вот оценка его выступления: «Сам же Филонов никакого предложения не внес. Это не дружественная критика» — Пумпянский. Григорьев (работающий в правлении кооператива), член президиума этого собрания, сказал: «В выступлении Филонова прозвучал голос классового врага по отношению основной линии нашей партии. Левым уклоном называется то-то и то-то, а правым то-то и это, а если партия поставила нас в Академию, то по Филонову выходит, что партия занимается правым уклоном».

После этого Пумпянский сказал, что закрывает собрание и продолжение его назначили на 19-ое ноября в 8 ч. вечера в Академии. Я знаю, что 19-го мне или не дадут говорить или устроят западню. <…> Аудитория, в подавляющем большинстве враждебная мне, слушала меня, не шевелясь, впиваясь в меня глазами. Никто не выходил. Стенографистка, особенно к концу моей речи, когда слова у меня летят необычайно скоро друг за другом, с бешеной скоростью записывали мои слова[334].

19-ое ноября. Ровно в 8 я был в горкоме. Никто не подумал меня «не пускать». Народу было много, и скоро впуск публики прекратился. <…>

Председатель дал мне полчаса.

Я начал с критики Пумпянского, сказавшего, защищая Академию, что ей надо вменить в заслуги уменье выбирать живой людской материал в лице учащихся, и просившего Академии доверия лет на шесть, а затем, сказав, что не одни лишь живые силы виновны в плохом ходе педагогики, виновата в этом и структура Академии как учебного заведения, предложил следующий план переорганизации Академии[335].

Мое выступление развязало языки. Ораторы стали выходить на эстраду и по-своему критиковать Академию. В числе других, но в защиту Академии, выступил художник-комсомолец Серов[336], автор картины «Партизаны». Он говорил, что все сказанное мною какой-то «винегрет», пустой набор не связанных никаким смыслом слов. <…> Что я шарлатанствую. «Как смел Филонов упоминать здесь о своей симпатии к Эссену и заявлять, что Эссен был лучшим из тех, кто работал в Академии. Филонов сам помогал „угробить Эссена“. Ведь это Филонов еще в 27-м году сделал провокаторский митинг в Академии в присутствии Луначарского, где была вынесена резолюция протеста против Эссена…»[337]

Вскоре после него вышел Купцов. Говорил он хорошо и сдержанно. При его появлении в аудитории возник легкий шум, дружелюбный, тихий смех и восклицания. Он говорил, что надо быть исключительным невеждою, чтобы позволить себе, как это сделал Серов, такую злостную оценку всего сделанного Филоновым и употреблять такие грубые выражения в оценке выступления Филонова. Все, сказанное Филоновым, чистая правда, продуманная годами. У тебя в коробке винегрет, а не в словах Филонова, — сказал он. <…> После него вышел Гаспарян (скульптор). Он сделал резкую оценку выступления Серова, говоря, что он стыдится за Серова как за комсомольца и как за человека. Что хотя Серов и написал хорошую картину, но у него не имеется никаких данных, ни правомочия, чтобы грубо говорить о Филонове. После него выступил т. Беленко (я до сих пор не видел и не слышал ни одного его выступления и не знаю, кто он). Он начал свое выступление с заявления, что он не «филоновец», ничего общего с этой школой не имеет, но, однако, должен сказать о Филонове несколько слов. Сейчас же председатель заявил, что надо выступать по существу доклада, а не по отношению к Филонову. Беленко возразил, что его речь будет выступлением по существу доклада. Он сказал, что выступление Филонова было самым культурнейшим, и ценнейшим, и глубоким из всего, что аудитория здесь слышала. Позор выступать против Филонова, как выступил Серов. Стыдно за человека. Слова Филонова имеют громаднейшую ценность. Если бы хотя 50 процентов сказанного Филоновым учесть и применить, было бы счастьем. Но Филонов слишком хорошо знает, о чем говорит, слишком идеально хорошо сказанное им — но все это чистейшая правда. Только так надо думать и действовать. Несколько раз Беленко, очевидно сильно волнуясь, брался за лоб, делая упреки Серову. Как Гаспаряна, так и его, часть аудитории поддерживала возгласами. После него выступил Шалыгин. Он говорил, что на Филонова около десяти лет ведется травля, что каждое слово Филонова полно значения и неотводимой правды. Многие события на изо-фронте Филонов предвидел за несколько лет до того, как они случились. То, что он более десяти лет тому назад предлагал, теперь проводится в Академии, хотя бы тот же принцип «сделанности», сейчас появившийся в Академии. И многое другое вы (он обратился к президиуму) от него взяли. И вот здесь, перед всем собранием, Серов пытается отводить слова Филонова и с необычайной грубостью доводит до клеветы, коверкая умышленно то, что сказал Филонов. Филонов редчайший, можно сказать, невиданный доселе мастер, прошедший рудную дорогу по Изо. Позор и стыд за человека чувствовал я, слыша слова Серова (кто-то с места закричал: он его шарлатаном называл), Серов, сидевший в президиуме, воскликнул: «Нет, не называл».

«Если бы хоть 50 или 25 процентов того, что говорит Филонов, было принято, Академия бы процветала». <…> Во время речи Наумова я посмотрел на Серова, сидевшего от меня шагах в трех; комсомолец, молодой, лет 21–25 может быть, он уже начал становиться тучным, а подбородок заметно начал жиреть… Домой я вернулся в 3-ем ч. ночи с дочкой, из Детского приехавшей и слушавшей все происходившее как интереснейшее представление.

Когда брат приходил к нам (случалось это, к сожалению, не так часто), то просил дать ему бумагу. Всегда это были листы из одной и той же пачки бумаги, которую достал для него муж. Взять ее к себе он не захотел, но, приходя к нам, писал на ней. Вернее, начинал, а работал потом дома. Работы № 25, 152, 363, 114 написаны на этой бумаге.

Вскоре приходила и Екатерина Александровна. Мы старались использовать их приход, угостить повкуснее. Отношения мужа и брата были очень хорошие. Брат всегда был в хорошем настроении, много рассказывал, шутил. Если стояла зима, то минут за двадцать, за полчаса до ухода он надевал свое короткое демисезонное пальто и «набирал тепло», по его выражению (только незадолго до войны, году в 1938-м, он купил себе теплую куртку).

Брат любил, когда я навещала его. Но, поздоровавшись, тотчас садился за работу. Он очень хорошо ко мне относился, и мне разрешалось что-то приносить ему, правда, очень скромное. Называл он меня поэтому «Красный обоз».

Адреса комнат, в которых жил брат.

Во время учебы в Академии брат жил в Академическом переулке. Комната, довольно большая, но темная, несмотря на большое полукруглое окно, начинавшееся от пола, низкий потолок. Но самое скверное — это был ресторан или трактир перед его домом. Весь день до позднего вечера там звучала музыка, и это мешало брату работать. О. К. Матюшина, которая бывала у брата, рассказывала мне и искусствоведу А. И. Рощину[338], писавшему статью в «Подвиге века», что каким-то образом, силой воли брат заставил себя оглохнуть, чтобы не слышать эти звуки.

Мы побывали у О[льги] К[онстантиновны] для того, чтобы она рассказала нам, что она помнит о брате, но кроме этого мы ничего от нее не узнали, почему-то она не хотела рассказать нам больше, что она несомненно знала.

И какого труда стоило ему вернуть себе слух![339] Я бывала там у него. Сейчас этого дома нет. На его месте теперь маленький садик, зажатый между двух домов.

Уйдя из Академии, он жил на ст. Елизаветино, в дер. Воханово, потом жил на Прядильной улице, номера дома не помню, там я у него не бывала. Жил он и в Шувалове. Об этом я узнала из воспоминаний А. Крученых «Наш выход». Последняя его комната была на набережной Карповки, 19, в Доме литераторов[340]. Переехал он туда со Старо-Петергофского проспекта, 44, где мы жили вместе в доме сестры.

Со светом у него всегда было плохо, только на Карповке у него была хорошая комната с двумя окнами. Окна выходили в сад. Но летом и здесь было плохо. Окна выходили в сад, и колебание листьев очень мешало ему работать. Но зимой, а особенно ранней весной там было очень хорошо.

А мечтал он о комнате, в которую свет шел бы со всех четырех сторон. Мечтал о комнате! Слова «мастерская» никогда не слышала от него.

На Карповке он перестал заниматься гимнастикой. Когда я спросила, почему он оставил гимнастику, он сказал: «Я каждый день вытираю пол мокрой тряпкой — вот моя гимнастика».

К моему большому огорчению, я не знаю, какая работа брата была последней, и никто из учеников не смог мне помочь в этом[341]. Работа 1940 года (датированная братом, редкий случай!) названия не имеет. В каталоге, составленном мною, она стоит под номером 333 — б.н. (без названия), а в скобках, рядом с номером, я написала «Лики»[342]. Работ у брата б. н. — 159, и я вынуждена в скобках давать какие-то свои обозначения, чтобы в работе мне было ясно, с каким б. н. я имею дело.

Очень похожая на эти «Лики»[343], написанная в той же цветовой гамме картина находится в Русском музее на временном хранении вместе с другими работами. Когда написана эта вторая — неизвестно, и которая из них была первая — неизвестно. Т[ак] ч[то] «Лики» можно считать, пожалуй, последней работой.

Первая работа «Лики» находится у меня. Это одна из моих любимых. У меня на хранении находится около 60-ти работ, несколько из них принадлежит мне — подарки брата. Картины эти оставлены мною для показа тем, кто интересуется его творчеством, кто знает, что в Ленинграде живет сестра Филонова, приходят знакомиться с его работами. В чешской монографии «Лики» помещены на последней странице. По цвету они очень далеки от оригинала. Помещенные в американском журнале «Лайф» — эти «Лики» по цвету ближе к оригиналу.

Осенью 1941 года, в конце сентября, неожиданно пришел к нам брат. Пришел и принес четыре картошечки. Принес в то время, когда они были буквально на вес золота. Оторвал их от Екатерины Александровны, от себя, когда все голодали. Запасов у них не было никаких.

Когда 22-го июня 1941 года Молотов по радио произнес свою речь о войне, я позвонила брату и просила сделать какие-нибудь запасы. Он с возмущением сказал: «Если такие люди как вы и мы будут делать запасы — это будет преступление». А может быть, думай он иначе, он и не умер бы так рано, через полгода после объявления войны. Было очень холодно, на нем была его куртка, теплая шапка и Петины лыжные брюки (наверное, Екатерина Александровна настояла, заставила его надеть эти брюки поверх своих, бумажных, которые он носил и летом и зимой).

Как мы ни отказывались от картошечек, как ни просили взять обратно, — он не хотел и слушать нас, он заставил взять их. Что мы говорили тогда, к сожалению, теперь я уже не вспомню. Дома у нас было очень холодно. Он не разделся, оставался у нас недолго. Может быть, он думал, что это его последний приход к нам, но мы никак не предполагали, что видим его в последний раз. И сейчас я не могу понять, не могу простить себе, что мы не отнесли эти картошечки к ним, обратно, а оставили их себе. Закрыв за ним дверь, мы подошли к окну, ожидая, что он, как всегда бывало, остановится, помашет нам на прощание рукой, улыбнется — но на этот раз этого не случилось… Шел он по двору своим широким шагом, но медленно, низко опустив голову. Когда он зашел под ворота, мы так и остались у окна, растерянно глядя друг на друга.

Что он думал тогда, что чувствовал?

Это был его последний приход к нам.

Во время войны брат добровольно охранял дом, в котором жил, от зажигательных бомб. Голодный, как должен был он мерзнуть в своей куртке, которую из-за холода нельзя было снять и дома.

Однажды, в темноте, он упал с лестницы. К врачу не обратился, полагаясь, как всегда, на свои силы. А сил-то уже не было…

Не знаю, как в этот раз, но обыкновенно, заболевая (болел он очень редко), он садился в кресло и дремал, но не ложился в постель. Правда, и здоровому-то на этой «постели» было трудно, не то что больному. (Я уже писала, что матраца на его кровати не было.) Ни врачей, ни лекарств он не признавал.

3 декабря 1941 года утром нам дали знать, что брату очень плохо. Мы сразу же бросились к нему. Трамваи еще ходили. Войдя в комнату, мы увидели брата, лежавшего на постели, стоявшей не на своем обычном месте. Он лежал в куртке, теплой шапке, на левой руке была белая шерстяная варежка, на правой варежки не было. Он был как будто без сознания, глаза полураскрыты, ни на что не реагировал. Лицо его, до неузнаваемости изменившееся, было спокойно. Около брата были его жена и ее невестка М. Н. Серебрякова[344]. Мне трудно объяснить, почему, но эта правая рука с зажатой в ней варежкой так поразила меня, что я и сейчас, более чем через тридцать лет, вижу ее. Если бы я могла рисовать, — я нарисовала бы ее и стало, м[ожет] б[ыть], ясно, чем так поразила меня эта рука. Написать же об этом трудно. Но все же я постараюсь это сделать. В правой руке был зажата варежка, рука была немного откинута в сторону и вверх, и эта варежка не казалась варежкой… Нет, это не передаваемо. Рука большого мастера, не знавшая при жизни покоя, теперь успокоилась. Дыхания его не было слышно. В глубокой тишине, не разговаривая, мы ждали доктора, каких-то уколов. Но еще до прихода врача мы поняли: все кончено. Он так тихо и так медленно дышал, что его последнего вздоха мы не заметили. Так тихо он ушел от нас…

Плакали мы или нет — не помню, кажется, так и остались сидеть в каком-то оцепенении, не в силах осознать, что его нет! Что все, созданное им, осталось — стоит его мольберт, лежит палитра, краски, висят на стенах его картины, висят его часы-ходики, а его нет.

Только приход писателя Николая Аркадьевича Тощакова[345], жившего в том же коридоре, зашедшего узнать о здоровье брата, — вывел нас из какого-то странного состояния оцепенелости. С помощью Н[иколая] Ар[кадьевича] мы начали готовить его в последний путь. Николай Аркадьевич, один, перенес его с постели на стол. Лежал он в сером костюме, единственном за всю его жизнь. Но он был такой худой, такой неузнаваемо другой, что его бывший ученик скульптор Суворов, пришедший проститься и снять маску, должен был отказаться от этой мысли. В это страшное время, когда нельзя было найти гроб, когда хоронили в простынях, мы решили во что бы то ни стало найти доски, заказать гроб. Нам это удалось, правда, после целой недели поисков. Помог нам в этой Союз художников. На девятый день после смерти мы хоронили его.

Около тела брата были только женщины: жена его, сестра Мария Николаевна, невестка Екат[ерины] Алекс[андровны], ее племянница и я. В день похорон мы — сестра и я — достали и привезли двое саней: большие и детские для Екатерины Александровны, т[ак] к[ак] идти за гробом она не могла. Везли брата на кладбище без меня, т[ак] к[ак] я должна была позаботиться о месте, куда через несколько часов должны были опустить тело брата. Придя на Серафимовское кладбище, я нашла человека, который за хлеб и какую-то сумму денег согласился приготовить место. Какой это был нечеловеческий труд! Стояли сильные морозы, земля была как камень. Но еще больше, чем мороз, затрудняли работу корни акации, около которой надо было рыть землю. И, как я помню, и забыть это невозможно, этот человек больше рубил корни, чем работал лопатой. Наконец, я не выдержала и сказала, что буду ему помогать, но минут через пять он взял у меня лопату и сказал: «Вам это не под силу». Как я боялась, что он бросит работу или, продолжая работу, станет ругаться. Но он только сказал: «За это время я вырыл бы три могилы». Добавить что-то к сумме, о которой мы договорились, я не могла, с собой у меня было только то, что я должна была отдать ему за работу, — и я сказала ему: «Если бы вы знали, для какого человека вы трудитесь!» И на его вопрос: «А кто он такой?» — рассказала о жизни брата, как он трудился для других, учил людей, ничего не получая за свой очень большой труд. Продолжая работать, он очень внимательно слушал меня. Человека этого я вижу и сейчас очень ясно, кажется, если бы я встретила его, узнала бы. Он не был кладбищенским работником, но чтобы прокормить семью, пошел на эту тяжелую работу. И как я благодарна ему за его труд, за то, что он терпеливо, а главное без брани проделал эту страшную работу.

Когда привезли тело брата, все было готово.

Везли его так: сестра Мар[ия] Ник[олаевна], невестка Ек[атерины] Ал[ександровны] и ее племянница Рая — попеременно — двое тело брата и кто-то один саночки с Екатериной Александровной.

Опускали тело брата не совсем обычно, так как половина могилы была вырыта как обычно, а вторая половина была подрыта внутри, а верхняя часть оставалась нетронутой.

Что было после того, как могила была закрыта и остался холмик, на котором не было ни венка, ни хотя бы одного цветочка, — я как-то не помню. Екатерину Александровну мы довезли до дома. С ней остались ее невестка и Рая. Зашли мы к ней или нет — не помню. Кажется, не заходя к ней, повезли сани к владельцу. Но помню, что когда совершенно закоченевшие пришли домой и хотели затопить печку — дров на месте не оказалось, кто-то за время нашего девятидневного отсутствия их унес.

[Ученик брата — Коваленков[346], вернувшись после войны в Ленинград, написал по памяти интересную акварель: комната брата, очень темно, на столе его тело, около головы на столе горит свеча. Брат окружен своими картинами. В головах на мольберте большое полотно «Пир королей», пропавший натюрморт, еще какие-то уже трудно определимые работы. У ног брата сидят Екатерина Александровна и я. Окна заклеены крест-накрест белой бумагой, за окном сгорбленная фигура, везущая тело умершего. Писал эту акварель Коваленков, находясь в больнице, тайком от врачей. Бумага, на которой он писал, склеена из нескольких кусков, в их числе рецепт. В мае 1970 он подарил мне эту работу. Как я была рада этому подарку! Храню его так же бережно, как и все касающееся памяти брата.

Акварель эта не имеет большой художественной ценности, но как память она очень интересна.

Мельничный ручей, 6-ое июля 1971 года. Увы, акварели у меня нет! Зимой 1970 года Коваленков попросил эту свою работу для того, чтобы снять с нее копию и пока не вернул ее мне. Но я надеюсь, что он вернет ее…][347]

После смерти брата Екатерина Александровна осталась в той же комнате, где они жили когда-то вместе. Через комнату от нее, в том же коридоре жила невестка, жена старшего умершего сына со своей племянницей Раей. Они обе ухаживали за Екатериной Александровной, помогали ей, как могли, в то страшное блокадное время. С Екатериной Александровной встречались мы — сестра и я — нечасто. Мы обе работали, очень уставали и, понятно, голодали.

Все картины оставались у Ек[атерины] Ал[ександровны]. Сказать ей, что лучше было перенести их к нам, где они были бы сохраннее, так как у нас тогда была еще отдельная квартира, мы не решались, а Ек[атерина] Ал[ександровна] ничего по этому поводу не говорила; так они и оставались у нее. Единственное, что я могла в этих условиях сделать, это с большим трудом снять картины со шкафа, где они лежали, и в присутствии Ек[атерины] Ал[ександровны] пронумеровать все картины.

Не все, что я пронумеровала, перевезли мы к себе. Когда я по возвращении из эвакуации стала составлять каталог, зная, что картин было четыреста с чем-то, я в тетради каталоге проставила цифры от первой до четырехсотой, но когда начала заполнять, заполняла не по порядку, чтобы не беспокоить картины, а так, как они лежали у брата, я обнаружила, что несколько номеров остались незаполненными.

Екатерине Александровне было около восьмидесяти лет в это время. Она часто оставалась одна, голодная, картины лежали на шкафу, ничем не защищенные. Возможно, кто-то принес ей что-то съестное, бескорыстно, и она за это дала какую-то работу брата; возможно и другое. Цену работам знали, их было много, около них одна старая, голодная женщина, взять их было очень легко и без ее ведома. Трудно сказать, что было. Но картин не хватает, это достоверно. Если даже она сама их отдала, винить ее, понятно, никак нельзя. Время было страшное, и, видимо, ей было уж очень плохо, если она решилась на это. Но возможно и другое — говорили о каком-то пожарнике, будто бы ученике брата, заходившем к Ек[атерине] Ал[ександровне], а может быть было и то, и другое.

Прошло около пяти месяцев со дня смерти брата, не меньше. Однажды к нам позвонили, открыв дверь, мы увидели двух девушек, державших под руки Ек[атерину] Ал[ександровну]. Она была в своей старенькой меховой шубке, опоясанная белым вышитым полотенцем, на котором висела алюминиевая кружка. Ек[атерина] Ал[ександровна] еле держалась на ногах. Девушки, приведшие ее к нам, объяснили, что увидели ее, совершенно обессиленную, на Аничковом мосту и предложили проводить ее. Надо сказать, что после болезни, о которой я уже писала, она очень плохо говорила. Правда, брату удалось восстановить ее речь, но после его смерти, голода, одиночества — ей опять стало трудно говорить. Поэтому трудно стало и понимать ее. Но все же она смогла объяснить этим добрым девушкам свой путь, и они довели ее до нас.

Оказалось, что она ушла из дома еще накануне, не сказав никому ни слова о своем намерении уйти; где она провела почти сутки — осталось неизвестным — она не могла это объяснить нам. Ек[атерина] Ал[ександровна] осталась у нас, а я начала хлопотать, чтобы устроить ее куда-то. Но где бы я ни была, куда бы я ни обращалась с просьбой, говоря, что она народоволка, что ей почти 80 лет, что она совершенно одна, голодает, словом, в безвыходном положении, устроить мне ее удалось только в Дом хроников около Смольного. <…>

У Ек[атерины] Алекс[андровны] в Д[оме] хрон[иков] я была два раза. В первый раз я не узнала ее. Как и всех, находящихся там, ее остригли. Она знаками дала мне понять, что хочет посмотреть на себя в зеркало. У меня его не было, но я пообещала в следующий приход его принести. И как я жалела, как бранила себя за то, что принесла зеркало! Взглянув на себя, Ек[атерина] Ал[ександровна] сразу отвернулась от зеркала, закрыла глаза, потом заплакала. Это было ужасно. А между тем лицо ее было как-то особенно интересно, напоминало лицо на картине брата «1-я симфония Шостаковича». Оба раза я застала ее лежащей в постели, она уже не вставала и вскоре умерла. Узнали об этом, когда ее уже похоронили. Где похоронили Екатерину Александровну, неизвестно. Мы не могли этого узнать.

Брат любил людей, особенно любил людей чем-то ущемленных. Мне кажется, он переоценивал их. Но к нечестным, демагогам относился резко отрицательно, не скрывая этого, что можно видеть из его выступлений.

Однажды я сказала брату, что хотела бы иметь честного человека — помощницу, так как мне при моей учебе, выступлениях, репетициях убирать не только свои комнаты, готовить обед, завтрак, но еще убирать и производственный кабинет мужа, так как уборщицы не полагалось. Брат сказал, что может рекомендовать мне хорошую женщину. Обрадованная, я спросила, кто она? Он ответил, что всякий раз, покупая хлеб в булочной, встречает там нищенку с хорошим, честным лицом. Узнав, кого он хочет мне рекомендовать, я отказалась. Брат был огорчен, даже недоволен моим отказом.

У МАИ (школа Филонова) было договорено никогда ничего не просить ни для себя, ни для коллектива, ни за чем, ни к кому не обращаться за помощью.

Несколько зим брат, не имея заработка, жил в нетопленой комнате, хотя очень любил тепло.

Из дневника брата: «Картины можно писать, изображая предмет, как он есть, таким, как ты его видишь в натуре, или же таким, как ты его понимаешь. И в том и в другом случае это есть фиксация интеллекта, делающего его».

Наша формула: «Общее есть производное из частных, до последней степени развитых».

Вещи (работы. — Глебова Е. Н.) людей давно уже издохших «идеологической смертью, которых теперь хотят воскресить или которых хотят гальванизировать пролетарской тематикой».

После смерти брата 3-го декабря 1941 года, после того, как я отвезла в конце апреля 1942 года жену брата в Дом хроников, — это все, что мне удалось после долгих усилий сделать, мы, сестра и я, перевезли все работы брата к себе на Невский пр[оспект]. Голод все больше давал себя знать. Уехать из Ленинграда мы не могли — у нас были все картины, все рукописи брата, и мы не имели сил отдать их на сохранение.

Работали мы в это время в госпитале, устроенном в помещении Института имени Герцена, на Мойке. Помогла сестре найти там работу Анжела Францевна (фамилии ее я не знала), жившая в одном с нами доме. Сделав это, она буквально спасла нас. Вскоре сестре удалось и меня устроить туда же. Мы получили две рабочие карточки! Но вскоре у сестры украли талоны на хлеб. К счастью, только те, которые давали право получать часть хлеба на работе. Сестра ничего об этом мне не сказала, чтобы я не стала делиться с ней своим хлебом. Она была удивительный человек, отдавший всю свою жизнь сестрам. Мне она была и сестра, и мать, и друг. Понятно, пропажа карточки сразу сказалась на ее состоянии. А я, не зная причины, не знала, что и делать. И что можно было тогда сделать? Только эвакуироваться. Но как, если у нас на руках все наследие брата?

И вдруг с фронта приехал муж нашей племянницы. Семья его была эвакуирована, он зашел узнать, живы ли мы. Сразу же спросил: «Почему вы не уехали, почему до сих пор в Ленинграде?» Мы сказали, что уехать не можем, так как у нас на руках картины и рукописи брата, а сил донести картины до музея нет, и помочь нам некому. Он сказал, что поможет, но сделать все надо тотчас же.

Работы брата, давно уже упакованные, лежали в той комнате, где шел памятный разговор. Упакованы они были так: один пакет с тремястами семьюдесятью девятью работами и рукописями и второй — вал, на нем накатана двадцать одна работа. Когда мы поняли, что это может быть отнесено в музей, и сейчас же, счастью нашему, радости не было границ. Он взял и понес вал, а я — оказывается, пакет, в котором лежали триста семьдесят девять работ! Узнала я о том, что несла такой пакет, через двадцать пять лет. В течение этих лет я была уверена, что пакет нес кто-то, а я только шла рядом.

Сдав в Русский музей картины и рукописи брата, мы получили возможность эвакуироваться и 28 сентября 1942 года покинули Ленинград. В это время налеты и обстрелы города были настолько сильны, что ночью приходилось четыре-пять раз укрываться в убежище. Наш дом уцелел каким-то чудом. Одна бомба упала перед нашим домом у Сада отдыха, вторая сейчас же за кинотеатром «Аврора» — Невский 60, где мы жили. <…> Уехали мы из Ленинграда 28-го сентября 1942 года, а добрались до места после октябрьских праздников. <…>

Сданные в сентябре 1942 года работы брата лежали в Музее до 1953 года, когда нам позвонили из Музея и сказали, что получено распоряжение сдать часть картин, в том числе и картины брата, куда-то в Москву[348], где условия хранения нехорошие, и посоветовали нам не соглашаться.

Мы были благодарны работникам музея за заботу о картинах брата и за предупреждение. Но и в хорошие условия хранения мы не отдали бы их, не расстались бы с ними. И мы взяли их к себе, положили на шкаф, как у брата — навалом. Лучших условий хранения у нас не было.

Редким посетителям, приходившим к нам знакомиться с картинами брата, я показывала их с величайшей радостью, но и с величайшим трудом. Дни эти были для нас праздниками.

Позднее появилась большая папка, хорошая бумага — что-то среднее между бумагой и тончайшей материей[349]. Вот тогда я могла на каждую работу положить эту чудесную бумагу и после, как в переплет, в кальку. Все эти предосторожности были совершенно необходимы ввиду того, что большая часть работ маслом была написана на бумаге. Хранение мое заслужило одобрение даже музейных работников.

В 1960 году я вторично сдавала в музей работы брата. Первый раз я отвезла картины, написанные маслом. Второй раз — графику и шарф Екатерины Александровны, расписанный братом. Третий раз вал, на котором была накатана двадцать одна работа. О третьей поездке буду говорить особо. Помогали мне при этом мои ученики Нина Егорова, врач-психиатр, и Толя Бережных, художник.

Работы лежали в двух фанерных ящиках. В одном работы, писанные маслом, в другом — графика. Оба ящика были сделаны Русским музеем. Я называла их «гробики».

В то время отделом советского иск[усства] заведовала Дора Моисеевна Мигдал. При сдаче работ, кроме Д.М., присутствовали реставраторы Анг. Ал. Окунь, Ан. Бор. Бриндаров и кто-то из отдела учета. Они очень тщательно осматривали каждую работу, отмечали недочеты и все записывали.

Во время приема и осмотра в комнату вошли двое — высокий молодой мужчина и молодая женщина. Нас познакомили. Как всегда фамилия была произнесена неясно. Это был американский искусствовед Маршак и его переводчица. Трудно передать, как поразила его картина, не помню какая, которую в это время осматривали реставраторы. Помню, как меня удивил какой-то свист, раздавшийся около меня, о котором я тотчас же забыла.

Отдавая работы на временное хранение, я очень волновалась, стараясь, понятно, не показать это волнение окружающим. Что это будет вечное, а не временное хранение, мы не сомневались, так как сестре в это время было восемьдесят лет, а мне семьдесят два. Поэтому для нас это было второе прощание, и даже не с картинами, а с братом, с делом его жизни, такой неописуемо трудной.

Когда вновь раздался свист, почти над моим ухом, я обратила внимание: оказалось, это свистел Маршак. И потом это повторялось при появлении каждой новой работы. Это было его нескрываемое удивление и восхищение. Говорила я с ним после окончания осмотра очень мало через переводчицу, т. к. он не говорит по-французски, а я по-английски (хотя брат начал заниматься со мной английским, но муж восстал против этого, находя, что этот язык вреден для певицы. Между прочим, он сказал: «А ты не собираешься учиться глотать шпаги?»)

Чем больше смотрел Маршак работы, тем больше изумлялся. Как перевела мне его переводчица, он знал, что существует х[удожни]к Филонов, но то, что он увидел, буквально поразило его. Наконец он стал что-то горячо говорить переводчице. Выслушав его, она сказала мне: «Мистер Маршак просит передать вам — он считает, что Филонову принадлежит четвертое место в мировом искусстве». Я сразу же спросила, кто эти трое перед Филоновым? Когда она перевела мои слова — он, широко улыбаясь, энергично закачал отрицательно головой и ничего не сказал. Позднее он попросил меня разрешить ему сфотографировать несколько работ брата на цветную пленку. Это было в стенах музея, и я согласилась. Он отобрал одиннадцать работ (четыре из них были помещены в журнале «Лайф»[350]). Когда он взял уже просмотренные реставраторами работы и понес их в другую комнату, где стояла его аппаратура, я пришла в ужас, т. к. я не знала, где мне оставаться — с реставраторами — они еще не окончили осмотр — или с Маршаком? И опять потому, что это были работы маслом на бумаге! И мне пришлось почти перебегать из комнаты в комнату. К счастью, все обошлось благополучно. Вторая сдача — графика — прошла спокойно без приключений.

А вот третья — вал!..

Однажды из Москвы приехал журналист Ч., имея солидную рекомендацию, он попросил разрешения познакомиться с работами Филонова. Мы, сестра и я, согласились встретиться с ним. Он был у нас, все осмотрел очень внимательно, очень благодарил и уехал. Не помню когда, но нескоро он приехал вновь из Москвы, пришел снова к нам, уже не один. Уходя после просмотра, прощаясь с нами, он сказал: «Как жаль, что уже нет „Пира королей“». Я удивилась этому «уже» и сказала, что «Пир королей» здесь, у нас, но он накатан на вал, а потому показать его не могу. Я указала на вал, который стоял за портьерой. Он посмотрел на меня такими глазами, что можно было легко понять, что он не только не верит моим словам, но подозревает, что исчезновение произошло не без нашего участия.

После их ухода мне стало как-то не по себе. Картины из музея мы взяли без описи, как и сдали. Почему и как это произошло, я уже сказала выше. И я сказала сестре: «А вдруг, действительно, „Пира королей“ нет?» «Ведь не мог же он так уверенно сказать, что „Пира“ нет, не зная чего-то, чего мы с тобой не знаем». Эту ночь я не могла заснуть, да и потом очень долго эта мысль не давала мне покоя, а проверить нельзя никак. Развернуть вал в нашей комнате невозможно. Да если бы размеры комнаты и позволили, мы никогда не решились бы на это. Оставалось только ждать, когда все работы отвезут в музей и там раскроют вал. Работу эту брат очень ценил, и вдруг ее нет, исчезла. Когда, каким образом? И вот этот долгожданный день наступил. В эти годы у нас часто бывал московский искусствовед Н. И. Харджиев. Я все рассказала ему и попросила его быть со мною в музее при сдаче работ. Он согласился и, улыбаясь, спросил: «В качестве понятого?» На валу, как я уже говорила, была накатана 21 работа. «Пир королей» лежал, как оказалось, 20-ым. Что я пережила за эти минуты, да и не минуты, т. к. осмотр был мучительно длинный. 19 работ надо было осмотреть, промерить, отметить все обнаруженные дефекты.

Если бы меня спросили, какие это были работы, — скажу честно, не знаю, не видела, хотя очень напряженно смотрела. Но когда после 19-ой работы показался «Пир королей», радости моей не было границ!

Последней, двадцать первой работой была «Формула весны». Ее размер 250 × 280. Картина эта просто потрясла меня. Это что-то непередаваемо прекрасное. Как хочется мне проверить мое тогдашнее впечатление, а оно граничило с изумлением перед этой массой красок, света, воздуха, даже звуков! Проверить, действительно ли она так хороша или показалась мне такою после того, как я увидела «Пир королей» существующим, не пропавшим, невредимым. После того, как огромная тяжесть свалилась с моих бедных плеч. Это была последняя, окончательная сдача работ в Русский музей. Место, которое они занимали, опустело…

Первые дни я не могла входить в эту комнату.

Такое же чувство испытала я, когда 28 января 1965 года из этой комнаты вынесли тело умершей сестры Марии Николаевны, и я осталась одна. Одна…

3-его декабря 1965 г. исполнилось 25 лет со дня смерти брата. В этот день я получила письмо от московского художника искусствоведа Игоря Лаврова и от ученика брата Ю. Кржановского[351]. Говорить ли, как тронули меня оба эти письма, полные уважения, надежд на будущее, будто бы скорое признание брата. Пришла и телеграмма от московских художников-монументалистов за 12-ю подписями.

А также я получила очень неприятное письмо от Б. И. Гурвича. На протяжении двух лет второе неприятное. Время, выбранное для присылки, — более чем неудачное. Я была готова прекратить всякое общение с ним. Но, подумав, не решилась на этот шаг.

Выход в свет чехословацкой монографии брата — его заслуга… Переоценить это трудно. И все же… А пока я волновалась, как мне поступить, он, не дождавшись моего ответа, позвонил мне по телефону и сказал, что хворал, на что я сказала: «Видимо, присланное вами письмо — результат вашей болезни?»

Мне надо было поговорить с ним о желании Алма-Атинской картинной гал[ереи] приобрести работы брата. Узнав об этом, он в тот же день пришел.

Он очень нетерпим. С ним трудно.

Моей заветной мечтой было — дожить, дождаться выставки брата в Москве и Ленинграде. И вот сейчас, когда я пишу эти строки, я могу сказать, что все это исполнилось: были выставки в Новосибирске в Академгородке, вечер в Ленинграде и выставка в Москве. <…>

18 апреля 1967 г. приехал из Академгородка М. Я. Макаренко, хранитель Картинной галереи Академгородка[352], и попросил разрешения посмотреть работы Филонова. Во время просмотра был сдержан, никаких эмоций не проявлял, но, уходя, предложил сделать выставку работ брата в Новосибирске. Сказал, что все работы галерея оформит и оформленными они будут возвращены, за сохранность галерея несет ответственность. На время выставки мне предлагают приехать в Академгородок, проезд и гостиница будут оплачены. В случае моего согласия предложил мне указать лектора, т. к. они хотят провести цикл лекций о творчестве Филонова. <…> Лектором я предложила Гурвича, ученика брата, культурного, умного человека, знавшего хорошо творчество брата. <…>

Выставка была открыта 19 августа 1967 года. Время было невыгодное, так как не только профессура, но и студенты были еще на отдыхе. Организовано все было очень хорошо. В первом зале на мольберте стоял большой фотопортрет брата, над ним — огромное красное знамя, под ним — масса гладиолусов. Этот зал был очень красив: двухсветный, с фонтаном. Картины были размещены в трех залах. Хорошо, даже любовно развешанные, хорошо оформленные, они прекрасно смотрелись. Некоторые были оформлены излишне пышно, в золотых рамах. Я сказала Макаренко, что брату это не понравилось бы. И уже на другой день я не видела этих рам. Оформленные багетом, эти картины выглядели много лучше. Макаренко сказал мне, что и ему так нравится больше. <…> Каталог, который я получила почти через месяц, оказался некачественным, просто плохим, но с большим количеством репродукций, исключительно плохих. <…> Макаренко очень гордился тем, что смог добиться выхода каталога, первого в России. Несмотря на все это, разошелся он очень быстро. <…>

Лекции Гурвича не были такими, как можно было ожидать. К сожалению, я не учла его своеобразную манеру говорить. Его ударения — союз молодежи, а не молодёжи, дарования, а не дарования и т. п. мешали слушать. Его лекции были перегружены музыкальными сравнениями.

Накануне моего отъезда был устроен диспут. Первое слово взял автор, написавший «Физики и лирики». Говорил он свободно, немного рисуясь, не в пользу брата. До такой степени не в пользу, что сказал: «Филонов хочет напугать меня, а мне не страшно». Выступления в пользу Филонова были не так красноречивы, но их было больше. Все выступления записаны на магнитофон и у меня хранятся. <…>

Вместе с картинами Макаренко мне привезли красивый альбом с фотографиями, сделанными на выставке, и цветные диапозитивы. А позже — два фильма. Один, сделанный на материале «Пира королей», идет он три с половиной минуты; второй — на материале нескольких работ брата — идет двенадцать-тринадцать минут. Оба фильма озвучены, но без текста.

Кинофильм «Пир королей» сделан хорошо. За три минуты мы увидели исчерпывающе ясно всех сидящих за столом королей во всем их блеске. Замечательно по цвету! Интересная деталь: оба фильма сопровождаются музыкой. Но на этот фильм музыки не хватило, и концовка идет без музыки. Однако, это так хорошо, так поразительно, что лучшего финала и не придумать!

Второй фильм, на материале, кажется, восемнадцати работ, понравился мне меньше. По цвету он тоже хорош, но плохо смонтирован. Некоторые работы даны фрагментами. Но иные фрагменты не идут непосредственно за картиной, из которой взяты, а отделены следующей картиной, поэтому смотрятся не как фрагменты, а как какая-то несуществующая картина.

Первый просмотр фильмов, с помощью Д. А. Гранина, состоялся в Доме писателей. По желанию присутствующих пришлось повторить оба фильма.

Из Дома писателей я оба фильма отвезла в Дом архитекторов. Показ также прошел с успехом.

В январе 1968 года Е. Ф. Ковтун, а затем и П. М. Кондратьев (ученики брата) сказали мне, что графическая секция ЛОСХа собирается отметить восьмидесятипятилетие со дня рождения брата.

Наступил и прошел день, который хотели отметить. И вдруг звонит вернувшийся в Ленинград Кондратьев и говорит: на первое февраля назначен вечер, посвященный Филонову. Просят сделать небольшую выставку его работ.

Несколько раз Павел Михайлович был у меня, и мы отобрали тридцать работ брата. Я попросила пригласить стенографистку. Сделать доклад о брате поручили В. Н. Петрову[353].

И 1 февраля вечер состоялся!

После доклада В. Н. Петрова выступали ученица брата — Т. Н. Глебова, Л. Б. Каценельсон (занимавшийся недолго у брата), Е. Ф. Ковтун, В. П. Волков и Е. П. Жукова. Повестки разослали только членам графической секции, но весть о вечере разнеслась с невероятной быстротой, и о нем узнали в Эрмитаже, Русском музее, Институте имени И. Е. Репина, Художественном училище им. В. И. Мухиной, еще где-то, и получилось что-то неописуемое. Пришедших на вечер было такое множество, что пальто на вешалку уже не принимали, пальто лежали на окнах, батареях, просто на полу навалом. Но попали, как оказалось, далеко не все. На улице была большая очередь непопавших. Пишу без преувеличения, но с огромной радостью.

Брат, несмотря ни на что, не забыт, его помнят, знают, интерес к его творчеству очень большой.

Прошел вечер очень хорошо, и доклад, и выступления слушались с большим вниманием, с огромным интересом и вниманием смотрели выставленные работы. Было и торжественно и тепло.

Б. И. Гурвича на вечере не было, и это хорошо, т. к. и Петрова, и Глебову, и Ковтуна он терпеть не может. Они это знают, и, несомненно, его присутствие отрицательно сказалось бы на их выступлениях.

В тот же вечер все картины, портрет брата, большая корзина красных цикламенов, стоявшая у фото брата, были привезены ко мне домой. <…>

Радость этого большого события осталась ничем не омраченной, и я была по-настоящему счастлива. Все выступления стенографировались и хранятся у меня. <…>

Теперь хочу написать о московской выставке.

Открылась она девятого февраля 1968 года в клубе Института имени И. В. Курчатова. Инициатором выставки был профессор Я. А. Смородинский, организаторы В. Б. Преображенский и Салим Гурей — молодые физики. Зал клуба небольшой, хорошо освещенный, но картинам там было очень тесно.

В центре зала, у окна, был помешен фотопортрет брата, под ним цветы, цветы и на столиках. Посетителей первый день было много, много молодежи. Картины не смотрели, а рассматривали с необыкновенным интересом. Стенд с литературой и фотографиями повесили почему-то только на третий день. Около стенда все время была большая толпа. Те, кто находились в задних рядах, просили впереди стоящих читать вслух. Успех выставки рос с каждым днем. Если в первый день середина зала была относительно свободна, то уже на второй день к картинам невозможно было подойти. Народ стоял перед картинами в несколько рядов, картины раскачивались, некоторые от жары сместились; многие посетители были с фотоаппаратами, волновалась я ужасно вообще, и еще потому, что мне сказали, что ни одна выставка не обходится без кражи. Но волновалась я только первый день, т. к. стало ясно, что при всем желании в таких условиях ничто не пропадет. Но пропажа все-таки была — пропала книга отзывов. На третий день я пришла пораньше, чтобы почитать отзывы. Успела прочитать я только: «Филонов — дивный художник-мыслитель», как меня отвлекли какими-то вопросами. Я закрыла книгу, решив взять ее после закрытия в[ыстав]ки к себе в гостиницу, — но вечером книги уже не было. Она исчезла.

На выставке было много художников, артистов, ученых, архитекторов, коллекционеров (обращавшихся ко мне с просьбой «уступить» что-либо). Многие обращались ко мне, считая женой Филонова, многие узнавали меня по портрету. Интересно, что в день закрытия выставки ко мне обратился пом[ощник] нач[альника] милиции и сказал, не спросил, а сказал: «Это ваш портрет висит, я сразу узнал». На мой вопрос, как вы могли узнать, ведь портрет написан в 1915 году, а теперь уже 1968 год, он, улыбаясь, ответил: «Наша работа такая».

На выставке было много интересных встреч; я познакомилась с женой и невесткой П. Л. Капицы, с женой Всеволода Иванова, с ее сыном я познакомилась раньше, он был у меня в Ленинграде и оставил в книге посещений очень интересную запись; с Лилей Брик, она мне сказала: «Я помню, как мы бегали к Филонову». Я не спросила, кто мы, догадаться было нетрудно. Узнав, что разница в возрасте между братом и мною — пять лет — не поверила — не может быть, это недоразумение. С акад[емиком] Алихановым или — не поняла — Алиханяном[354], они сделали несколько снимков с картин и специально «Первую симфонию Шостаковича», который в это время лежал со сломанной ногой, а также сфотографировали Лилю Брик и меня каким-то удивительным аппаратом. Была встреча с сотрудницей АПН, прочитавшей мне свою статью-заметку, которая в этот же вечер будет передана в «Дейли телеграф», с сотрудниками ЦГАЛИ, Музея Архангельское. Все звали побывать у них. Вообще приглашений было очень много.

У брата есть одна работа без названия («Голова») 1924 года. Ее размер 11,6 × 25,5. Она была среди других работ на московской выставке. Среди многих художников, бывавших там, я почти каждый день видела художника Смирнова, нас познакомили. И вот однажды он подходит ко мне, взволнованный, с большой лупой в руках, и говорит: «Я потрясен, я специально принес эту лупу, чтобы разглядеть работу вашего брата, это невероятно, это не линии, это нервы!» Действительно, мне кажется, что второй такой работы нет. Просто поражает, что брат смог вместить в этот небольшой размер целые миры! (Эта работа в каталоге значится под номером 235 (152). Из этого несметного количества линий, которые Смирнов назвал «нервами», не сразу (трудно найти слово) появляется человеческое лицо, напоминающее лицо брата. Может быть, это его второй автопортрет? Многие считают так. (Первый написан в 1909–1910 гг.) Увидела, точнее, обнаружила эту работу среди других уже после смерти брата. Интересно, как долго он работал над нею, и без очков… Я не могла не попытаться написать о ней, об одной из любимых моих работ. <…>

Два вечера я отвечала на вопросы врача-психиатра, который находит живопись гениальной и хочет доискаться, все ли было в норме у Филонова. Многие по портрету узнавали меня, задавали вопросы, усиленно благодарили, называли мужественной женщиной, героически хранящей сокровища Филонова. <…>

Была в Русском музее, говорила с директором В. А. Пушкаревым о реставрации трех работ брата. С его разрешения Ангелина Александровна Окунь восстановит: «Живую голову» (масло на бумаге, размер 105,5 × 72,5[355]). На ней, вследствие ее размеров, пострадали бока, верх и низ; вторая работа «Человек в мире»[356] (тоже масло на бумаге, размер 104 × 68,6). Эта картина, бывшая в числе других на выставке в Москве в Третьяковской галерее, возвращена была разорванной на три части — пополам, верхняя часть тоже пополам, кроме того, не хватает двух кусков — небольшого в центре, другого побольше — с правого бока. Трудно предположить, что это произошло случайно. Кроме того, с этой же выставки не возвратили его акварель «Итальянские каменщики», написанную во время его путешествия по Италии. Помню, брат и Ек[атерина] Ал[ександровна] много хлопотали, но даже не могли выяснить, где она пропала, в Москве или в Ленинграде. Выставка эта была в 1932 г., организована в связи с 15-летием Советской власти. Третья работа, которая будет реставрироваться, — «Пейзаж», масло на холсте[357]. Там небольшая осыпь в центре. Работа очень интересная: на первом плане ствол большого дерева (осыпь на нем), а за ним видны дома. Кажется, он писал вид на соседний дом из своего окна.

Я видела реставрированные работы, сделаны они хорошо. Еще раньше Ангелина Александровна реставрировала работу брата «Животные» — тоже масло на бумаге. Эти работы были воспроизведены в американском журнале «Лайф» и на суперобложке чешской монографии.

27 декабря 1969 года мне позвонили из Русского музея и сказали, что Музей хочет приобрести четыре работы брата. В это число вошли реставрированные работы: «Живая голова» и «Человек в мире».

В Русском музее на временном хранении лежит около четырехсот работ, а остальные работы, то, что принадлежит мне, и то, с чем не хотелось расстаться, девяносто работ, остались у нас, теперь уже у меня. Ко мне приходят смотреть работы — единственное место, где можно видеть Филонова. Почти всех удивляет, что так много работ написано маслом на бумаге, а не на холсте. И больших работ. Однажды кто-то спросил, почему Филонов предпочитал писать на бумаге, а не холсте. Мне пришлось сказать, что не Филонов предпочитал, а его «экономика» предпочитала.

После выставки в Академгородке, когда работы брата были возвращены оформленными и развешены у меня, мне стало легче их показывать. Когда раньше они лежали в папке, возможно, смотреть их было легче, но показывать много труднее. Показ занимал не менее трех часов. Боясь часто «беспокоить» картины, я предпочитала показывать их группе человек в пять, шесть, а иногда доходило до десяти. Я уставала, картина, каждая, была в двух оболочках, картины я не перекладывала, а перетягивала. Кроме того, я очень боялась, чтобы, увлекшись, кто-нибудь не взял работу в руки. Я не разрешаю этого, поступая так же, как брат. По окончании просмотра, с такой же осторожностью перетягиваю их обратно в папку. Не могу сказать, чтобы я была спокойна, проделывая все это!

Я счастлива, что могу дать возможность знакомиться с творчеством брата. Что, оставив в 73 лет педагогику, которую очень люблю (сделала это по настоянию сестры), живу интересной жизнью, встречаюсь с интересными людьми, а главное, разумеется, что-то делаю для памяти брата. Я рассказываю о нем как о человеке; мало, почти ничего не говорю о нем как о художнике. Если я не буду делать это, то брат будет просто забыт. Не продавая работ, не выставляясь с 1932 года — исключение какая-то выставка в Доме актера (теперь Станиславского), где была выставлена почему-то одна работа Филонова — пропавший натюрморт, он может быть и был бы забыт. К сожалению, у нас, так как за рубежом его знают, интересуются им, но мне идет 84-ый год, а что будет со всем его наследим после меня?

Все останется в музее, а что будет дальше.

В 1958–1959 гг. из Москвы приехал, как всегда с солидной рекомендацией, известный поэт и просил познакомиться с работами брата, а также просил разрешения привести своего приятеля — художника. Я приготовилась к показу. Работы в то время еще лежали в папке. Был яркий солнечный день, и я, редкий случай, могла показать их при дневном свете, а не как обычно, в темной комнате при электрическом свете.

Во время просмотра поэт выражал свое отношение к работам, более чем положительное, почти восторженное. Его приятель-художник во все время просмотра, который длился не менее полутора часов, не сказал ни одного слова!

Последней работой в папке лежала акварель 1916 года «Рабочие» — одна из любимых работ брата[358]. Как я уже говорила, каждая работа была завернута в кальку, а кроме того на работе лежал лист японской бумаги. Когда я, откинув кальку, снимала кальку и открывалась работа — художник просто отпрянул от стола в сторону, я в испуге отскочила, ничего не понимая, в другую сторону от него. Отскакивая, он произнес два слова: «Какой ритм!» Это была единственная фраза, произнесенная им за все время, но она вознаградила меня за все, что я перечувствовала, показывая, одну за другой, 61 работу при его гробовом молчании.

Вторично брат написал «Рабочих» в 1925 году[359]. Но это совершенно другие рабочие — тонкие лица, глаза, полные мысли. Первая работа 1916 года — акварель, вторая 1925 года — черно-белая. Ее у меня нет. Она была приобретена в пятидесятых годах Армянской картинной галереей. У меня только хорошее фото, сделанное в Эрмитаже. Кроме этой работы, Армянская карт[инная] галерея приобрела еще одну работу, принадлежащую мне. Это масло на картоне «Лиговка ночью», размер ее 65 × 90. Закупочная комиссия Эрмитажа оценила эти две работы баснословно дешево. Однажды смотрел у меня работы брата скульптор армянин, узнав об оценке, он был очень возмущен и нелестно отозвался о купивших и оценивших ее. Но я сказала ему, что и даром бы отдала, лишь бы они были в экспозиции и их смотрели бы.

В то время надо было иметь большое мужество, чтобы приобрести работу Филонова. Фамилия директора галереи Чиллингарян.

Осень 1969 года. Наконец я привезла из Русского музея одну из любимых моих картин — «Крестьянская семья», ее размер 158 × 116.

Отдавали мне ее явно неохотно. Директор всячески уговаривал меня. «Вы берете самую большую работу Филонова!» На что я ему ответила: «Пир королей» больше, его размер 215 × 176, а «„Формула весны“ еще больше — 250 × 280». Тогда он, продолжая отговаривать, сказал, что работу могут похитить, на это я сказала, что легче было бы похитить то, что я храню, чем эту. Тогда он заговорил о похищении «Джиоконды». Я сказала, возможно, на следующий год я уже не возьму картины, которые столько лет хранила у себя дома, а сделаю цветные диапозитивы, куплю проектор и буду показывать уже не оригиналы, а диапозитивы.

А что будет, если я отдам все картины в Музей и останусь среди пустых стен?

После того, как картины, оформленные и застекленные, вернулись из Академгородка и были развешены в двух комнатах, у меня дома получился музей Филонова. Несколько лет я живу среди его картин. И вдруг решиться отказаться от этого, самой. Ведь никто не заставляет меня, не принуждает. Пустые стены…

Но я одна, и мне становится страшно. Перед тем, как окончательно сдать картины, я хотела бы дать в музеи, которые отважатся приобрести Филонова, несколько работ. Но в какие, и как это сделать? Разумеется, я не надеюсь, что они сразу будут показываться. Какое-то время они будут находиться в запасниках. Настанет время, когда его будут показывать; так вот, чтобы к этому времени музеи имели бы что показать. А пока я забыла о филармонии, театрах, даже о кино. Моя связь с «миром» — люди, которые приходят знакомиться с Филоновым, и телевизор.

21 января 1969 г. Сегодня брату исполнилось бы 86 лет[360]. Мне через месяц 81 год.

И опять я не могу побывать у него. Опять холодно 22 градуса и ветер.

23-е января 1969 г. Все же я была на кладбище с Марусей, стало потеплее. Сегодня день смерти сестры Александры Николаевны, матери Маруси. Послезавтра, 25 января, — день смерти сестры Марии Николаевны. 21,23, 25 января… На всех трех могилках мы нашли положенные кем-то красивые большие листья. Кто положил их?

В начале июля 1968 года ко мне пришли Т. Н. Глебова (ученица брата) и ее муж В. В. Стерлигов. Пришли сказать, что группа художников и скульпторов задумала поставить памятник на могиле брата. Еще при жизни сестры Марии Николаевны мы собирались поставить памятник брату. В то время, когда мы хоронили брата, записей о погребении не велось, изголовье на его раковине летом закрывают цветы, зимой — снег, и отыскать могилу просто было бы невозможно. Вопрос этот все время откладывался только из-за того, что у нас не было никого, кто бы помог нам в этом деле.

Предложение их, понятно, тронуло меня и удивило в то же время. Вопрос серьезный, посоветоваться я могла только с Гурвичем. <…> Но Гурвичу я даже не сказала об этом предложении, т. к. он не терпит Стерлигова. Правда, я не знаю, кого он «терпит». Я их поблагодарила, но от денежной помощи отказалась, и мы порешили на том, что эти товарищи сделают только эскизы. Это будет очень хорошо, и просила поблагодарить их за доброе отношение к брату. Оба настаивали на своем предложении и, уходя, сказали: «Павел Николаевич не только ваш брат, но он принадлежит…» (очень обидно, но я не помню или не расслышала конец фразы, а может быть, забыла).

…Через пять месяцев они были у меня. О конце фразы я забыла спросить, но из разговора нашего выяснилось, что к проекту памятника еще не приступали.

Летом 1969 г. я, без чьей-либо помощи и денежного участия, поставила памятник брату.

Это не тот памятник, о котором я думала, мы думали с сестрой столько лет. Это памятник, который я могла поставить. <…> Теперь будет легко найти место, где лежит тело брата.

Лет девять тому назад к нам приехал московский искусствовед, узнавший, что в Ленинграде живут сестры Филонова, хранящие его наследие. Он просил помочь ему и рассказать все, что мы знаем о брате. Это было время, когда никто не интересовался братом. Никто! И по этой причине и потому, что он был знаком с братом, встреча с ним заинтересовала нас. В дневнике брата я нашла фамилию этого искусствоведа[361], привела его к брату В. Н. Аникиева, писавшая первый каталог к неоткрывшейся в[ыстав]ке брата в Русском музее. Брат относился к ней с большой симпатией. Этот искусствовед стал бывать у нас, когда приезжал в Ленинград, и нам пришла мысль предложить ему написать монографию о брате, которую мы присоединили бы к тому, что храним, и она лежала бы в Архиве брата до «лучших времен». К тому же нам было очень важно, чтобы в части, касающейся брата, не было ничего неточного, надуманного, а это легко было бы осуществить при нашей помощи. За его труд мы предложили ему несколько работ брата, кроме того, увлеченные тем, что при нашей жизни будет написана монография Филонова, сестра и я подарили ему по маленькой акварели. Мы предложили выбрать то, что ему хочется, разумеется, с правом отвода. Т. к. то, что он отобрал, явно превышало ту работу, что он должен был сделать — которую мы от него ждали, — он дал нам 3000 рублей (300 рублей, это было до девальвации[362] 1961 года) и сказал, что если бы имел с собою деньги, он дал бы больше. Действительно, в свой следующий приезд он хотел дать нам еще 1000 рублей (100 рублей). Я отказалась, сказав, что не деньги нужны, а нужна монография.

Я дала ему большой газетный[363] материал, и мы были уверены, что монография будет написана очень хорошо; я читала его две работы. Время шло, бывая в Л[енингра]де, он всякий раз заходил к нам. Бывал в Л[енингра]де он в то время довольно часто, так как был связан по работе с Ленинградским издательством. Так прошло несколько лет, нас это очень волновало…

В один из его приездов я спросила его, как обстоят наши дела. Он ответил, что еще не начал, т. к. это нарушило бы ритм его работ. Легко представить, как огорчил нас его ответ, даже больше, чем огорчил, и легко представить, как мы, в нашем возрасте, ждали получить эту монографию.

Кажется, Гюго сказал, что после 60 лет каждый год — подарок. А таких подарков мы получили уже очень много, и они могли вот-вот прекратиться.

В это время над монографией о брате стал работать молодой чешский искусствовед Я. Кржиж. Когда московский искусствовед узнал об этом, то в одном из писем он очень нехорошо отозвался о Я.К. Я была сильно возмущена этим письмом и вначале хотела ответить, что же делать, если не пишут чистые руки, пусть пишет он. Но подумала и вообще не ответила ему на письмо. После этого он уже, бывая в Ленинграде, не заходил к нам, всякая связь прекратилась.

Несколько раз я говорила с Гурвичем, просила посоветовать, что мне делать. Сестра умерла, так и не дождавшись монографии. Больше посоветоваться мне было не с кем. Оставалось только ждать, т. к. Гурвич посоветовать мне ничего не мог.

И вот в 1968 году по делам выставки брата я была в Москве и решила позвонить этому искусствоведу, чтобы выяснить положение дела с монографией.

В Москве со мною все время была Е. Ф. Жарова. Она хорошо относилась к нам, живя в Ленинграде, часто бывала у нас. Посоветовавшись с нею (она была в курсе этого дела), я позвонила ему и сказала, что в связи с выставкой брата нахожусь в Москве. От неожиданности моего звонка, моего пребывания в Москве, он взволнованно стал говорить о своей чрезвычайной загруженности и перечислил мне восемь или девять работ, над которыми он работал, и ни слова не сказал о работе над монографией брата. (Первый разговор о написании монографии произошел в конце пятидесятых годов.)

Разговор в Москве — 15 февраля 1968 года.

На выставке ни в этот день, ни в другой он не был, тогда я, опять от Жени, позвонила ему, спросила, был ли он на выставке. — Нет, не был. Тогда я сказала ему, что привезла его деньги, т. к. боюсь, что при его загруженности, в чем я убедилась из разговора с ним, он не сможет выполнить свое обещание — написать монографию. Он сказал, что не знал, что такой жесткий срок. «Какой же это жесткий срок, прошло 9 или 10 лет, вы перестали писать, будучи в Ленинграде, не заходили к нам, а ведь вы имели дело с двумя „Мафусаилами“, а теперь остался один». Он ответил: «Евдокия Николаевна, пусть будет так, как вы хотите». Его тон, как и его слова, мне не понравились, и я сказала: «Не так, как я хочу, а как будет правильно, как должно быть». Он еще раз сказал: «Как вы хотите». Мы договорились, что 17-го февраля я буду у него. Он спросил, буду ли я одна, попросил, чтобы мой спутник зашел за мною через 15 минут. Я поняла, что более продолжительного визита мне не полагалось. Сказал, чтобы я захватила папку. Все это было мною безропотно выслушано. Он так часто болеет, а болезнь его на этот раз была бы для меня просто несчастьем.

О том, как я волновалась, писать не буду. Да не только я, Женечка так волновалась, что решительно сказала — одну меня она не отпустит. Кстати, они были знакомы.

17 февраля я поехала к нему с Женей. Он остался верен себе и «не заметил» Женю. А у дверей стояли мы обе. Впустил только меня. Картины были приготовлены. Ни упреков, ни сожаления сказано не было, разговор был о неудобствах ватмана (это все, что я смогла достать для упаковки картин), о том, как лучше завернуть, извинился, что у него нет папки. Я не раздевалась, сделать этого мне не предложили. Когда я уходила, осторожно держа в руках плохо упакованный пакет, уже в передней, смежной с комнатой, где все это происходило, он сказал: «Евдокия Николаевна, вы, кажется, привезли мне деньги?» Деньги! Они все время были у меня в муфте, а я совершенно забыла о них! Это было просто ужасно! Тут же, с большими извинениями, я дала ему пакетик в банковской упаковке. Я так боялась, как передать их в ином виде, — чтобы не пришлось пересчитывать деньги ему или мне. Он молча взял и положил их тут же в прихожей на какую-то полочку.

Чего это все мне стоило! В этот день я не могла даже быть на выставке, хотя меня там ждали. Женечка, когда я спустилась к ней с четвертого этажа, неся перед собою пакет с картинами, расплакалась, так волновалась она, ожидая моего появления.

А сейчас я счастлива — то, что так долго мучило меня, осталось позади. Картины вернулись домой. Глядя на них, я подумала и поняла, как же велико было наше желание иметь его монографию, если мы так широко, так щедро оплатили его будущий труд!

Как я жалею, что ничего не смогу написать о расколе среди учеников брата. Время и война не оставили свидетелей. Из тех, кого я знаю, остались Т. Н. Глебова, Кондратьев[364], Гурвич, Кибрик. На объективность двух последних рассчитывать нельзя. Гурвич говорил мне, что будет писать о брате и о расколе. Но он и Кибрик, как говорят, были инициаторами раскола. Кроме того, он очень нетерпим, как я уже писала. Трудно рассчитывать на объективность его воспоминаний. Кибрик, который <…> после раскола пытался вернуться к брату, сделав несколько безуспешных попыток договориться о возвращении, пришел к нам и просил мужа, зная их хорошие отношения, договориться о том, что он, Кибрик, хочет работать с братом вновь. Муж отказался, сказав: «Если П[авел] Николаевич] решил, то решения своего не изменит». После этой неудачи Кибрик стал нечестно, нехорошо, даже в печати, говорить о брате, точнее, о своей учебе у Филонова[365]. Но когда А. И. Рощин, искусствовед, писавший статью о брате в сборнике «Подвиг века», был в Москве у Кибрика, тогда уже академик говорил совершенно иначе.

О расколе честно, правдиво, объективно мог бы написать его верный ученик М. П. Цыбасов[366], но его уже нет в живых. Одна моя надежда на П. М. Кондратьева, но <…> он болен, <…> и сможет ли он в таких условиях написать, что знает о расколе, — трудно сказать.

Теперь уже точно не вспомню когда, но не меньше года, звонил и приходил Г.М.Б., уговаривая «уступить» ему какую я захочу работу для его коллекции. «У меня картину Филонова будут смотреть, а кто видит у вас?» Уговаривая, он договорился до того, что однажды сказал мне: «Вы делаете то же черное дело, не продавая картины, как и те, кто не показывает их».

Вопрос, продавать или не продавать, все время волновал нас. Брат, как я уже сказала, не продавал, но у него была надежда, а у меня, увы, ее нет. Что будет после меня, что сделает с ними Музей? В то же время мы думали о том, что необходимо поставить памятник на могиле брата, т. к. когда хоронили его, в 1941 г., записей в книге не делали. Да к тому же изголовье, поставленное нами по возвращении из эвакуации, зимой засыпало снегом, а летом цветы мешали прочитать надпись, и мы решили расстаться с одной картиной. Но с какой? В то время нам и посоветоваться было не с кем. Его картин мы не хотели трогать, оставалось что-либо из моих. Из «моих» потому, что сестра не ценила работы брата и со свойственной ей прямотой не раз говорила ему свое мнение. Поэтому я и пишу мои, а не наши, но это для точности.

Итак, что же отдать? Не знаю, почему выбор наш остановился на «Поклонении волхвов». И в тот же день, когда он унес эту картину, — я пришла в ужас от того, что же я сделала! Отдавая не «его» картину, не учла, что «свое» мы отдали… Состояние это и время не смягчило. Как посмотрю на то место, где она висела, теперь пустое, опять ужас охватит меня. Что я сделала? Сестра тоже была огорчена, но не так, к счастью. Если я скажу, что и сейчас я не могу спокойно подумать об этой «продаже» — я скажу честно. <…> Я позвонила и сказала, что хочу поговорить с ним о возвращении картины, а взамен дам что-то другое. Возникла пауза, потом он сказал, что подумает и позвонит мне.

С большим волнением я стала ждать ответ. Прошло две недели — звонка не было. Наступила третья неделя ожидания. И вдруг звонит ученик брата Лесов и говорит, знаю ли я, что Б. умер. Скоропостижно! Какой это был для меня удар! Пока он был жив, жила надежда получить картину, с его смертью пропало все. И не с кем было поделиться горем — сестры уже не было…

Только в Новосибирске от Макаренко я узнала, что «Поклонение волхвов» стало причиной открытия выставки в Академгородке, а затем в Москве и ЛОСХе. Макаренко увидел у Б. принадлежавшую ему картину Филонова, узнал о существовании этого художника, заинтересовался. На его вопрос, где можно видеть картины Филонова, Б. сказал, что их можно видеть только у сестер его, но это такие церберы, что никого не пускают к себе и картины брата никому не показывают.

Для чего он это сказал? Макаренко, не поверив, к счастью, позвонил, пришел, и в результате нашей встречи в августе в Академгородке состоялась выставка нашего брата.

Как я уже говорила, в 1967 г. в Академгородке Новосибирска была организована выставка Филонова. В это же время там жил поэт Андрей Вознесенский. Узнала об этом почти накануне отъезда; ни поговорить, ни познакомиться не пришлось.

В конце октября мне принесли Литерат[урную] газету, где я нашла новую поэму А. Вознесенского «Зарёв». «Зарёв» — старославянское название августа, месяца осеннего рева зверей. Каково же было мое удивление и радость, когда я увидела, что один Зарёв посвящен брату. <…>

Зарёв Павлу Филонову

Председателю исполкома военно-революционного Комитета Придунайского края, художнику, другу Маяковского

С ликом иконно-белым,

В тужурочке вороненой,

Дай мне

Высшую меру,

комиссар Филонов.

Высшую меру жизни,

Высшую меру голоса,

Высокую, как над жижей,

Речь вечевого колокола!

Был ветр над Россией бешеный.

Над взгорьями городов

Крутило тела повешенных,

Как стрелки гигантских часов!

А ты по-матросски свойски

Как шубу с плеча лесов,

Небрежно швырял

Подвойскому

Знамена царевых полков!

На столике чище мела

Трефовые телефоны.

Дай мне высшую меру,

Комиссар Филонов.

Сегодня в Новосибирске

Кристального сентября

Доклад о тебе бисируют

Студенты и слесаря.

Суровые пуловеры

Угольны и лимонны.

Дай им высшую веру,

Филонов!

Дерматиновый обыватель

Сквозь пуп, как в дверной глазок,

Выглядывал: открывать иль

Надежнее на засов!

Художник вишневоглазый

Леса писал сквозь прищур,

Как проволочные каркасы

Не бывших еще скульптур.

Входила зима усмейно.

В душе есть свои сезоны.

Дай мне высшую Смену,

Филонов.

Рано еще умиляться,

Как написал твой друг:

«Много еще мерзавцев

ходит по нашей земле

и вокруг…»

Возьми мой прощальный зарёв.

Грущу по тебе. А ты?

Со стен, как зверюги зарослей,

Провоют твои холсты…[367]

Это было очень давно. Кто-то прислал или принес фотостраничку какого-то журнала. На страничке шесть иллюстраций (по две в ряд) и под каждой — двустишие. Автор рисунков Н. Радлов. Автор стихов неизвестен.

Наказанный порок (Кошмарное злодейство в духе аналитического искусства)

1. Иллюстрация. Ночь, луна, здание с колоннами и вор, забирающийся через окно в Музей.

«Сияет луна, равнодушно глазея

На вора, что лезет в окошко музея».

2. Вор уже в Музее, темно. Он ножом срезает картину с подрамника.

«Инстинкт и во тьме не оставил каналью.

Трещит полотно под кощунственной сталью».

3. Вор, со срезанной картиной в руках, крадется мимо спящего сторожа.

«Вор тихо крадется во мраке глубоком.

Какая добыча дана ему роком?»

4. Вор со свертком в руках бежит по улице.

«К какой его случай направил картине?

Рембрандт? Рафаэль? Джиованни-Беллини?»

5. Вор продолжает свой бег с картиной.

«Вор мчится во мраке. И в мыслях Иуды —

Дом, и поместья, и золота груды».

6. Стол, зажженная свеча, развернутая картина, вор. С волосами, стоящими дыбом, убивает себя ножом.

«Но ах! Наказанье достойно корысти!

Шедевр оказался… филоновской кисти».

В каталоге, изданном Русским музеем к выставке брата, напечатаны тезисы из рукописи Филонова «Идеология Аналитического Искусства». Каталог, выпущенный в количестве тысячи экземпляров в 1929 году, давно стал библиографической редкостью, поэтому я решила включить эти тезисы в свои записи.

«Произведение искусства есть любая вещь, сделанная с максимумом напряжения аналитической сделанности.

Единственным профессиональным критерием вещи является ее сделанность.

Мастер и ученик должен в своей профессии любить все, что „сделано хорошо“, и ненавидеть все, что „не сделано“.

При аналитическом мышлении процесс изучения целиком входит в процесс работы над делаемой вещью.

Чем сознательнее и сильнее была работа над своим интеллектом, тем сильнее действие сделанной вещи на зрителя.

Каждый мазок или прикосновение к картине есть точная фиксация через материал и в материале внутреннего психического процесса, происходящего в художнике, а вся вещь целиком есть фиксация интеллекта того, кто ее сделал.

Искусство есть отражение через материал или фиксация в материале борьбы за становление высшим интеллектуальным видом человека и борьбы за существование этого высшего психологического вида; этому же равна и действующая сила искусства по отношению к зрителю, то есть она и делает высшим и зовет высшим.

Художник-пролетарий обязан делать не только отвечающие запросам сегодняшнего дня вещи, но и проламывать дорогу интеллекту в отдаленное будущее.

Художник-пролетарий должен действовать на интеллект своих товарищей-пролетариев не только тем, что это им понятно в их нынешней стадии развития.

Работа над содержанием есть работа над формой и обратно.

Чем сильнее выявлена форма, тем сильнее выявлено содержание.

Форма делается упорным рисунком. Каждая линия должна быть сделана.

Каждый атом должен быть сделан, вся вещь должна быть сделана и выверена.

Упорно и точно думай над каждым атомом делаемой вещи. Упорно и точно делай каждый атом. Упорно и точно рисуй каждый атом.

Упорно и точно вводи прорабатываемый цвет в каждый атом, чтобы он туда въедался, как тепло в тело, или органически был связан с формой, как в природе клетчатка цветка с цветом.

Живопись есть цветовой вывод из раскрашенного рисунка»[368].

А. Крученых в своем «Сне о Филонове» писал о брате как о великом художнике, очевидце незримого, «смутьяне холста».

А рядом

Ночью

В глухом переулке

Перепилен поперек

Четвертован вулкан погибших сокровищ

Великий художник

Очевидец незримого

Смутьян холста.

Павел Филонов.

Был он первым творцом в Ленинграде,

Но худога

С голодухи

Погиб во время блокады,

Не имея в запасе ни жира, ни денег.

Картин в его мастерской

Бурлила тыща

Но провели кровавобурые

лихачи

дорогу крутую

и теперь там только

ветер посмертный

свищет[369].

Прошло более тридцати лет со дня смерти брата.

И как мало изменилась судьба его наследия… Его имя все еще замалчивают. А он ждал, что должно случиться что-то, его картины будут видеть все, кто любит его искусство, что в его жизни скоро наступит перемена.

Более тридцати лет прожила я после его смерти. Каких лет! Он старше меня на пять лет. Если бы эти мои годы — ему… Что бы он еще написал, сделал! Но он не забыт! У него все больше друзей. Друзей, которых он не имел при жизни.

О нем были написаны статьи и воспроизводились его работы в журналах Америки, Франции, Италии, Германии, Чехословакии, Дании, Австралии и, как пишут в чехословацкой статье, «Его знает Россия и Мир!»

И в заключение мне бы хотелось привести несколько отзывов о выставке брата в Новосибирске.

Телеграмма:

«Приветствую открытие выставки великого советского художника революции. Член-корреспондент Лихачев».

«Поздравляю Вас (Макаренко) и галерею, а также Евдокию Николаевну Глебову с выставкой замечательного художника. Фальк».

«Филонов — великий мастер, современный Брейгель, художник-философ. Поздравляю новосибирцев с большим культурным событием — открытием выставки Павла Николаевича Филонова. Геннадий Гор».

«Наконец-то! Сколько мы, ленинградцы, мечтали показать картины этого замечательного художника революции и не смогли. Вы — молодцы. Те вещи Филонова, которые я знаю, великолепны по своеобразию, свободе, философской глубине. Так несправедливо, что до сих пор он оставался неизвестным, запрятанным от любителей живописи. А между тем Филонов один из тех, кем должно и несомненно будет гордиться советское искусство. Даниил Гранин».

«Наконец-то! От всей души обрадовался. Сколько мы, ленинградцы, мечтали показать картины этого замечательного художника. О жизни Сибирского научного центра знаний и культуры, что он проводит интересные обсуждения во многих областях науки и искусства, мы знали. Не сомневаюсь, что и эта выставка привлечет внимание и научных кругов, и научной молодежи, так как проблема изобразительного искусства представляет много дискуссионного материала. Желаю Вам всяческого успеха. Н. Тихонов».

П. Д. Бучкин[370]

О том, что в памяти[371]

Порядка в классах Высшего художественного училища было меньше, чем в училище Штиглица[372]. Это чувствовалось с первого дня. В классах — хождение. Ученики во время занятий приходят, уходят, шум, какая-то неразбериха. Первый день обучения занят был выбором старосты мастерской. Обязанностей у старосты на первых курсах было немного. Постановка осуществлялась преподавателем, за чистотой класса следил сторож, места занимали по своему усмотрению. Помещение было настолько просторное, что хватало места для всех. Распорядок дня определялся расписанием.

Другое дело старосты в мастерских профессоров-руководителей. Здесь староста подыскивал натуру, ведал ее оплатой, был посредником для переговоров по всем вопросам с профессором-руководителем, а также с администрацией училища.

Выбор старосты был шумный, долго спорили о кандидатах. Наконец выбрали, и о нем забыли.

Занятия в классах проходили самотеком. Такого строгого программного плана, какой существовал в училище Штиглица, здесь не было.

Технические навыки достигались путем систематических занятий по рисунку и живописи. Для этого в академической школе на живопись ежедневно отводилось три часа, а на рисунок два часа.

До поступления в индивидуальные мастерские ученик обязан был пройти первоначальные классы по рисунку и живописи. Руководили классами профессора, которые дежурили в классах посменно.

Поступившие в Высшее художественное училище были ранее учениками средних художественных училищ или практиковались у художников, которые в своих мастерских специально готовили их к экзамену. Поэтому характер ученических работ был пестрый. Каждый ученик работал в манере, привитой ему предыдущими наставниками.

Помимо принятых по конкурсу, были ученики, переведенные из различных провинциальных школ. Каждая группа отчетливо выделялась по манере письма и разнообразию технических приемов.

Ученики группировались по землячествам и отдельным руководителям: пензенцы, одесситы, казанцы, ученики Дмитриева-Кавказского, Гольдблата[373], Зайденберга[374].

Возраст учеников был очень разнообразный. Были юные, лет восемнадцати, а были тридцати лет и старше, женатые, семейные. Были люди со средствами и бедняки.

Вся эта пестрая масса гудела, спорила, отстаивала свою точку зрения, не находя общего языка. Были и такие, которые ездили за границу и там учились. Они сыпали именами своих заграничных учителей и говорили авторитетно о «новом» искусстве.

После первых обходов работ учеников советом училища (оценки помечались мелом на этюдах) становилось ясно, какие достижения признавались, а что не признавалось школой.

Из общей массы выделялись наиболее успевающие, которые вели за собой остальных.

На стенах в классах были вывешены образцы работ брюлловской школы и школы передвижников, отмеченные высшими отметками.

<…> В годы моего учения в высшей художественной школе началась переоценка ценностей; академическая грамотность, основанная на преемственности традиций, уже не считалась обязательной. Искали «новую» технику, «новые» приемы рисунка и живописи, но в чем это «новое» — никто не знал.

…Увлечение модным, новым распространялось очень быстро и бурно.

Молодые зачинатели «новой» школы с глумлением отрицали «старую» школу и с презрением относились к ее защитникам.

Упрямо пренебрегая традицией, наперекор всему, нарочито, уродливо, капризно входили в раж и неслись куда попало. Всюду слышалось:

Надо «новое», надо делать по-новому…

Устои старой академической школы расшатывались. Этому способствовало и то, что в мое время в Академии уже не было строгой последовательной системы усвоения технических навыков, каждому ученику предоставлялась свобода самому овладевать изобразительной грамотностью.

Разрушительные набеги противоречивых живописных экспериментов расшатывали академическую систему.

Любая система считалась стеснением для выражения впечатления, которое может возникнуть случайно, неожиданно. Когда тут думать о методе, о рисунке, о технике! Надо «хлестать», чтобы «исчерпать» впечатление. Такой «творческий прием» исключал необходимость овладевать художественным наследием, техникой, побеждать трудности.

В этой обстановке мог не растеряться только человек с твердым характером и ясно намеченной целью.

Из общей группы учеников начальных классов, имеющих определенные задачи, выделялись: А. Рубцов, А. Мочалов, С. Спирин, А. Яковлев и П. Филонов.

Их всех объединяла любовь к искусству, трудолюбие и настойчивость, с которой они стремились к достижению поставленной цели.

<…> Вся группа много времени отдавала изучению анатомии под руководством Г. Р. Залемана[375].

И. Е. Репин говорил об ученических работах этой группы учеников как о примере нормального ученичества.

Были ученики, для которых этот «рисунчатый» академический метод был «устарелым». Они обычно начинали работу без подготовительного рисунка, прямо красками. На палитре раскладывалось до тридцати различных красок. Холст замазывался весь сразу.

После трех часов работы, отведенных на живопись, холст покрывался цветными пятнами, в которых угадывались намеки на какие-то предметы. Это была подготовка на завтрашний день. Иногда «подготовка» стиралась растворителем, чтобы завтра начать писать снова, но уже по-иному.

После того как подготовка проделывалась по несколько раз, выяснялось, что место для работы выбрано неудачно, а потому искалось новое место, более подходящее. На новом месте начиналось то же самое. <…>

Помню, как, будучи учеником Академии, я писал классный этюд, пользуясь всеми красками, какие можно было достать в красочной лавке. Но, несмотря на богатую палитру, не мог добиться необходимой воздушности, объемности тела и его рельефа. На этот недостаток мне указал дежурный профессор[376]Петр Евгеньевич Мясоедов[377]. На мой вопрос, как это исправить, он сказал:

— Протрите всю фигуру в тенях, кроме фона, сиеной с охрой, и вы получите разницу между воздушным пространством, окружающим натурщика, и всей перспективой фона в мастерской.

Послушав совета, я получил необходимый результат.

— Все зависит от соблюдения законов соотношений. Чтобы передать воздушное пространство в живописи, требуется знание и усвоение определенных законов, — объяснил Петр Евгеньевич.

Моя ошибка была исправлена практическим указанием, высказанным простым языком и попавшим прямо в цель. Из заоблачной выси я спустился на землю. Никакого словесного тумана. А от «новаторов» мы слышали: «Элементы живописи должны быть зримы, видоизменяясь от заполняемой поверхности холста», — и много такого, от чего без наглядного показа, как же эта «зримость» достигается на холсте, только пухла голова.

В другой раз, уже не в классе живописи, а на занятиях по рисунку, когда дежурным руководителем был тот же Петр Евгеньевич, в ответ на высказывания некоторых учеников, что академическая система устарела и в наше время не годится, он ответил так:

— Не система устарела, а толкование ее носит уродливый характер. Надо разумно ее понимать. Не надо сгоряча бросать все старое, а необходимо выбирать из него все лучшее и добавлять обдуманно к нему новое. На протяжении тысячелетий развития искусства не отменяется существование его специфических законов. В нашем деле нет рецептов или догм, но это вовсе не означает, что искусство не имеет внутренних закономерностей и норм, которые нельзя безнаказанно нарушать. Нет неопровержимых правил на все случаи, но не может быть субъективного произвола художника. Надо обладать опытом практической работы, иметь определенный запас знаний и опираться на накопленные в течение многих веков традиции, обогащать их новыми достижениями.

Смысл такого пояснения рассматривался некоторыми учениками как увертка, желание оправдать и оживить то, что теряет силу.

<…> Поднимается по ступенькам на самый верхний этаж П. П. Чистяков[378]. Его обступают ученики.

— Павел Петрович, как же теперь работать? Новые-то течения опрокидывают старые понятия о живописи.

Павел Петрович обводит всех сверкающим взглядом.

— Вы что, сразу французами в живописи быть хотите? Последнее слово их перенять? Вот, чтобы сюда подняться, сколько я ступенек прошел, а вы на первую только ступень искусства вступили и воображаете, что уже наверху. Нет, вы поднимайтесь по ступенькам. Наше дело трудное. Надо много трудиться. Постепенно умение надо приобретать, постепенно…

— Павел Петрович! Краски-то мы теперь по-новому видим, палитра у нас ведь стала богаче…

— Краски, краски, — шутливо передразнивает Павел Петрович, — краски-то разные, да закон-то ими владеть во все времена один и тот же.

Сторонники новых течений пренебрегали работой над сложной содержательной картиной. Считалось достаточным изображать какой-нибудь небольшой «кусок» природы. Процветало этюдирование.

Художники формалистического лагеря отрицали все существовавшие живописные приемы. Придумывалось прямо противоположное тому, что считалось установившейся нормой. Подобные поиски давали результаты самые неожиданные и подчас малопонятные. На выставках появлялись такие «картины»: части «картинной плоскости» обсыпались речным песком или крупой, или наклеивались кусочки газеты или какой-либо ткани, или к холсту прикреплялись куски железа, дощечки разной величины, мочала или еще что-нибудь — и подпись «Материал». Такую композицию уместно видеть на окне лавки, где торгуют железом или другим товаром. Можно за окном подобного магазина на щите умело расположить замки, кольца, гвозди различной величины и все, чем торгует лавка. Там никаких возражений подобная «композиция» вызывать не будет, но на выставке живописи — это нелепость.

<…> Различные «измы» плодились как грибы. Были «предметники», «беспредметники», изобразители предметов с нарочито кривыми, косыми формами, а то и без всякой формы.

Были картины с различной формы разводами или красочными пятнами. Они и обозначались в каталоге: «Пятна», «Красочное сочетание»[379] и т. п. По поводу этих «исканий» писались статьи, издавались брошюры, где эти эксперименты преподносились как «новое» искусство в противовес устаревшему академизму. Все это вносило в наши молодые головы сумятицу. Среди учащейся молодежи в художественных школах начались разногласия.

Почти ежедневно в академической столовой разгорались дискуссии. Спорили о задачах искусства, критиковали систему обучения. Тех, которым по недостатку способностей или из-за лени не под силу было одолеть требования, обусловленные академической программой, новшества привлекали своей доступностью. Эти ученики очень рьяно защищали «новое», молодое искусство.

Были требователи «серьезного» академического обучения, находившие существующую программу недостаточно продуманной.

Одни ратовали за мюнхенскую школу, другие ее не признавали и ставили в пример только французов самого последнего времени и самых крайних. Общего языка не было. Спорили не только на общих сходках, но и в углах, коридорах обширного академического здания. Ораторы горячились, размахивали руками, но договориться не могли. Больше всех доставалось И. Е. Репину, его бессовестно «разделывали» на все корки кому только не лень.

Подливали масло в огонь статьи в печати, критикующие академические порядки.

Классы и мастерские мало посещались. Время проходило в сходках и в спорах. <…>

Быстро распространился слух: И. Е. Репин оставил ректору Академии письмо с извещением, что покидает Академию и уезжает в Ясную Поляну к Л. Н. Толстому[380].

Слух всех ошеломил.

Из студентов составилась делегация, в которую вошли и те, кто всячески критиковал Илью Ефимовича. Делегаты помчались в Ясную Поляну просить Репина не покидать руководства мастерской. В Ясной Поляне его не нашли, он уехал в Крым и скрыл свое местопребывание. Долго не знали, где он. Впоследствии Илья Ефимович говорил, что намеренно скрылся, чтобы не дать себя уговорить.

Место И. Е. Репина занял П. П. Чистяков. Илья Ефимович возвратился в Пенаты. В Академии появлялся редко. <…> Ян Францевич Ционглинский считался прогрессивным профессором Академии. Он руководил занятиями по живописи в общих классах. Вокруг него сосредотачивались ученики, придерживающиеся в искусстве наиболее новых, смелых исканий.

Ян Францевич, порывистый, с шумом входил в мастерскую, и тотчас же раздавался его неистово громкий голос: «Саша, у тебя хорошо!» Саша — его сын. «Обольянинова, я отсюда вижу, что у вас короткие ноги, надо их прибавить! Смотрите, как в натуре краски горят. Видите или не видите? Надо видеть, видеть надо!»

Ходил он по классу, широко размахивая руками, «распекал» или хвалил. <…> Автор, недовольный работой, счищал ее ножом или размазывал все тряпкой и говорил: «Нет, это не вышло, завтра я иначе начну». Завтра то же самое — и так без конца.

Неистовый Ян кричал: «Надо же писать, а не размазывать, положим, и по размазанному можно хорошо написать, но надо же прежде для этого думать».

Ционглинский старался взбодрить нас своей энергией, внести оживление: «Посмотрите, как вибрирует свет, — это же излучение, это же надо чувствовать, надо радоваться! Смотрите на натуру, пишите, как птицы поют, это же роскошь!» Иногда он брал у ученика палитру и кисть, мешал краски, бросал их на холст и громко восхищался: «Посмотрите, как тело начинает светиться! А, видите, — это же серебристый свет получился», — и возвращал ученику палитру и кисти. Ученик счищал «серебристый свет», он был ему не по душе и снова начинал лихорадочно искать то, что чувствовал сам и хотел передать на холсте.

В первые годы моего пребывания в Академии появился в классах новый ученик — Филонов. Высокого роста, здоровый, жизнерадостный, румяный, очень общительный. Его все полюбили. Занимался он усердно, не пропускал занятий и делал большие успехи. На лекциях всегда внимательно вел записи, всюду поспевал, ко всему был внимателен и аккуратен.

Практическими занятиями по анатомии руководил скульптор Г. Р. Залеман. Погоню за новизной без приобретения знаний он считал ошибкой, напрасной тратой времени. Подойдя к ученику, работавшему «по-новому», он говорил: «Это же не рисование, а мазня, надо знать, что вы рисуете, отдавать себе отчет в том, что делаете, а это что?!» Гуго Романович хорошо знал анатомию человека, им были выполнены отличные пособия, по которым ученики изучали мускулы человека. Был он очень требовательный, и от него трудно, почти невозможно было получить одобрение. В лучшем случае на экзамене можно было услышать: «Нет, это не совсем так». После он давал подробное объяснение на словах или же рисовал. К анатомическим рисункам Филонова он относился внимательно и одобрительно, что было большим исключением.

Проучившись вместе целый год, мы после экзаменов разъезжались кто куда, до самой осени. Осенью весело встречались в мастерских, делились впечатлениями лета, показывали друг другу свои летние работы. Готовили холсты, наклеивали бумагу, приготовлялись к занятиям. Обычно был веселый галдеж, как у грачей весной.

Пришел Филонов. Но его не узнать. Бледный, без улыбки. Скупо отвечает на приветствия. Молчит. Что с ним? Непонятно.

Ционглинский поставил в качестве модели для живописи нового натурщика.

— Посмотрите, что за прелесть? Это же Аполлон! — громко восторгался Ян Францевич. — Какие формы! А какого цвета тело! Любая женщина позавидует такому цвету!

Натурщик стоял в позе Аполлона Бельведерского на фоне ярко-оранжевой ткани. Действительно, было красиво. Молодой натурщик был исключительно хорошего сложения.

— Это же надо написать, я его нарочно поставил в позе Аполлона на фоне солнечной ткани. Это же действительно Аполлон! — не унимался Ционглинский. — Посмотрите, как красиво со всех сторон!

Филонов принес трехаршинный холст, белый-белый.

— Молодец, Филонов! Только на таком ярко-светлом холсте можно написать такого цвета тело. Посмотрите, оно же все светится! Это же чудесно! Молодец, Филонов!

Филонов молча установил холст около натурщика и взял в руки длинный, с большой палец толщиной уголь и стал рисовать широкими штрихами.

— Что вы делаете, Филонов? — неистово закричал Ционглинский. — Пачкать углем такой чудесный холст, надо же легко рисовать, чтобы не портить белизну холста, что вы делаете?! Ну, допустим, уголь можно потом стряхнуть, — успокоительно, понизив голос, проговорил встревоженный профессор.

Филонов молча продолжал работать. Вся фигура в натуральную величину была выполнена энергичными, широкими штрихами.

— Ну вот, теперь надо все стряхнуть, чтобы уголь не мешал живописи. Это же Аполлон, — твердил профессор. — Нарисован он у вас превосходно, вы же очень хорошо рисуете!

Но уголь очищен не был, а произошло совсем другое. Филонов зафиксировал рисунок, на другой день принес зеленую краску «Поль-Веронез» и начал ею покрывать весь рисунок.

— Это же безобразие, смотрите, что он делает, — обращается профессор ко всему классу. — Такого красавца, с таким телом он мажет зеленью. С ума сойти можно!

— Ну, допустим, если дать всему хорошо просохнуть, можно поверху блестяще все выполнить как следует, но для чего такая прокладка? — рассерженный и возмущенный ходил Ян Францевич и твердил: — Не понимаю, не понимаю.

Филонов молчал и не обращал внимания. Покрыв холст зеленью, он взял краплак и начал им прорисовывать вены по всему телу.

— Посмотрите, он кожу сдирает с натурщика! — буквально взвыл профессор. Быстро подойдя к Филонову, он вне себя, резко обратился к нему: — Вы же с ума сошли, что вы делаете?

Филонов невозмутимо, совершенно спокойно повернулся к Ционглинскому и, смотря ему прямо в глаза, не повышая голоса, произнес: «Ду-ррак!». Взял холст и ушел. Больше его мы в классе не видели.

Когда Филонов скрылся за дверью, Ян Францевич с недоумением тихо произнес:

— Что с ним?..

Спустя некоторое время говорили, что Филонов ведет жизнь отшельника и усердно работает. На одной из выставок появились его работы. Это были портреты, ювелирно нарисованные. Выразительные лица и ткани выписаны до предела. Одна работа особого характера. Весь холст покрыт разными цветными точками, рисующими какой-то сложный узор. В узоре видны фантастические существа. Рядом с холстом повешена небольшая рамка. В ней короткий текст, поясняющий изобретенное Филоновым «аналитическое искусство».

Кропотливо записанные холсты стали появляться чаще. Они издали напоминали плотно, одна к другой наклеенные разного цвета почтовые марки.

Филонов часто вел с молодежью беседы по вопросам искусства. Успех он имел громадный. Молодежь ломилась на его лекции, негде было яблоку упасть.

Я был на одной из его лекций, которая растянулась на четыре вечера. Лекция была посвящена «аналитическому искусству», но первые три вечера Филонов разбирал искусство от древних времен до наших дней. Говорил он без всякой бумажки, держа в руке кусок мела, и все время им тряс. Свою лекцию он пояснял рисунками мелом на черной доске, очень выразительными. Рисунки поясняли характерные особенности искусства той или другой эпохи. Надо сказать, что Филонов был очень талантливым оратором, умевшим увлечь слушателей. Четыре вечера подряд, не наводя скуки, он очень образно говорил об искусстве Египта, Ассирии, Греции, Византии, об эпохе Возрождения, о русском искусстве и закончил разбором творчества И. Е. Репина, которому дал высокую оценку[381]. Затем, многозначительно замедляя речь, объявил: «Но это все только подготовка к „аналитическому искусству“».

— А аналитическое искусство — это вот что. — И обвел всех присутствующих многозначительным взглядом. — Все реалисты рисуют картину так, — при этом он мелом нарисовал на доске угол дома. — Вот около этого дома надо изобразить телегу с лошадью. У Владимира Маяковского такая картина выглядела бы так. — Филонов рисует лошадь, запряженную в телегу, против угла дома. — Вот пример обычного изображения, как это принято делать. Представьте себе, что около угла дома есть дверь в магазин, — рисует дверь, — а из магазина выходит женщина с покупками, — рисует женщину. — Эта женщина видит лошадь спереди.

Филонов рисует лошадь, помещая ее голову на хвосте нарисованной ранее лошади.

— Над входом в магазин находится окно, — рисует окно, — а в окно смотрит человек, ему эта картина сверху видится совершенно иначе, — Филонов рисует на том же месте лошадь, увиденную из окна. — А лошадь это место видит совершенно иначе, — и снова рисует.

Я сидел в первом ряду около лектора и задал ему вопрос:

— А если около лошади пролетит воробей?

Филонов невозмутимо ответил:

— Воробей эту картину вот как видит, — и начертил на доске, испещренной разными линиями, еще какие-то черты. Потом добавил: — А муха, севшая на брюхо лошади, видит вот как, — и пояснил рисунком.

При этом он смотрел доверчиво, по-детски, с таким выражением лица, которое как бы говорило:

— Видите, как все это просто и ясно.

— Это Савонарола, убежденный Савонарола, — сказал мне на ухо сидевший рядом со мной художник Александр Васильевич Скалон[382].

Всю жизнь Филонов прожил подвижником. Жил очень бедно и постоянно был занят искусством, убежденный в своей правоте. Умер он в первые месяцы блокады Ленинграда, во время Великой Отечественной войны.

П. Д. Покаржевский[383]

Мои воспоминания[384]

<…> Теперь об учебе в Академии. Как и все, я начал с 1-го курса живописного отделения, где преподавали Савинский, Творожников и по рисунку Залеман. Интересно сравнить программу того времени с нашей[385]. Рисунок на I-м курсе начинали с целой обнаженной мужской фигуры, живопись с обнаженного мужского торса, на II-м курсе голова с руками и на III-м целая фигура. А у нас сейчас на I курсе начинают с головы.

По рисунку Залеман и Ционглинский дежурили одновременно, но приемы рисования у каждого были разные. У Залемана рисовали на белой бумаге итальянским карандашом, причем Залеман любил подробный анатомический рисунок. У Ционглинского рисовали на серой бумаге (большого формата) углем, применяя, на светах и в бликах, мелок. Эти два способа или два приема существовали одновременно, не смешиваясь, одни студенты выбирали аудиторию Залемана, другие — Ционглинского.

<…> В мое время требовалось не только теоретически знать анатомию, ответив по билету, но и нарисовать кости и мышцы на доске (наизусть). Вот в связи с этим и произошел со мной случай. Курс анатомии разделялся на два года, в первый год сдавали голову, кости и мышцы руки, во второй год — кости и мышцы ноги, грудную клетку спереди, сбоку и сзади. На экзамене требовалось нарисовать сначала кости (части тела по билету), а затем одеть части тела мускулатурой. К экзаменам готовились круглый год, т. к. на каждый курс получалось [вызубрить] по 30 рисунков. <…>

Ян Францевич Ционглинский

Насколько я помню, Ционглинский стал преподавать рисунок несколько позднее, когда я был на II-м и III-м курсе. Этот художник в отличие от молчаливого, даже несколько угрюмого на вид Залемана, был очень живой, темпераментный и разговорчивый. У него в группе было много учеников, знакомых по его частной школе, поэтому с ними у него были дружеские шутливо-фамильярные отношения. Так, входя в мастерскую (в мастерской писали обнаженного натурщика) и едва открыв дверь, еще с порога, он кричал: «Настя, Настя, у вас ягодицы поют, я отсюда вижу». Бывали у него словечки и позабористее, но я не решаюсь их написать. Мне он говорил, проверяя мой рисунок: «Ну да, ну да, вы уже видите солнце, я научил вас рисовать, я научу вас и живо, живо… писать». Или: «что бело, то бело, что черно, что черно» и т. д. Но несмотря на некоторую излишнюю рисовку, на любовь к пышным фразам, он был выдающимся педагогом, сумевшим воспитать большое количество талантливой молодежи. Его роль как педагога-художника была в том, что, воодушевляясь натурой сам, он передавал свое волнение ученикам, поддерживая в них горение, воспитывая вкус. Были у него и слабости, он любил пописать ученикам. <…> С благодарностью вспоминаю нашего технолога Киплика[386], у которого мы учились грунтовать холсты: гипсовые, эмульсионные и казеиновые, и делали опыты со смешением красок, выставляя эти пробы на солнце на продолжительное время.

Это я говорю о технике письма и о технологии, но странное дело, я не помню, чтобы кто-нибудь из педагогов говорил о самой живописи, о цветовых отношениях, о гармонии, о цельности и прочих вещах, касающихся живописи. Правда, я вспоминаю, Творожников говорил, но тогда мы его не понимали, потому что он нам не разъяснял свои мудреные словечки: «посеребристей, почемоданистей, поклавикордистей, утрамбовывайте, но не мусольте» и т. д. Мы посмеивались над этими словами, я понял значение его словечек гораздо позже, когда сам стал преподавать.

О дисциплине композиции

До Ционглинского из заданий по композиции я помню только «Отчего перевелись богатыри на Руси», но больше всего у нас писали эскизы на премии Куинджи, Ендогурова.

Ционглинский, помню, задал сначала вкомпановать в треугольник (фронтон) три аллегорические фигуры: живопись, скульптуру и архитектуру, в шести- и восьмигранник несколько фигур (плафон) и в длинном прямоугольнике — движущиеся фигуры (фриз). <…> В классах мне запомнились два ученика: Филонов и Барт. Филонов хорошо рисовал (в понимании академическом), но раскрашивал условно и его этюд напоминал анатомическое экорше. Барт рисовал схематично, а писал совсем условно яркими красками. Ционглинский ему как-то сказал: «Что вы так бросаетесь яркими красками? Драгоценности надо беречь, если алмаз бросите в груду драгоценных камней, вы его не найдете, а на дороге вы его сразу увидите». Это замечание Ционглинского я запомнил и много раз руководствовался в своих работах.

Гости нашей мастерской

Завсегдатаем нашей мастерской[387] был Сергей Исаков[388], скульптор, делавший из папье-маше, пластилина или глины интересные вещи. Это был культурный, интересный человек. Значительно старше нас, он вел себя очень тактично, не вмешивался в дела мастерской, используя лишь наши постановки и вставляя изредка свои замечания в разговор. Мы всегда относились к нему с уважением, так как чувствовали в нем ум и хороший вкус.

В. Д. Бубнова[389]

Моя Академия[390]

<…> Я решила попробовать счастья на экзаменах в Академию художеств и для этого поступила в мастерскую художника Гольдблата[391], готовившего своих учеников к этому экзамену.

Неожиданно для себя осенью 1907 года я действительно выдержала экзамен в Высшее художественное училище при Императорской Академии художеств или, как говорили попросту, — в Академию художеств. <…>

В те годы слово «Академия» завораживало, и я была счастлива быть учеником в этом высоком учреждении, в его величественных стенах. <…> В каждом классе недели две или три позировало два натурщика; каждый класс на это время имел своего руководящего профессора, поставившего натурщиков (и руководившего работами студентов). От мольбертов всегда было тесно и особенно, когда руководил профессор Ционглинский: он так живописно ставил свою натуру, что все стремились работать у него. Тогда у другого профессора, это мог быть пожилой Савинский[392] или старик Творожников[393], становилось свободно, но скучно от традиционной постановки натурщиков. Ционглинского, человека живого по темпераменту и творческого художника, — недолюбливали профессора и даже некоторые студенты; последние — за его жестокую критику и за внимание к одним ученикам и полное равнодушие к другим.

Первое полугодие для всех поступивших в Академию всегда было испытательным; в тот год за неуспешность некоторых исключили; я оказалась в числе оставленных. <…> Профессора требовали от нас точной передачи поставленного нам натурщика, например — цвета его кожи. Но цвет менялся ежедневно и даже ежечасно, как менялись ежедневно и ежечасно свет и цвет неба, проникавшие через стеклянные крыши наших классов; также ежечасно менялось мое видение натуры. Чтобы добросовестно передать увиденное, я ежедневно переписывала свой холст; в конце концов он неизбежно становился уныло-серым или просто грязным. <…> Наши почтенные профессора — Савинский и Творожников, которые давно перестали быть художниками, не умели помочь мне, заблудившемуся ученику; не знаю, что они говорили прочим студентам, но не думаю, чтобы они давали настоящую помощь: каждый студент добирался, как мог, до звания художника; кто хотел, шел по проторенной дорожке, на которой не было вопросов.

<…> В мое время в классах Академии учился такой мастер кисти и уже художник, как Филонов.

Хорошо помню его этюд, может быть, последний в Академии: темный натурщик на черном фоне, нанесенные киноварью вены и голубые артерии; Филонов будто смотрел под кожу и выводил яркий анатомический узор на поверхность сильно вылепленных темных мышц. Я уверена, что никто из наших профессоров (быть может, за исключением скульптора Г. Р. Залемана, страшно требовательного к студентам и придирчивого к студенткам) не знал так хорошо анатомии и не мог бы сравниться с Филоновым в точности передачи обнаженного тела. И все же в 1910 году они исключили его из Академии.

Филонов был беден, но как будто не замечал этого. Однажды я была у него. Он жил на верхнем этаже старого доходного дома[394]. В его крохотной комнате помещалась только кровать. Дверь выходила прямо на последнюю площадку «черной» лестницы. На ней стоял стол — большой, кухонный. В тот день он был покрыт листом белой бумаги, величиной во весь стол. Очевидно, Филонов хотел развернуть на нем целую композицию, но начал он ее с нижнего правого уголка. Здесь уже были нарисованы карандашом (огрызок его всегда находился в его огромной ладони) четкие, но неясно чем связанные образы людей и отрывки орнаментов. После 1910 года мы, к сожалению, потеряли его из вида.

Л. Е. Крученых[395]

О Павле Филонове[396]

Думаю, что именно здесь будет кстати уделить несколько особых слов Павлу Филонову, одному из художников, писавших декорации для трагедии В. Маяковского[397]. В жизни Филонова, как в фокусе, отразился тогдашний быт новаторов искусства.

Филонов — из рода великанов — ростом и сложением, как Маяковский[398]. Весь ушел в живопись. Чтобы не отвлекаться и не размениваться на халтуру, он завел еще в 1910–1913 гг. строжайший режим. Получая от родственников 30 руб. в месяц, Филонов на них снимал комнату, жил и еще урывал на холсты и краски. А жил он так:

— Вот уже два года я питаюсь одним черным хлебом и чаем с клюквенным соком. И ничего, живу, здоров, видите, — даже румяный. Но только чувствую, что в голове у меня что-то ссыхается. Если бы мне дали жирного мяса вволю — я ел бы без конца. И еще хочется вина — выпил бы ведро!..

<…> Я обошел всю Европу пешком: денег не было — зарабатывал по дороге, как чернорабочий. Там тоже кормили хлебом, но бывали еще сыр, вино, а главное — фруктов сколько хочешь. Ими-то и питался…

<…> Был я еще в Иерусалиме[399], тоже голодал, спал на церковной паперти, на мраморных плитах, — за всю ночь я никак не мог согреть их…

Так мне рассказывал о жизни сам Филонов.

Летом 1914 г. я жил под Питером, на даче в Шувалове. Там же жил Филонов.

Однажды у меня было деловое свидание с ним и с М. Матюшиным. Собрались в моей квартире в обеденное время. Угощаю всех. Филонов грозно курит трубку и не прикасается к дымящимся кушаньям.

— Почему вы не едите?

— А зачем мне есть? Этим я все равно на год не наемся, а только собьюсь с режима!

Так и не стал есть. Стыл суп, поджаренные в масле и сухарях бесцельно румянились рыбки…

Работал Филонов так: когда, например, начал писать декорации для трагедии Маяковского (два задника)[400], то засел, как в крепость, в специальную декоративную мастерскую, не выходил оттуда двое суток, не спал, ничего не ел, а только курил трубку.

В сущности, он писал не декорации, а две огромные, во всю величину сцены, виртуозно и тщательно сделанные картины. Особенно мне запомнилась одна: тревожный, яркий городской порт с многочисленными, тщательно написанными лодками, людьми на берегу и дальше — сотни городских зданий, из которых каждое было выписано до последнего окошка.

Другой декоратор — Иосиф Школьник, писавший для пьесы Маяковского в той же мастерской, в помещении рядом с Филоновым, задумал было вступить в соревнование с ним, но после первой же ночи заснул под утро на собственной, свеженаписанной декорации, и забытая керосиновая лампа для разогревания клея коптила возле него вовсю.

Филонов ничего не замечал! Окончив работу, он вышел на улицу и, встретя (так у автора. — Л.П.) кого-то в дверях, спросил:

— Скажите, что сейчас — день или ночь. Я ничего не соображаю.

Филонов всегда работал рьяно и усидчиво.

Помню, летом 1914 г. я как-то зашел к нему «на дачу» — большой чердак. Там, среди пауков и пыли, он жил и работал. Окном служила чердачная дверь. На мольберте стояло большое полотно — почти законченная картина «Семейство плотника». Старик с крайне напряженным взглядом, с резкими морщинами, и миловидная, яйцевидноголовая молодая женщина с ребенком на руках. В ребенке поражала необыкновенно выгнутая ручонка. Казалось — вывихнута, а между тем как будто и совсем нормальна. (Писал все это Филонов в натуральную величину, но без натуры.)

Больше всего заинтересовал меня на первом плане крупный петух больше натуральной величины, горевший всеми цветами зеленоватой радуги.

Я загляделся.

Зайдя на другой день к Филонову и взглянув на эту же картину, я был поражен: зелено-радужный петух исчез, а вместо него — весь синий, но такой же красочный, торжественный, выписанный до последнего перышка.

Я был поражен.

Захожу дня через три — петух однообразно медно-красный. Он был уже тусклее, грязнее.

Я обомлел.

— Что вы делаете? — обращаюсь к Филонову. — Ведь первый петух составил бы гордость и славу другого художника, например, Сомова! Зачем вы погубили двух петухов? Можно было писать их каждый раз на новых холстах, тогда сохранились бы замечательные произведения!

Филонов, помолчав, кратко ответил:

— Да… каждая моя картина — кладбище, где погребено много картин! Да и холста не хватит…

Я был убит.

Филонов вообще — малоразговорчив, замкнут, чрезвычайно горд и нетерпелив (этим очень напоминал Хлебникова). К тем, чьи вещи ему не нравились, он относился крайне враждебно, говоря об их работах, резко отчеканивал:

— Это я начисто отрицаю!

Всякую половинчатость он презирал. Жил уединенно, однако очень сдружился с Хлебниковым. Помню, Филонов писал портрет «Велимира Грозного», сделав ему на высоком лбу сильно выдающуюся, набухшую, как бы напряженную мыслью жилу. Судьба этого портрета мне, к сожалению, неизвестна.

В те же годы Филонов сделал несколько иллюстраций для печатавшейся тогда книги В. Хлебникова «Изборник»[401].

Эти удивительные рисунки — графические шедевры, но самое интересное в них — полное совпадение тематическое и техническое с произведениями и даже рисунками самого В. Хлебникова, что можно видеть из автографов последнего, опубликованных в «Литературной газете» от 29 июня 1932 г. Так же сходны с набросками В. Хлебникова и рисунки Филонова в его собственной книге «Пропевень о проросли мировой» (Пг., 1915).

Очень характерна в этом отношении сцена перед страницей девятой[402]. В лёте и прыге распластались чудовищные псы, все в черных и тревожных пятнах-кляксах. Рядом — охотник — со злым, суженным глазом, короткоствольным ружьем (прототип обреза). Упругость линий и чуткость как бы случайных пятен, доведенные до предела.

Остальные рисунки этой книги сделаны в обычной его манере (соединение Пикассо со старой русской иконой, но все напряжено до судорог).

Рисунки настолько своеобразны, что послужили материалом для книги современного беллетриста. В своей повести «Художник неизвестен» В. Каверин так говорит о Филонове, бессознательно нащупывая пути к «одноглазию» Бурлюка: «Если нажать пальцем на яблоко глаза, — раздвоится все, что он видит перед собой, и колеблющийся двойник отойдет вниз, напоминая детство, когда сомнение в неоспоримой реальности мира уводило мысль в геометрическую сущность вещей. Нажмите — и рисунки Филонова, на которых вы видите лица, пересеченные плоскостью, и одна часть темнее и меньше другой, а глаз, с высоко взлетевшей бровью, смотрит куда-то в угол, откуда его изгнала тушь, станут ясны для вас. Таким наутро представился мне вечер в ТУМе. Каждое слово и движение как бы прятались за собственный двойник, который я видел сдвинутым зрением, сдвинутым еще неизвестными мне самому страницами этой книги»[403].

Текст книги «Про́певень о про́росли миро́вой» написан самим Филоновым. Это драматизированная «Песнь о Ваньке Ключнике» и «Пропевень про красивую преставленницу». Написаны они ритмованной сдвиговой прозой (в духе рисунков автора) и сильно напоминают раннюю прозу Хлебникова.

Вот несколько строк из этой книги:

В кровь переливает струями гостя и бредит ложномясом …

… еым елом въели опинаются медым ясом…

Утопает молчалив утопатель…

Промозжит меч… полудитя рукопугое…

Вообще, мрачного в тогдашних произведениях и в тогдашней жизни Филонова — хоть отбавляй.

Особенно запомнился мне такой случай. Филонов, долго молчавший, вдруг очнулся и стал говорить мне, будто рассуждая сам с собой:

— Вот видите, как я работаю. Не отвлекаясь в стороны, себя не жалея. От всегдашнего сильного напряжения воли я наполовину сжевал свои зубы.

Я вспомнил строку из его книги:

— А зубы съедены стройные[404].

Пауза. Филонов продолжал:

— Но часто меня пугает такая мысль: «А может, все это зря? Может, где-нибудь в глубине России сидит человек с еще более крепкими, дубовыми костями черепа, и уже опередил меня? И все, что я делаю, — не нужно?!»

Я утешал его, ручался, что другого такого не сыщется. Но, видно, предчувствия не обманули Филонова: время было против него. Филонов — неприступная крепость, — «в лоб» ее взять было невозможно. Но новейшая стратегия знает иные приемы. Крепостей не берут, возле них выставляют заслон и обходят их. Так случилось с Филоновым. В наше время его — крепость станковизма — обошли. Его заслонили плакатами, фотомонтажом, конструкциями[405], и Филонова не видно и не слышно.

После войны я не встречался с Филоновым[406] и мало знаю о его жизни и работах, но они мне рисуются именно таким образом: в его лице погибает необычайный и незаменимый мастер живописного эксперимента.

Правда, я знаю, что в Ленинграде есть школа Филонова, что его среди живописцев очень ценят. Но все это в довольно узком кругу.

Думаю, что только невысоким общим уровнем нашей живописной культуры можно объяснить неумение использовать такую огромную техническую силу, как Филонов. А между тем еще в дореволюционное время, загнанный в подполье и естественно развивший там некоторые черты недоверия, отрешенности от жизни, самодовлеющего мастерства, Филонов после Октября пытался выйти на большую живописную дорогу. Он тянулся к современной тематике (его большое полотно «Мировая революция» для Петросовета[407], фрески[408] его школы «Гибель капитализма» для Дома печати в Ленинграде, портреты революционных деятелей, костюмы для «Ревизора» и пр.). Он тянулся к декоративным работам, к фрескам, к плакату, но поддержки со стороны художественных кругов не встретил. Может быть, здесь виновата отчасти всегдашняя непреклонность, «негибкость» Филонова, требующая особенно чуткого и внимательного отношения, в то время как все складывалось, будто нарочно, весьма для него неблагоприятно.

В 1931 г.[409] в Русском музее (Ленинград) была подготовлена выставка работ Филонова. (В течение последних 3–4 лет это уже не первая попытка!) Были собраны почти все его работы, вплоть до конфетных этикеток, — около 300 названий. Две залы. Но тут долгая бюрократическая канитель — и выставка Филонова не была открыта, не была вынесена на суд советского зрителя!

Вот еще одна злостная деталь.

В 1931 г., встретившись с Ю. Тыняновым, я разговорился с ним о его последних работах. Тынянов признался:

— Меня сейчас очень интересует вопрос о фикциях. Их жизнь, судьба, отношение к действительности.

Мы обсуждали с Тыняновым его удивительную повесть «Подпоручик Киже» о фиктивной жизни, забивающей подлинную, и я заметил:

— Судьба вашей книги — та же судьба этой описки, этой фикции.

— Как так?

— Да вот, возьмем такую сторону ее (литературной части я сознательно не коснулся) — рисунки в вашей книге сделаны, очевидно, учеником Филонова?[410]

— Да.

— И учеником не из самых блестящих. Вот видите? Подлинный Филонов пребывает в неизвестности, ему не дают иллюстрировать (или он сам не хочет?), а ученик его, очень бледный отсвет, живет и даже, как самая настоящая фикция, пытается заменить подлинник!

Кажется, Ю. Тынянов вместе со мной подивился странной судьбе Филонова, этого крупнейшего ультрасовременного живописца.

Л. И. Жевержеев[411]

Воспоминания (Отрывок)[412]

В один из вечеров второй половины ноября 1913 года на стене дома, примыкавшего к зданию Городской думы с ее каланчей на Невском проспекте, появилась необычная реклама. Сменяющиеся световые буквы через регулярные интервалы складывались в не совсем обычный текст: «Об-во худ-ов „Союз молодежи“» — 2 декабря. Театр на Офицерской. Первые спектакли футуристов театра. Трагедия «Владимир Маяковский» и опера «Победа над солнцем»…

Так было оповещено о совместном выступлении Общества художников и В. В. Маяковского в театре. <…> «Союз Молодежи» организовался зимой 1909/10 года, объединив ряд «молодых» художников-живописцев[413].

Время на тогдашнем художественном фронте было горячее. Едва ли не ежедневно возникали новые спорные, принципиальные вопросы, еженедельно на собраниях «Союза Молодежи» все эти вопросы горячо обсуждались, но одни разговоры не могли нас удовлетворить.

Хотелось выйти за пределы своего тесного кружка. Хотелось найти общие точки соприкосновения между нашими новаторскими тенденции в области живописи и «новыми» течениями в других художественных областях.

Отсюда тяга наша к общению с молодыми художниками слова, в первую очередь с поэтами, тяга тем более понятная, что мы знали уже, что и поэты как-то пытаются свои новаторские замыслы и связать и обосновать через новое в живописи.

Так возникло наше собственное издательство «Союз Молодежи».

Первые два выпуска неповременного журнала «Союз Молодежи» составлены были силами одних художников. Третий же выпуск, вышедший в апреле 1913 года, вышел уже с участием группы поэтов «Гилея»[414], со стихами Хлебникова, Бурлюка, Крученых и прозой Гуро.

В эту же зиму 1912/13 года начались совместные выступления художников и поэтов на диспутах, большинство которых устраивалось под флагом Общества художников «Союз Молодежи» в помещении Троицкого театра.

Ареной для наших выступлений должна была служить и театральная сцена. Однако, пробиться в театр было еще труднее, чем в печать. Казенные театры были вообще недосягаемы, а частные, в лучшем случае, обслуживались художниками, примыкавшими к враждебно нам настроенным кругам «Мира искусства»[415], а в худшем — ремесленниками-декораторами. Художникам, связанным со страшным словом «футуризм», никуда проникнуть было невозможно.

Да если бы это даже и удалось, то драматургия, которая давалась на этих сценах, никого из нас не могла бы ни привлечь, ни вдохновить.

Отсюда поиски адекватных нашим стремлениям драматургических произведений. Еще в конце 1910 года наши поиски подходящего материала в народном творчестве привели к спектаклю «Царь Максимилиан»[416]. Успех этого театрального выступления толкал нас на дальнейшие поиски, завязавшаяся еще в начале года тесная связь с группой поэтов «Гилея» привела к организации Обществом спектаклей на драматургическом и музыкальном материале членов этой группы. <…>

Обязанности режиссера по спектаклю трагедии «Владимир Маяковский» взял на себя сам автор. Его помощником был Виктор Романович Раппопорт, ведавший также и набором исполнителей, по преимуществу из студенческой молодежи.

Для спектакля «Владимир Маяковский» раздобыть помещение было трудно. В конце концов удалось уговорить антрепренера, державшего оперетту в помещении театра на Офицерской улице (ныне улица Декабристов). Этот театр назывался тогда «Луна-парк»[417].

Плохие сборы этого опереточного театра помогли нам получить помещение на четыре дня — 2–5 декабря.

<…> В конце концов мне удалось убедить сбитого с толку и явно трусившего представителя власти в том, что ничего «такого» нет, а наше «новое искусство» и «футуризм» ничего общего с «политикой» не имеют. Спектакль был разрешен. <…> Огромный успех спектаклей трагедии «Владимир Маяковский» в значительной степени вызван был и впечатлением, какое автор производил на сцене. Даже свистевшие первые ряды партера в моменты монологов Маяковского затихали. Нужно, впрочем, сказать, что отмеченные рецензентами тогдашних газет протесты и безобразия относились, главным образом, к тому, что спектакль, назначенный по афише на восемь часов, а фактически начавшийся в половине девятого, окончился в десять с половиною часов, и часть публики решила, что спектакль не закончили.

Опера Матюшина по сравнению с «Владимиром Маяковским» была воспринята с меньшим энтузиазмом.

Отношение буржуазной прессы к «Владимиру Маяковскому» общеизвестно. Начиная от строки суворинского «Нового времени» — «На-брр, гле-брр, цы-брр»[418] и кончая обвинениями ряда газет в надувательстве и спекуляции, все старались общим хором выразить свое возмущение.

Художники «Союза Молодежи», которым выпала честь работать по оформлению спектаклей, И. С. Школьник и П. Н. Филонов для «Владимира Маяковского» и К. С. Малевич для «Победы над солнцем», на мой взгляд, не совсем справились с поставленными перед ними задачами.

Первоначально задуманное Школьником трехмерное (с многочисленными лестницами, мостами и переходами) оформление оказалось по тем временам неосуществимым, и художник ударился в другую крайность — он ограничился лишь двумя живописными «задниками», на которых блестяще написал два «городских» пейзажа, и по форме и по содержанию весьма мало связанных с текстом трагедии[419].

Чрезвычайно сложные по композиции «плоскостные» костюмы Филонова, написанные без предварительных эскизов им самолично прямо на холсте, затем были натянуты на фигурные, по контуру рисунка, рамки, которые передвигали перед собою актеры. Эти костюмы также были мало связаны со словом Маяковского.

Казалось бы, что при таком «оформлении» словесная ткань спектакля должна безусловно и безвозвратно пропасть.

Если у отдельных исполнителей так и получилось, то главную роль Владимир Владимирович спас. Он сам нашел для центрального персонажа наиболее удачное и выгодное «оформление».

Он выходил на сцену в том же одеянии, в котором пришел в театр, и на контрасте с «фоном-задником» Школьника и с «плоскостными костюмами» Филонова утверждал ярко ощущавшуюся зрителями реальность и героя трагедии — Владимира Маяковского и самого себя — ее исполнителя — поэта Маяковского…

К. Томашевский[420]

Владимир Маяковский[421]

1

В газете «Современное слово», удешевленном и демократизированном издании кадетской «Речи» <…> было напечатано, что Владимир Маяковский приглашает в Троицкий театр миниатюр[422] на читку всех желающих участвовать в его трагедии «Владимир Маяковский». В конце объявления коротко, но выразительно было сказано: «Актеров просят не беспокоиться».

Мы — компания безусых студентов, типичных петербургских студентов того времени — сначала посмеялись над упраздненными Владимиром Маяковским актерами, а потом, чем черт ни шутит, решили пойти наниматься к новоявленному антрепренеру. <…>

Но вот и Троицкий театр миниатюр! Оно сохранилось до настоящего времени, это небольшое здание аляповатого стиля модерн. <…>

Пробираясь сквозь ряды скептически посмеивающихся юношей и девушек, мы искали глазами самого хозяина, автора трагедии о самом себе. Он стоял в другом конце фойе, в группе устроителей футуристических спектаклей.

<…> А их было немало. Суетился маленький и кругленький человечек — Владимир Раппопорт, впоследствии автор известной оперетты-пародии «Иванов Павел». Он почему-то связал себя с футуристами и принимал самое деятельное участие в их спектаклях и как администратор и даже как режиссер. Из одного конца фойе в другой проносилась острая, исподлобья поглядывающая мордочка — Крученых. Озабоченно склонялся к Раппопорту медлительный и солидный композитор — футурист Матюшин. Бесстрастно и чуть надменно поглядывал художник Филонов. <…>

3

Спектакли футуристов должны были происходить в театре «Луна-Парк». Этот театр на бывшей Офицерской, ныне улице Декабристов, пользовался заслуженной известностью. История его была богата самыми разнообразными театральными событиями.

В конце 90-х годов провинциальная актриса второго ранга Неметти[423] основала на тогдашней петербургской окраине в Коломне театр, рассчитанный на вкусы мелкочиновной и окраинной мещанской публики. Дело оказалось нерентабельным, и Неметти от антрепризы отказалась. К театру примыкал большой сад, где на летних подмостках прижилась неплохая фарсовая труппа с очень сомнительным и очень ходким репертуаром: «Под звуки Шопена», «Радий в чужой постели» и т. д. Здесь же подвизался чемпионат французской борьбы во главе с небезызвестным «Дядей Ваней»[424]. В синей поддевке нараспашку и в студенческой фуражке, сдвинутой на затылок, «Дядя Ваня» неподражаемо вещал: «Парад алле!» Фарсы и французская борьба делали битковые сборы, и вскоре окрыленная успехом фарсовая труппа перебралась в зимнее помещение.

<…> В 1906 году в театр пришли В. Ф. Комиссаржевская и В. Э. Мейерхольд. Здесь они основали свой театр, известный под именем театра Комиссаржевской [425]. <…> Ее сменил провинциальный антрепренер Незлобии[426]. К тому времени примыкавший к театру сад был расширен, там ввели американские аттракционы, и все это вместе с зимним театром назвали по-американски: «Луна-парк». Такова история театра, в котором происходили спектакли футуристов.

4

Репетиции футуристических спектаклей в театре «Луна-парк» стали своего рода футуристическим салоном. Здесь можно было встретить всех деятелей футуризма, начиная от благообразного, в военном сюртуке, приват-доцента Военно-Медицинской академии Кульбина и кончая желторотыми юнцами, неотступно сопровождавшими Бурлюка и других метров футуризма. Все побывали тут: футуристы-поэты, футуристы-критики, футуристы-художники. <…>

5

<…> Постоянными участниками репетиций были: композитор Матюшин, написавший музыку к опере Крученых, и художники Малевич, Филонов и Школьник. Малевич писал декорации и костюмы для оперы. Это была типичная кубистская, беспредметная живопись: задники в виде конусов и спиралей, примерно такой же занавес (тот самый, который разрывали «будетляне»). Костюмы для оперы были изготовлены из картона и несколько напоминали латы, разрисованные в кубистском стиле.

На Маяковского работали Филонов и Школьник. Школьник писал декорации, Филонов — костюмы[427]. Именно писал костюмы, так как последние представляли собою картонные шиты, из-за которых выглядывали только головы актеров. Нарисованы на этих щитах были длинные, вытянутые красные лица, руки, ноги — все это в типичной филоновской манере; как будто с живых уродов содрали кожу, чтобы до конца обнажить человеческое страдание.

До известной степени творчество Филонова гармонировало с содержанием трагедии Маяковского, но только до известной степени. У Маяковского все же звучали бодрые нотки, да и сам ритм Маяковского был мужествен и смел. У Филонова же было только «безумие и ужас» — больше ничего.

Относительно приемлемы были декорации Школьника. Они изображали городские улицы с примитивно написанными, чуть скошенными домами. Хотя декорации эти и были далеки от обычных реалистических декораций, но ничего сверхфутуристического в них не было. Некоторые формалисты назвали бы теперь манеру Школьника «условным реализмом». <…>

6

Наконец настал день генеральной репетиции.

В те годы генеральные репетиции не носили такого торжественного характера, как теперь, а генеральная репетиция футуристических спектаклей, происходившая к тому же днем, мало чем отличалась от рядовых репетиций, — разве что впервые мы выступали в костюмах и гриме. Однако, весь футуристический синклит во главе с приват-доцентом Кульбиным был налицо.

Очень нехорошо чувствовали мы себя в неудобных и стеснительных филоновских костюмах. Картонный щит связывал движения. О какой бы то ни было жестикуляции нечего было и думать. Вся игра сводилась к читке ролей и к передвижению по прямым направлениям: вперед, назад, вправо, влево, и все это лицом к зрителю. Иначе повернуться было нельзя, так как тогда мы бы оказались «без костюма». В обычных костюмах (без щитов), кроме Маяковского, были только «Обыкновенный молодой человек», женщины, дети и газетчики. <…>

В тот же вечер должен был состояться первый спектакль. Над кассой уже красовался аншлаг. Многочисленные барышники бойко торговали в вестибюле и на улице около театра. Любители скандала из петербургского полусвета готовы были заплатить бешеные деньги, только бы попасть в театр.

Но вот вспыхнули яркие газовые фонари. Торопливо захлопали двери. Поток публики стал вливаться в театр.

<…> В театре преобладала буржуазно-фешенебельная и обывательская публика. Интеллигенции и учащихся было сравнительно мало. Рабочие в те годы, за редкими исключениями, почти не ходили в театр, а если и ходили, то, главным образом: в Народный дом[428], в Василеостровский[429], к Гайдебурову[430].

Но вот прозвучал гонг. Свет в зрительном зале погас. Еще один удар гонга, и на авансцену вышел автор, он же режиссер, он же актер — триединая театральная ипостась в одном лице Маяковского. Он был в цилиндре, в перчатках, в черном пальто, из-под которого дразняще желтела ненавистная футуристическая кофта. По залу пробежал сдержанный смешок. В одной из лож кто-то истерически взвизгнул. Наверху зашикали, требуя тишины. <…>

Маяковский не мог не чувствовать, что он владеет аудиторией. Но, с другой стороны, он знал, чего она ждет и жаждет. <…>

<…> Молодежь наверху отвечает гневному пафосу непонятной и странной трагедии настороженным и сочувственным вниманием. Она уже во власти настроения нарастающей тревоги, которое все ширится и ширится на сцене.

<…> Вслед за Музалевским с другой стороны приближался к Маяковскому я — «Человек без уха». В руках у меня был большой золотой крендель. Из глубины сцены выплывали еще двое: «Человек без головы» и «Человек с растянутым лицом». Они волокли серебряную рыбину. Филоновские краски на наших костюмах огненно алели. Мощный голос Музалевского гремел. Молодежи, что наверху, не надо было лорнетов. Молодые глаза и без лорнетов видели ясно: со сцены — в движениях, в красках, в звуках — вызов! <…>

К удивлению большинства, не только в «бессмысленных» стихах Маяковского была какая-то своеобразная красота, но и безыменные (в программах отсутствовали наши фамилии), никому не известные исполнители читали эти стихи неплохо. «Молодые голоса звучали прекрасно», — так резюмировал впоследствии в пропперовском «Огоньке» свои впечатления о нашей игре критик Ярцев[431].

Футуристы во главе с Кульбиным ринулись за кулисы. Там уже было людно сверх всякой меры — не протолкаться. В артистическом фойе и в уборных — клубы сизого дыма. Писатели, художники, артисты, театральные рецензенты обменивались мнениями о спектакле. Выделялось обрамленное черной шевелюрой, бледное, вдохновленное лицо актера Мгеброва. В 1905 году, будучи офицером, он во главе своего полка участвовал в революционной демонстрации в Батуме. Потом оставил военную службу, играл с Орленевым[432], работал у Комиссаржевской, создал в Старинном театре[433] замечательный образ святого Патрика (в одноименной трагедии Кальдерона)[434]. Мгеброву грозила высылка на поселение. Выручало заступничество отца, видного генерала, создателя военно-автомобильного дела в России, одного из немногих генералов, после Октябрьской социалистической революции безоговорочно перешедших на сторону советской власти. Мгебров только что вышел из тюрьмы и жадно дышал воздухом литературно-артистических исканий. От трагедии Маяковского он был в восторге. <…>

А. А. Мгебров[435]

Жизнь в театре[436]

(Главы)

<…> В те дни мне пришлось увидеть два <…> спектакля, <…> крайне интересных для эпохи. Эти спектакли были организованы футуристами, которые вдруг откуда-то появились в жизни, и у меня сохранились заметки о них, хотя я не имел к ним никакого отношения. <…>

Итак — о спектаклях футуристов. Это были: трагедия «Владимир Маяковский» Маяковского же и опера Крученого «Победа солнца»[437]. Я был на обоих.

<…> До этих спектаклей я мало был заинтересован футуризмом и даже мое отношение к нему было, в сущности говоря, отрицательным; я знал о нем только из газет и из сравнительно немногочисленных частных расспросов некоторых близко стоящих к нему. <…> Я не хотел ни издеваться над футуристами, ни быть просто зрителем. До последнего мгновения я не собирался идти и лишь за несколько минут до спектакля вдруг странно почувствовал, что идти нужно во что бы то ни стало. Какая-то сила неудержимо потянула меня…

Я пришел в театр серьезным и сосредоточенным и тотчас же побрел на сцену. Волнение охватило меня. Три года я не был здесь. Теперь было пусто. Вся сцена была открыта. Место действия — совсем небольшое пространство. Участвующие — их было немного — уже в костюмах. Это — молодежь, ничего общего с театром не имеющая. Настроение подавленное. Все немного сконфужены: сами не знают, что делают. Однако их полуосвещенные фигуры странно занимают меня. Какие-то картонные куклы. Лиц нет — маски. Вот тысячелетний старик, высокий, с лицом, облепленным пухом; впереди на нем разрисован во весь рост картон; по этому картону ярко выступают черные кошки. Дальше меня мелькают человек без уха, человек без головы, человек без ноги. Все они — коленкор и картон. Это — по нему нарисовано. А лица закрыты.

Мне показывают декорации. Не понимаю. <…> На задней стене сцены и на грандиозной железной двери большими буквами надпись: «Фу-дуристы»… Это написали рабочие сцены — футуристы не стерли ее. Не все ли равно им в конце концов? <…>

А в зрительном зале уже толпа. Она ждет. Как-то по особенному волнуется. Еще до поднятия занавеса все в зале смеются и гогочут. На сцене же тишина. Сейчас начало. Меня проводят в оркестр. В первом ряду замечаю критика Юрия Беляева. Дальше Россовского[438] и вообще множество всяких рецензентов. В зале много женщин, много молодежи — публика не первых представлений, но совершенно особенная и при том разнородная не по-обычному.

Я сижу вместе с Велимиром Хлебниковым[439], сосредоточенным и тихим до странности. Он тоже футурист.

Погас свет, и вот поднялся занавес. Началось представление. Полумистический свет слабо освещает затянутую сукном или коленкором сцену и высокий задник из черного картона, который, в сущности, один и составляет всю декорацию. Весь картон причудливо разрисован. Понять, что на нем написано, я не могу, да и не пытаюсь: какие-то трубы, перевернутые снизу вверх, дома, надписи — прямые и косые, яркие листья и краски. Что этот картон должен изображать? — я так же, как и другие, не понимаю, но странное дело — он производит впечатление: в нем много крови, движения. Он хаотичен… он отталкивает, он непонятен и все же близок. Там, кажется, есть какие-то крендели, бутылки и все словно падает, и весь он точно крутится в своей пестроте. Он — движение, жизнь, не фокус ли жизни? Быть может, ребенок, который прогуливается по шумному современному городу, потом, когда заснет, именно во сне увидит такой картон, такие краски; увидит окна вверх ногами, пирожки или пирожные на крыше домов, и все вместе будет уплывать куда-то… и все как будто так легко можно снять и взять; а утром — снова свет, гул, шум и стук, рожки автомобилей, фрукты, пирожки, бутылки, солнечные лучи, извозчики, трамваи, солдаты, — все это будет пугать, оглушать, развлекать, восхищать и радовать маленький, слабый, детский мозг <…>

Мы, взрослые, не плачем, но и мы часто вздрагиваем на улице и утомляемся улицею… Однако — мы привыкли. Многие не выносят города от эстетизма, от безвкусия, от пестроты реклам и красок. Но город — город. Мы же — люди, и жизнь — жизнь.

Быть может то, что я увидел тогда, на этом картоне, — самое реальное изображение города, какое когда-либо я видел. Да, этот картон произвел на меня впечатление. Я почувствовал движение в самом себе, я почувствовал движение города в вечности, всю жуть его, как часть хаоса. Но перейду к действию.

Из-за кулис медленно дефилировали, одни за другими, действующие лица: картонные, живые куклы. Публика пробовала смеяться, но смех обрывался. Почему? Да потому, что это вовсе не было смешно — это было жутко. Мало кто из сидящих в зале мог бы осознать и объяснить это. Если я пришел требовать зрелища, непременно забавного, непременно смешного, если я пришел издеваться над паяцем и вдруг этот паяц серьезно заговорит обо мне, — смех застынет на устах. И когда с первого мгновения замолк смех, — сразу почувствовалась настороженность зрительного зала и настороженность неприятная. Ему еще хотелось смеяться — ведь для этого все пришли сюда. И зал ждал, зал жадно глядел на сцену…

Вышел Маяковский. Он взошел на трибуну, без грима, в своем собственном костюме. Он был как бы над толпою, над городом; ведь он — сын города, и город воздвиг ему памятник[440]. За что? Хотя бы за то, что он поэт. <…> Ничего нельзя было понять… Маяковский — плохой режиссер, плохой актер, а футуристическая труппа — это молодежь, только лепечущая. <…> Однако, за время представления мои глаза дважды наполнялись слезами. Я был тронут и взволнован.

<…> После первого спектакля я почувствовал, что футуристы провалились. Они не выдержали экзамена перед современным зрителем. Зритель ушел разочарованный. Были слабые аплодисменты и слабое шиканье. <…> На рецензентских лицах была разлита приятность чуть-чуть снисходительная, но особенного возмущения не чувствовалось. «Странно!.. Не за этим все они пришли, волновались и чего-то ждали: „а вдруг талантливо?“» И если бы это оказалось талантливым, как вместить тогда футуризм в свои рамки? Но неслышно, незримо пронеслось по залу: «Бездарно». Рецензенты облегченно вздохнули. Кто произнес этот суд? Неизвестно. Футуристы не сумели быть развязными до конца. Они были еще застенчивы, и это их погубило — были слишком неопытны. Какое дело кому бы то ни было до каких-то проблем? Толпа не восприняла их. Не поняла совершенно. И рецензенты могли спокойно, пожалуй снисходительно, слегка пощелкать и погрызть уже и так уничтоженного и раздавленного врага: это вовсе не страшный бунтарь — футурист, — он просто немного беззастенчив относительно чужого кармана — вот и все. <…>

Мои заметки о спектаклях футуристов я окончил такими словами, обращенными к ним: «Будьте мудрыми и сильными. Сохраните себя до конца дней своих теми, кем вы выступили сегодня перед нами. Да не смутит вас наш грубый смех и да не увлечет вас в вашем шествии, — вместо искреннего искания духа, — дешевая популярность и поза. Люди, рано или поздно, оценят вас как подлинных пророков нашего времени».

О. К. Матюшина [441]

Призвание[442]

<…> Первоначально домик на Песочной принадлежал какому-то генералу, любителю литературы[443]. Умирая, генерал всю свою усадьбу завещал Литературному фонду. Усадьба состояла из большого сада, тянувшегося от Песочной до Карповки, и трех двухэтажных домов. Один, каменный, выходил фасадом на улицу Литераторов. Там Литфонд устроил общежитие писателей. В центре сада стоял деревянный дом. В нем с 1912 года жил художник и музыкант Михаил Матюшин. Его жена, поэтесса Елена Гуро, была очарована тенистым садом и тишиной. Она уговорила свою сестру, Екатерину Генриховну[444], поселиться в третьем домике, вот в этом, выходившем на Песочную.

<…> Необычайное оживление царило в маленькой квартире Матюшина. Всюду, где только было можно, стояли картины в подрамниках. Художники без конца обсуждали вопрос: где устроить выставку, где снять помещение? Квартир свободных было много, но только не на Невском. А всем хотелось именно там устроить эту необыкновенную выставку[445]. Наконец нашли свободную квартиру на Невском, недалеко от Николаевского вокзала, кажется — на втором этаже. Матюшин попросил меня развесить акварели и рисунки Гуро.

Я впервые попала на выставку этих художников. Хотелось в тишине, без посторонних, осмотреть ее.

В большой комнате, против входа, висела хорошо освещенная картина Малевича «Бабы с ведрами»[446]… Там ничего не выписано, но эти большие, наполненные водой ведра вдавливаются в плечи своей тяжестью. Женщины, сохраняя равновесие, стараются не согнуться, шагают широко, крепко…

— Как это сильно!.. — невольно произнесла я вслух.

— А ты смеялась над Казимиром, — сказал подошедший Матюшин.

— Я не думала, что он в своей манере может показать так много!

— А что ты скажешь о моих полотнах?

«Сосны» Матюшина чем-то отличались от остальных его картин[447]. Они голубые! Как много вокруг них света, чистого финляндского воздуха. Вольные они и смелые, овеянные морским ветром…

Огромная темная картина Филонова «Пир королей»[448] поразила меня своей мрачной силой. Фигуры на ней какие-то странные, все непонятно, все как будто неестественно, но производит сильное впечатление.

Работам Елены Гуро была отведена отдельная светлая комната. Поэт и художник!.. Трудно сказать, в чем она была сильнее. Ее творчество гармонично сливалось; живопись помогала поэзии — и наоборот.

«Посмертная выставка…» А в ней все живое: бегут, кувыркаются веселые щенки, трепещут нежные березки, ушки кота чутко насторожились… Все написано несколькими линиями, скупо и так выразительно. А с автопортрета смотрит незабываемое лицо — «Душа поэта…»

Я встала на стул, но никак не могла дотянуться до высоко вбитого гвоздя. Вдруг кто-то взял у меня из рук этюд Елены и без труда повесил его. Удивленная неожиданной помощью, я повернулась и увидела необычайно длинного человека. Даже стоя на стуле, я была немного ниже его.

Незнакомец выровнял рисунок и просто сказал:

— Филонов.

Так вот он какой!.. Я все еще стояла на стуле и, не смущаясь, пристально рассматривала лицо художника: высокий лоб, строгие и в то же время по-детски добрые глаза, маленький рот, юношески чистая кожа… Он тоже смотрел на меня, улыбаясь. Я спрыгнула со стула и сказала:

— Какой вы большой!.. Это вы написали «Пир королей»?

— Вам понравилось?

— Картина производит сильное впечатление, но понять ее я все же не могу!

— Пойдемте, посмотрим вместе «Пир королей», и я расскажу, как писал ее.

Он стал рассказывать, говорил хорошо, душевно, просто. И его темные, непонятные картины стали яснее. Показалось, что иначе писать и нельзя…

Потом мы вместе заканчивали развешивать работы Гуро, и тут же я объяснила ему:

— Лена была замечательным человеком. Вы видите, сколько в ее работах подлинной природы?

— А разве она бывает не подлинная?

— Сколько угодно!.. Вон здесь, у вас на выставке, по многим картинам видно, что художники не видели настоящей природы, не наблюдали, не чувствовали ее. А в работах Гуро — все правдивое, живое, особенное…

Мы вышли вместе с Павлом Николаевичем Филоновым. Он сказал:

— Сейчас только четыре часа. Может быть, зайдете ко мне? Я покажу вам свои другие работы.

Мне надо было домой, но голос Филонова звучал просительно. И художники прежде говорили мне, что он редко приглашает кого-нибудь к себе домой…

И вот мы на Васильевском острове, в узком переулочке недалеко от Академии художеств. Старинный дом. Витая каменная лестница. Неосвещенный коридор. Комната Павла Николаевича — небольшая, полутемная. Я подумала: «Вот почему у него такие темные картины!..»

Вся обстановка комнаты создавала впечатление чего-то мрачного. Словно тюремная одиночка: железная кровать, стол и, кажется, один только стул. А на полу — открытые краски, банки с кистями, с керосином, листы бумаги, свернутые в трубку готовые холсты. С мольберта, со стен смотрят жутковатые, темно-коричневые лица. Посреди комнаты — их создатель, высоченный худой человек с большим лбом, с детски ясными глазами и с плотно сжатым, необычайно волевым ртом…

В открытую форточку врывались из трактира напротив визгливые бравурные мелодии.

— Что это? Часто здесь такой шум?

— Весь день и до глубокой ночи.

— Но почему же вы не переехали?

— Привык к своей комнатенке. Она дешевая, и хозяйка соглашается подождать, когда нет денег. Но работать под пронзительные, режущие звуки было невозможно. Тогда я нашел выход: заставил себя не слышать их. Я глохну на время работы!

Я смотрела на него, пораженная.

— Глохните? Как это?

— Да, пока работаю, я ничего не слышу. Когда кончаю писать — слух возвращается, но слышу я хуже, чем прежде.

— Какой удивительный способ!

Филонов стал бывать в домике на Песочной. Он-то редко смеялся и совсем не рассказывал забавных историй.

Филонов был всецело поглощен своим творчеством и, если доверял вам, мог часами рассказывать о нем. Постоянно недоедая, он дни и ночи создавал свои картины. Писал кропотливо, маленькими кисточками. Много месяцев ему нужно было, чтобы создать такое огромное полотно, как «Пир королей»!

Филонов казался мне подвижником, аскетом, отдавшим искусству всего себя. Он неделями работал, совсем не выходя из своей конуры.

— Павел Николаевич, а как было бы хорошо, если б вы каждый день гуляли часа по два. Я уверена, это помогло бы и вашему творчеству! — посоветовала я.

Филонов ничего не ответил.

До встречи с людьми искусства вся моя жизнь была слита с книгами. Я работала в партийных издательствах. Убеждена была: как можно быстрее отправить большевистские книги туда, где их ждут, где они сумеют рассказать всю правду, — это самая нужная партийная работа.

А искусство? Я любила живопись, музыку, но это шло как-то рядом, не затрагивая всего существа.

Сейчас я столкнулась с творцами музыки, живописи, литературы. Все это поражало и вносило что-то новое в мою работу. Иногда мне казалось, что музыка или живопись могут сделать больше, чем какая-нибудь брошюра.

Все новые люди, связанные с искусством, появлялись то у Кати, то у Михаила Васильевича.

Наслушавшись музыки, стихов, разговоров, я утром бежала в издательство, по-прежнему готовая отдать все силы нашей книжной работе. Часто ловила себя на мысли: «Как хорошо звучал вчера Григ!»

Я работала не хуже, может быть, даже лучше, но как-то порывами. Бранила себя за лень, но я не ленилась. Просто узнала то, чего никогда не знала прежде.

Рано утром я бежала на Фонтанку и оставалась в издательстве допоздна. Мы все так работали.

Филонов узнал, когда я ухожу на службу. Нередко — выбежишь из дома, а он уже подходит к тебе с противоположной стороны улицы. Провожает в издательство, всю дорогу рассказывает о своих картинах. По вечерам он тоже иногда поджидал меня на набережной Фонтанки, и я, несмотря на усталость, шла домой пешком, а не ехала на конке. Хотелось, чтоб этот отшельник подольше бывал на свежем воздухе. И в наших длинных разговорах так странно перемежались мир книжника и мир художника[449].

Филонов влюблен был в живопись, он отдавал ей все помыслы. Голодный, плохо одетый, напишет какую-нибудь вещь и тащит ее к букинисту на Литейный проспект.

— Сколько же вам дадут за нее? — спросила я, увидев небольшую, великолепно написанную маслом картину.

— Копеек пятьдесят или семьдесят.

Я с ужасом смотрела на художника. Думала: пятьдесят-семьдесят копеек, а сколько же душевных сил, времени потратил он, чтобы сделать ее?! Но Павел Николаевич, словно желая порадовать меня, сказал:

— Были и такие, за которые мне платили рубль, а один раз даже три рубля!

<…> Я почти каждый день приходила к Матюшину переписывать рукописи Гуро. Тяжело переживал он смерть Елены. Иногда войдешь в кухню, а в комнате грустно поет скрипка.

<…> Меня поражала неиссякаемая энергия и работоспособность Матюшина. Ведь он же играл первую скрипку в оркестре Филармонии, преподавал в Народной консерватории, очень много работал как художник, а теперь еще развил кипучую издательскую деятельность. Михаил Васильевич выпустил «Садок судей II», готовил к изданию сборник «Трое»[450], посвященный памяти Елены Гуро. Меня торопил переписать на машинке все вещи Гуро: вместе с Катей они задумали выпустить ее сборник «Небесные верблюжата»[451].

Михаил Васильевич тратил на издание этих книг все, что зарабатывал. Но когда Малевич принес ему рукопись «Супрематизм»[452], а Хлебников — «Время мера мира»[453], он сделал невозможное, чтоб выпустить эти брошюры друзей. Так же была им выпущена «Проповень[454] о проросли мировой» Филонова.

Как только книжки выходили из типографии, он сам развозил их по магазинам и так горячо, так искренне радовался, если книга хорошо расходилась или приходили отзывы читателей на нее! В такие дни скрипка молчала, а маленькая квартирка Матюшина наполнялась друзьями. Они читали вслух, обсуждали только что появившуюся на свет книжку.

И приехавший из Москвы Маяковский очень хорошо и горячо говорил о творчестве Гуро. Высоченный, с громовым голосом, он носился из квартиры Матюшина в Катину. Сердито спорил с Филоновым о декорациях (Филонов оформлял его трагедию), доказывал, что тот не совсем правильно трактует его произведение. Принимался сам рассказывать, каким ему видится первое действие трагедии «Владимир Маяковский»[455].

<…> Бывают такие глубокие провалы в памяти. Могут месяцы, а иногда и годы уйти совершенно, не оставив никакого следа. <…>

Виновата была война. Шел 1914 год. Война изменила всех нас и всю нашу жизнь.

<…> Наш домик стоит по-прежнему спокойный, приветливый. А куда же девались все наши друзья — музыканты, поэты, художники? Где они?.. Говорили, что Горький пристроил Маяковского к какой-то военной школе. Малевич был призван в армию еще в 1914 году, в инженерные войска[456]. Филонов с осени 1916 года служил в полку морской пехоты, кажется, попал на Румынский фронт. А сейчас — живы ли они?

Зима. Суровая и страшная зима третьего года войны. Я по-прежнему работаю в партийном издательстве. Михаил Васильевич преподает в гимназии и в Народной консерватории.

<…> Февральская революция!

Возвращаются из-за границы эмигранты. Кто только не побывал в эти дни у нас в издательстве.

<…> Сам Михаил Васильевич целиком отдавал себя искусству. То же было и с его товарищами по живописи: они со страстью оформляли город. Художники, враждебно настроенные против революции, отсиживались в своих квартирах или убежали за границу. Все же, кто сочувствовал революции, кто хотел идти с большевиками, — все находили себе захватывающе увлекательную работу.

Помню, как в январе 1918 года я попала в Зимний дворец. В одном из великолепных зал парадной царской резиденции по всему полу было разложено огромное полотно. Матюшин с ведерком работал в одном конце, в другом — Малевич шагами отмерял нужную ему плоскость. Временами слышно было, как где-то в соседнем зале гудел бас Маяковского. Он выступал перед делегатами деревенской бедноты[457].

Художники и поэты нашли свое место в самой гуще стройки новой жизни. Одни писали плакаты, украшали улицу, другие сочиняли тексты или читали на собраниях стихи.

<…> Много солдат возвращалось с фронта. Как-то у входа в Смольный меня окликнули. Я обернулась и увидела высоченного солдата в грязном, заношенном обмундировании, загорелого, обветренного, в каких-то смешных обмотках. Он козырнул, приветливо улыбаясь.

— Павел Николаевич! — крикнула я.

Но Филонов в общем потоке уже влился в двери Смольного.

Оказывается, на Румынском фронте он завоевал большое доверие солдат. Они выдвигали его на ответственные посты: Филонов был председателем солдатского съезда, затем председателем исполкома Придунайского края, а позднее — председателем военно-революционного комитета.

Теперь Павел Николаевич вернулся в Петроград. Он также был полон активности, но сражаться хотел на фронте искусства.

Павел Николаевич считал, что долг каждого художника — стараться помочь своими произведениями нашему советскому искусству стать лучшим искусством мира.

<…> Новая война. До сознания не сразу дошло, что это такое. В нашем небе загудели немецкие самолеты, падали бомбы, разрушались дома. Быстро перестраивалось сознание ленинградцев. Магазины, еще накануне наполненные продуктами, сразу опустели. На полках стояли только бутылки уксуса, банки горчицы, пачки лаврового листа. Приказ о затемнении города. Бежим покупать синюю бумагу. Отыскиваем темные носильные вещи. Распарываем их, шьем занавески. Все поспешно, все с тревогой.

А продуктов даже на базаре все меньше и меньше. Люди запасаются, скупают все, что можно.

Жильцы обязаны дежурить около дома день и ночь. Срочно проходят подготовку. Все учатся тушить зажигательные бомбы. Красят чердаки, чтобы предохранить дома от пожара.

Надо… Ох, как много надо сделать совсем необычного!..

Проходит лето. Все больше разрушенных домов. Все больше убитых, раненых. Голодно! Бережешь каждый листочек салата, выросшего в саду.

Во время налетов вражеской авиации смотришь за крышей дома. Бежишь тушить зажигательные бомбы. А ночью все чаще приходится дежурить: мало осталось жильцов, многие эвакуировались.

И вот однажды моим товарищем по ночному дежурству оказался Филонов. Павел Николаевич жил на нашей же территории, в доме, выходившем на Карповку. Там было общежитие для писателей и художников. Теперь Филонов жил не в полутемной каморке, как когда-то в Академическом переулке, а в большой, светлой и хорошей комнате. Он очень много работал: все стены комнаты были увешаны новыми картинами.

Я с Павлом Николаевичем встречалась редко, хотя жила совсем близко. И вот в эту тревожную темную ночь, не видя друг друга, мы медленно шли по саду, стараясь разглядеть завешанные окна домов.

— Павел Николаевич, в такую темную ночь ваш огонек далеко видно.

Он сразу смущенно погасил трубку.

Я стала расспрашивать, как он живет.

— Работаю все свободное от дежурств время.

— А вы, когда пишете, забываете о войне.

Он даже остановился:

— А разве можно о ней забыть?..

Помолчав, тихо сказал:

— А иногда и забываю. Работа сильнее. Так важно сделать свое! А вы?.. Я слышал, вы стали художником?

— Да, живопись захватила меня. Прежде мне казалось, что я навсегда останусь только книжником. А сейчас… Сейчас, рисуя, я совсем забываю книжную работу. Может быть, это нехорошо?

— Напротив! Это же чудесно!

Опять в чьем-то окне мелькнул огонек. И опять Филонов побежал в ту сторону. А я подошла к воротам.

По темной улице двигался автомобиль. Бомбили где-то совсем недалеко.

— Вам страшно, когда бомбят? — подойдя, спросил Павел Николаевич.

— Первые дни было страшно. А сейчас привычка, должно быть.

— Привычка? — повторил он задумчиво.

Дежурные с соседнего участка подошли к нам.

— Уже пять. Пора кончать дежурство.

Филонов протянул мне руку и быстро зашагал к своему дому. Длинный, еще более худой, чем в молодости, в брюках, которые он сам себе шил… Я смотрела на него и вспоминала… Очень трудно забыть прошлое… А почему надо забывать? Может быть, встреча с Филоновым, может быть, его страсть к искусству — это и помогло тому, что в моей душе загорелась любовь к искусству? Как сложно и непонятно все, что возникает и развивается в душе! Но сейчас без живописи я жить не могу.

Так мне казалось.

И когда я потеряла зрение, я с отчаянием думала: чем же жить? Что согреет, что теперь даст радость?

Но я жила — может быть, потому, что я ненавидела фашизм, хотела бороться с ним и никогда не сомневалась, что мы победим.

<…> И стала писать, не видя. <…>

Как я писала «Песнь о жизни», слепая, голодная, совершенно одна, — я и сама не знаю. Но остановиться, прекратить эту работу я считала невозможным.

Раз я, как обычно, потащилась в булочную получить хлебный паек. У калитки столкнулась с Филоновым. Он прошел мимо, верно не узнал меня, потом вернулся.

Мне рассказали, что он похож на скелет, обтянутый кожей, что он кутается во все, что у него есть, и так все ночи стоит на чердаке у слухового окна. Спросила его, правда ли это? И зачем он это делает?

— Пока я стою там, ни одна картина не погибнет и весь дом сохранится!

— Но вам не выдержать — голодному, едва одетому, стоять на таком ветру и всю ночь… Это же безумие!

— Вы называете безумием… А знаете, я в это время создаю новую вещь. Она переживет всех нас. Я времени зря не теряю.

Через несколько дней Павел Николаевич Филонов умер.

О. К. Матюшина

Песнь о жизни[458]

(Фрагменты)

<…> Он давно живет в соседнем доме. Это художник, человек большой воли. О нем говорили как об аскете-подвижнике, отдавшем всю жизнь искусству. Он действительно работает много, очень много. Картин своих не продает и почти не выставляет. Когда началась бомбардировка города, он вызвался быть бессменным дежурным на чердаке. Длинный, худой, легко одетый, часами стоял он там. Я как-то попросила начальника пожарного звена заменить Филонова.

— Что вы! — улыбнулся начальник. — Разве он согласится? Он хочет спасти свои картины от пожара и никому не доверит дежурство. <…>

— Но я не признаю творчества без внутреннего напряжения.

— Почему? Я стараюсь довести свою работу до совершенства. Раз десять прокрываю одно и то же место.

— По-моему, так можно засушить, уничтожить, уничтожить живой, трепетный язык вещи.

<…> Бумажные брюки хлопают по ногам… В старенькой тужурке и кепке он, как Дон-Кихот, шагает по траве. Человек искусства! Он верит в свое дарование.

<…> Обойдя двор и сад, мы остановились у цветника.

— Мальвы уже отцвели. Как хороши они были в этом году!

— Эти цветы называются мальвы? — спросил художник, подойдя к высоким, уже потемневшим стеблям. — Они красивы, но всем цветам я предпочитаю одуванчик. Мне кажется, лучше его ничего быть не может. Часами смотрю на одуванчик и не могу налюбоваться! — Много раз… Но это такой цветок… Трудно передать его сущность!..

Умер Филонов. Дежуря на чердаке во время тревоги, он простудился. Истощенный организм не мог бороться с болезнью.

Смерть художника поразила соседей. О нем много говорили. Называли его фанатиком, подвижником. Вспоминали последние часы жизни. Товарищи и ученики принесли больному Филонову продукты. Принесенную провизию он отдал жене. Он был уверен, что поправится, говорил об искусстве, а не о болезни.

Большую комнату, полную картин, невозможно было представить без него.

<…> Я много думала о Филонове. Долгие годы художник отдавал все силы искусству, не обращал внимания на себя. Вспоминала наши ночные дежурства. Голод он переносил просто, мужественно. Высыхал на глазах, но никто не слышал от него жалоб на трудности.

В. А. Милашевский[459]

Вчера, позавчера[460]

Выставка молодежи[461]. Я побежал на эту выставку, мне необходима была именно молодежь, мои сверстники, их мышление. Я почему-то думал, что встречу, ну, конечно, не гениев, не Апостолов Нового Видения: Сезанна, Ван Гога и Гогена, но может быть, русских Марке, Оттона Фриэза, Жана Пюи, что-нибудь в этом роде, свежее, окрыляющее…

Ах! Как я любовался в Русском музее живописью Н. Тархова…[462] Веселое, честное, оптимистическое искусство! После харьковской учебы он был мне близок. Там я получил вкус к точности красочных отношений, стал презирать безопасную дорожку серо-коричневой живописи… Тархов в Русском музее показался мне самым молодым на всей территории Петербурга.

Да, я шел к молодежи с надеждой увидеть их, познакомиться.

Знакомиться оказалось не с кем. В середине зала стоял огромный холст, размером с «Гибель Помпеи», метра два на три[463]: какие-то вывороченные внутренности, требушина, глаза, вылезшие из орбит, сделанные с точностью медицинского муляжа! Название вроде «Видение Будущего»[464] или что-то в этом роде. Я позабыл фамилию этого художника, он промелькнул мимо меня, как метеор на небосклоне художественной жизни Петербурга… Более отвратительного, художественно-гадкого, какого-то тупого ремесленничества формы я ничего до тех пор не видел! Недавно мне напомнили его фамилию: Филонов. В рабочей среде существует словечко «филонить». Этот глагол обозначает: отлынивать от работы, производить впечатление, а на самом деле ничего не делать. Но художник, написавший этот холст, менее всего «филонил». Это было какое-то исступленное рукоделие, гигантский труд, одержимость графомана! В сочетании с этим трудом — какая безвкусица, какое отсутствие «чувства искусства»! Говорят, что талант есть труд… хм… хм… Не всегда!

На выставке были какие-то «мыслящие интеллигенты», они говорили друг другу:

— А что, батенька, надо призадуматься! Может быть, это и в самом деле наше будущее? Во всяком случае, это очень, очень интересно. А какой мастер! Какая точность художественной формы!

Так многие у нас и теперь принимают медицинские муляжи за «совершенство художественной формы».

Другие «молодые»[465] на той же выставке были тоже горбатенькие и староватенькие. Ни Матиссов, ни Тарховых, ни даже харьковского Грота на выставке не нашлось. Нет, знакомиться было не с кем.

Н. Н. Пунин[466]

Квартира № 5[467]

<…> «Союз молодежи» уже давно стоял вехой над Петербургом, но в нем собрались все тихие люди. Школьник, позже комиссар Академии, Спандиков, рано умерший Марков…[468]Школьник был маленького роста, робкий человек, каждую свою фразу кончал вопросом: «что?», поднимая большие тяжелые веки; за эти веки прозвали его Вием, но какой он бы Вий? — сам боялся всего и, когда говорил, разводил непрестанно руками. Прижимая локти к телу, как кукла. Шума не любил, любил чистоту и аккуратность; когда управлял декоративными мастерскими, то раза три в зиму обклеивал новыми обоями стены и белил потолок в своем кабинете. Около него всегда стояло несколько корзин для мусора; никогда не мог я понять, почему он бросал одни бумажки в одну, другие в другую, тихонько сомнет бумажку, посмотрит на корзинки и бросит, потом как будто испугается и спросит: «что?» Что мог я ему ответить на это «что?». В хозяйстве Школьник был толков и исполнителен; любил дело — свои клеевые краски — и тихо вел порученное ему дело — Декоративный институт[469] до самой смерти.

Спандиков был еще тише; ничего нельзя было расслышать и понять из того, что он говорил, чего хотел; мрачны были нависшие брови и тихо смотрели голубые глаза, он курил «крутки» всегда с таким видом, как будто всегда был голоден. Так, вероятно, и было. Мне надлежало знать, чем он жил, но я не знал; картин его почти никто никогда не покупал, прикладным искусством Спандиков не занимался.

Маркова я не видел, но и он не из шумных: мечтал о Китае, о Персии и оставил три книги: «Фактура», «Искусство острова Пасхи» и «Искусство негров»[470] — нужные книги. Если бы не умер рано, — был бы среди нас первым; лучше других знал, что нужно было тогда искусству, — и видел, и понимал лучше других.

К 16-му году «Союз молодежи» покрывался Филоновым. Рослый, широкоплечий, с небольшой, всегда стриженой головой на длинной, крепкой, как колонна, шее — Филонов похож на тех, кого изображал. Мне всегда казалось, что голова его обуглена, как будто перегорела в огне; горящие зрачки, почерневшие, впалые щеки, разорванные большим, но вялым ртом. Филонова легко привести в исступление; тогда голос его гремит, как труба; он был бы пророком, если бы верил во что-нибудь, кроме своей живописи; своей живописью он мог бы потрясти Германию в годы войны и поражения.

В 16-м году [с] Филоновым шел к нам экспрессионизм и футуризм; мы же шли тогда, отмежевываясь от того и от другого. Первые московские бои оставили нам, правда, Хлебникова — «вождя юношей», и мы ждали Татлина, вспоминали о нем постоянно; почему-то выпал для нас из того времени Ларионов[471]; не помню, чтобы о Ларионове много говорили в квартире № 5.

Н. В. Кузьмин[472]

Давно и недавно[473]

<…> В выставочном зале Общества поощрения художеств была большая выставка работ Филонова. Громадное полотно, трудолюбиво и старательно заполненное разноцветными квадратиками, прямоугольниками, было посвящено, как было сказано в подписи, — Петросовету[474]. Что изображало оно — осколки разбитого вдребезги быта, подхваченного вихрем революции? Бог знает. «Портрет матери»[475], нарисованный строго, по-энгровски, висел тут же и доказывал, что художник умеет говорить и языком старой классической формы. Я помнил его довоенные работы на выставке «Союза молодежи» — страдальчески перекошенные лица и фигуры людей с ободранной кожей, похожие на анатомические препараты, — они вызывали содрогание. Когда разразилась первая мировая война, многие претендовали на роль прорицателей, предугадавших в своем творчестве грядущие кровавые беды. Филонов более других заслужил звание пророка.

И. Л. Лизак[476]

Павел Николаевич Филонов[477]

Человек сильный — фанатик, подобный Кальвину или Лютеру, несущий истину, именуемую им «Аналитическим искусством».

В 1925 году художник Филонов самовольно, с группой учеников, занял помещение на 2-м этаже Академии Художеств, ранее бывшее лавкой красок. С утра до позднего вечера ученики Филонова работали над произведениями по методу «аналитического искусства». Неоднократно сам Филонов выступал с лекциями на эту тему. Лекции заканчивались призывом, гласившим: «Дай дорогу Аналитическому искусству».

В 1925 г. и в 1930 г. были устроены выставки работ его учеников в Ак[адемии] Художеств. На первой были холсты небольших размеров. На другой, занявшей собой целый зал на выставке Ленинградских художников 1930 г., — огромные, многометровые холсты, выставленные без рам и даже без подрамников.

К. С. Петров-Водкин, осматривая выставку, отнесся терпимо к этим произведениям, указав только, что хотя бы их отделили друг от друга какими-нибудь планками. Работу одного ученика — (небольшой монохромный пейзаж) — повесили в соседнем зале среди картин художников Куинджистов — очень высоко, и я слышал, как сам Филонов спорил и доказывал, что это, мол, «тонкая вещь» и ее нужно повесить лучше. Надо сказать, что если не вдаваться в содержание этих произведений, то — что у самого Филонова было действительно тонко сделано и даже приятно по краскам — в работах его учеников (не всех) приобретало крикливый и отталкивающий характер.

При устройстве одной выставки мне Филонов сказал: «Это ваша работа калека? Он большой, очень большой»[478], и узнав, что моя, хотел оказать мне содействие.

Художественных критиков именовал: «Паразиты на теле искусства».

Правда, и ему от них доставалось.

Н. Егоров

Борьба за советскую власть на Дунае и Измаильский район в феврале — октябре 1917 года[479](Воспоминания участника)

Я хочу рассказать в своих воспоминаниях об одном из участков Румынского фронта[480], именно об Измаильском его участке, где я тогда работал.

Наша Отдельная морская Балтийская дивизия в декабре 1916 г. была переброшена на Дунай с островов Балтийского моря, после того как были разбиты румынские и русские войска в Добрудже. На Дунае из состава нашей дивизии, Дунайской флотилии и прочих мелких береговых частей был сформирован под командой адмирала Фабрицкого отряд речных сил и войск обороны гирл реки Дуная, занявший район Измаил-Сулин-Килия[481].

Весть о падении династии Романовых мы получили от местного населения, что было подтверждено солдатами-телеграфистами штаба отряда. <…>

Был созван комитет солдатских, матросских и офицерских депутатов, с нормой представительства от каждой роты, батареи и корабля по два солдата и одному офицеру… Спустя некоторое время местное население потребовало для себя представительства в этом комитете. <…> Большевиков в то время как среди войск, так и среди местного населения не было — по крайней мере, мы о них не знали. Затем этот Комитет был переименован в Совет Солдатских, Рабочих и Крестьянских Депутатов Измаильского района. <…>

Весть об Октябрьском перевороте в Петрограде мы получили, благодаря хорошей морской радиостанции в Измаиле, быстро, и эта весть о победе большевиков сразу распространилась среди войск и местного населения. Соглашательский совет клеймил нас, большевиков, кличкой немецких шпионов, срывающих учредительное собрание. <…> В это время мы могли противопоставить разбушевавшейся эсеровско-меньшевистской стихии очень мало сил, так как большевиков и близко стоящих к ним было не больше полутора десятка. Мне помнятся фамилии этих большевиков: солдата Жуковского, прапорщика флота Надирадзе, местного рабочего Семенова и матросов Монахова и Подолянчука и близко к ним стоявших и всегда активно выступавших за большевиков солдат Филонова и Яковлева и местного крестьянина Недашковского. <…> Мы <…> без ведома совета собрали митинг войск и местного населения, где сообщили о новостях, клеймя эсеров и меньшевиков как предателей дела рабочих и крестьян, действующих заодно с буржуями, помещиками и генералами. Масса внимательно слушала нас и явно нам сочувствовала, приняв единогласно резолюцию о поддержке большевистской советской власти и разгоне Временного правительства, которому еще несколько дней тому назад выражалось доверие и поддержка. <…>

Но будучи еще молодыми большевиками, представляя небольшую группу без руководства, мы оказались неподготовленными к захвату власти. <…> Мы, сами взявшись за массовую черновую работу, отдали свое представительство в президиуме совета ранее близкому к нам беспартийному Филонову, который, как оказалось впоследствии, водил нас всех за нос, приобретая себе за наш счет авторитет среди войск и прикрывая этим авторитетом очень часто эсеров и меньшевиков. Мне памятен разговор с ним уже за несколько дней до прихода румын в Измаил. Мы ему тогда предложили оформить свою партийную принадлежность, полагая, что он безусловно будет в нашей партии, но только тогда он нам заявил, что уже давно состоит в партии, назвав свою «партию» каким-то странным именем — «партией мирового расцвета», что в этой партии членом состоит только он один и в партию большевиков он не пойдет. Мне до сих пор остались неведомы ни эта «партия», ни ее «программа», но что мы все хорошо после поняли — это то, что он не раз в трудные минуты нас обманывал. Таков-то был наш представитель в президиуме и председатель совета до конца советского Измаила. <…>

В начале декабря был созван 2-й армейский съезд в Болграде[482], а затем и съезд Румчерода[483] в Одессе, куда и мы послали своих делегатов — оба эти съезда в результате дали большинство левым элементам — большевикам, левым эсерам и сочувствующим этим партиям. <…> Потом кстати подоспела «Декларация прав солдата», где устанавливалась выборность командного состава и отмена всех чинов, орденов и внешних отличий в армии. Затрещали погоны и ордена у нашего офицерства, в чем довольно решительно помогло нам местное трудящееся население. Прокатилась волна выборов командного состава, и на многих командных должностях оказались солдаты и матросы. Начальником нашей морской дивизии стал писарь штаба тов. Яковлев, а собравшийся в конце декабря в Измаиле съезд речных сил и войск обороны гирл Дуная […) избрал вместо остававшегося до сих пор начальником адмирала Ненюкова[484]коллегию из трех комиссаров речных сил и войск обороны Дуная. <…> После этого большинство нашего офицерства под всевозможными предлогами стало бежать из своих частей в ставку командующего фронтом генерала Щербачова и другие места, и лишь немногие офицеры остались работать с нами. Адмирал Ненюков тоже скрылся с помощью председателя совета Филонова, который дал ему удостоверение на право жительства во всех городах России, поверив ему на «честное слово офицера», что он не будет выступать против советов. Разумеется, никакого «честного слова» он не сдержал и был впоследствии одним из активнейших соратников ген. Деникина и Врангеля до конца гражданской войны. <…>

<…> Опасность вооруженного столкновения между нами и румынами стала вполне реальной. <…> Мы в совете стали думать о том, какие силы мы можем противопоставить румынам в случае вооруженного с ними столкновения, и выяснили, что наша Дунайская флотилия и часть солдат морских полков из числа более молодых годов согласны принять бой[485]. Крестьяне и рабочие района, зная, чем грозит им захват Румынией края, тоже хотели драться с румынами и требовали оружия. Но совет дал огромный промах, отказавшись вооружить местное трудящееся местное население в предположении, что хватит и военных сил…

Потом тов. Дегтярев, в то время левый эсер, назначенный армкомом 6 на должность командарма, в разговоре с нами из Болграда по прямому проводу сообщил о срочной необходимости в отправке нашей вооруженной силы в Болград. Мы ему обещали помощь и стали готовить отряд, но председатель совета Филонов уговорил нас, что отряда посылать не нужно, что он сейчас же сам поедет в Болград, все выяснит и оттуда сообщит. Вернувшись из поездки в Болград, Филонов доложил на заседании совета, что «никакой силы посылать в Болград не нужно, ибо там своей силы вполне достаточно», и что «новый командарм просто захотел поиграть в войну, благодаря эсеровской горячности», и таким образом сорвал отправку войск. <…>

Румынское морское командование все время грозило нам, что оно силой будет препятствовать эвакуации оружия, плавучих средств и прочего военного имущества. <…> Нависла опасность от румын и с суши, ибо в Болграде румынские войска готовились к наступлению на Измаил, ожидая подкреплений. Наш совет воспользовался этими обстоятельствами и начал усиленную эвакуацию из Измаила всего военного имущества и всех плавучих средств и весь караван судов под охраной канонерских лодок отправил в Одессу.

<…> Румынские войска подходили к Измаилу, а заранее организованных сил для обороны города было мало. Совет решил в своем большинстве на время эвакуироваться из Измаила до подхода подкреплений из Одессы и отбыл на последнем штабном пароходе «Проворный». <…>

Так в конце января пала советская власть на Дунае, не успев окрепнуть для победы… Кроме указанных выше ошибок, здесь сыграл свою роль и ряд объективных и независящих от совета обстоятельств, ибо на юг России двигались уже австро-германские войска.

Г. С. Гор[486]

Замедление времени[487]

У Герберта Уэллса есть необыкновенный рассказ. Он называется «Калитка в стене».

Погруженный в обыденность, в суету и сутолоку жизненной прозы, герой уэллсовского рассказа очень редко открывал свою поэтическую калитку. Но каждый раз, открывая ее, он попадал в удивительный мир.

У каждого из нас своя калитка. За моей калиткой — двадцатые годы.

Люди двадцатых годов были гораздо наивнее нас. Они еще ничего не знали об антимире и очень мало о том, что каждое существо как бы заранее задано и записано на математически-химическом языке, который ученые называют генетическим кодом. Юноша, разговаривая с девушкой, не смотрел на нее сквозь призму опыта, омраченного знанием о Хиросиме и Освенциме. Живую и прекрасную оболочку Земли, только что нареченную биосферой, еще не нужно было защищать от расхитителей.

<…> Я открываю уэллсовскую калитку в стене и попадаю в мастерскую Павла Николаевича Филонова.

Для картин как будто не существует временного промежутка. Краски так же свежи, как сорок лет тому назад, хотя я вижу их уже не на картинах, а на репродукциях монографии, изданной в Чехословакии и написанной чешским искусствоведом[488].

Филонов пытался увидеть современность то сквозь восприятие старонемецких или старорусских мастеров, то сквозь окно, совсем по-хлебниковски прорубленное в стене будущего.

Чтобы разглядеть лица своих современников, ему нужно было убрать перегородки между столетиями и сознаниями, как об этом писал его друг Велимир Хлебников: «Ему нет застав во времени. В столетиях располагаются удобно, как в качалке, но так ли и сознание соединяет времена вместе, как кресла и стулья в гостиной».

Филонов соединял «времена вместе»[489], в сущности почти опровергая специфику картины, которая, в отличие от музыки и романа, прежде всего одновременность, прежде всего пространство.

В мастерской Филонова висела картина[490], которую Хлебников интерпретировал так: «Художник писал пир трупов, пир мести. Мертвецы величаво и важно ели овощи, озаренные подобным лучу месяца бешенством скорби»[491].

Однако еще больше нравилась мне другая картина, написанная масляными красками, но не на холсте, а на загрунтованном листе бумаги[492]. Она называлась «Животные»[493].

Среди стилизованно написанных домов стояли два представителя земной биосферы, два мифических зверя с трагическими человеческими глазами. Казалось, на вас смотрят глаза самой природы, тоскующей, закованной в асфальт, лишенной свободы и обреченной на смерть.

Павел Николаевич не походил на свои картины. Он казался несложным, даже обыденным. Его несколько прямолинейная речь чем-то нам, молодым, казалась сходной с речами рапповских[494] и пролеткультовских[495] теоретиков. Его наивная попытка выдать себя за истинно пролетарского художника, его филиппики против современного западного искусства не находили подтверждения в его искусстве, чрезвычайно сложном, рафинированном и вряд ли понятном путиловским пролетариям, чье мироощущение, как казалось ему, он выражал.

Он вел жизнь подвижника, свои сложные, иногда полные безысходного трагизма картины не продавал, считая все, что сделал, собственностью народа. Он дружил с рабочими, презирал снобизм, не пускал в свою мастерскую нэпманов и снобов-иностранцев, любил молодежь и учил ее советскому патриотизму, преданности искусству, понимаемому как модель мира, пропущенного сквозь тайники человеческой души[496].

В те годы из всех искусств именно живопись, как казалось мне, наиболее смело, красочно и адекватно выражала дух современности.

<…> Люди двадцатых годов еще не испытывали особой, свойственной только нам космической тоски, нам, мечтающим о духовном контакте с представителями инопланетных цивилизаций.

<…> О контакте со всем живущим на земле мечтали два современника: поэт Хлебников и геобиохимик Вернадский[497].

Великий ученый академик В. И. Вернадский делал то, что делали поэты, начиная с Гомера, — он внушал людям самое главное: ощущение их единства со всем живым, что обитает на Земле. Это ощущение единства с природой всегда было сущностью поэзии, а тут оно стало сущностью научной теории, сущностью учения о биосфере[498].

Так был переброшен мост между поэзией и наукой.

<…> Я помню, как я шел на Греческий проспект, где жил тогда Ю. Н. Тынянов <…> узнать мнение Юрия Николаевича о своей повести, переданной ему издательством писателей.

<…> Затем он стал говорить о Филонове и Ван Гоге. Мысль о том и о другом была сложна, и я, по молодости, с трудом мог уловить ее суть.

Ван-Гог, по мнению Тынянова, был тот редкий тип художника, который сумел слить горячую, страстную жизнь с ее красочным выражением на холсте так, что она не могла оторваться и уйти. Филонову, как казалось Юрию Николаевичу, не всегда это удавалось. Жизнь подчас вырывалась из сетей, искусно сотканных мыслью, цветом и рисунком, оставив следы. Эти следы жизни на холсте — уже немало. Но немногим, в том числе Ван-Гогу, удавалось с помощью цвета удержать не только следы, но и самоё жизнь.

<…> В Ленинграде существовал театр, чем-то похожий на роман Ю. Олеши или прозу Л. Добычина[499]. Это был экспериментальный театр Игоря Терентьева на Фонтанке[500].

Дом печати был в те годы культурным центром Ленинграда. Там собирались писатели, устраивали свои выставки молодые художники и, наконец, был открыт театр.

Директор Дома печати Баскаков был поклонником Филонова и его школы. Филоновцы под руководством самого Павла Николаевича расписали стены терентьевского театра фресками[501] до того яркими, что могли свести с ума обывателя. Но обыватели, как правило, в Дом печати не ходили…

Пять углов[502]

<…> Как было странно, что даже в наше время некоторыми восточными течениями мысли бралось под сомнение существование отдельной личности. Буддистские философы утверждали, что индивидуальное «я» не существует, что оно не более чем иллюзия, возникшая для того, чтобы создать у людей привязанность к жизни.

И еще ко мне тогда часто заходил студент Костя, потомственный интеллигент, изучавший труды Энгельса и однажды приведший меня на Карповку в мастерскую Павла Николаевича Филонова.

Не знаю, знаком ли был художник Филонов с буддийским учением, но в своей сложной аналитической живописи тоже отрицал индивидуальное «я», интерпретируя человеческую особь как множество, как род, надевший на себя маску единичности, а на самом деле объединявший миг с вечностью, как изваяния древнемексиканских и древнеегипетских богов.

Я никогда не видел кукушку и даже не представлял, как она выглядит, хотя десятки раз слышал, как она кукует.

Слушая голос кукушки, забываешь, что это птица, словно ее прозрачные звуки издает сама природа, подымаясь на ту высоту музыкальности, на которую, кажется, неспособны подняться пернатые. Кукушка прячет в звук мир, то раскрывая, то снова закрывая загадочный смысл всего сущего.

Филонов пытался превратить краски в звуки, подняться над всеми возможностями и невозможностями живописи так, чтобы за цветом вдруг заколебалась таинственная бездна, которой удивлялся Тютчев.

Магическая сказка о шапке-невидимке, наверное, и подсказала Уэллсу его замысел «Человека-невидимки», гениального изобретателя, одевшего себя в пустоту, ставшего призраком для других и не ставшего реальностью для самого себя. Так проблема «чужого я» была реализована Уэллсом как развернутая метафора, за которой скрыта трагедия индивидуализации и сущность капитализма, отчуждающего человека не только от других, но, что еще страшнее, — от самого себя.

У Павла Николаевича Филонова было нечто общее с «человеком-невидимкой», но если герой Уэллса ради отчуждения надел на себя современную шапку-невидимку, то Филонов нарядил отчуждение в линию и цвет, а человека изобразил таким, словно он только что вышел из Дантова ада, но вместо привычной прекрасной Земли вдруг увидел себя на чужой планете[503].

Эта попытка изобразить чужое вместо своего роднит живопись Филонова с искусством средних веков, когда земное, отступив, дало поселиться в объятых страхом умах и душах чему-то сверхземному…

В. И. Курдов[504]

Памятные дни и годы[505]

Вхутеин(1920-е)

Революция коснулась академического искусства не сразу, она пришла с опозданием лет на шесть.

Осенью 1923 года на выставке «конкурентов», как тогда называли окончивших, я увидел одну картину и не поверил своим глазам. В Рафаэлевском зале висел большой холст, на котором был изображен Илья Пророк, едущий на огненной колеснице по небесам. По нелепости сюжета, несоответствию духу времени картина эта произвела впечатление грома среди ясного неба. Все кинулись смотреть на эту диковину. Она провисела два дня, на третий, по решению совета Академии, картину сняли и тут же поставили к стене подрамником наружу.

С удивлением и любопытством разглядывал я другую картину, называлась она «Гибель города», написал ее художник В. А. Тронов[506]. На холсте изображалась катастрофа фантастического города будущего. Рушились небоскребы, плавились раскаленные железные балки. В центре — силуэты гибнущих мужчины и женщины. Яркие фиолетовые и зеленые анилиновые цвета содействовали ее эффекту. Картина была написана модной тогда манерой — уголками и кубами.

Перед ней стояли зачарованные студенты — почитатели нового искусства. В их числе был и я. Характерно, что эти, казалось бы, взаимоисключающие явления, как два полюса, существовали в искусстве тех лет. Определились два враждебных лагеря, художники разделились на «правых» и «левых». Обозначения, заимствованные из политической терминологии, механически применялись и к искусству, запутывали и без того многие сложные творческие проблемы. Как в политике «левые» являлись выразителями внешней революционности, так в искусстве «левые» не были поняты и не имели успеха у масс. В 1920-е годы это во многом искусственное разделение проявилось с непримиримой ожесточенностью. С тех пор многое отстоялось и прояснилось.

<…> Возглавлял Академию[507] Кузьма Сергеевич Петров-Водкин. Его метод был принят на общем курсе как обязательная программа преподавания. Петров-Водкин создавал новую Академию, на основе изучения трех цветов спектра[508] и знаний сферической перспективы[509]: таковы были его художественные убеждения, основанные на традиции древней русской иконописи. Водкин утверждал свою школу — с твердой основой рисунка и правами живописи на локальный цвет. <…> Однако умы наши в то время были направлены совсем в другую сторону. Русская школа с передвижническим поучительством была среди студентов не популярна, и следовать ей считалось дурным вкусом. Нами всецело владели французские импрессионисты. Настроения эти очень точно выразил в стихах Маяковский:

Один сезон наш бог Ван Гог,

Другой сезон — Сезанн[510].

Все эти брожения привели к тому, что на смену индивидуальным мастерским в Академии был введен так называемый объективный метод преподавания: на курсе одновременно делались постановки по живописи профессорами различного толка и направления. Учащиеся на одном курсе занимались живописью у А. Е. Карева, А. А. Рылова, М. В. Матюшина, Г. М. Бобровского, А. И. Савинова, А. И. Вахрамеева. Каждый педагог излагал свой метод.

Алексей Еремеевич Карев занял резко противоположную Петрову-Водкину позицию. Он отрицал искусство Кузьмы Сергеевича, противопоставляя ему французских импрессионистов. Михаил Васильевич Матюшин увлекал студентов своим методом «расширенного смотрения», Александр Иванович Савинов — умеренностью во всем. И как ни парадоксально, но получалось, что «объективный метод» породил отрицание, неуважение к друг другу не только между педагогами, но и между нами, учениками. Образовались водкинцы, каревцы, матюшинцы, савиновцы. Считалось, что это были годы, пропавшие для студентов, для их образования. Не было единой школы и единой программы. Каждый преподаватель учил по-своему, как хотел, независимо от других.

Не берусь судить, может быть, это и так, но, на мой взгляд, для нас это была трудная, но и хорошая пора. Молодому художнику предоставлялась возможность самому разобраться во всех несогласиях, происходящих кругом, активно определить свое отношение к искусству и жизни. Так мы и учились, и я думаю, уроки тех лет не пропали даром. <…> Многие не выдерживали душевного смятения и бросали Академию и искусство.

Однажды ко мне пришел мой товарищ-однокурсник Николай Костров[511] и предложил пойти с ним вместе пешком по Сибири. По его уверению, в этом познании жизни — босячестве — русские люди испокон веков искали истину. Я не был подготовлен к такому решению, а один он не пошел.

Наступила пора споров и брожения умов. Споры шли во всех областях искусства. Луначарский вел словесный бой с богословом Введенским[512]. Маяковский громил поэтов-имажинистов, публично поссорился с Есениным. Лефовцы вели непримиримую борьбу с МАППом (Московская ассоциация пролетарских писателей). В театре Мейерхольд ломал привычные академические понятия о классике, совершенно по-новому поставил «Лес» Островского[513]. Этот спектакль вызвал бурные разногласия, «за» и «против». Мы были «за». Художник В. Е. Татлин отвергал картину и призывал делать вещи. Филонов проповедовал свою «систему мирового расцвета», ниспровергая, как он выражался, «все академические нормы обучения искусству». Приехавший из Витебска К. С. Малевич провозгласил отказ от всякой изобразительности, выступил с декларацией Уновиса[514] — «Установителей Нового Искусства» беспредметного мира.

Академия бурлила. Спорили везде и всюду — в общежитии, в мастерских, в коридорах. <…> Мне запомнился случай, когда в разгар горячей дискуссии неожиданно на стол президиума вскочил наш учитель Матюшин. Его нелепая фигура, в дамских черных шерстяных чулках и коротких, до колена, штанах, походила на фигуру Дон Кихота. Потрясая над головой своей тростью, он выкрикивал: «Кто шел с рабочими за власть Советов на баррикады? Мы, „левые“!» Более убедительного довода в пользу «левых» для нас, молодых художников, и быть не могло. Для нас, студентов, это означало — за левое искусство. Устои академизма рушились. «Вольные художники» Татлин, Малевич, Матюшин, Филонов со своими учениками бросили вызов академической школе.

Ежедневно после занятий, с этюдниками через плечо, студенты шли гуськом через Неву, по льду, к новым берегам, в основанный на Исаакиевской площади Институт художественной культуры. В пустых комнатах дома Мятлева изучали метод Сезанна и Пикассо, постигали основы кубизма, геометризации формы. Знатоком Сезанна считался ученик Малевича молодой художник Костя Рождественский. Сам Малевич в ту пору делал свой загадочный архитектурный супрематизм.

Другой крупной фигурой в Институте художественной культуры был художник В. Е. Татлин. Татлинская мастерская вела обособленную, замкнутую жизнь. <…> Что там делалось, мало кто знал. Ходили самые разные слухи. Говорили, что там делают печку, изобретают летательный аппарат наподобие леонардовского[515], наконец, изготовляют левкасы и подготавливают доски по старой иконной технологии.

И, наконец, третьей фигурой, вокруг которой формировалась ищущая молодежь, был М. В. Матюшин. В мастерской Матюшина вели исследования по теории цвета, воздействия цвета на цвет, ставили опыты по методу «расширенного смотрения»…

«Левые» как бы взяли на себя всю ответственность за будущее советское искусство. Главным критерием для нас считалась внешняя несхожесть с искусством прошлого. Наряду с происходящим глубоким процессом рождения подлинно нового процветало и манерное рисование при помощи сдвигов, кубов, бессмысленных пересечений линий. Многие студенты, в том числе и я, желали познать творческий метод кубистов, но помочь нам понять сущность кубизма в Академии никто не мог…

Мои встречи с Филоновым

Впервые я увидел Павла Николаевича Филонова на диспуте в Академии художеств в 1924 году. Это было в нетопленном большом зале бывшей ректорской квартиры, стены которой от пола до потолка были покрыты инеем.

На трибуну вышел высокий человек в куртке солдатского сукна, без шапки, с лицом аскета. На бритом, с высоким лбом, бледном лице горели глубоко запавшие серые глаза. Напряженный оскал рта с выдвинутым вперед подбородком придавал лицу волевую исступленность.

Гудевший, набитый молодежью зал притих. Мы знали, что сейчас будет произнесен приговор старой Академии.

Филонов говорил медленно, чеканя каждое слово. Произнеся очередную короткую фразу как афоризм, он делал паузу и характерным жестом руки проводил ребром своей ладони от переносицы вверх, заключая мысль словами: «Стало быть, я это отметаю начисто!» Фраза повторялась каждый раз, когда речь шла о старой Академии.

Его слушали, затаив дыхание. Он покорял нас своей убежденностью и волей, примером бескорыстия и фанатической преданности искусству.

В своей страстной проповеди Филонов был беспощаден к противникам, его прямолинейность доходила до грубости. В пылу полемики он обвинил присутствующего на собрании К. С. Петрова-Водкина в измене «левым»[516]. Кузьме Сергеевичу стало плохо, и его под руки студенты вывели в коридор. Этот прискорбный случай привожу лишь потому, что он как в капле воды отражает отношения, царившие в искусстве тех лет. Как оскорбительно и несправедливо было это обвинение, брошенное Петрову-Водкину его же товарищем по искусству! Теперь покажется странным этот непримиримый спор двух художников, в котором каждый по-своему боролся против академической рутины, лишь с той разницей, что Петров-Водкин проводил свою реформу внутри учебного заведения, которое он возглавлял, требуя от учеников овладения профессиональными знаниями, исключая всякий дилетантизм. Филонов же ниспровергал академическую систему извне, отрицая ученичество вообще, призывая стать на путь самостоятельного творческого самоопределения. Эта заманчивая задача стать художником, минуя период обучения, имела успех и многих привлекала.

На этом диспуте Филонов изложил свою систему «аналитического искусства». Он утверждал закон «сделанности» как главный критерий оценки произведения. Он гласил: «Закон изображения всего суть максимум мастерства и знания, реализованного при критерии сделанности. Стало быть, главным является сделанная картина, сделанный рисунок, сделанная вещь, независимо от материала и принципа его применения, по принципу чистого анализа как высшей школы творчества, именуемой системой „Мировой расцвет“».

Опуская многое неясное, что изложено в его декларации на четырех машинописных страницах, теперь почти истлевших от времени, случайно уцелевших у меня, можно сделать вывод, что его главным доводом было отрицание ученичества как стадии образования.

Привожу основные положения его кредо, особенно волновавшие нас в то время, по этим сохранившимся у меня записям. «Ре-эволюция в мастере и сокращение обучения до минимума через максимум напряжения изобразительной силы в сделанности». Филонов утверждал дальше: «Преступная штудировка, в силу которой создаются такие отбросы творчества и ученического труда, как этюды, упражнения, наброски и т. п., абсолютно исключается как бесцельная трата труда».

Все это провозглашалось с неоспоримой твердостью и многих сбило с толку, большая группа молодежи слепо пошла за своим глашатаем-учителем. Так в Ленинграде возникла школа Филонова.

Я не принадлежал к школе Павла Николаевича, я просто приходил к нему послушником, на исповедь, оставаясь пытливым провинциалом, осторожным ко всему. Однако влияние Филонова на меня было велико. Невозможно было оставаться спокойным, сталкиваясь со всем, что составляло сущность его искусства и личности, подвижнической жизни. К тому же ореол таинственности, сопутствующий художнику, будил определенную притягательную силу и интерес к нему. Меня как магнитом тянуло к Филонову, и решил пойти к нему искать утерянную правду искусства.

Кирпичный двухэтажный каменный дом, в котором жил Филонов, находится тоже на улице Литераторов, как и домик Матюшина[517]. Только он представляет собой общежитие с коридорной системой для бедного люда, где за каждой дверью — свой обособленный мир. Кем только не населялся этот кирпичный «Ноев ковчег»! Жили в нем и престарелые артисты, и бывшие политкаторжане, художники и писатели. На доме и сейчас можно прочесть, что в нем жил и работал А. П. Чапыгин. Издавна на эту улицу тянулись люди с благородными сердцами. История памятует литературный кружок великой русской артистки М. Г. Савиной[518], особняк которой красуется рядом[519]. На тихой улице обитали литераторы и друзья по искусству.

Мне хорошо запомнился тот дом с большой настороженной коммунальной квартирой. В конце длинного захламленного коридора с дверьми направо и налево с указателями фамилий жильцов последняя дверь направо вела к Филонову. Человеческое жилье всегда точно характеризует его хозяина. Вся обстановка комнаты художника состояла из стола и нескольких деревянных табуреток, мольберта и железной солдатской кровати. Холодно и неуютно в этой келье. Все подчинено искусству — думы, жизнь, быт. У мольберта за работой сидит одинокий человек. Посреди комнаты — железная печь-буржуйка, на которой греется закопченный чайник. Рядом на столе, заваленном красками, ломоть черного хлеба и куски сахара. Везде и всюду холсты, они стоят штабелями у стен и тесно висят повсюду. Неповторимое, гипнотизирующее искусство Филонова! Не могу оторвать глаз от холста, на котором изображены странные существа, фантастические образы его известной картины «Пир королей». Она написана методом «сделанности», нечеловеческой волей и напряжением! По-видимому, искусство Филонова обладает необыкновенной энергией, которая действует навязчиво, помимо моей воли. Каждый раз, когда я сталкиваюсь с произведениями Филонова, я испытываю двойственное чувство — меня охватывает гнетущее состояние и одновременно я понимаю, что нахожусь во власти его искусства.

Слушая непреклонные доводы Филонова, я испытывал на себе его волю и, не имея силы сопротивляться, находился в подавленном состоянии. Только некоторые частицы сознания продолжали сопротивляться и сомневаться в правильности его слов.

Как ни странно, опровержением его взглядов явились его же произведения. Среди беспредметных холстов в комнате висел совершенно реально написанный женский портрет — портрет Серебряковой. Он стал поводом для моих размышлений. Портрет был до предела сух и натуралистически выписан, он представлял собой самый дурной образец академического натурализма. Я думал — где же правда художника? В беспредметных холстах или в этом натуралистическом мертвом портрете? Не одно ли это и то же? Ответа я не находил.

Однажды, придя к Филонову, я, как всегда, был поглощен рассматриванием его произведений, поражаясь сюрреалистической сделанностью фигур и лиц. Казалось, для живой жизни не оставалось уже ничего. Неожиданно к окну, у которого мы сидели, прилетел красногрудый, в черной шапочке, красавец снегирь. Павел Николаевич быстро взял бумагу и тут же сделал с него набросок непосредственно и живо. Через минуту снегирь улетел. В руках Филонова остался рисунок, критерием которого отнюдь не была «сделанность», а у меня в душе — вера и надежда во всепоглощающую радость жизни.

Как ни убедительны были доводы Филонова, я не верил, что «сделанность» может заменить живое рисование, себя я обмануть не мог. Я знал — умению рисовать надо учиться, а рисование с натуры — совсем не механическая «сделанность». И все-таки я продолжал подражать филоновской «сделанности».

Теперь я должен поведать, как неверно понимали ученики, и я в том числе, Павла Николаевича и его критерии искусства. Перед отъездом на летние каникулы, по обыкновению, я пришел к Филонову получить наставления. Мои родители жили в Свердловске на горе, и я любил писать улицу напротив. На этот раз, забравшись на крышу, я увидел, как рядом по лесам рабочие носят кирпичи на «козах» за плечами. Меня так поразил старый, отживший труд грузчиков с «козой» на плечах, что я забыл про все заветы учителя и начал делать быстрые наброски фигур. Рисовал я обломком китайской туши, макая ее в воду, скопившуюся в желобе на крыше после дождя. Один набросок мне показался тогда удачным. Он получился выразительнее всех других. Независимо от своей воли я согрешил против учителя. По возвращении осенью, придя к Павлу Николаевичу, я по обычаю показал все, что делал летом, и не утаил листки с набросками тушью, с волнением ожидая заслуженной кары. Внимательно разглядывая рисунки, его взгляд остановился на моем любимом наброске. Я услышал: «Стало быть, это у вас самый сделанный рисунок». С той поры меня словно выпустили из тюрьмы на волю. Я торжествовал. Я понял, что Филонов не человек догмы, что он ценит искусство жизни, и он стал мне еще дороже.

Общение с Павлом Николаевичем всегда наполняло сердце великим к нему уважением и любовью. Скажу больше, даже преклонением перед его личностью и нечеловеческим подвижничеством. Его страсть к живописи доводила его до фанатизма отшельника, отрешения от всего мирского. Его целеустремленное напряжение было на грани безумия. Таким я его знал, таким его любил.

Однако произошло событие, изменившее мое отношение к искусству учителя. В 1928 году (1929. — Л.П.) в Русском музее готовилась большая выставка Филонова. Мне трудно объяснить причины нового воздействия собранных вместе давно знакомых, ранее меня восторгавших произведений. Только на этот раз я, неожиданно для самого себя, обнаружил нечто, чего ранее не замечал. Я испытал отчуждение, остро почувствовав надрыв экспрессионизма, характерного для урбанистического сюрреализма XX века.

Подобное чувство я испытал два десятка лет спустя, когда в 1964 году попал в Париже на выставку «50 лет сюрреализма» в галерее Шарпантье. Я увидел произведения многих известных классиков современного искусства. Понимая все значение сюрреализма и его взаимосвязей с жизнью, я вновь почувствовал на этой выставке состояние угнетенности, и только выйдя на улицу, где реальная жизнь била ключом во всей своей жизнеутверждающей красоте, испытал радость.

Теперь, размышляя, я убеждаюсь, что сходные явления в искусстве могут возникать, как и в науке, в разных странах. И Павел Николаевич Филонов явился русским сюрреалистом, оставившим свой неизгладимый след в искусстве нашего времени.

В последний раз я стоял вместе с Павлом Николаевичем в первые месяцы войны в очереди за хлебными карточками, на углу улицы Гоголя и Невского проспекта. Там находилось городское карточное бюро. Он стоял, по-прежнему одетый в серую куртку солдатского сукна, одинокий и непреклонный, исхудавший. Молча мы пожали друг другу руки. Больше я его не видел. Он умер от голода в блокадную зиму 3 декабря 1941 года.

Верный патриот, Филонов разделил участь всех ленинградцев, живших в блокаде. В суровую зиму он продолжал работать у мольберта при коптилке, пока кисть не выпала из его рук. Ночью он шел на крышу своего дома, чтобы грудью защищать свое искусство от фашистских бомб. Он был одиноким до конца своей жизни. В отчуждении и одиночестве состояла трагедия художника.

Имя Филонова было почти забыто. Его работы томились в запасниках Русского музея. Многочисленные ученики разбрелись по белу свету, одни преуспели на академическом Олимпе, другие пребывают в неизвестности.

Несколько лет назад в Новосибирском городке науки была открыта выставка работ Филонова. Ее организаторами были не художники, а ученые-физики. Разве это можно считать нормальным?

В 1966 в Чехословакии вышла монография о Филонове[520]. К сожалению, она сразу стала библиографической редкостью. Какой аспект творчества художника рассматривается, совсем не безразлично. Замалчивание его деятельности дает удобный повод идейным противникам истолковывать искусство Филонова в свою пользу.

Павел Николаевич был революционер-патриот. В революцию солдаты доверили ему быть комиссаром революционного трибунала. Известно, что Филонов ни на какие предложения иностранцев продать работы за границу не соглашался, он завещал свои произведения народу. Он, как и Хлебников, мечтал о мировом расцвете.

К счастью, все его творческое наследие сохранили ГРМ и Е. Н. Глебова.

Она оставила свои бесценные записи воспоминаний о брате, о его моральном облике и многом, что должно быть изучено.

Наша художественная молодежь вправе знать все о Филонове и видеть его произведения.

Мои записи о Павле Николаевиче не восполняют всего того, что нужно знать о необыкновенном художнике Филонове.

Т. Н. Глебова[521]

Воспоминания о Павле Николаевиче Филонове[522]

В 1925 году к нам в мастерскую А. И. Савинова[523], это была частная мастерская, организованная учащимися, кто-то принес книжку П. Н. Филонова «Пропевень о проросли мировой». Текст и картинки в книге произвели на меня и мою подругу Алису Порет[524] сильное впечатление, и мы решили найти этого художника и сделаться его учениками.

Мы пришли к Филонову зимой в конце 1925 года. Он принял нас хорошо, но сказал, что никого не учит, и посоветовал нам работать самим. Он даже показал нам, как надо работать. Сейчас я знаю, что в 1925 году у Филонова уже были ученики. Может быть, наш вид показался ему не пролетарским, а может быть, нам повредили две молодые художницы, приходившие к нему. Об этом забавном посещении я узнала много позже со слов одной из них. Это были И. Вальтер[525] и Н. Ткаченко[526]. В то время, как Павел Николаевич объяснял им, как надо работать, — одна другой шепчет тихонько: «Как думаешь — ерунда?» Павел Николаевич услышал и в ярости вскричал: «Дуры, пошли вон!»

На другой день после посещения Филонова я в студии принялась писать мальчика-натурщика так, как учил Филонов. Пришедший А. И. Савинов заинтересовался моим этюдом и похвалил его. Это свидетельствовало о широте и терпимости взглядов А[лександра] И[вановича], но для меня его авторитет учителя был подорван. Мне казалось, что педагог, принимающий чуждый ему метод, проявляет мягкотелость, а следовательно, научить ничему не может. Почему работы П. Н. Филонова произвели на меня сильное впечатление и почему я захотела учиться именно у него?

20-е годы — время живых исканий новых путей в искусстве. В произведениях Филонова мне тогда нравилось: пластическая гибкость и как бы движение на холсте изобретенных им форм, преодоление единства времени и пространства, глубина и богатство цвета. Его работы действовали не только на внешнее зрение, но и на внутреннее, и казались сродни музыке, а музыкой я очень увлекалась[527].

Весной мы с Порет узнали, что Филонов получил мастерскую в стенах Академии художеств, где работает с группой учеников[528].

По наивности своей я не предполагала, что будучи в стенах Академии можно оставаться враждебным ей. Я собиралась летом готовиться к экзаменам, чтобы поступить в Академию учиться, и, набравшись сил, пошла к Филонову. Алиса Порет меня проводила до двери, со мной не пошла, она была ученицей Академии и, по-видимому, лучше меня понимала, что такое мастерская Филонова.

Когда я вошла в мастерскую, то была поражена: повсюду на стенах были приколоты большие листы бумаги с начатыми рисунками, на мольбертах стояли начатые холсты, все это были работы учеников, точь-в-точь подражающих работам учителя. Мне это очень не понравилось. Такое обезличивание всех присутствующих, да еще подозрительные и вызывающие их взгляды — все казалось неприятным. Я боялась потерять свою индивидуальность, и это заставляло меня колебаться, оставаться ли? Но потом я решила — если у меня есть индивидуальность, ее уничтожить нельзя, а если нет — то и жалеть нечего.

Павел Николаевич предложил мне начать большой рисунок. Я проработала там всего три дня, и вот как это было: приходили все в 8 часов утра, уходили в 8 часов вечера, обедать никто не ходил, все время рисовали, а Павел Николаевич читал вслух свою «Идеологию»[529], которая в это время мне казалась очень трудной. Я часто ничего не понимала, и мучительная усталость овладевала мной. Изредка я выбегала в длинный академический коридор, чтобы ненадолго вырваться из этой обстановки и проглотить кусочек хлеба, принесенный из дома. Ученики держали себя развязно, с сознанием того, что они тоже делают революцию в искусстве. Ко мне они были недружелюбны. Было жарко, и некоторые из них сидели в купальных костюмах и трусах. Очень противно было их ненужное бесстыдство, а Филонов не обращал на это никакого внимания.

Павел Николаевич объяснил мне, как работать от частного к общему, прорабатывая каждый атом, стараться добиваться сделанности, равной консистенции вещей в природе, и сказал, что я могу рисовать все, что захочу.

Я начала. В мастерской Савинова мы рисовали обнаженную модель, и красота обнаженного тела здорово заехала мне в голову. С юности я больше всего остального любила русскую икону, мне очень нравились черные бездны зигзагами, так часто встречающиеся при изображении ада. Очень наивно я захотела сочетать красоту обнаженных фигур с красотою иконной бездны. Это было искусственное и нелепое сочетание. Одна нелепость тянула за собой другую. Я нарисовала красивую обнаженную фигуру, стоящую над иконной бездной, а другая фигура летела над ней в воздухе.

Павел Николаевич ходил и присматривался к тому, как я работаю, с явным неодобрением, а я старалась, чтобы моя работа не была похожей на все окружающие работы учеников.

На третий день Павел Николаевич подошел и стал высмеивать мой рисунок очень резко, говоря, что я рисую каких-то сутенеров с Невского проспекта. В ответ я сказала, что хочу нарисовать бездну. Он удивился и с подозрением на меня посмотрел, а потом вдруг сердито сказал: «Из какого ты монастыря? Просфор объелась!!! Да вас, может быть, Карев[530] подослал? Ведь вы собирались в Академию поступать?»

По непониманию окружающей обстановки я, придя в мастерскую, рассказала о своем намерении поступить в Академию.

После таких его слов душевное равновесие меня оставило, я затряслась и заплакала от обиды, нанесенной мне.

Павел Николаевич почувствовал, что ошибся, и воскликнул как бы самому себе: «Что это, что это?» Потом стал меня утешать — усадил за стол, положил передо мной лист бумаги, дал в руку карандаш и сказал: «Плачь, а рисуй». Сел рядом, стал командовать. Велел начать с глаза, потом, когда я перешла к носу, я провела прямой нос, а он толкнул мою руку и сказал: «Не надо прямого, красивого носа, довольно нам Аполлонов бельведерских». Но я упорствовала, и нос на моем рисунке состоит из многих прерванных и снова начатых линий, так как Павел Николаевич каждый раз подталкивал мою руку, не давая сделать прямой нос. Морда получилась страшная, с тяжелой челюстью и маленьким лбом[531]. Рисунок этот я храню как памятный первый урок.

Это было столкновение, оказавшее на меня сильное воздействие. В то время оно было мне полезно, потому что вывело меня из чисто личной сферы, но в дальнейшем много было внутренней борьбы для того, чтобы верно воспринять для себя учение Павла Николаевича. На другой день я в Академию не пошла и вообще больше туда не пошла, а уехала на дачу в Дубки. Там, внутренне потрясенная, я пролежала в лесу на поляне, вероятно, недели две в полном изнеможении. С утра я пошла на поляну, окруженную густым лесом, и, подстелив черный плащ, лежала до вечера, не в силах будучи ничего предпринять. Но вот раз утром я вдруг взяла акварель и начала писать старый дуб и еще одну работу с деревьями, облаками и с моей возлюбленной иконой бездной. Эту последнюю работу я впоследствии подарила М. В. Юдиной[532]. Я писала эти акварели от частного к общему, прорабатывая тонкой кистью каждую форму, как учил Филонов. В этих вещах принцип сделанности во мне заработал. Писать стало интересно, наступило успокоение, и путь, указанный Павлом Николаевичем, казался верным и единственным. Я решила, что пойду к нему не раньше, чем закончу эти две вещи. Делались они около полугода, я ведь была еще очень неопытна. Наконец акварели были окончены, я решила показать их Павлу Николаевичу. Было страшно, что он будет суров и что мои работы рассердят его. Обе акварели были застеклены. Дружившая со мной М. В. Юдина, подсмеиваясь, говорила, что их надо замедить, а не застеклить.

Комната Павла Николаевича в общежитии литераторов на Карповке двумя окнами выходила в сад. Когда я вошла, он сидел у окна за мольбертом и писал. Увидев меня, он очень обрадовался и сказал: «Я говорил товарищам, что вы придете, а они спорили, говорили — нет, она не придет». Прозвали меня «бездной». Павел Николаевич был очень снисходителен и внимателен к этим первым моим, конечно довольно слабым, работам.

С этого дня я стала приходить, приносить работы и посещать занятия по идеологии, которые бывали вечерами и на которых присутствовали все учащиеся у Павла Николаевича. Вскоре после этого Алиса Порет сделала свою первую работу по принципу сделанности и тоже пришла к Филонову.

Помню, как после занятий по идеологии, насмотревшись работ, висевших на стенах, мы шли домой и, казалось, что улица идет куда-то вверх, сливаясь с небом, и что в жизни продолжается этот необыкновенный новый мир…

Приходило очень много художников, но оставались немногие, среди приходивших был И. Шабанов[533]; раз он принес очень хорошо начатую акварель — голову. Павел Николаевич хвалил его работу, но Шабанов вскоре перестал ходить.

Многие из тех, что были в мастерской в Академии, — уже отошли, иные по внутренним причинам, а иные по неприязни к ученикам. Зачатки раскола были, по-видимому, при самом начале образования коллектива МАИ.

Вася Купцов — был одним из первых учеников[534]. Он выступал на диспутах и собраниях, с большим темпераментом защищая метод Филонова, а из зала ему кричали, что он от хозяина пришел. На занятиях по идеологии он не бывал, в Доме печати не работал, связь с Павлом Николаевичем не прерывал. Но держался в стороне от коллектива, по-видимому, не сходился характером с остальными учениками.

Он писал большие, интересные картины маслом, беспредметные и полубеспредметные, свежие и яркие по краскам, написанные мелкими плоскостями. Потом я узнала, что он хотел объединить методы Филонова и Малевича. Его картины в 20-х годах выставлялись на выставках, позже, конечно, нет, он повесился. Уцелели ли его картины — не знаю[535].

Павел Николаевич был очень терпелив с учениками. Например, был ученик Лукстынь[536]. По национальности латыш, он говорил на ломаном русском языке и любил задавать нелепые вопросы. Филонов терпеливо, очень пространно отвечал ему, стараясь быть понятным, но когда он кончал, Лукстынь задавал свой вопрос снова так, как будто Павел Николаевич ничего ему не объяснял. Это продолжалось иногда три, четыре раза. Всегда было досадно, что величайший мастер теряет столько времени и сил на этого тупого человека. Но Павел Николаевич был убежден, что талантов нет, что каждый может быть мастером, и готов был пожертвовать своим временем.

Однажды Лукстынь принес на занятия по идеологии портреты, сделанные им на заказ с фотографий. Портреты были написаны старательно и тупо. До занятий Павел Николаевич долго обсуждал их вдвоем с Лукстынем. Во время занятий портреты остались стоять у стены на всеобщее обозрение. Бывший в то время тоже учеником Филонова А. Ведерников[537] не выдержал рассматривания этих тупых портретов и во время того, как Павел Николаевич говорил серьезные вещи, расхохотался как мальчишка. Павел Николаевич строго спросил его, чему он смеется? Вместо ответа Ведерников продолжал смеяться и принужден был уйти. Кажется, скоро после этого случая он перестал заниматься у Филонова и в дальнейшем за образец творчества взял Марке.

В конце 26-го, в начале 27-го года директором Дома печати был Николай Павлович Баскаков[538], человек замечательный, пытавшийся в стенах Дома печати насаждать и давать свободное поле деятельности всему новому в искусстве. Он заказал школе Филонова, с Павлом Николаевичем во главе, украсить живописью залы Дома печати, помещавшегося тогда в бывшем особняке Шувалова на Фонтанке. К тому же надо было оформить спектакль «Ревизор», который ставил режиссер Терентьев со своей группой. Музыку написал композитор Кашницкий.

На стенах главного зала были [расположены] самые большие холсты, они достались: А. Мордвиновой — сюжет «Повешенный»; Ю. Хржановскому — «Красноармейцы»; Е. Кибрику — сюжет не помню[539]; Б. Гурвичу — «Политическая карикатура»; Тоскину — сюжет не помню, Авласу — сюжет не помню; В. Сулимо-Самуйлло[540] — сюжет «Голова»: Тенисману — «Рабочий за столом», на столе скелет селедки; Вахрамееву — сюжет «Чубаров переулок»; Крапивному и Фроловой-Багреевой — сюжет на кавказские темы.

Наверху, на хорах, были узкие горизонтальные картины меньшего размера. Их писали:

Шванг (сюжет «Плодовый сад»), Закликовская, Борцова[541], Луппиан, Губастова (сюжетов не помню).

В фойе тоже были картины: Полозова (не тот, который был техредом Детгиза, а другой) — сюжет «Инвалиды войны»; Федорова А. — сюжет на сибирские темы; Глебова и Порет вдвоем на одном холсте, разделенном пополам (Глебова — сюжет «Тюрьма»; Порет — «Нищие»), Кондратьев и Лукстынь на одном холсте, сюжет — «Море и моряки». Вокруг распределения холстов, конечно, была толкотня и возня. Кому не досталось холста, работали по театру. Это были: Цыбасов, Евграфов, Ляндсберг, Сашин, Левитон.

При входе в большой зал был раскрашенный скульптурный барельеф, его делали Иннокентий Суворов и А. Рабинович.

Все, писавшие холсты, сначала принесли эскизы или готовые работы, которые они хотели перенести на большой холст.

Павел Николаевич принимал эти эскизы сам, один. Срок окончания всей работы был очень короткий, и при нашем способе работы немыслимо было бы покрыть краской такие огромные холсты.

Павлу Николаевичу удалось растянуть срок до четырех месяцев. Это было нелегко в отношении заказчиков, а еще труднее было организовать учеников, которые неодинаково относились к работе и не все способны были выдержать то, что от них требовалось. Расскажу по этому поводу несколько случаев: был ученик — Саша Гершов[542], способный, очень самоуверенный и довольно нахальный. Ему ближе всего было искусство Марка Шагала. Почему он пошел в ученики к Филонову — не знаю. Как только он получил холст, стал щеголять в духе Шагала, не считаясь с аналитическим методом. Павел Николаевич пытался воздействовать на него уговорами. Долго, терпеливо и настойчиво. «Ревностные» ученики смотрели на Гершова косо. Срок не позволял долго терпеть: холст должен был быть написан вовремя и в едином методе со всеми другими холстами.

В результате упорства А. Гершова над ним был устроен товарищеский суд. Павел Николаевич, глубоко опечаленный, вынужден был предложить ему: или работать по принципу аналитического искусства, или отказаться от участия в нашей работе и оставить наш коллектив. Маленький, весь красный, А. Гершов отстаивал свою независимость, а «ревностные мастера» вроде Б. Гурвича, Е. Кибрика, Б. Тоскина и другие горели нетерпением его скорей изгнать. Гершов был изгнан, холст его передан П. Кондратьеву и Лукстыню. Им пришлось нагонять потерянное время, хорошо, что холст был невелик.

Юра Хржановский[543] отличался веселым нравом. Способный, но совсем не усидчивый, он с трудом выдерживал длительную работу над холстом и частенько удирал. У Хржановского были имитаторские и музыкальные способности. На окне у него стояли подобранные банки и бутылки, на которых он мастерски разыгрывал джаз. Впоследствии он променял кисть на театр. Павел Николаевич говорил про него: «Он променял живопись на то, чтобы кричать петухом и лаять собакой».

Однажды Юра писал на верху лесов, а Павел Николаевич примостился внизу ему помогать: он все время писал на холстах у отстающих товарищей. Хржановскому захотелось удрать, он повесил на стул, который стоял на лесах, пиджак, внизу поставил сапоги и с ловкостью обезьяны ловко спустился с лесов. Павел Николаевич, углубленный в работу, ничего не заметил и обратился к Юре с каким-то вопросом. Молчание. «Тов. Хржановский! Почему вы молчите?» Глядь, а наверху никого нет.

Арсений Дмитриевич Федоров[544] — деловитый сибиряк, хозяйственный и способный ко всяким поделкам, хорошо резал из кости, но живописью заниматься ленился и все отлынивал под всяким предлогом от работы. К нему приходила помогать его жена Валя, не художница; она очень старательно ковырялась кисточкой в холсте, а Павел Николаевич похваливал ее. Вечером Федоров шел провожать ее домой, сам он всегда оставался на ночь и всегда говорил одну и ту же фразу: «Я невесту провожаю». В результате к концу работы его холст был очень недоработан. Павел Николаевич не спал несколько ночей перед концом работы, беспрестанно помогая то на холстах, то по театру. В последнюю ночь он пришел писать у Федорова. Он сидел на верху стремянки, а Федоров стоял внизу. Сон одолевал Павла Николаевича, и он несколько раз чуть не свалился. Федоров подхватывал его и не давал упасть, наконец воскликнул: «Павел Николаевич! Да идите вы спать!» «А кто же будет писать?» — сердито ответил Филонов.

Так он, себя не жалея, работал на холстах у всех не поспевающих товарищей, а их было много. Домой он не ходил, ночью работал почти до утра, утром первым вставал. Только один раз я видела его утром спящим. Все товарищи старались следовать его примеру, то есть домой не ходили, ночью работали, но утром их разбудить было невозможно. Они спали до часу. А то и до двух, завернувшись в пыльный ковер в зале или на скамейке около своих работ. Мы с Порет уходили домой спать в 1 час ночи, а приходили в 9 утра. Пока все спали, мы уже сидели за работой, это вызывало недоброжелательство товарищей.

Однажды ночью в наше отсутствие они принялись издеваться над нами перед нашей картиной. Об этом мы узнали от расположенного к нам, положительного Арсения Дмитриевича, работавшего рядом с нами в той же комнате. Он был сильно возмущен поведением товарищей и пошел сказать об их безобразиях Филонову.

Павел Николаевич пришел ужасно рассерженный и сделал строгое внушение издевавшимся над нашей картиной и над нами. Видимо, им здорово попало. Федоров передавал нам, как беспощадно и красноречиво говорил с ними Павел Николаевич.

В результате этого на другой день все старались быть с нами доброжелательными и вежливыми, что им было совсем не свойственно. Павел Николаевич обладал блестящим красноречием. На диспутах и собраниях он говорил прекрасно, казалось, что все головы слушателей открываются, чтобы воспринять его слова. А когда он сидел в президиуме, то фигура его выделялась своим величием.

Однажды, во время работы в Доме печати, он показал свое ораторское мастерство: попросил задать ему тему и блестяще развил ее сначала с одной стороны, а потом, так же блестяще, с противоположной.

Голосу Павла Николаевича был звучный, низкий, красивого бархатного тембра. Он рассказывал, посмеиваясь, что за ним гонялся певец, уговаривая его учится пению[545].

О музыке при мне он высказался только один раз, сказав, что сильнее всего на него действовала гармошка.

Не чужд он был и легкой шутке: как-то уже весной вошел в комнату, в которой мы писали наши холсты, в надвинутой до бровей кепке и вдруг внезапно сорвал ее с головы. Эффект был поразительный: он обрился, голова была совсем голубая над черными бровями и смеющимися, сверкающими глазами.

Или раз, когда смотрел, как мы расписали цилиндр для спектакля, надел его и сказал: «Я рожден для цилиндра». Действительно, цилиндр ему очень шел. Хлебников очень метко нарисовал его портрет, когда написал: «Я смотрел в его вишневые глаза и бледные скулы»[546]. А зрение у Павла Николаевича было такое мощное, что мог смотреть, не мигая, на солнце; когда же оно стало ослабевать — сопротивлялся, очки не носил, вглядывался, прищуриваясь, в рисунок.

Помню серый осенний день. В вестибюле Дома печати, где были расставлены наши холсты, мы трудились упорно над рисунком. К живописи еще никто не приступил. В вестибюле появилась белокурая девушка с косичками, она с любопытством осматривалась кругом, потом влезла на леса к кому-то из товарищей, рассматривая рисунок; Павел Николаевич подошел узнать — кто она. Через минуту она уже декламировала свои стихи о пушистом снеге и розовом лице. Лицо у нее самой тоже было розовое. Павел Николаевич улыбаясь слушал одобрительно и снисходительно, как слушают маленьких детей. Это была Ольга Берггольц[547].

Признаться, ни она, ни стихи мне не понравились, и было странно, почему Павел Николаевич, всегда такой требовательный, ее слушает?

Однажды он очень ядовито высказался о стихах М. Кузмина, что смысл всех его стихов заключается в том, что «вот идут 12 мальчиков и у всех у них зады что надо»[548]…

Работа в Доме печати была для нас академией. Мы были охвачены энтузиазмом и верой в правильность и единственность нашего пути. Павел Николаевич убеждал нас верить только ему и никому больше и все время был с нами, не давая нам сбиваться и «впадать в срыв». Для поощрения Павел Николаевич часто похваливал учеников, и у нас стала ходить ядовитая поговорка: «Не похвалишь, не поспеешь к сроку».

Мы были убеждены, что делаем важное дело. Вот примеры, насколько сильно мы были увлечены нашей работой: у Порет случилось несчастье — умер муж, А. М. Паппе[549], но она, почти не пропуская, приходила и упорно писала картину, хотя на палитру то и дело капали слезы. Я была слабого здоровья, у меня находили начало туберкулеза. До работы в Доме печати врач предписывал мне меньше работать, больше гулять и лежать днем. В Доме печати я с девяти утра до часа ночи работала в душной комнате, по улице шла только домой и из дома, днем не спала, ночью спала как убитая и к весне оказалась совершенно здорова.

Скульптор Рабинович[550] был болен туберкулезом серьезнее, чем я, у него часто бывало кровохарканье, но он не обращал на это внимания и работал усердно.

Я уже писала, что интересовалась музыкой, вдруг появились афиши о том, что приезжает Сергей Прокофьев: он тогда еще был эмигрант[551]. Мы с Порет не утерпели и взяли билеты на его концерт. Как странно нам было уходить из Дома печати в филармонию. Несмотря на замечательную игру Прокофьева, все нам казалось чужим, ненужным и непонятным. После концерта мы скорей бежали обратно, чтобы хоть немного еще поработать.

Очень симпатичный и тихий был ученик по фамилии Шванг[552]. Он стоял в стороне от всех других учеников, любил беседовать наедине с Филоновым на философские темы[553]. Работа его на выставке в Доме печати была, пожалуй, самая лучшая, она имела отпечаток духовной чистоты, была более самостоятельна, свежа и чиста по цвету. На ней был изображен фруктовый сад и человек с разведенными в сторону руками, так что злобствующие завистники шептали, что это распятие[554]. После открытия выставки одна высокообразованная начетчица Нина Васильевна Александровская[555], посетившая нашу выставку, особенно заинтересовалась работой Шванга, познакомилась с ним и подружилась. Она жила где-то на Фонтанке и часто Шванг шел ее провожать. Павлу Николаевичу не очень нравилась эта дружба, он говорил со злой иронией: «Пришла эта — вдоль да по речке, никто замуж не берет». Эта дружба кончилась трагически. Нина Васильевна была одной из пострадавших во время культа личности. О судьбе Шванга я ничего не знаю[556].

Некоторым своеобразием отличалась работа Авласа[557]. Она была в реалистическом плане, жидко, прозрачно написанная, с оттенком лиризма. Значительно позже я видела один пейзаж Авласа, приобретенной известной коллекционершей Н. А. Добычиной[558]. Это был горный пейзаж, написанный сверху, очень трогательно и тщательно.

Однажды Павел Николаевич дал мне важный урок. Увидя, как я медленно ковыряюсь маленькой кисточкой в дробном рисунке, нанесенном мною на холст, Павел Николаевич взял большую кисть (флейц) и в один миг написал у меня на холсте широко и свободно крупную голову, объединив весь мой предварительный рисунок. Видя мое удивление такому нарушению его системы, он сказал: «Точка — это единица действия, а единица может быть разной величины». Этот урок развязал мне руки от скрупулезничания, в котором завязли многие его ученики. После этого моя работа пошла живей и свободней, а урок этот я запомнила на всю жизнь.

Павел Николаевич не одобрял быстрые наброски, говоря, что мы не акробаты и не фокусники, но когда пришлось в Доме печати сделать для стенгазеты портрет Баскакова и никто из учеников за это не взялся, он сам быстро, метко и похоже сделал акварелью великолепный острый портрет в профиль. Профиль нарисован красным, глаз голубой.

Когда я писала на своей картине лошадей без грив, Павел Николаевич стал допытываться: почему я не рисую гривы? Я не могла иначе объяснить как только тем, что мне очень нравится форма шеи лошади без гривы. Он перестал допытываться и сказал: «Это ничего, это очень хорошо». <…> Однажды нам объявили, что смотреть наши вещи придет сам Бухарин. Он появился. Небольшого роста, довольно плотный, деловитый человек, вероятно, ничего не понимавший в нашем искусстве. Он быстро, молча осматривал холсты. По-видимому, его ничего не запугало в наших картинах, никакого запрета не наложил.

Ни Павел Николаевич, ни мы, его ученики, не могли рассчитывать на глубокое и настоящее понимание нашего искусства, слишком оно было необычно и шло вразрез с современными новаторскими течениями. Привожу пример поверхностного высказывания писателя Рахтанова из его книги «Рассказы по памяти»: «Самыми колоритными хотя бы потому, что они занимались живописью, были, разумеется, „филоновцы“. Они, точнее, художник Филонов П. Н., их учитель, проповедовали „аналитическое искусство“, когда обнажены верхние кожные покровы и глаз живописца проникает внутрь, анализируя предмет, человека, вообще весь изображаемый мир, дробящийся на маленькие частицы — молекулы, атомы, бесконечно разные и в то же время составляющие целое. Своим методом „филоновцы“ писали огромные панно для конференц-зала»[559].

Аналитическое искусство объяснено Рахтановым чрезвычайно поверхностно, материально, как будто это какое-то анатомирование человека и предметов, а не внутренний глубокий процесс, происходящий внутри художника, познающего мир и по-современному его отражающего на полотне. Доля правды есть в его высказываниях: это о бесконечно разных частицах, составляющих одно целое.

А вот старик дворник Дома печати и его жена-старуха — те ходили, восторгались, и по их словам было видно, что до них доходит непосредственное действие картин.

Еще одна восторженная зрительница — глухая художница, впоследствии фарфористка. Она очень поэтично говорила о моей картине, находя в ней рассыпанные драгоценные камни.

Наконец настал день открытия Дома печати и нашей выставки[560], а вечером должен был быть спектакль «Ревизор» с декорациями и костюмами учеников П. Н. Филонова.

Пять огромных писанных задников, на фоне которых должны были разъезжать черные будки-шкафы.

Костюмы из белой ткани — все расписанные как картины[561].

Бедный Павел Николаевич до того измучился бессонными ночами, что весь спектакль спал, облокотившись на ручки своего кресла 4-го ряда, где он сидел рядом со своей женой Е. А. Серебряковой. Днем на открытии выставки народу было много. Мощная фигура Максимилиана Волошина[562] выделялась на фоне толпы, психоаналитик-фрейдист Бродянский[563]хищно выискивал, на кого бы из художников, участников выставки, ему напасть, чтобы разобрать его картину с точки зрения Фрейда. Желающих быть разобранными не нашлось. П. Мансуров мрачно смотрел полотна и мрачно поведал мне, что он разочарован.

После открытия Дома печати[564] к Павлу Николаевичу повалило много новых учеников. Дом печати дал помещение, в котором они поставили холсты и писали, а мы, старые ученики, разбрелись писать по домам и приходили в Дом печати для обсуждения работ.

Помню ясный весенний день. Мы толпой идем из Дома печати после обсуждения работ. Павел Николаевич с нами. Навстречу — Герта Неменова[565], с которой Филонов оказался знаком, он поддразнивает ее, что она пишет кошечек под зонтиком, а Герта, кривляясь, как всегда, чертит на земле квадраты, рассказывает, что она пишет.

Потом толпа учеников редеет, разбредаясь каждый в свою сторону, а мы — Павел Николаевич, Миша Цыбасов и я — идем через Марсово поле на Троицкий мост и на Петроградскую сторону. Какой-то молчаливый разговор происходит, когда мы идем по мосту. Павел Николаевич задумчиво идет, опустив голову, Миша отражает небесную лазурь в глазах, а я, не могу сказать, что это было, но почему-то запомнила это молчание как некоторое значительное откровение.

Так было до ареста Баскакова[566]. После катастрофы с Баскаковым все его культурные начинания распались. Вскоре Дом печати переехал в другое помещение, а наши холсты мы разобрали по домам и собирались у Павла Николаевича.

Наш коллектив после работы в Доме печати был утвержден как легальная художественная группа[567]. Мы имели право на устройство своих выставок, на печать и прочее.

Картины, снятые со стен Дома печати, мы выставляли и на других выставках. Например, в Доме культуры им. Горького и в Академии художеств[568]. На этой последней выставке произошло событие, послужившее поводом к расколу нашего коллектива и к аннулированию всех приобретенных нами прав. О причинах раскола я расскажу после того, как расскажу о случае на выставке в Академии художеств.

У нас было организовано дежурство на выставке, чтобы объяснять наши картины не понимающим их зрителям. Новая ученица по фамилии Капитанова, которую я раньше знала по мастерской А. И. Савинова как Арапову[569], ходила по выставке и давала объяснения, не соответствующие принципам аналитического искусства. Я сама не слышала того, что она говорила, но наиболее административно настроенные товарищи: Б. Гурвич, Е. Кибрик и другие — застали ее за профанирующим наш метод разговором. На общем собрании коллектива они требовали изгнания Капитановой из числа учеников Павла Николаевича.

Первый раз кончилось тем, что ей сделали выговор и запретили говорить на выставке не то, что следует, и вообще посоветовали лучше совсем не говорить, поскольку она новая и еще ничего не знает. Но она словно нарочно была подослана, чтобы разрушить коллектив. Она все продолжала свои провокационные выступления на выставке.

П. Я. Зальцман, лично знавший ее и ее мужа художника Арапова, утверждает, что она просто вздорная особа и что никакого злого умысла она не имела. Но я сомневаюсь в этом потому, что она повторила свои провокации и во время работы над Калевалой. Было созвано новое общее собрание. Ученики, считавшие себя главными, требовали изгнания Капитановой.

Павел Николаевич на этот раз был твердо против изгнания. Он верил, что ему удастся переделать Капитанову, и сказал: «Довольно вы у меня учеников отвели». (Были еще случаи изгнания учеников до моего появления у Филонова.) В конце всех споров Павел Николаевич поставил вопрос круто: «Кто за то, чтобы Капитанова осталась, остается со мной, — отойдите налево, кто против — направо».

С Павлом Николаевичем Филоновым остались: Борцова, Вахрамеев, Глебова, Закликовская, Порет, Суворов, Цыбасов, Капитанова.

Зальцман, Макаров, Тагрина и другие, участвовавшие в иллюстрировании «Калевалы», пришли после раскола.

Отошли — Гурвич, Кибрик, Сулимо-Самуйлло, Мордвинова, Евграфов, Левитон, Овчинникова, Рабинович, Губастова, Крапивный, Фролова-Багреева, Хржановский, Авлас, Тоскин, Полозов, Луппиан, Ляндсберг, Сашин…

Шванг, Лукстынь, Кондратьев на собрании не присутствовали, в следующей работе («Калевала») не участвовали и тоже отпали постепенно.

Павел Николаевич отдал отколовшимся права на легальное общество со словами, что он «привык находиться в подполье». Они приняли их, горя честолюбивыми планами, но единства ни внутреннего, ни внешнего сохранить не сумели и вскоре распались, потеряв все.

Если поводом к расколу было провокационное или вздорное поведение Капитановой, то какие же были его глубокие причины?

Павел Николаевич был прежде всего художник, увлеченный проблемами и идеями, которые он считал самыми важными и единственными. Он сочетал эти идеи с подвижнической жизнью: «…Не славы искал запыленный веночек» (Асеев. «Маяковский начинается»[570]), — и добивался того же от учеников.

А главные зачинщики раскола бессознательно пародировали работы учителя, хотели играть роль «ведущих», считая себя (а кто уцелел, и сейчас считают) инициаторами коллектива МАИ. Какими они были инициаторами без Павла Николаевича, показала их разруха после раскола.

Гурвич, любивший поиграть в политику, предлагал применять сыскные методы для очищения коллектива от «нежелательного» элемента: ходить по домам и проверять, кто из товарищей как живет. Особенно они точили зубы на нас, Порет и меня, за то, что мы работали в Детгизе[571] по иллюстрации детских книг.

Частенько эти «ведущие» совсем не понимали поступков Павла Николаевича.

Например, на выставке в Доме печати полотно Сулимо-Самуйлло, которое многие считали удачным, висело над эстрадой. Доступ зрителей к нему был неудобный, а когда висели декорации и занавес, то его и вовсе не было видно. «Ведущие» да и большинство учеников высказывались, чтобы снять работу Сулимо-Самуйлло и повесить в другом, более доступном для обозрения месте. Павел Николаевич сразу высказался против. Со свойственной ему горячностью и красноречием он доказывал, что сила воздействия изобразительного искусства и эманация картины так велика и действенна, что даже если ее совсем завесить или отвернуть к стене, то и тогда она будет действовать сквозь все. «Ведущие» хлопали глазами, но не могли возвыситься до таких рассуждений. На этот раз Павел Николаевич одержал верх: картина не была перевешена, но ученики были недовольны и глухо ворчали, подчиняясь.

Непониманий возникало, конечно, много. Считая себя авангардом в коллективе МАИ, Гурвич, Кибрик и им подобные около великого художника были в действительности лишь дельцы, а он не разрешал им проявлять себя с этой стороны. Зато сейчас, когда Павла Николаевича уже нет, сбылись сказанные мною до войны слова, что Филонов получит мировую известность только тогда, когда кто-либо будет иметь от этого выгоду. Один из этих дельцов, наживающих себе ныне славу на имени учителя, которого он покинул в трудный момент раскола коллектива МАИ, оказался Б. Гурвич, не делающий своими работами никакой славы Филонову, а наоборот, представляющий рядом с ним жалкое соседство.

П. М. Кондратьев, когда я его уверяла, что самые лучшие его работы те, которые он сделал по принципу сделанности в бытность учеником, отрицал это, не желал показывать эти свои работы, так как перешел на другие позиции в искусстве, но когда представилась возможность совать «запыленный веночек» славы, тотчас согласился появиться на страницах чешского журнала как ученик Филонова. Тем величественней встает в памяти духовный облик Павла Николаевича, его преданность делу и совершенная незаинтересованность благами мира сего…

Однажды, вскоре после работы в Доме печати, но до раскола, все ученики и Павел Николаевич собрались у Кибрика и Крапивного (они жили вместе) смотреть их работы.

Среди работ был небольшой автопортрет Кибрика. Павел Николаевич вдруг начал усиленно и преувеличенно его расхваливать, говоря, что этому портрету мог бы позавидовать Веласкес. Он часто прибегал к такому педагогическому маневру, если видел, что ученик старается следовать его учению.

Портрет лежал на полу, а все ученики столпились вокруг и молчали. Кибрик сиял от похвалы. Я не стерпела этой лжи и нарушила тишину вопросом: «Павел Николаевич, зачем вы так говорите, ведь это неправда!» Павел Николаевич не ожидал такого заявления. Помолчав, он начал. Блестящее его красноречие было пущено в ход, он говорил долго, объясняя, почему он так сказал, но всем было ясно, что напрасно имя великого художника произнесено при разглядывании работы этого пройдохи и дельца Кибрика. Вскоре он обнаружил себя. Кибрик долго не мог получить работу в издательстве. В Детгиз он приносил какую-то бездарную обложку, на которой была нарисована кошка с красными глазами. У Лебедева эта обложка успеха не имела. Но как-то ему удалось получить иллюстрировать книгу Тынянова «Поручик Киже». Кибрик ходил с этими иллюстрациями за помощью к Павлу Николаевичу, который приложил свою руку к его работе. В результате книжка получилась интересная, но слишком ясно сделанная не Кибриком, а Филоновым. Иллюстрации, конечно, имели успех, и он получил работу в издательстве.

В это время уже произошел раскол, и тут Кибрик совершил гнусный поступок. Он поместил в журнале заметку, в которой отрекался от своего учителя, говоря, что Филонов загубил его своим методом[572]. С тех пор он вступил на новую подлую дорогу и работает с каждым днем все отвратительней. Очень многие люди уходили от Павла Николаевича, ища для себя другого метода работы, но никто не сделал это таким подлым образом, как Кибрик.

Павел Николаевич был сильно огорчен поступком ученика, на которого возлагал большие надежды и от которого не ожидал ничего подобного.

Сейчас, когда имя Филонова приобрело мировую известность и, по-видимому, недалек тот час, когда запрет на его искусство будет снят и в нашей стране, Кибрик на своей выставке в Русском музее в 1966 году осмелился поместить вещи филоновского периода. Рассказывают, что он даже хвастал, что иногда ученики превосходят своих учителей. Подлости этого типа нет границ.

Следующая большая работа, которую мы, оставшиеся с Павлом Николаевичем, делали под его предводительством, было иллюстрирование «Калевалы» для издательства «Academia». Книга предназначалась на экспорт в Финляндию. Это был 1932 год.

Здесь опять Капитанова играла странную и враждебную роль в нашем общем деле. Мы все работали дома и собирались вечером раза два в неделю обсуждать вместе сделанное, а главное, конечно, слушать, что скажет Павел Николаевич о нашей работе.

Капитанова взяла на себя некоторую часть работы по иллюстрированию. Но не представила ничего. Капитанова приходила на обсуждения и враждебно критиковала работы всех учеников. Все это было очень странно, и казалось, что она задалась целью развалить оставшуюся группу верных учеников. Но на этот раз Павел Николаевич отнесся к Капитановой иначе и передал ее часть работы тем, кто успешно работал, а ей сказал, что ему не нужны люди, которые не хотят работать[573].

Павел Николаевич Филонов дважды выступал как художественный руководитель своих учеников в крупных заказных работах. Первый раз — это оформление Дома печати и спектакля «Ревизор». Второй раз — иллюстрирование «Калевалы». На обе эти работы он согласился и их осуществил ради утверждения истинности своего метода в искусстве. Все, к чему прикасался этот могучий мастер современного изоискусства, носило характер жертвенной убежденности в единственной правильности его художественного, аскетического пути. Этими двумя выступлениями он пытался показать, что его учение необходимо не только ему как личности, но и всем, кто хочет и может учиться. Свобода выражения в работах, [создаваемых] по принципу сделанности, многогранна: от архаики «сделанного примитива» до «чистой абстракции» (терминология П. Н. Филонова). В иллюстрациях к «Калевале» он допускал прямое, традиционное следование тексту и полное отхождение от него по воле иллюстратора. Я не могу сказать, что эти отхождения, с моей точки зрения, были удачны. Но Павел Николаевич был шире и терпимей в отношении к ученикам, требуя от них строжайшего выполнения работы по его системе, но не насилуя их замыслов.

Одновременно с «Калевалой» я делала совместно с художником В. В. Дмитриевым постановку оперы Вагнера «Мейстерзингеры» для Малого оперного театра. Я писала эскизы по принципу сделанности. Художник Дмитриев не был учеником Филонова, но в этой работе он участвовал больше как опытный театрал, а в эскизах участие его было незначительно. Декорации выполнялись под моим наблюдением, среди исполнителей был ученик Филонова П. Кондратьев[574].

Когда постановка пошла, я пригласила Павла Николаевича посмотреть спектакль. Он был рад и одобрил нашу работу[575]. Но, к сожалению, спектакль шел только пять раз, а потом был снят, так как началась черная реакция в искусстве.

Перехожу к позорной странице для Русского музея 1929 года.

Персональная выставка в залах Русского музея была развешена. Каталог издан. Первый каталог с положительной статьей Аникиевой был уничтожен, выпущен новый, со статьей Исакова. Впервые в истории искусства статья в каталоге враждебная, резко отрицающая художника, чью выставку она представляет.

Несмотря на то что все было готово к открытию, был поднят вопрос о том, чтобы не открывать выставку.

Передо мной протокол общественного просмотра выставки произведений Филонова 30 декабря 1929 года.

Во вступительном слове председателя С. К. Исакова говорится: «Правление, считая в целом вредной художественную продукцию Филонова, ставит на обсуждение две точки зрения:

1. Ввиду несоответствия выставки актуальным задачам музейной работы, выдвинутым на музейной конференции, выставку не открывать.

2. Не желая загонять внутрь нездоровое явление, вместе с тем являющееся одним из явлений современного искусства, выставку открыть, вскрыв до конца вредность продукции мастера».

После такого тенденциозного выступления председателя все дальнейшие выступления рабочей общественности, за единичными исключениями, высказываются за открытие выставки и проявляют желание понять искусство Филонова и явную заинтересованность им.

Сейчас 1967 <…> год. Русский музей все еще позорит себя, не делая выставки Филонова, даже Новосибирск обогнал его. Привожу цитату из стихотворения Вознесенского, которая прямо относится к руководству Русского музея в прошлом 1929 году и в нынешнем 1967: «Дерматиновый обыватель сквозь пуп, как в дверной глазок, выглядывая: открывать ли иль надежнее на замок!»[576]

Помню собрание на выставке Филонова, на котором я присутствовала. Судя по протоколу, это было какое-то другое собрание по тому же поводу[577].

Впечатление тяжелого насилия. Особенно отвратительно выступление Исакова. Он пошел даже на явную ложь, сказав, что у музея нет денег на устройство выставки Филонова, — а выставка уже висит! И деньги на нее уже истрачены, о чем с возмущением прошептал сидевший рядом со мной Н. Н. Пунин. Бедный Николай Николаевич, в дальнейшем борец за левое искусство, трагически погибший за него, а в то время играл двойственную роль — не посмел во всеуслышание возражать Исакову.

Павел Николаевич тоже говорил на этом собрании. Я не помню, что он говорил, помню только, что его выступление было величественно, благородно, трагично.

Победила черная реакция — выставка не была открыта! Русский музей даже не дал транспорта, чтобы отвезти работы домой. Павел Николаевич тащил сам огромные холсты через Неву при сильнейшем ветре. Картина глубоко трагическая! Гнусное издевательство мелких людишек над гением! На этой выставке, среди всего остального, самой лучшей была «Формула весны» 249 × 283 см. Холст и подрамник для этой картины подарили ему ученики ко дню рождения, вскоре после работы в Доме печати. Ужасно! Что эта замечательная вещь и другие крупные холсты с войны накручены на вал, вместо того чтобы быть бережно натянутыми на подрамники и показаны жаждущим настоящего современного искусства людям. Да и те работы, что лежат в лучших условиях, любовно переложенные руками Евдокии Николаевны в деревянных ящиках-гробах, те тоже просятся на стены, пролить свет во тьму.

Павел Николаевич работал все время. Он говорил ученикам, уезжавшим куда-либо путешествовать и набираться свежих впечатлений: «Я просидел 25 лет спиной к окну». Правда, в молодости оно побывал за границей, и впечатления от путешествия тогда были ему нужны.

Однажды мы с А. Порет с большим трудом добыли билеты на приехавший японский театр «Кабуки»[578]. Мы побывали на одном спектакле, были в восторге, и нам очень хотелось, чтобы Павел Николаевич билеты взял, чтобы нас не обидеть, но сам в театр не пошел, отдал Екатерине Александровне с сыном Петей. Так он дорожил каждой минутой возможности рисовать и, по-видимому, внешние впечатления ему были не нужны. За свою жизнь их было более чем достаточно, а внутреннее напряжение жаждало себя излить.

Я писала большой групповой портрет, в котором должен был быть написан [изображен] и Павел Николаевич.

Придя к нему, я попросила разрешения сделать с него набросок. Он согласился и в свою очередь сделал набросок с меня, показывая мне, как рисовать с натуры. Оба эти наброска у меня целы. По своему наброску я написала Филонова на своей картине (групповой портрет), а в дальнейшем, в 1965 году, написала его портрет отдельно. Павел Николаевич приходил ко мне смотреть групповой портрет.

Глядя на себя, он ухмылялся довольно иронически. Не помню, что он говорил об этой моей картине. Он редко хвалил мои работы, а больше беспощадно их критиковал, говоря: «Товарищ Глебова, не задавайтесь цветом, прорабатывайте хорошенько границы между формами, сначала пишите тень, потом свет, а потом цвет». А я без цвета ни тень, ни свет представить не могла и всегда была на поводу у цвета; отсюда возникало взаимное непонимание, из которого в дальнейшем я сделала для себя необходимые выводы.

В 1965 году я видела Павла Николаевича во сне, он спросил: не изменила ли я его заветам? Я только собралась отвечать, как проснулась. И тут я решила, что лучшим ответом будет написать его портрет таким, каким он являлся мне во сне, что я и сделала.

Первая жена Зальцмана — Роза Соломоновна — рассказывала: когда Павел Николаевич приходил смотреть работы Зальцмана, он сказал, разглядывая большое количество портретов Розы Соломоновны: «Вы так много пишете свою жену, а почему не пишете портрет матери? Смотрите, как интересно писать лицо старого человека, как хороши морщины!»

На одном портрете Розы Соломоновны были тщательно выписаны туфли. Павел Николаевич сказал: «Чего это так выписываете туфли, даже тщательнее, чем лицо, если они вас так интересуют и так вам важны, поместите их рядом с лицом».

Однажды мы получили небольшую работу по оформлению какого-то спектакля. В каком это было году — не помню и результатов этой работы тоже не помню. Должно быть, это устроил Юрий Хржановский, так как он был связан с театром[579]. Мы собрались у Хржановского в комнате и рисовали эскизы бутафории акварелью. Павел Николаевич нарисовал большого медведя с блюдом в лапах, какие стояли в старину на лестницах в ресторанах. Со мной пришла моя маленькая девятилетняя сестра Люся[580]. Павел Николаевич радушно предложил ей нарисовать фрукты. Она прилежно выводила свой рисунок сначала карандашом, а потом акварелью. В 10 часов вечера я должна была отправить ее домой спать (мы жили в том же доме). Уходить ей, конечно, не хотелось, но наконец она встала, положила кисть и, подвинув свой рисунок к Павлу Николаевичу, сказала: «Ну а теперь ставьте ваши точки». Павел Николаевич хмыкнул одобрительно.

А вот еще одна незначительная, но живо запомнившаяся картина. Алиса Порет пришла к Павлу Николаевичу со своей большой собакой догом. Это была очень красивая, добрая и умная собака. Она ходила по комнате, гордо держала свою голову и разглядывала стены. Павел Николаевич уверял нас, что она смотрит на картины и понимает их. Я думаю — он был прав…

В каком году, не помню, приезжали американцы-экскурсанты. Они посетили Филонова. Павел Николаевич изучил английский язык по самоучителю. Произношение у него было собственное. Он попробовал говорить с американцами на своем английском языке, но они его не поняли. Кстати, о произношении слов: Павел Николаевич любил иногда делать нарочито неверные ударения, например, он говорил: «Принцип непобедимого юмо́ра» или про режиссера Феона́ говорил «этот старый зубр Фео́на» и т. д. Одна из экскурсанток, молодая художница[581], заинтересовалась методом Павла Николаевича, посещала его часто, пока была в Ленинграде, и даже обучалась принципу сделанности. Не знаю, продолжала ли она следовать урокам Филонова, когда вернулась на родину.

Павел Николаевич учил нас протирать клеевой грунт смесью масла со скипидаром:⅔ скипидара, ⅓ масла, для того чтобы не жухло. А в руководстве Киплика[582], которое было тогда в ходу у художников, об этом ничего не было сказано. Алиса Порет и Кондратьев уговаривали меня писать не протирая, говоря, что от этого живопись может со временем почернеть. Я билась с клеевым жухнувшим холстом не в силах добиться сделанности. В конце концов пошла советоваться с Павлом Николаевичем. Он строго спросил меня: Протерла ли я холст смесью? Я сказала, что нет и что Алиса Порет и Кондратьев говорят, что этого делать нельзя. «Ну и пусть они грунтуют холсты своей сладкой слюнкой, а вы делайте так, как я говорю». С тех пор я послушно протирала холсты смесью, но не знаю, по какой причине некоторые из них все же почернели, а некоторые нет.

Последние годы перед войной у Павла Николаевича было много новых учеников. Я их почти не знаю, так как бывала у него только тогда, когда приносила показывать новые работы.

Петя Серебряков, пасынок Павла Николаевича, тоже учился у него, делал довольно самостоятельные декоративные вещи, ими была завешана комната Екатерины Александровны. Павел Николаевич положительно относился к его работам. Что случилось с П. Серебряковым и с его работами, не знаю. <…> Перед войной он был репрессирован[583].

Моя последняя встреча с Павлом Николаевичем была во время войны летом на улице возле горкома ИЗО, где все художники получали хлебные карточки. Павел Николаевич, прощаясь со мной, как-то значительно пожелал мне успеха, словно чувствовал, что больше мы не увидимся.

Когда Филонов умер, я была еле движущаяся дистрофичка. Но все же притащилась к нему. Он лежал на столе в холодной комнате, величественный среди картин, висевших по стенам. Екатерина Александровна, слабая и сама еле живая, жаловалась, что Союз не помогает ей похоронить Павла Николаевича. Насколько мне известно, похороны были сделаны благодаря стараниям ныне покойного скульптора, ученика Филонова, Иннокентия Суворова. Где-то ему удалось достать девять досок на гроб. Союз под председательством растолстевшего во время блокады Серова не оказал никакой помощи.

Летом перед самой эвакуацией я из окна видела Екатерину Александровну, которая одинокой сгорбленной фигуркой плелась посреди пустой площади. О ее смерти я ничего не знаю.

Работая в изобразительном искусстве аналитическим методом, человек развивает свой интеллект, говорил Павел Николаевич. Интеллект — высшее свойство человека; когда человек умирает — интеллект распадается. Павел Николаевич отрицал существование души и духа и, конечно, бога. Он даже отрицал таланты и вдохновение. Понятием вдохновения злоупотреблял упадочный консерватизм и модернизм конца XIX и начала XX века. Прекрасные слова Пушкина определяют его так: «Вдохновение есть расположение души к живейшему восприятию впечатлений, соображению понятий и следственно объяснению оных».

Будучи сам гениальным художником, Филонов пытался убедить нас, учеников, что он выше нас в искусстве только благодаря своему опыту. Однажды я спросила Павла Николаевича: «Почему вы отрицаете таланты?» «А вам очень хочется иметь талант?» — ответил он. Из этого ответа я заключаю, что, возможно, эта теория о талантах была педагогическая — для учеников и против гордыни художников вообще, так как гордыня и честолюбие являются причиной многих низких дел. Сам Филонов обладал большим чувством композиции, богатым воображением и умением строить. Он пытался показать ученикам на практике бессмысленность обычного компонования. На листе бумаги рисовал голову, потом начинал ее разрезать на части, и все части оказывались хорошо скомпонованными. Одно он не учитывал — что благодаря своему таланту не мог разрезать рисунок так, чтобы получилось плохо, а ученики не всегда могли достигнуть хорошей композиции, несмотря на старание работать от общего к частному. Совершенно то же было и с интуицией. Сам обладая очень сильной, развитой интуицией в изобразительном искусстве, Филонов приписывал ее всем.

Теперь еще об атеизме и материализме Филонова.

В 1914 г. Павел Николаевич писал в манифесте: «Цель нашей работы — картины и рисунки, сделанные со всей прелестью упорной работы, так как мы знаем, что самое ценное в картине и рисунке — это могучая работа человека над вещью, в которой он выявляет свою бессмертную душу»[584].

Как отнестись к словам «бессмертную душу»? Как к фигуральному выражению или прямо?

В каталоге выставки Мансурова за 1960 г.[585] слова Мансурова из своих воспоминаний: «Собравшиеся у Матюшина Малевич и Филонов вели мистический религиозно-философский разговор, когда вошел материалист Татлин, разговор на эти темы прекратился».

Если бы Филонов держался тогда материалистических позиций, наверное, не прекратил бы разговор при появлении подкрепления в лице Татлина. Часто у меня возникало чувство сомнения в атеизме Филонова и казалось, что это была защитная окраска. Во всяком случае атеизм Филонова не принимал тех форм, к которым в конце концов он приводит, т. е. к духовной смерти, материальности, корысти, цинизму и т. д. Филонов был благороден, бескорыстен, предан искусству, верил в истинность своих идей, во имя искусства вел подвижническую жизнь, проповедовал нравственное поведение художников в жизни, клеймил и ненавидел дельцов от искусства, был до конца принципиален.

Я не думаю, что Павел Николаевич был совершенно лишен мистических способностей, как это бывает с тупыми неумными материалистами. Мне кажется, он вызывал в себе искусственно безбожнические настроения, по своему поведению в жизни будучи совершенно противоположным им. Он делал это, увлеченный революцией, идеализируя пролетариат и наделяя его теми нравственными свойствами, которыми обладал сам, совершенно так же, как наделял учеников, слабо подражавших ему, своими дарованиями. Но сила его убеждения была велика. Я испытала его влияние и только в блокаду перед лицом смерти пришла к мировоззрению, единственно достойному человека. Среди всеобщего загнивания и невежества больше смелости и новаторства в том, чтобы сохранить истинную веру, чем отречься от нее и очутиться среди еще большего загнивания в среде неверующих невежд.

Мы, конечно, не знаем, как принял смерть Филонов и было ли ему откровение в последнюю минуту его жизни. Можно только желать ему этого.

Павел Николаевич говорил про себя: «Я беспартийный большевик, я занят живописью, мне некогда, а то бы я вступил в партию». Нас, учеников, называл товарищами. Из чувства единения вместо «я» всегда говорил «мы». Ему казалось, что революция в искусстве идет в ногу с революцией в жизни. Но я не хочу разбираться в политических суждениях в жизни Павла Николаевича. Политика — вещь фальшивая насквозь, полная лжи и порока.

Слишком горестно видеть, как за идеальную приверженность рабочему классу огромная волна нового мещанства воздала Филонову голодом и лишениями при жизни и запретом на его искусство после смерти.

Сейчас, если имя Филонова все больше начинает быть известным, то благодаря настойчивости его сестры Евдокии Николаевны, интересу иностранцев, стараниями уцелевшей интеллигенции, но никак не тех, кому он хотел подарить свое искусство — рабочему классу Советского Союза, от которого это новое мещанство упорно скрывает искусство Филонова.

А он мечтал, чтобы был устроен музей аналитического искусства, ради этого не продал ни одной вещи, будучи нищим.

Филонов был гениальный художник, он открывал новые формы, переворачивал сознание, заставляя свободно расправляться с внешними явлениями, изучая их и бесстрашно экспериментируя в окружающей действительности и внутри себя, в мире видимом и невидимом.

Его обвиняли, да и сейчас обвиняют, в литературности, психологизме и [подражании] немецкому экспрессионизму[586]. Конечно, каждый художник болеет болезнями своего времени, но важно не то, что он болеет, а то, как он преодолевает свои болезни.

Филонов через только ему свойственную сделанность достиг высшей чистоты. Изобразительная сила его картин уничтожает все эти обвинения, они сгорают в магическом соединении цветовых частиц, в пластическом движении изобретенных им форм. Особенно ясно это в прекрасной «Формуле весны».

Вот некоторые правила учения Филонова, которые я считаю самыми главными:

1. Состояния напряжения аналитической интуиции.

2. Напряжение консистенции картины до состояния биологической сцепленности частиц в природе.

3. Работа точкой как единицей действия (напряжение может быть достигнуто и крупной единицей).

4. Умение работать от частного к общему.

5. Действовать острой формой.

6. Работа выводом, то есть осознание всей концепции вещи и донапряжение ее через усовершенствование какого-либо куска картины.

7. Цветовой вывод, то есть напряжение всей картины через внезапное появление нового цвета.

8. Свободное обращение со временем и пространством.

9. Правило: пиши любой цвет — любым цветом и любую форму — любой формой.

10. Каждый мастер может работать в планах: реалистическом со ставкой на «точь-в-точь», сделанного примитива, абстрактном, изобретенной формой и в смешанном.

Филонов пишет в своей «Идеологии»: «Так как аналитическое мышление подчиняет эмоцию, то есть чувство интеллекту, то в этой вещи будет и высшая красота (прекрасна Венера, красива и жаба)».

Соединение анализа и интуиции противоречиво. Анализ исходит от ума, интуиция — от чувства или даже сверхчувства. Я думаю, что эти два противоречивых явления могут соединиться воедино только благодаря напряжению в искусстве, приходящему свыше благодаря вдохновению, которое было у Филонова и которое он отрицал.

Как мы учились у Филонова [587]

Когда Филонов показывал мелкие рисунки или сам их смотрел, он брал бумажку с рисунком на ладонь и рассматривал сверху.

На моем портрете, написанном мною в [19]60-м году, я изобразила по памяти положение его рук с рисунком, причем рисунок сделала прозрачным. Это натолкнуло В. В. Стерлигова на соображение и рассуждение о характере и свойствах искусства П. Н. Филонова: «Глядя на картину Филонова, человек как бы смотрит в глубину бездонного пространства, как это бывает, когда стоишь на прозрачном льду, сквозь который видно множество теряющихся в глубине событий. Если смотрение происходит сверху вниз, то духовное явление форм смотрящему — снизу вверх.

Если большая картина Филонова стоит прямо перед зрителем, все равно ощущение глубинности и движения вниз и вверх остается.

Дух рассматривает в глубину, а душа в ширину. Отсюда возникает рассуждение о мерности кубистического и супрематического искусства и о духовной безмерности искусства Филонова. Из этого никак не следует, что кубистическое и супрематическое пространство не духовно».

В конспекте по идеологии П. Н. Филонова находим: «анализ и внемерный метод в выборе работы и в работе», или «канон, закон и внемерный метод эстетики», или «внемерный метод цвета по отношению света и тени в усиленной лепке» и т. д. В основу своего искусства Филонов положил работу точкой как единицей действия. Работа точкой пробуждает к действию аналитическую интуицию, напрягает форму и уточняет цвет, вводит художника в ритмическое движение появляющихся на картине форм и связывает их с внутренним миром художника.

Ритм в картине, сделанный точкой, можно сравнить с ритмом аллегро Баха и его современников или с ритмом «Весны священной» Стравинского.

Ноябрь 1967 г.

Воспоминания о работе в Доме печати[588]

<…> Оформление шло в одно из самых страшных времен — 1927 год. Директор Дома печати Николай Павлович Баскаков пригревал все левое искусство: и Обэриу[589], и режиссера Терентьева, и школу П. Н. Филонова… Страшное коммунистическое окружение, оттого мы делали только тематические вещи…

Те, кому холста не хватало, писали театральные эскизы, костюмы к постановке Терентьева (В. В. Стерлигов[590] хоть и расхваливал Терентьева, но эта постановка была балаганная!)[591].

Эскизы декораций были исполнены по принципу панно — впоследствии по ним были написаны задники. Костюмы представляли собой балахоны из белой бязи (на каркасах), расписанные красками, иллюстрирующие характер каждого персонажа, и головными уборами были цилиндры — также расписные. (Портнихой была Мария Сысоевна, жена Луппиана[592]. На следующих спектаклях, кажется, Терентьев отказался и от костюмов, и от задников, расписанных филоновцами.)

Постановка вызывала бешеное возмущение. Перед открытием Павел Николаевич не спал ночь, дописывая чьи-то картины, а на спектакле, крепко держась за ручки кресла и прямо сидя в нем, — спал.

Зрелище было замечательное, все-все было расписано, по белому фону — разноцветие! На заднике — страшные морды; по-нашему, все это имело смысл и символику.

Характерным элементом постановки были большие черные шкафы, передвигающиеся и образующие различные комбинации. Их было довольно много, они были прямоугольные, одностворчатые, и они то все враз открывались, то в них входили и выходили люди. (Это было «стянуто» у Мейерхольда — у того было много черных дверей, которые открывались, закрывались, из них получались конструкции, а в них ставили настоящие вещи. Мейерхольд не любил театральный реквизит, а покупал по антикварным магазинам множество подлинных старинных вещей.)

Шкафы переезжали, на них влезали действующие лица, передавали друг другу стулья. Сцена в трактире (знаменитая) между Хлестаковым и Осипом происходила так: Хлестаков сидел на шкафу, в цилиндре, а Осип снизу кидал ему стулья во время диалога (тот их как-то ставил…)

Во время антракта по верху занавеса, отделяющего эстраду, по веревочке Терентьев пустил бегать крыс. Они никак не могли спуститься; их было десять или двенадцать штук.

Филонов, однако, постановкой не был доволен, говорил: «Если бы мы так работали, у нас ничего бы не получилось».

Терентьев и его постановка — это был безумный фонтан фантазии. Все новое — новые методы, принципы соображения. Потом такой же был режиссер Каплан («Нюренбергские мейстерзингеры» в Малом оперном театре). С ним невозможно было работать художнику: не успеешь что-то сделать, как все тут же надо переделать по-новому.

Филонов был равнодушен к театру. <…> Он вообще «сидел у своего окна и никуда не ходил». В театре Филонов мало что понимал, ему не были нужны внешние впечатления, как, например, большинству молодых. Ему не было это нужно. Он говорил: «Я двадцать пять лет просидел спиной к окну и писал картины». Удивлялся и не одобрял, когда кто-то уезжал на лето куда-либо. Но в молодости он был иным, в свое время съездил в Палестину по паломническому паспорту… Характерно, что Филонов, как человек верующий, поехал в Иерусалим, тогда художники ездили во Францию, в Италию. Он много рассказывал о Иерусалиме…

Рисовать, как летописец[593] (Страницы блокадного дневника)

4 декабря. С утра поехала в ЛССХ отвезти еще одну открытку Серову[594]. Приехала, а там собрание, которое было отложено из-за тревоги. <…> На собрании говорилось о развороте творческой деятельности художников, о выставке станковых произведений в 20-х числах декабря, о привлечении художников к работе в «Боевом карандаше». Говорилось много патриотических, поднимающих дух фраз, общегазетным языком. Много было бахвальства и одобрительных слов по отношению к своей работе и порицаний тем, кто падает духом. <…> Перед собранием почтили память умерших товарищей: Андреева[595], Успенского[596], Филонова. Я очень обеспокоена этой последней фамилией. У меня есть еще слабая надежда, что, может быть, есть еще какой-нибудь другой Филонов, член ЛССХ, так как Павел Николаевич Филонов не был членом ЛССХа. Но знаю, что в палисадник его дома попала бомба, а в горкоме, за карточками, я его не видела. Завтра надо зайти узнать…

6 декабря. Сегодня я, совсем как древний летописец, сижу со светильником и веду записи, вечером, после тяжелого дня. Данте обладал очень слабой фантазией, когда писал свой «Ад». В XX веке пытки ада усовершенствовались. Мы лишены света, воды, еды, спокойствия и природы. В каменных ящиках города, рассчитанных на удобства водопровода, электричества и снабжения продуктами, мы лишены всех этих насущных удобств и в силу городских условий не можем также обратиться к природе. <…> К Филонову сегодня сходить не удалось.

7 декабря. … Я встала, умылась, пошла за водой; по дороге встретила сестру П. Н. Филонова[597]. Он умер. Если достанут гроб, завтра будут хоронить. Умер он от голода. Пришла домой, села работать, работала до темноты. Нарисовала много фигур и развалины дома, в эскизе, для большой картины. Сейчас буду все так рисовать — часть за частью: вся концепция в голове ясна. <…>

Почти весь город погружен во тьму. <…> Вот сейчас величайший мастер нашего времени, мой учитель П. Н. Филонов лежит мертвый, и работы его, ценнейшие труды целой жизни, все сконцентрированы в этой жалкой комнате, где он еще лежит непохороненный, так как нет еще гроба и не подошла еще очередь на захоронение. Любая бомба или снаряд в один миг могут уничтожить то, что с таким трудом и в таких постоянных лишениях создавал этот гениальный человек. Нет, уму непостижимо все это. Ведь должна же быть в мире справедливость, хоть в малой мере!

8 декабря. <…> Была у П. Н. Филонова. Электричество у него горит, комната имеет такой же вид, как всегда. Работы, прекрасные как перлы, сияют со стен и, как всегда, в них такая сила жизни, что точно они шевелятся.

Сам он лежит на столе, покрытый белым, с перевязанной белым головой, худой, как мумия, глаза провалились, рот полуоткрыт. Около него одна Екатерина Александровна, параличная, без языка, беспомощная старуха. Уже седьмой день он лежит, не могут его похоронить. Сестры ведь тоже старые, беспомощные женщины. Я обещала сообщить Павлу Яковлевичу Зальцману и Кондратьеву, попросить их помочь с похоронами. Обстрел был небольшой утром. Сейчас тихо.

9 декабря. <…> С утра сидела дома, работала, почти закончила композицию картины. Пришел П. Я. Зальцман, от Филонова, сегодня его хоронят… У меня печаль всю ночь, мне грезился Филонов, лежащий под своими картинами. <…>

10 декабря. Я страшно обессилела после дежурства. Голод мучает, и слабеет даже мысль. Утром пили чай с Тырсой, он жалел Успенского и его расхваливал, а про Филонова говорил очень враждебно и нехотя пожалел. Как эти люди все узки, и нет в них даже элементарного благородства, терпимости и отрешенности от своих узких течений. Понятно, почему у нас берут силу Серовы. Потому что даже такие культурные люди, как Тырса, не хотят поддержать настоящего художника, если он хоть в малости идет вразрез с их течением…

Е. А. Кибрик[598]

Работа и мысли художника[599]

Мы с Митей[600] приняты в Академию. <…> Почему-то меня ужасно тяготила атмосфера старого, необъятно большого здания Академии. Очень неуютного. Длинные-длинные коридоры, прерываемые переходами через двор, где дул холодный ветер, сводчатые потолки, множество помещений, лестниц. Много надо времени, чтобы сориентироваться среди всего этого.

Была какая-то неясность, противоречивость, неуверенность в преподавании искусства в Академии в те годы.

Не доверяя профессорам как «буржуазным специалистам» и боясь их персонального влияния на студентов, руководство в 1925 году изобрело «коллективный» метод преподавания, при котором один день приходил один профессор, другой день — другой (начисто отвергавший указания первого), на третий день — третий и т. д.

Профессора, нетерпимо относившиеся друг к другу — «ну что он понимает в живописи», — приносили дискуссию в Академию, и мы ее подхватывали, споря с профессорами. Даже такой чудесный мастер, как милый Аркадий Александрович Рылов[601], был как-то забит, запуган, что ли. Только однажды я услышал, как он, оглянувшись, тихо посоветовал моему соседу: «Вы пишите больше мазками, мазками» (сосед тушевал кистью).

Что касается композиции, то в этой области было хуже всего, полный туман. Никаких идей, задач перед нами не ставилось. Консультировал композиции Александр Иванович Савинов, глубокий, высокой культуры художник. Но при существующем в то время методе преподавания даже такой глубокий художник мало что мог дать. В те времена я видел только его дипломную картину «Купанье»[602], большую, многофигурную. Он был однокашником И. И. Бродского и в молодости оказал на него заметное влияние. Техника Бродского, как бы «вышивавшего» маленькими мазками свои картины, сложилась под влиянием Савинова. Об этом говорил мне сам Бродский.

Ректор Академии — очень интересный, крупный человек, только далекий от искусства — Эдуард Эдуардович Эссен рассуждал при мне о загадочности метода преподавания композиции. Он всерьез говорил о том, что не следует ли брать для упражнения в композиции иконы, заменяя, скажем, фигуру Георгия Победоносца фигурой красноармейца и т. п. (эту задачу решали в будущем художники Палеха, и с большим успехом).

В Академию я постепенно стал ходить все реже и реже, так как неопределенности мне было достаточно собственной, и я стал искать ответ на свои вопросы в окружающей художественной жизни, а там бушевала дискуссия. Во взглядах на искусство проявлялось крайнее разнообразие, причем разнообразие воинственное, яростно спорящее между собой. Я обнаружил его в первую очередь в среде студенчества, художественной молодежи.

Безусловно, для всех предполагалось, что современное искусство должно быть каким-то новым, ничем не похожим на старое, дореволюционное искусство, бывшее в наших глазах таким же «буржуазным», как все, без исключения, предшествовавшее революции. Новым — мы считали все; но каким конкретно?

Большую силу имели последователи Пикассо, Матисса — так называемого «нового французского искусства», причем Пикассо понимался главным образом через его кубизм. <…>

Не сдавались импрессионисты. Возникала тенденция конструктивизма, оформившаяся несколько позже в общество «Октябрь» с его проповедью о том, что станковая живопись, картина, устарела, а современным является оформление предметов окружающего нас быта. В наше время это «дизайн», имеющий свою, очень важную в жизни область художественной деятельности.

Ветер новых исканий исходил и от Казимира Малевича и группы его приверженцев, причем сам Малевич на дискуссиях не появлялся и казался фигурой таинственной, непонятной.

Особо стояла группа учеников Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина. Он преподавал в Академии, недавно вернувшись из Франции[603].

Помню его фигуру в шубе с бобровым воротником, обходящего амфитеатр в «циркульном» классе, где шел у нас рисунок. В его замечаниях чаще других слышалось слово «форма», которое он произносил в нос, с французским акцентом <…>

Приверженцы традиционной русской реалистической школы, все старики, объединялись в общества «Община художников»[604] и «Общество имени Куинджи»[605].

Они убежденно выступали на дискуссиях со своей платформой. Все общества художников имели свои «платформы», как тогда говорили, то есть изложения своих теоретических взглядов на искусство.

Главное, что звучало в речах стариков реалистов, были слова — «правда и красота». Мы, конечно, смеялись над старомодными чудаками. Прошло более полувека. А ведь эти «чудаки» оказались правы…

Сезанн… Его имя часто фигурировало в спорах о новом искусстве, но в Ленинграде не было в те годы яркой сезаннистской группы. Такая группа — «Бубновый валет» — была в Москве во главе с П. П. Кончаловским и И. И. Машковым.

На объединенных выставках встречались прекрасные работы «стариков» — Б. М. Кустодиева, А. Я. Головина, А. А. Рылова, но нас, молодежь, они не захватывали — мы искали что-то новое, только в нем видя свое будущее.

Я не назвал самую многочисленную и организационно мощную группу — АХРР (Ассоциация художников революционной России[606]).

Ядро этой группы сыграло большую роль на следующих этапах развития нашего искусства, тем более что оно имело поддержку чрезвычайно влиятельных людей (достаточно назвать К. Е. Ворошилова и Емельяна Ярославского[607]).

Главная идея АХРР заключалась именно в новых сюжетах — сюжетах советской действительности, реалистически выполненных в традициях передвижников. АХРР имела и сильную материальную базу, что многих весьма привлекало.

Но нам казалось, что сама традиционность живописи АХРР уже не революционна, а ретроспективна, и уже одним этим не представляла для нас интереса, ибо первое, в чем мы были уверены, — это обязательная внешняя новизна советского революционного искусства. Лозунг АХРР «назад к передвижникам» казался художественно несостоятельным. О материальных выгодах мы не думали, увлеченные романтикой исканий. (Когда я говорю «мы», я имею в виду себя и круг моих товарищей.)

Кроме того, наиболее талантливые ахрровцы, как например Б. В. Иогансон, были в Москве.

Любопытно, что весь спор шел ведь только о том, «как» писать, он был чисто формальный, и никто из спорящих не связывал свои взгляды с тем, «что» писать (это мне сейчас видно, тогда мы этого не замечали). Пожалуй, лишь одни конструктивисты утверждали новый объект содержания — оформление предметов быта, но нас это не затрагивало, ибо мы рвались к живописи. Мы только не знали, как ее «делать».

Споры художников чаще всего бесплодны, ибо они чрезмерно субъективны. Объективность в понимании искусства редко встречается в среде художников.

Страстная потребность утверждения своего чувства и взгляда на искусство обычно сопровождается категорическим отрицанием всех остальных тенденций. Это никогда не может быть справедливым.

Если художник влюблен в Рембрандта, то он, скорее всего, будет утверждать, что Гольбейн или Микеланджело просто не живописцы, хотя совершенно очевидно, что это только другая живопись.

Я очень редко встречал объективных художников. Между прочим, И. И. Бродский (может быть, потому что он был крупной личностью и серьезным собирателем картин, что невозможно без способности их понимать) в спорах мог верно оценить различные явления искусства, даже враждебные ему как художнику. Так, например, при мне в начале 30-х годов он очень высоко оценивал Филонова, говоря, что в мире нет второго такого же. Мастер отдавал должное мастеру. И Филонов при мне очень хвалил «Заседание Коминтерна»[608] И. И. Бродского.

Мы же еще не были мастерами и со всем темпераментом и жаром юности предавались дискуссии. Шла она и в стенах Академии.

В нашем переполненном клубе на сцене скульптор Сослан Тавасиев, герой гражданской войны, с орденом Боевого Красного Знамени на оранжевом полушубке, с окладистой, жгуче-черной бородой. Высоким митинговым тенором он с надрывом начинает: «Това-а-арищи!..» — и дальше разносит Академию и ее профессоров. Мы распаляемся. Покажись профессора — покидали бы их, кажется, в окна.

Павел Николаевич Филонов

На тех же подмостках студенческого клуба я впервые увидел и услышал Павла Николаевича Филонова, выступавшего с проповедью «аналитического искусства». Высокий, в серой «толстовке» с поясом, в солдатских ботинках, с бритой головой и лицом твердым, как бы вычеканенным, с пристальным взглядом. Каждое слово он четко вбивал, как гвоздь в стену. Казалось, он был сделан из того материала, из которого делаются пророки. Во всем его облике было нечто неподкупно-убежденное, за словами чувствовалась глубина мысли, глубина внутреннего мира необыкновенного человека. Он произвел на меня прямо-таки гипнотизирующее впечатление. Его речь была удивительно логичной. Он развивал мысль о «революции в мировом искусстве». О том, что изобретенное им «аналитическое искусство» начинает новую эру в мировом искусстве, открывая дорогу новому содержанию, каким является внутренний мир художника, непосредственно выражаемый непрерывно изобретаемой художником формой. На этом пути, не связанный ни темой, ни сюжетом, художник дает полную свободу своей интуиции, причем одинаково хороша любая форма и любой цвет. Единственное, что делает этот процесс явлением искусства, — это «сделанность», открытая Павлом Филоновым.

«Сделанность» — процесс аналитический. Движет искусством Филонова сплав интуитивного потока «содержания» и «аналитической сделанности». Отсюда тезис Филонова об «аналитической интуиции» как основе его художественного процесса.

Филонов утверждал, что за два месяца он из каждого, буквально из каждого человека может сделать «мастера высшей формации», «не ниже Леонардо да Винчи»… Он говорил, что в молодости он действовал как художник, по вдохновению, сейчас же, мол, он не художник, а работник «более высокой формации» — «мастер», работающий «по знанию». В дальнейшем он не раз повторял: «Сейчас я мастер-исследователь и изобретатель в области искусства, и каждый, кто принимает мой „принцип сделанности“, тут же становится мастером, мне равноценным. Таким же революционером в искусстве, как и я».

О Филонове я уже слышал от товарищей, бывавших у него. В момент, когда Филонов выступал в Академии, уже какое-то время существовала группа его учеников и последователей во главе с секретарем партгруппы Академии, бывшей чекисткой (как говорили) латышкой Капман[609]. Когда я вскоре впервые пришел к Филонову, его окружали уже другие люди, из которых сформировалось официально зарегистрированное общество под названием «Коллектив мастеров аналитического искусства — школа Филонова». Общество представляло собой коллектив равных участников во главе с «секретарем», которым выбрали почему-то самого младшего — меня. Сам Филонов был и членом коллектива и одновременно стоял особняком как глава школы и общий учитель.

Собирались мы всегда у Филонова, жившего на втором этаже Дома писателей на улице Литераторов Аптекарского острова, на берегу Черной речки[610].

Комната Филонова была с двумя окнами, метров двадцати или немного больше. У стены стояла железная, больничного типа кровать без тюфяка, застеленная серым одеялом (Филонов спал на голых досках). Между окнами висело зеркало, а под ними стоял небольшой стол, были еще табуретки, простой шкаф, черный мольберт. На белых стенах сплошняком, почти без просветов висели картины Филонова. Больше всего врезалась в память самая большая и самая ранняя картина (кажется, 1913 года) — «Пир королей»[611] (к ней были у него эскизы, чудесно рисованные карандашом и акварелью).

Короли сидели вокруг стола. Королевского в них было — только троны, на которых они сидели. В остальном они были внеисторичны и вненациональны. На них были одежды, и в то же время их не было… В ногах ближайшего короля, как бы под столом, униженная фигура на корточках — шута, что ли. Это были не конкретные короли, а как бы отвлеченное понятие о королях. Вся картина таинственно горячая — коричневая, красная и золотая. Форма напряжена, сжата до крайности. Руки с откровенно проступающими костями, цвет не локальный, силуэтный, а переливающийся, мерцающий.

Были абстракции, примитивы, — например, странная группа упрощенно рисованных фигур. У одного из них головной убор из перьев наподобие индейского[612].

Запомнилась начатая Филоновым картина, стоявшая на мольберте во время моего последнего прихода к нему в 1930 году. Холст горизонтальный, примерно 1 метр 70 сантиметров по длинной стороне. Быстро и жидко прописанный черно-зеленым цветов широкими горизонтальными полосами. По ним разработка (точками) — поток маленьких квадратиков — белых, красных, голубых.

Филонов называл картину «Формула весны»[613].

Я видел множество работ Филонова, они хранились в шкафу. Работы маслом, акварелью, карандашом, пером и чернилами, на холсте и бумаге, даже на линованной в клеточку из ученической тетради. Были вещи необыкновенной красоты.

Филонов различал четыре русла своего искусства.

Реализм, понимаемый как изображение натуры «точь-в-точь». В этой манере был выполнен превосходно писанный маслом портрет его сестры, Евдокии Николаевны, жены старого большевика Глебова-Путиловского. В те дни он работал во Внешторге «по экспорту яиц и масла», что очень серьезно и значительно выговаривал Филонов.

Этот портрет был написан задолго до нашего знакомства. В 1922 году он написал своего близкого друга, жившую с ним по соседству старую народоволку Екатерину Александровну Сибирякову[614]. Портрет написан сухо, но абсолютно похож, точен и красив (я Сибирякову знал и могу судить о сходстве).

Между прочим, Филонов однажды при мне обмолвился, сказав, что общественное, социальное значение имеет только реализм[615]. Удивительно, что ни я, ни товарищи не фиксировали внимание на этой теме и не сделали для себя выводов. Вообще удивительно мне сейчас то, что мы не задавали вопросов, а многие вопросы прямо-таки напрашивались и так много света пролили бы на непонятное нам и так и не понятое…

Второе русло — «аналитическое искусство» — Филонов видел в «примитиве», работе на основе неполного знания о предмете, приблизительного представления о нем. «Примитив» чаще всего встречался в наших работах, попросту плохо нарисованных. Ведь «сделанность» утверждает любую форму, и она становится убедительной, беспрекословно утвержденной.

Третье русло Филонов называл «натурализм», но не в том смысле, какое термин получил в наши дни, то есть бесстрастное, протокольное копирование предметов, а в том, в каком характеризовалось, например, творчество Золя, опирающееся на научное представление о жизни. В «натурализме» Филонов видел изображение в изобретенной, то есть субъективной форме (попросту абстракции) идеи о невидимых процессах, происходящих в каждом атоме, материи, воздухе, человеческом теле, в любом предмете.

И, наконец, «чистая абстракция», позволяющая выражать что угодно, любую отвлеченность, просто смутный мир подсознания, интуиции и даже сам темперамент художника как таковой.

Между прочим, до знакомства с Филоновым я был поражен его работой «классическая абстракция», увиденной мною в Русском музее[616]. На небольшом холсте, сантиметров шестьдесят, было написано множество голов, чрезвычайно похожих на причудливые головы в разных ракурсах, которыми заполнены листы в тетрадях Леонардо. Мне тогда казалось, что рисунок Филонова не уступает леонардовскому. (Как мне интересно было бы увидеть эту работу сейчас… Позже я ее не встречал.) Так вот, «Классическая абстракция», может быть, и привела меня, влюбленного в старых мастеров и мечтающего о пути к их необыкновенному искусству, к Филонову.

Наши работы, создававшиеся в «Коллективе мастеров аналитического искусства», следуя терминологии Филонова, можно отнести почти все без исключения к «примитиву» и «абстракции».

Но не все работы членов группы я видел. Так, я не видел работ трех самых старших членов группы Филонова — Луппиана, Лукстыня и Теннисмана. Всем им, я думаю, было далеко за тридцать. Итак, Луппиан Владимир Карлович — человек семейный, солидный, даже полный, среднего роста, с округлым лицом, русый. Он был полной противоположностью эстонцу Яну Лукстыню, худому, черному, с горящими глазами, молчаливому, но иногда взрывающемуся бурной вспыльчивостью. Он потерял одну руку на гражданской войне, был коммунист, как и седоватый латыш Теннисман — всегда спокойный, выдержанный, с продолговатым лицом, флегматичным характером. Позже появился румяный, голубоглазый, желтоволосый Миша Цыбасов.

С самого же начала в группу вошел Коля Евграфов, высокий, степенный, сдержанный, упорный, неплохой шахматист.

Я не вижу смысла в том, чтобы описывать всех участников филоновской группы. Мне хотелось только дать почувствовать их человеческое многообразие.

Буквальное обучение учеников Филонова происходило преимущественно в один прием. Он давал, как говорил, «постановку на сделанность». Он объяснял разницу между проработанной в каждой точке «сделанной линией», «сделанной формой» и «сделанным цветом», «напряженной», проработанной прежде всего по «границам» (то есть по тем местам, где форма переходит в форму, цвет в цвет), и «сырой» линией, формой и цветом, рыхло и свободно нанесенными на холст.

В сущности, в этом было все дело. Остальное заключалось в абсолютно свободной импровизации любыми формой и цветом, но вместе с тем проработанными точкой в «каждом атоме».

Филонов говорил еще о «мистической сделанности», когда в результате краска «претворяется», перестает быть инертным материалом и становится живой, напряженной материей.

У меня нет никаких сомнений в том, что Филонов по своей уникальной, удивительной природе был, действительно, «исследователем, изобретателем в области искусства», как он говорил.

У меня навсегда осталось чувство встречи с человеком необыкновенной цельности, чистоты, честности и совершенной оригинальности и искренности. Нравственно он был безупречен.

Кстати, годы, о которых я говорю, отмечены, особенно в Ленинграде, идейными шатаниями, партийной дискуссией. Филонов всегда подчеркивал то, что мы стоим «на платформе Центрального Комитета», — он был безупречен и в политическом отношении. По характеру — аскет, непоколебимо проводящий в жизнь свои взгляды. Он свел до полного минимума расходы на жизнь. Одежду — свою неизменную куртку из выкрашенной в синий цвет солдатской шинели, серую кепку, солдатские башмаки и старые черные брюки — он носил по выработанной им системе абсолютно бережно. Питался черным хлебом, картошкой, курил махорку. Он решил тратить не больше 20 рублей в месяц. Зарабатывал их техническими переводами (он по самоучителю изучил иностранные языки)[617].

Произведения свои он отказывался продавать, говоря, что все его творчество — это единый исследовательский труд, из которого нельзя вырывать страницы. Все оно, по его словам, принадлежит народу. Он был патриотом в высшем смысле этого слова. Столкнувшись с тем, что он считал нечестностью, он немедленно и безжалостно порывал с этим человеком, так, он порвал с некоторыми художниками и искусствоведами, которые эмигрировали в конце 20-х годов во Францию.

В 1928 году при мне переводилось письмо из Парижа от торговца картинами — маршана, посетившего перед этим Филонова[618]. Он умолял художника согласиться на выставку его картин в Париже. Помню фразу: «Ваши условия — мои…» Филонов отказался. Он сказал, что он не хочет иностранного признания раньше, чем его признают в нашей стране. Таков был этот человек, сын московского извозчика и прачки.

В январе 1927 года мы всей группой работали в ленинградском Доме печати над огромными — 4 метра высоты, 3 метра ширины — картинами, рассчитанными на простенки между колоннами в большом, центральном зале Дома печати. Этот заказ дал нам директор Дома, очень светлый человек, Николай Павлович Баскаков, свято поверивший в Филонова и его «аналитическое искусство». Одновременно готовился спектакль — постановка «Ревизора» труппой крайне «левого» режиссера Игоря Терентьева.

Костюмы для спектакля расписывались по белому фону комбинезонов группой вновь влившихся в наш коллектив учеников Филонова (они же позже иллюстрировали совместно «Калевалу»): А. Порэт, Т. Глебовой, Р. Левитон, В. Сулимо-Самуйлло, Т. Овчинниковой, А. Ляндсбергом.

Мы писали каждый свою картину, сидя на высоких стремянках, работая буквально день и ночь, не уходя совсем домой. Два скульптора — Саул Рабинович и Иннокентий Суворов — лепили в зале огромный горельеф — капиталист и пролетарий. Затем он был расписан абстрактными формами. За свою работу мы получали только питание и материалы для работы.

Фантастическую картину представляла собой наша компания, особенно по ночам. Длинная галерея. С одной стороны большие окна, с другой — двери в колонный зал, за которыми стояли наши картины. Огромные холсты, перед ними стремянки, на них мы, немытые, нечесаные, с красными от недосыпания глазами (мы спали в зале, завернувшись в огромный ковер, с поленом под головой вместо подушки). Время от времени со стуком падает на пол чья-то палитра — художник уснул на насесте…

Подойдешь ближе и ужаснешься странным ликам наших героев. Мы попросту плохо рисовали, а поскольку «сделанность» без разбору утверждала любую форму, в наших работах полно было уродов, калек, фантастических чудовищ.

Принцип рисования у Филонова — «от частного к общему» — вопреки классическому «от общего к частному» (требовавшему обладать прежде всего замыслом) идеально открывал дорогу произвольному формотворчеству. Зато никогда не вставал вопрос «что рисовать?» — да что угодно, хоть точки с запятыми, все, что придет в голову, что идет с конца кисти, то и прорабатывай до последней степени тщательности.

Не так работал сам Филонов. Подавляющее большинство его работ обладало определенным замыслом или хотя бы философской мыслью самого общего характера. Все же он не валил в одну кучу что попало, и, даже если это как будто бы и было, в этом случае им руководило чувство, требовавшее выразительного сопоставления неожиданных контрастов. И колористическая цельность присутствовала в его работах. Его природе присуща была «аналитическая интуиция», ибо он был феноменом. А мы — нет. Не по велению призвания мы были «изобретателями и исследователями», а только буквально применяли филоновские технические методы работы, и автоматически возникал результат, близкий филоновскому искусству, тем более что мы, конечно, подражали бесчисленным филоновским находкам — он был изобретателен безгранично.

Создав теорию «аналитического искусства», он фанатически попал под ее власть, и вся огромная сила его воли была в первую очередь направлена на него самого. Он задушил в себе вдохновенного художника (решив, что художник — это «низшая формация») и все силы отдал тому, что считал своим откровением — работе «мастера-исследователя и изобретателя в области искусств». Мы же хотели быть не «исследователями», не «изобретателями», а художниками-практиками и только искали пути к этому. Я, во всяком случае.

Моя картина называлась «1 Мая». Проектом ее служила моя цветная иллюстрация 1925 года к дошкольной книжке того же названия (эти иллюстрации у меня в издательстве «Прибой» забраковали).

По идее это было шествие пионеров. Они били в барабаны и несли, как это было тогда принято, гигантские карикатурные маски наших врагов — капиталистов. Тут же был зеленый дом, в окнах которого происходили сцены, символизирующие мещанство, обывательство.

Сказанное говорит о реальной стороне замысла. Но наполнено все это было массой абстрактных форм, уродующих предметы, деформирующих их. Теоретическим обоснованием этого служила идея Филонова о том, что нас окружает невидимый нами мир явлений физических, химических, биологических, космического либо анатомического происхождения. Изображай их любым цветом, любой формой, которые подсказывает тебе интуиция или случайность, и ты идешь по пути исследователя, изобретателя, «мастера аналитического искусства».

Мы шли, более или менее гордые в сознании исключительности своей миссии. Ведь потребность в подвиге свойственна юности.

Галерея, где мы работали в обширном бывшем шуваловском особняке на Фонтанке, занятом Домом печати, упиралась в стену, за которой располагался ресторан. А там бушевал нэп. По пятницам там проходили «фокстротники». Музыка джаза и пьяное веселье доносились до нас, мы их яростно ненавидели — эти хмельные, угарные порождения нэпа…

Поздний вечер, мы пишем под потолком, глухо доносится музыка, и вдруг раздается звонкий голосок: «А я хотела апельсины купить…» Смотрю вниз и вижу прелестную девочку, безбровую, с большими голубыми глазами, золотой косой ниже пояса, круглым личиком — она забежала к нам и остановилась, пораженная тем, что увидела. Мы на нее уставились.

— Как тебя зовут?

— Оля.

— А как фамилия?

— Берггольц.

— А сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— А чем занимаешься?

— Пишу стихи.

— Прочитай свои стихи.

И она без смущения читает «Астраханскую селедку», а за ней и другое.

Ей любопытно, что мы делаем, и она лезет на стремянку к Борису Таскину, самому приветливому из нас. Мы начинаем дружить с Олей, и она часто к нам заходит.

В дальнейшем я близко с ней познакомился, много лет мы были настоящими друзьями, и я хорошо знал ее сложную, поистине драматическую биографию. Ощущение встречи с прекрасным талантом возникло у меня еще в самом начале нашего знакомства и с годами только укрепилось.

21 января 1927 года Филонову исполнилось сорок четыре года. Мы отметили это событие, но, конечно, самым скромнейшим образом. Немного водки все же мы достали. Помню, как Павел Николаевич прихлебывал водку из блюдечка, говоря при этом, что «он ценит водку за ее вкусовые качества».

Наконец мы закончили наш немыслимый труд — шутка ли, проработать точкой такие многометровые холсты! Они заняли свои места в колонном зале.

Пришли зрители, и начались наши дискуссии с ними. Жарко было. А в дискуссиях мы очень понаторели и широко пользовались демагогическими приемами.

«Вам не нравится? Но и лекарство не нравится… Вам кажется? Но вам кажется, что солнце движется по небу, а на самом деле наоборот — Земля движется вокруг Солнца…» и т. д.

В 1928 году у Филонова на почве хронического недоедания стало слабеть зрение. Мы решили втайне от Павла Николаевича хлопотать о пенсии для него. Крупнейшие искусствоведы Ленинграда — Пунин и Исаков — написали характеристики Филонова. А мы пошли собирать подписи ленинградской интеллигенции под нашей петицией. Я был с этой целью у писателей А. Н. Толстого и К. А. Федина и у художника И. И. Бродского. В Детском Селе жил А. Н. Толстой. Помню темную комнату — было лето, и ставни были закрыты, поблескивает золото рам на картинах.

Приветливо встретил меня Федин в синей ампирной столовой с мебелью XIX века — из красного дерева. Прекрасная обстановка типично петербургской квартиры.

Бродского я застал в его мастерской, на втором этаже его особняка, рядом с Русским музеем (в квартире сейчас музей). Когда я к нему пришел, он писал из окна садик перед Русским музеем со многими гуляющими и сидящими на скамьях фигурами. Это известная сейчас картина, не раз воспроизводившаяся[619]. Бродский, так же как и писатели, охотно подписал мой лист.

Наше ходатайство подписало много академиков. Тогда Академия наук СССР была еще в Ленинграде.

Мы собрали немного денег, и я был уполномочен отвезти все бумаги в Москву наркому просвещения, знаменитому Анатолию Васильевичу Луначарскому. Денег хватало только на одни билеты на поезд. Я остановился у своих родственников на Чистых прудах, в Фурманном переулке, благо близко (наркомат был там, где сейчас Министерство просвещения, — на Чистых прудах), отправился к Луначарскому. Его секретарь мне говорит, что надо записаться на прием и недели через три подойдет моя очередь. Что делать? Мне нужно вечером же возвращаться домой. Тут вижу, как в приемную входит Анатолий Васильевич, очень похожий на свои портреты и, пересекая приемную, направляется в свой кабинет. Я за ним, секретарша что-то кричит, но я вхожу в кабинет вслед за Луначарским. Он не сердится, предлагает сесть, и я, волнуясь, рассказываю свое дело.

Филонов? Знаю. И он уважительно говорит о Павле Николаевиче. Просматривает внимательно бумаги и предлагает оставить их у него. Обещает возбудить ходатайство о пенсии перед правительством.

Прошло время, и товарищи снова посылают меня в Москву узнать результаты моей поездки. Мы смертельно боимся, чтобы Филонов не узнал о нашей проделке. Нам совершенно ясно, что, приняв пенсию как знак признания его творчества Советской властью, он был бы глубоко оскорблен нашими хлопотами — и, чего доброго, может, оскорбившись, порвать с нами.

Прихожу в уже знакомый наркомат, иду от стола к столу и нахожу наконец наше «дело» — так и написано «дело» на картонной коробке, в которой наши бумаги. Там и письмо в Малый Совнарком, подписанное Луначарским, с краткой характеристикой Филонова и просьбой о назначении ему пенсии.

Мне объясняют, что не хватает двух необходимых бумаг — личного заявления Филонова и заключения медицинской комиссии о состоянии его здоровья. У Филонова не запросили эти документы, так как к «делу» не был приложен его адрес.

Все ясно: просить пенсии, а тем более обследоваться для этой цели он не будет, и нужно скорей позабыть всю историю.

Я под каким-то предлогом забираю папку и возвращаюсь с ней в Ленинград.

Товарищи нашли, что я поступил правильно. Все эти бумаги до сих пор хранятся у меня[620].

* * *

В журнале «Юный пролетарий» печатали мои рисунки и даже предложили высказаться по вопросам искусства, что я и сделал.

У меня сохранился лист обложки журнала за январь 1929 года, где воспроизведен был мой рисунок. На обороте листа редакция поместила следующий текст под названием «Нельзя проходить мимо». Привожу текст полностью, так как он кажется мне любопытным документом эпохи.

«Изобразительное искусство — один из наиболее сложных участков культуры, где новаторство, оригинальные приемы творчества, специфические законы мастерства и смелый полет мысли получают наиболее яркое выражение. Твердого, универсального критерия здесь нет и сейчас быть не может, так как изобразительное искусство переживает период исканий. Для многих непонятно, почему изобразительное искусство имеет столько разветвлений, школ и группировок с совершенно отличными друг от друга способами художественного оформления темы. Это, во всяком случае, не может служить оправданием для упрощенного взгляда на искусство, а также развития примитивных вкусов и грубо-потребительского вкуса.

Филоновская школа — крайний фланг изобразительного искусства. Она не имеет предшественников и производит полную переоценку художественных ценностей (правильно или неправильно — это другой вопрос), пользуясь на первый взгляд необычайными и не совсем ясными способами выражения наиболее важных тем и вопросов, выдвинутых революционной эпохой. Отсюда не следует, однако, что на этом основании к ней нужно относиться как к кастовой школе, созданной для духовных одиночек, а не для массы. Нужно изучать работы филоновской школы точно так же, как произведения, представляющие противоположные течения в искусстве. Нужно вынести на коллективное обсуждение основные, наиболее характерные и яркие работы разных художественных группировок, привлекая к участию в дискуссии массу рабочей молодежи. В процессе обсуждения выявятся мнения, и, таким образом, читатель сумеет выработать свои взгляды.

Редакция, предлагая вниманию читателей рисунок тов. Кибрика, просит присылать свои отклики и отзывы о нем, не стесняясь формой изложения. Просьба излагать откровенно свои впечатления от рисунка, разбирая вопрос о том, насколько автор справился с социальным заказом. Вот что заявляет тов. Кибрик по поводу своей работы:

„Искусство сводится целиком к тому, что мы называем „действие содержанием“, то есть художник потому и делает рисунок, что хочет изобразить „что-то“, что можно назвать его, художника, содержанием. Второй момент действия в искусстве — „как“, то есть как изобразил художник нужное ему содержание. Только так и можно оценивать любое произведение искусства — что и как в нем сделано. Содержание не надо смешивать с „сюжетом“, так как сюжет может быть кошельком, который не изменится от содержимого — будь то и золотой и фальшивый гривенник содержания.

Поэтому о рисунке (обложка „Юного пролетария“) по пунктам:

I. Сюжет: „Порядок царит в Берлине“ — порядок и изображен, восстание подавлено; рабочие хоронят павших, лучшие из живых в тюрьмах… Это сюжет.

II. „Действие равно противодействию“ — таков закон физики. Жестокость, с которой подавляется революция, зажигает непримиримейшую ненависть в сердцах тех, кто ее делает.

Рабочие, которые хоронят павшего в бою товарища, „спокойны“, но до последней складки на пальто все в них сопротивляется этому „порядку“. Вот эта-то неистребимая воля к революции вместе с тяжестью понесенного поражения и составляет „содержание“ рисунка. Стремление реализовать это содержание в каждом частном, из которых слагается рисунок, определило то, что сделан он с „усиленным выражением“.

III. Анализируя изображаемое, естественно, будешь также анализировать в процессе изображения. Результатом будет максимальный упор на реализации детали, частного, чем объясняется и самая „техника“ рисунка, где проработана, „сделана“ буквально каждая точка. Попробуйте все это разобрать, оценивая напечатанный рисунок“».

Филонов весьма удовлетворенно усмехался, читая мое сочинение.

Все чаще я получал заказы на обложки, фронтисписы, заставки в разных издательствах, пока наконец в марте 1930 года меня не пригласил директор Издательства писателей в Ленинграде Самуил Аронович Алянский и не предложил мне иллюстрировать ироническую повесть Ю. Н. Тынянова «Подпоручик Киже». Это была большая честь для меня, и только несколько десятков лет спустя Алянский рассказал мне о том, как все это получилось. Он искал какого-то особого, нового художника для книги, ибо Тынянов был не только более чем разборчив, но и вообще выступал против иллюстрирования. Его же книжка шла именно в иллюстрированной серии книг ленинградских писателей, и избежать иллюстраций нельзя было, а Тынянов отвергал всех иллюстраторов.

Ф. Ф. Нотгафт, обаятельный человек, большой, приветливый, интеллигентнейший петербуржец, знаток искусства, меценат и коллекционер (у него было отличное собрание картин русских художников), заведовал художественной редакцией ОГИЗа. Он посоветовал Алянскому пригласить меня, рекомендуя как хорошего рисовальщика. Так мне довелось за два месяца сделать двадцать иллюстраций к «Подпоручику Киже» — моему первому полноценному художественному изданию. Эти иллюстрации — результат чистой фантазии, — натурой я стал пользоваться значительно позже. Применяя филоновский «принцип сделанности», я пускал в ход любые ассоциации, любые попутные образы, стремясь только к выразительной неожиданности.

Когда я кончал работу, пришел посмотреть ее Филонов. В это время я рисовал «Похороны Киже» с фигурой Павла, сидящего на коне. Филонову рисунки нравились, он не скрывал одобрения, однако, увлекшись, он стал мне показывать устройство лошадиной ноги и тут же нарисовал карандашной линией копыто, бабку, как они прикрепляются к костяку. Не пойму сейчас, почему я не решился его спросить: значит, по-вашему, не все равно какую, даже искалеченную форму я рисую, значит, нужно знать анатомию, почему же вы этого не говорите нам, а утверждаете, что «любую форму можно делать любой формой, любой цвет — любым цветом» и важна только «сделанность»?

Митя ложился спать рано, а я, заметив, что ночью фантазирую лучше, стал засиживаться за работой до утра (последующие восемь лет я работал только ночью, пока тяжело не заболел бессонницей).

Помню, как, рисуя солдат, ведущих «Киже» в Сибирь, я вдруг обнаружил, что забыл, как рука прикрепляется к плечу, — так я заработался. Была поздняя ночь. Я вышел из дому и бродил по улицам до тех пор, пока затмение не прошло. По иллюстрациям к «Подпоручику Киже» мое имя узнали и в Ленинграде и в Москве, я стал профессиональным иллюстратором. Но материально мне стало не легче. Алянский, сказав, что я еще «зеленый», уплатил мне по 20 рублей за рисунок страничный и по 10 за полстраничный.

Начало лета 1930 года. Готовится объединенная выставка всех художественных обществ[621]. Мы собираемся у Павла Николаевича для совместного просмотра наших работ перед представлением их выставкому. Показывает работы Капитанова, немолодая женщина, очень нам антипатичная, недавно введенная в нашу группу Филоновым как прошедшая «постановку на сделанность». Она показывает большой лист с карандашным рисунком. Здесь изображено, как на могильных плитах Марсова поля (священных для нас камнях) разыгрываются непристойные сцены.

Шум. Мы с Борисом Гурвичем не только возражаем против принятия этой работы, но и требуем исключения Капитановой из нашей группы как антисоветского элемента. Филонов возражает и говорит, что, раз Капитанова признает принципы «аналитического искусства», она такой же революционер в искусстве, как он сам и как каждый из нас. «Стало быть» (его любимое слово), мы не можем ее исключить. Завязывается на два дня длинный спор.

В пылу спора я заявляю о том, о чем уже давно думал, что то, что мы делаем, — формализм, непонятный и чуждый зрителю. Мы не участвуем своим искусством в общенародном деле, а называем себя почему-то революционерами.

Не помню, совсем не помню, что Филонов мне ответил, — я очень волновался, — но дословно помню, что я ему на это сказал: «Если так, Павел Николаевич, то нам с вами не по пути…», — повернулся и вышел из комнаты. Кое-кто вышел со мной, кое-кто остался. Так кончился «Коллектив мастеров аналитического искусства» в том виде, в каком я его знал.

Однажды ночью, войдя в трамвай, я столкнулся с Филоновым лицом к лицу.

— Здравствуйте, Павел Николаевич!

— Я с вами не буду разговаривать, товарищ Кибрик… (так он нас всех называл — товарищ такой-то, но без имени)[622].

Больше Филонова я никогда не встречал. Мне кажется, что позже, в 30-е годы, творчество Филонова стало принимать маниакальный характер. Я сужу по тем его работам, которые воспроизведены в монографии Филонова, изданной в Праге[623]. В них появляется мертвенность, какая-то засоренность абстрактной формой. Мне говорили, что даже свои ранние прекрасные реалистические рисунки он сплошь проработал абстракцией; если так, то мне ужасно их жалко.

Как я слышал, он, годами жестоко недоедавший и подорвавший этим свое здоровье, умер одним из первых во время блокады Ленинграда.

Не знаю, какова судьба творческого наследия Филонова. Мои сведения об этом настолько малодостоверны, что я о них не упоминаю.

Вот и все. Началась новая полоса в моей жизни. Товарищи, ушедшие вместе со мной от Филонова, не составили новой группы.

Но я чувствую потребность воздать Павлу Николаевичу то, что он заслуживает. Чем больше я думаю о Филонове, тем отчетливее встает передо мной трагическое заблуждение этого необыкновенного человека. Оно заключалось в том, что удивительный, неповторимый склад его личности привел его к созданию «аналитического искусства», которое было в его творческой практике естественным следствием его глубокого чувства, его содержания.

Технические приемы, которые Филонов выработал, действительно, легко было передать любому послушному ученику, и, действительно, применение этих приемов неизбежно создавало произведения, очень похожие на творчество самого Филонова. Это производило впечатление того, что «аналитическое искусство» — школа, овладеть которой может каждый, даже самый бездарный человек[624]. Это же позволило Филонову поверить в то, что он открыл, как он говорил «пролетаризацию искусства», — оно якобы перестает быть уделом только избранных талантов, а становится доступным для всех. Но это была иллюзия. Филонов как будто бы делал то же, что и мы. И это позволяло ему утверждать, что, приняв «принцип сделанности», неофит тут же становится мастером, равноценным ему самому.

На самом деле этого не только не было, но и не могло быть, ибо то, что у Филонова было органическим, естественными свободно лилось из-под его кисти или карандаша, было насильственным, искусственным, нарочитым и чаще всего уродливым в практике его последователей, в том числе и моей. В лучшем случае это могло существовать короткое время, на которое у ученика хватало запаса изобретательности, однако, источником вдохновения оставался все тот же пример мастера. Это искусство не могло развиваться в чужих, нефилоновских руках.

Как-то в 50-х годах я увидел в запаснике Русского музея в Ленинграде небольшую вещь Филонова — «Цветы мирового расцвета»[625], мне ранее неизвестную. Она меня поразила и врезалась в память. Это абстракция, состоящая из вертикальных волнистых, предельно напряженных форм, объединенных единым колоритом. В этой работе заключено неподдельное, волнующее чувство.

Никто другой, кроме Филонова, это создать не мог.

Филонов действительно был «исследователем и изобретателем», и для его оценки необходим серьезный и глубокий анализ, тем более что во всем мировом искусстве нет ничего подобного Филонову. Могу это утверждать, так как я видел все самое яркое, что есть в мировом искусстве.

В Филонове нет ничего спекулятивного, мистифицирующего, вводящего в заблуждение, кроме, может быть, некоторых названий картин, и неизменно во всем, что он создал, присутствует удивительный, нечеловеческий труд, фантастический, не имеющий примеров для сравнения.

Я взбунтовался против Филонова потому, что моя человеческая природа была иной, чем у него, и требовала иного творческого пути. Но длительное общение с такой мощной творческой личностью, как Филонов, не могло пройти даром, и я с огромным усилием освобождался от его влияния.

В. К. Кетлинская[626]

Вот что это такое![627]

Мне очень повезло на людей. Повезло в те годы, когда определялся выбор — что делать в жизни и как жить.

Ольга Форш, Зощенко, Маршак, Евгений Шварц, целая плеяда талантливых писателей, группировавшихся вокруг Маршака в редакции детской литературы Госиздата…[628] Работая с ними в течение трех лет, я ежедневно вбирала дух художественной требовательности, влюбленности в искусство, творческой честности, непримиримости к халтуре, к приблизительности, к легковесности и корысти. Кроме Евгения Шварца, никто не говорил мне ни плохого, ни хорошего о моей первой книжке[629], но я уже и сама поняла, как она слаба <…> Мне повезло на людей. Очень повезло.

Из многочисленных встреч, каждая из которых была ступенькой познания сущности избранного труда, особняком в памяти стоят две встречи. О них я попробую рассказать.

Женя Кибрик вошел в мою жизнь в тот переломный год, когда я ушла от Пальки Соколова[630], когда у меня вышла первая книжка, когда меня направили работать в Госиздат. Женя принадлежал к загадочной для меня группе художников-филоновцев, чьи интересные, но непонятные росписи я разглядывала на стенах Дома печати. Женя мне нравился, к нему подходили строки Маяковского — «Мир огромив мощью голоса, иду красивый, двадцатидвухлетний»… Ему действительно было всего двадцать два года, но выглядел он старше и был гораздо зрелее меня. Жил он с художником Митей Крапивным, другом и названным братом[631], говорил про него: «из всех родственников признаю только Митю», — хотя Митя родственником не был. Обоих роднило искусство и самоотверженное, прямо-таки подвижническое отношение к своему труду. Через них я познакомилась с Борисом Гурвичем, Севой Сулима-Самойло[632] и некоторыми другими филоновцами, узнала, что они, двадцать студентов, ушли из Академии художеств к Филонову и образовали группу под названием Мастера аналитического искусства. Считали себя художниками Революции и революционерами в искусстве. Вывозили свои работы на заводы и старались объяснить рабочим свои работы и свои принципы, огорчались, что их не понимают… Очень это были хорошие, искренние, увлеченные ребята! А к Филонову относились так восхищенно и преданно, что мне захотелось познакомиться с их божеством.

— Не знаю, — смущенно сказал Женя. — Попробую…

И вот — после теплой, солнечной улицы — я вступила в темноватую, холодную, почти пустую комнату, где естественным центром был широкий стол, заваленный рисунками, рулонами, папками. Уже потом можно было обнаружить у стены железную кровать без тюфяка, прикрытую солдатского типа одеялом, да еще, кажется, табуретку. Жилого духа в комнате не было — только рабочий. И рабочим, мастером-одиночкой выглядел хозяин комнаты, поднявшийся мне навстречу: очень высокий, худой (к его фигуре подходило слово — поджарая), в малоприметной рабочей одежде, он встал посреди комнаты, разглядывая меня, потом подал жилистую рабочую руку, сказал: «Здравствуйте, садитесь», — и указал на стул возле стола — единственный в комнате. Женя привычно сел на койку, а хозяин то присаживался рядом с ним, то вставал и медленно ходил по комнате. Павел Николаевич Филонов — один из самых талантливых и непонятных, своеобразных и трудных художников начала нашего века.

Я не помню, видела ли я в его комнате хоть одну картину, кроме небрежно прикрытого холста на мольберте, мне кажется, что стены были пусты[633], все стены сплошь, справа на видном месте — «Пир королей», именно это придавало комнате такой холодный вид, ощущение пустынности. Но работы Павла Николаевича я видела не раз, в том числе наиболее полно на его выставке в Русском музее, она была, вероятно, году в двадцать девятом[634]. Они меня удивляли больше, чем привлекали, но вместе с тем в них была странная, покоряющая сила. Наверное, сила таланта и темперамента? А может и тщательность мастерства, которую он определял словом сделанность. Чувствовалось, что каждый кусочек его странных холстов выписан до полного соответствия замыслу, — пусть замысел не всегда доходил до меня, но в диковинных фигурах, как бы разложенных на составные части, или вскрытых скальпелем хирурга, или обнаженных до внутренней сути проникающим взглядом психиатра — читалось отчетливо: так я вижу, так понимаю. Насколько я могла разобраться, видение и понимание мира было у него обостренно тревожным, болезненно напряженным, в его сюжетных композициях ползли по городу скалящиеся чудовища (впоследствии я вспомнила их, читая Кафку и Ионеско), человеческие фигуры были угловаты, будто изломаны, лица дробились; в его абстракциях клубились линии, очертания неведомых предметов, вытянутые кристаллы, мозаика цветных пятен и точек… и из этого хаоса вдруг проступала конская голова или вполне реальное человеческое лицо, иногда — много раз повторяющееся, изменяющееся, или цветок, или домики, или пристальный человечий глаз… Мне нравилась его большая картина «Пир королей», — ей предшествовал рисунок акварелью, где за столом сидели короли светские и духовные — скопище ханжей, лицемеров, сластолюбцев, хапуг; на большом полотне остались те же фигуры, в тех же позах, но Филонов сорвал с них короны и парики, мантии и рясы, обнажив их дегенеративное ничтожество, их неприглядную суть[635]. Должно быть, эта едкой кистью написанная картина нравилась мне потому, что я ее понимала. Остальное я принимала так же, как непонятные мне вещи Кандинского и Шагала, как непонятные образы Хлебникова — потому что талантливость доходила и через непонятное, потому что в мире шла революция, и старое ломалось, отпадало, и художники искали свое — мучительно, в противоречиях, но из этого мучительного поиска пришли к нам и Маяковский, и Мейерхольд, и мой тогдашний кумир — Пикассо. Поиск и новизна были для моего поколения дороже понятности.

Переступив порог Филонова, я забыла о вопросах, навеянных его картинами. Я вообще онемела, потому что с первой же минуты меня потряс сам человек.

Он был аскетичен? Да, судя по его комнате, лишенной всякого уюта и всяких признаков быта. Вряд ли он ел досыта и уж наверняка мало думал об этом, были бы холсты, бумага, краски, угли, карандаши. Был ли умен? На длинной сутулящейся фигуре крепко сидела круглая, лобастая, коротко остриженная голова с такими умными, проницательными, даже всепроникающими глазами, что сомнений не было — талант сочетался с недюжинным умом. И подкреплялся характером упорным и устремленным, чуждым компромиссам и колебаниям. И еще в Филонове чувствовалась доброта — сквозь суровость, сквозь замкнутость — или, может быть, это была не замкнутость, а внутренняя сосредоточенность на своем главном, от которого не привык отвлекаться.

В тот день я сглупила — не записала наш разговор, вернее — слова Павла Николаевича. И, конечно, не запомнила всего, что он говорил мне, девчонке, вылупившей глаза и потрясенно молчавшей. А он говорил со мною неторопливо и заинтересованно, — его проникающий взгляд быстро отметил, что кроме внимания к молодому, тут примешались и другие чувства, а Женя был ему дорог, Женя был весь — в работе, в поиске, и со стороны вот этой девчонки могла грозить беда, девчонка могла стать помехой, значит, необходимо было вдолбить в девичью голову понимание, что такое работа в искусстве.

Не точные слова, а смысл их был такой: искусство создается одержимостью художника. Нет и не может быть для художника свободных недель и даже дней без работы, без погруженности в свой мир. Все остальное, кроме работы, — неважно. Материальные интересы — гибель для искусства. [У него, но он говорил иначе: мастер, исследователь, изобретатель — революционер в искусстве][636].

Эти свои законы он не формулировал специально для меня, он их высказывал походя, а многое не высказывал совсем — если умна, поймешь. В юности он захотел увидеть Сикстинскую капеллу, увидеть Микеланджело и Рафаэля своими глазами. Денег не было, он пошел пешком из Петербурга в Италию. Пешком?! Да, пешком, по дороге, где мог, зарабатывал на пропитание — в поле или на погрузке, он был здоров и силен, крестьяне охотно давали ему работу и кормили[637]. Шел он чаще всего босиком, чтобы не стоптать единственные башмаки. Пришел в Рим, посмотрел — и пошел обратно через Францию, в Париже посмотрел в Лувре Леонардо, который его интересовал, и, не тратя времени на остальное, вернулся в Россию — работать.

Я знала, что из-за границы он не раз получал предложения продать свои холсты за очень большие деньги, и задала какой-то вопрос, наводящий на эту тему.

— Все, что я делаю, принадлежит моей родине, — резко сказал Филонов, — искусство — не предмет купли и продажи. А богатство художнику противопоказано.

Ощущал ли он трагедию непонятости? Тогда, мне кажется, нет. Спустя два года, когда произошел тяжелый для него разрыв с учениками, он, вероятно, ощутил ее, но жестко замкнул в себе.

Разрыв был закономерен и неизбежен. Протестуя против рутинного преподавания в Академии — «как будто не было революции!» — группа ищущей, жаждущей революционной перестройки искусства талантливой молодежи пришла к Филонову, чтобы творить новое искусство. Сильная личность Филонова не могла не покорить их умы и сердца. Но то, что они делали, следуя творческому кредо учителя, все меньше удовлетворяло их, — их не понимали, те, к кому они обращали свой труд, говорили им: «хорошо, вы анализируете человека, явление, жизнь, но ваш анализ доступен только вам самим, мы хотим вас понять, но не понимаем!» Дело именно в этом, а не в заработке — все они зарабатывали вывесками, надписями на аптекарских банках и т. п., все презирали богатство и не искали его. И не в славе было дело — в прямой связи с теми, кто приходит на их выставки, вглядывается в стенные росписи Дома печати, казавшиеся революционными, новаторскими, творческие принципы учителя костенели, превращались в сковывающую догму. Что же это? От одних догм ушли ради того, чтобы попасть в плен других?..

Женю тянуло к графике, он был рисовальщиком в первую очередь, позднее стал одним из лучших книжных графиков. Начинал он с обложек для политических брошюр, сделал обложку для второго издания моей первой книжки, в издательствах постепенно оценили его талант. И вот первый крупный заказ — иллюстрированное издание «Подпоручика Киже» Тынянова… К этой блестящей маленькой повести Кибрик сделал блестящие рисунки, острые, точные, обаятельные. Филоновская сделанность, виртуозность проработки каждой детали соединилась с собственно кибриковским жизнерадостным юмором, стремлением к остроте и точности характеристик, с умением разносторонне поворачивать объект изображения. У меня давно стащили эту книжечку малого формата, ставшую библиографической редкостью, но я до сих пор помню почти все рисунки — императора Павла, ловящего муху, фрейлину Нелидову, похороны несуществующего поручика…

Филонов не осудил эту работу, но и не оценил, для него это был всего лишь отхожий промысел, компромисс с требованиями издательства.

Женя воспринял отношение Филонова без обиды, но с недоумением, — для чего же мы нужны, если не будем выходить к людям? Ради чего мы должны замыкаться в гордом одиночестве?

Митюша Крапивный, человек удивительной честности и строгости к самому себе, явно тянулся к реализму и писал портреты милых ему людей (что, кстати, и сам Филонов писал вполне реалистически!), натюрморты, где ярко-синий цвет контрастировал с ржавой желтизной селедок на тарелке или черным глянцем негритянского божка и белизной кружевной салфетки. С увлечением писал Митя — уже снедаемый туберкулезом — большую картину «Война»: черно-бурое поле боя, колючая проволока и запрокинутая на ней фигура мертвого солдата… Картина казалась уже дописанной, когда Митя вдруг уничтожил ее, как уничтожал многие свои работы. Почему?! — Пацифистское изображение ужасов войны, а ведь все гораздо сложней! У него шли свои творческие терзания — бесконечно далекие от того, что провозглашал и чего требовал Филонов.

Каждый из филоновцев, созревая и определяясь, шел в искусстве своим путем, — чем талантливей был молодой мастер, тем быстрее шел этот процесс. Но коллектив до времени держался — чем? Привязанностью к действительно крупному и своеобразному Мастеру, спаянностью молодого коллектива, а может быть и тем, что не все сознавали (и боялись осознать!) начавшийся процесс отхода.

Кризис разразился неожиданно и круто. И был не только творческим, но и идейным. Готовилась очередная выставка. К тому времени у Филонова появились новые приверженцы, он приводил их в Коллектив мастеров аналитического искусства как членов своей школы. Коллектив роптал, когда им навязывали в товарищи немолодых, оригинальничающих дам. Про одну из них Женя и товарищи говорили с яростью, что эта старая дура не умеет рисовать и думает прикрыть свое неумение абстрактной мазней[638]. И вот эта самая дама принесла для выставки картину «Совокупление на Марсовом поле»[639] — картину почти порнографическую и оскорбительную для народа, чтящего могилы Жертв Революции. Коллектив картину отверг. Филонов занял позицию резкую и трудно объяснимую — она работает нашим методом, а содержание каждый вкладывает такое, какое хочет. Члены коллектива заявили, что вместе с этой картиной выставлять свои работы не будут. Филонов сказал: «как хотите, а запрещать и отвергать я ничего не намерен». Ребята забрали свои работы и ушли…

Разрыв был мучителен для всех.

Спустя год или два я встретила Павла Николаевича на Невском — худой, еще более ссутуленный, в потертом полупальто, он медленно шел по теневой стороне проспекта, остановился у книжной витрины и, вытянув голову, всматривался в названия книг. Было в нем что-то гордое и жалкое одновременно, и необычность, выделявшая его в толпе… Я не посмела подойти, да и вряд ли он согласился бы говорить со мною — все было отрезано.

Зная, что живет он нищенски, мы потайно от него написали ходатайство о назначении ему персональной пенсии. Подписались писатели, художники, ученые. В соответствующих инстанциях ходатайство было встречено одобрительно, но когда дошло дело до оформления, понадобились какие-то документы от самого Филонова — и все застопорилось. Павел Николаевич не принял бы нашей заботы о нем…[640]

В первые месяцы войны Филонов всеми силами старался быть полезен, требовал, чтобы его послали на оборонительные работы. Умер он в декабре 1941 года, в блокаде, разделив судьбу многих ленинградцев…

Я благодарна жизни за то, что узнала этого удивительного, одержимого творческой страстью человека, за то, что узнала — такая всепоглощающая страсть бывает. Пусть я многого не приемлю и не понимаю в его работах, — пусть я не согласна с ним в решениях, приведших к разрыву с учениками, — соприкосновение с крупной личностью, с выдающимся талантом всегда обогащает. И заставляет отчетливей продумать свои решения, беспощадней судить свою работу — появляется чувство «большого счета» — а без него нельзя работать в искусстве… впрочем, и в науке, и в любом виде творчества.

Мне ясно, что мятущийся дух Филонова отразил смятение, поиски, мрачные предчувствия и отчаяние предвоенных и предреволюционных лет — той интеллигенции, тех слоев народа, которые не видели выхода, а видели хаос, обособленность человека в плохо устроенном мире; обособившись сам в сложнейшем своем искусстве, он все же принял революцию как спасение и не захотел уехать от бурь революции в далекие зарубежные края — как сделали некоторые его товарищи и единомышленники по искусству. Он искал сближения с революцией — таковы его холсты «Формула петроградского пролетариата», «Нарвские ворота»… Все, что он делал, он завещал своей родине, новой России. И я не могу ни понять, ни принять невнимание, окружающее судьбу его холстов, боязнь выставить их — ведь это уже история, история нашего искусства, и надо быть слепым, чтобы не видеть, насколько западные абстракционисты шли от уже открытого Филоновым, Кандинским, Шагалом (совсем разными, хотя и [нрзб] одна и та же ненависть к мещанству, к пошлости, неприятие окружающего мира, — не видя путей и не имея связей с новыми соц[иальными] силами, рев[олюционная] ломка, отказ от сюжета, темы, доступности), — почему же мы стыдливо умалчиваем об этом? Мне пересказали высказывание одного художника, чьи работы уже давно забыты: «зачем их показывать? — сказал он о работах Филонова, — чтобы студенты начали ему подражать?!» Ох-хо-хо! Чем меньше талант, тем упорнее он хочет уберечь других от всяких влияний, тем больше он боится сравнений… А чего бояться? Вот за Филоновым целая группа пошла, были почитателями и пропагандистами филоновского метода <…> а ведь не стали подражателями? Пошли каждый своим путем, преодолев чуждое им и восприняв то, чем был велик их учитель — святым отношением к искусству, трудолюбием до одержимости, высокими критериями мастерства.

Опыт давно убедил меня в том, что влияния и увлечения скоротечны, а жизнь таланта развивается так, как его формирует сама жизнь народа, страны, мира, и от пройденных влияний и увлечений остаются лишь новые краски на палитре, краски, которые талант кладет по-своему, никого не повторяя, но весь предшествующий опыт, переработав в своей голове, в своем сердце.

А. Е. Мордвинова[641]

О встрече с А. В. Луначарским, наркомом просвещения[642]

[Можно сказать, что Филонов — учитель единственный, вселявший ученику веру в свои возможности, силы. Ведь не только у начинающих художников, но и опытного мастера бывают моменты, когда он начинает сомневаться в своих силах при выполнении той или иной работы. П[авел] Н[иколаевич] внушал работающему, что у того обязательно получится и хорошо получится. Нужно только напрячь интуицию, действовать в принципе сделанности (какой это тормоз для творчества). И у вас вдруг вырастают крылья, вы ощущаете такой подъем, вы поверили в себя. П[авел]  Н[иколаевич] убедил вас в этом, и какое же это удивительное состояние. Только работая под руководством П[авла] Н[иколаевича], можно пережить такое «Я все могу». И работы, выполненные в Д[оме] печ[ати], свидетельство тому. Кажется, мы все были там со школьной скамьи впервые перед огромными холстами (4 м 20 см × 2 м 80 см), которые нужно было написать за кратчайший срок — 4 месяца. И это было сделано. А что было сделано неплохо, говорит такой факт. Ведающий комитетом по делам искусств при Наркомпросе тов. Новицкий предложил заграничную поездку с выставкой этих работ и с 2–3 сопровождающими ее. П[авел] Н[иколаевич] отказался, как он отказывался от продажи своих работ французскому маршану[643] и даже от выставки своих работ для показа за рубежом. Он всегда говорил: все для рабочих Советского Союза. Филонов — беспартийный большевик. Филонов — искусство не развлекательное, не украшательство, а действенная сила. Поэтому и темы картин-панно: английские лейбористы, Чубаров переулок, рабочий при капитализме, казнь революционера[644]. Реакция зрителей зала.

Филонов — подвижник, который хотел и из учеников сделать подобных. Вошли в Д[ом] печ[ати] в декабре, вышли в апреле. Спали в ковре, питались в столовой Д[ома] печ[ати]. Домой ходили раз в неделю (мыться).

Он спал на голых досках, питался кипятком с черным хлебом и курил махорку. Такой образ жизни не мог не сказаться на его самочувствии.

Его учеников очень тревожило такое состояние. Хоть П[авел] Н[иколаевич] и был человеком крепкого здоровья, но сколько же это могло продолжаться? Надо было что-то предпринять. И сначала мы получили не очень крупную сумму здесь в Л[енингра]де от комитета по делам науки — почему и как я уже не помню. Знаю, возглавлял б[ывший] учитель. А потом решили обратиться непосредственно к Луначарскому с огромной петицией, где описали все положение П[авла] Н[иколаевича]. Послали с этой петицией в Москву меня, причем дали твердый наказ никому, кроме как в собственные руки Луначарского, не отдавать ни при каких обстоятельствах. В случае неудачи привезти ее обратно, т. к. трудность возникла из-за того, что делами ИЗО ведал Новицкий, и меня секретарь Наркомпроса направила к нему, узнав, что я по поводу художника. Но я помнила наказ и должна была его выполнить. Это была очень интересная и трудная, но достижимая (по тем временам) задача.

Хоть достижение и было насыщено очень острыми и даже комическими моментами, но это уже не касается П[авла] Н[иколаевича] и поэтому говорить, пожалуй, не стоит. Я-таки вручила хоть и не в собственные руки наркома, но в его присутствии в руки личного секретаря. В результате вопрос о П[авле] Н[иколаевиче] был поставлен на заседании коллегии Наркомпроса, на котором я присутствовала и давала устные объяснения. Постановили выдать единовременное пособие в сумме 300 руб., а после предоставления соответств[ующих] справок и документов поставить вопрос о персональном ежемесячном пособии. Но… о каких справках для пособия можно было говорить с П[авлом] Н[иколаевичем]? Он заявлял: я здоров, могу и хочу работать. Ведь и те деньги, что получены были в Л[енингра]де, и эти 300 неизвестно было как вручить? Я так и не знаю, как все было сделано[645].

После Великой Октябрьской социалистической революции[646] в русском изобразительном искусстве возник ряд самых разнообразных группировок. Все ориентировались на высказывание В. И. Ленина «искусство должно быть понятно массам и любимо ими. Оно должно объединять чувства, мысль и волю этих масс, подымать их. Оно должно пробуждать в них художников и развивать их». Претворяли же это положение в своих работах по-разному.

Одну из группировок, образованную в 1925 году, возглавил художник Филонов П. Н., назвав ее коллективом мастеров аналитического искусства — школа Филонова. Последователей этого направления, молодых художников — называл учениками, мастерами аналитического искусства.

Несколько слов о Павле Николаевиче Филонове, жившем для искусства и в искусстве. Ради него он шел на любые жертвы, никогда не поступаясь своими принципами и отказываясь иногда даже от заработка. Образ жизни Павла Николаевича был более чем аскетический. Еда — черный хлеб и горячая вода. Курил махорку. Спал на голых досках.

И вот такого, довольно своеобразного, но крупного мастера, пригласили для оформления театрального зала и сцены в Ленинградском Доме печати. А Филонов привлек учеников молодых художников. Для зрительного зала были написаны огромные картины-панно. Для сцены — эскизы декораций и костюмов к комедии Н. В. Гоголя «Ревизор». Потом по ним были выполнены и сами декорации и костюмы. На всю эту работу было отведено всего четыре месяца. Под руководством и при активной помощи П. Н. Филонова мы работали дни и ночи. Дом печати превратился в настоящий дом жизни, из которого и мы, и Филонов выходили только раз в неделю. Фил[онов] и ученики работали безвозмездно, если не считать бесплатной еды в столовой Дома печати. По окончании работы директор Баскаков Н. П. предоставил в Доме печати комнату, где могли встречаться ученики Филонова, принося работы для консультации. П. Н. Филонов приходил ежедневно и проводил консультации так, что иногда на это уходил целый день. Делал он это также безвозмездно.

И вот мы, ученики, приходящие в Дом печати для встречи с Филоновым, стали замечать, как силы и энергия Филонова падают, убывая с каждым днем. Это сказалось на его работе. Да иначе и не могло быть при его образе жизни. Нас это очень обеспокоило, и мы решили, что нужно что-то предпринимать. С ленинградскими художественными организациями у Филонова не было контакта, и мы решили обратиться непосредственно в Наркомпрос, который тогда занимался вопросами искусства. Мы не сомневались, что Анатолий Васильевич Луначарский, возглавлявший Наркомпрос, знает такого крупного художника и непременно примет участие в его судьбе. Мы изложили в письменном виде все, что было, есть и может быть с Филоновым в дальнейшем. Выполнить это ответственное поручение доверили мне.

И вот я в Москве. Ясным августовским утром направилась в Наркомпрос. Спокойно поднялась по широкой лестнице на второй этаж огромного здания, бывшего царского административного учреждения. Никто меня не остановил, не спросил пропуска. Наверху, пройдя большой холл, я вошла в комнату, где находился секретарь Наркомпроса. Им оказалась молодая женщина. Она спросила, что привело меня сюда. Выслушав краткое изложение дела, сказала, что мне следует обратиться к т. Новицкому, который ведал вопросами искусства и находился в том же здании. Сейчас Анатолий Васильевич занят другими серьезными делами, и прием граждан ограничен.

Все было бы хорошо, но, уезжая из Ленинграда, я получила от своих товарищей строжайший наказ: вручить наше послание только в собственные руки Луначарскому и никому больше. В этом и заключалась моя миссия. Трудная? Да, но выполнить ее надо.

Я вышла от секретаря и, медленно спускаясь по широкой лестнице, раздумывала, что же мне делать? И вдруг вижу, как кто-то, окруженный группой людей, быстро-быстро поднимается по лестнице. Я остолбенела: не могло быть сомнений — это Анатолий Васильевич Луначарский. Из моей попытки пробиться к наркому ничего не вышло. Он дошел до своего кабинета и скрылся за дверью. В еще большей растерянности я вернулась в холл и устроилась поближе к комнате секретаря. Увидев меня, секретарь удивилась и спросила, нашла ли я т. Новицкого? Узнав, что я еще не искала его, посмотрела на меня явно неодобрительно. А меня донимала одна мысль: как добраться до наркома?

В это время в соседнем зале началось заседание коллегии, которое вел А. В. Луначарский. Я решила дождаться конца заседания и тогда попытаться поговорить с наркомом. Ждать пришлось долго. Наконец, двери в зале заседания открылись, вышел Луначарский и начал быстро спускаться по лестнице. Я сейчас же кинулась за ним. Но походка у наркома была удивительной. Догнать его было трудно. Широкие шаги быстро отдаляли его от меня. Тем не менее я не теряла надежды догнать его и была уже близка к цели, когда Луначарский свернул за угол и скрылся за небольшой дверью. Мне оставалось только вернуться к лестнице и ждать там. Терпеливо жду. Минут через пятнадцать меня охватило беспокойство: заседание началось, а Луначарского все нет. Что-то явно случилось. В тревоге поднялась наверх. Там было все спокойно. Секретарша сидела за своим столом, занимаясь делами. Из зала заседания коллегии вышло несколько человек. Я бросилась к ним, спрашивая, что случилось с Анатолием Васильевичем, где он? Они посмотрели на меня удивленно и ответили, что ничего не случилось, и нарком после небольшого перерыва продолжает вести заседание. Я недоверчиво покачала головой, сказав, что этого не может быть. Тогда кто-то приоткрыл дверь в зал и предложил мне взглянуть. Действительно, в конце стола сидел Луначарский. В полном недоумении оттого, как он попал наверх, не пройдя мимо меня, я решила хорошенько обследовать путь от зала заседаний до злополучной двери. Оказалось, что, пройдя по коридору мимо этой двери, попадешь на другую лестницу, ведущую наверх. А. В. Луначарский воспользовался этим путем, зная, что кто-нибудь обязательно постарается перехватить его на обратном пути для разговора о своих нуждах.

День, проведенный в Наркомпросе, не пропал даром. Он научил меня многому. Теперь надо только узнать, когда нарком будет еще в комиссариате. Но как? Обратиться к секретарше я не могла, поскольку она уже ответила на этот вопрос, послав меня к Новицкому. Вернувшись в проходной холл, я села поближе к двери кабинета секретаря и решила ждать. Чего? Этого и сама не знала.

Неожиданно до моего слуха донесся разговор по телефону. Нет, это даже не разговор — просто передавалась телефонограмма, но какая! Ура! Назначалось совещание директоров втузов в кабинете наркома, такого-то числа, в таком-то часу. Все. Больше сидеть здесь незачем. Я узнала, что мне было нужно. Теперь только действовать.

И вот я снова у здания Наркомпроса. Стою у входа и заглядываю во все подходящие машины. Нет, лучше ждать в вестибюле. Я устроилась напротив входной двери. А. В. Луначарский вошел, быстро разделся в гардеробе и стал торопливо подниматься по лестнице. Теперь только не сплоховать. В один миг очутившись рядом с наркомом, я сразу же приступила к изложению своего дела, стараясь не отстать от него. Но не успела произнести и несколько фраз, как между мной и наркомом втиснулся какой-то молодой человек. Я попробовала оттолкнуть его локтями, но из этого ничего не получилось. Тогда я подошла к наркому с другой стороны. Но настойчивый молодой человек опять оказался между мною и наркомом. Это так возмутило меня, что я тут же высказала все, что о нем думала. И каково же было мое смущение, когда Анатолий Васильевич, внимательно меня выслушав, предложил нашу пространную петицию о Филонове отдать его личному секретарю и указал на этого «назойливого» молодого человека. Кроме того, Анатолий Васильевич сказал, что вопрос о Филонове он поставит на заседании коллегии, на котором мне надлежало присутствовать. О дне и часе заседания я могу узнать у секретарши. Как мы и предполагали, Анатолий Васильевич прекрасно знал художника Филонова, сказал, что ценит его и, конечно, сделает все возможное, чтобы помочь ему.

Наступил день заседания коллегии. Огромный зал. Посередине длинный стол, покрытый красным сукном. Яркий свет. За столом много людей. Среди них известные ученые, писатели, общественные деятели. Нарком, сидевший в конце длинного стола, зачитал наше заявление. Присутствующие с интересом задавали вопросы и вносили предложения. Анатолий Васильевич хотел оформить материальную помощь Филонову как пособие по болезни, поэтому предложил представить ряд документов, в том числе медицинскую справку о состоянии здоровья. Но я знала, что П. Н. Филонов ни под каким видом не будет брать справок о состоянии здоровья. Он всегда говорил, что здоров и хочет работать и работать. Обо всем этом мне пришлось сказать на заседании коллегии. Тогда было принято решение о выдаче Филонову единовременного пособия в сумме 300 руб., оформив как творческую помощь. Позднее, по-видимому после указания из Москвы, Филонов получил через Лениздат заказ на коллективный портрет работниц фабрики «Красное знамя»[647]. Красочная репродукция этой картины продавалась во всех газетных киосках Ленинграда.

Так простота и отзывчивость наркома просвещения, Анатолия Васильевича Луначарского, помогли мне выполнить трудное поручение товарищей.

А. Е. Мордвинова член Союза худ[ожников] СССР с 1934 г.

03. 1978.

О. В. Покровский [648]

Тревогой и пламенем

(Воспоминания о П. Н. Филонове)[649]

«Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые».

Ф. И. Тютчев[650]

Встреча с мастером

Из дальней дали тысячелетий дошла до нас древняя легенда о живописце.

Он жил в годы войн, годы смертей. Его глаза видели багровый огонь пожаров, темный дым, трупы детей и женщин на площадях поверженных городов. Он писал огонь, черную боль и кровь. И никто не знал, почему так мрачно пламенеет пурпур его картин.

Художник жил долго и был славен. Когда он умер, все друзья и враги, все почитатели и завистники пришли к нему к мертвому, желая понять тайну пурпура. Но ничего не увидели, кроме кипарисовых и пальмовых досок, грубых кистей. Обратили тогда свои взоры пришедшие на мертвое тело художника и увидели, что из замолкшего навсегда сердца льется пламенеющая черным огнем страдания кровь и падает на кисти.

Поняли тогда все, какой краской писались эти картины.

Мы помним Филонова. Мы учились у него, мы посещали его школу — «Школу аналитического искусства».

В блокадную, морозную, страшную зиму 1941 года художник умер смертью гражданина и патриота.

Студеной ночью дежурил он на крыше пустующего, промерзающего дома, где до осады жили литераторы и художники и где остались рукописи и картины погибших. Простудился. Воспаление легких, усугубленное чудовищными лишениями зимы блокадной, сделало свое дело. Превозмогая болезнь, не веря в наступающую смерть, Филонов неуклонно поднимался на пост, который он считал своим. Несмотря ни на что художник был верен своему городу до самого своего смертного часа.

Когда прозвучал отбой воздушной тревоги, он спустился вниз по обледенелой лестнице к себе, лег. Филонов умер через полчаса после отражения воздушного удара врага.

Дом на набережной реки Карповки, 17а, сохранился до наших дней, на его фасаде — мемориальная доска, говорящая, что здесь жил писатель Чапыгин[651].

Треть века прошла со дня гибели Филонова, целая историческая эпоха отделяет нас от этого, теперь уже далекого времени. Но, вопреки годам, тревожны и тревожащи сумрачные видения жестокого мира, запечатленные на его полотнах. Замечательный поэт нашего времени Андрей Вознесенский в стихотворении «Зарёв о Филонове», посвященном художнику, говорит:

…дай мне высшую меру,

[комиссар] Филонов!

Высшую меру жизни,

высшую меру голоса,

высокую,

как над жижей,

речь вечевого колокола[652].

Интуиция большого поэта дала Вознесенскому осознание главного в художнике, его умение мерить людей самой высокой мерой и веру в них. Эти стихотворные строки, быть может, самые проникновенные из того, что написано о нашем руководителе. И мы, любившие и помнящие Павла Николаевича Филонова, благодарны поэту, понявшему гражданственность, всегда отличавшую живописца.

Трудно по каплям, по крупицам собирать то, что осталось в людской памяти о необычайной личности художника. В русской и мировой живописи — он один и неповторим. Даже демонизм Босха и Брейгеля, даже жуткие маски Энсора[653], предвосхитившего экспрессионизм, увидевшего под личинами святости лики демона, бледнеют перед сумрачным величием образов Филонова. Творческий подвиг, творческий поиск Филонова требует от нас мужества; властно, грубо ставит он нас перед грозной загадочностью опасного мира, перед лицом тайны нас для нас самих. Углубляя задачи, усложняя и усложняя язык своей образной системы, анализировал он бытие. Филонов видел трагедию как трагедию и гибель как гибель.

И не отводил глаз от беды.

Ни в какие течения он не вписывается, кроме созданной им самим в первые годы революции «Филоновской школы».

Что влечет нас к тайне его творчества? В силу чего в XX веке так усложнились приемы художественного самовыражения? В чем причина того, что искусство стало экспериментом над формой, над самим собой, над представлениями о мире? Почему поток сознания, поток ассоциаций в их зримом выражении и взаимосвязях, стал темой живописи?

Одна из загадок творчества Филонова — всеобщее, внезапно вспыхнувшее внимание к его наследию. Почему, после стольких лет замалчивания и молчания, наша тревога, наше осознание мира как опасности и тайны сделали давно погибшего живописца — современником, выразителем нашей смятенности? Все, с кем начинал он свой путь, уже в прошлом, уже история. И лишь сумрачные пророчества, грозные лики неведомого, вызванные его кистью из мрака неосознанного, волнующи и загадочны. Какие стремления найти себя в разорванном перенапряженном (мире. — Л.П.) делают его создания шифрами тайны? Надвигается на нас, обступает нас жуткий, грозный мир, мир Филонова. Только в последние годы, только теперь стали мы его современниками.

В конце 20-х годов, это было давно, когда я впервые услышал имя Филонова, я еще ничего не знал о его произведениях. По городу ходили о нем слухи. Говорили, что старый мастер принимает своих посетителей в нетопленой, заиндевелой мастерской в пальто, которое носил в самый лютый мороз, окруженный мрачным, странным миром своих картин. Говорили, что художник питается одним черным хлебом. Говорили, что не принимает никаких заказов, храня суровую независимость. Тогда же я увидел в Русском музее выставку, одну из последних, где были выставлены художники «левого» направления[654]. «Левое» искусство еще считалось политически левым. Для меня, тогдашнего, многое было новым, непривычным. Был «Черный квадрат» К. Малевича, было многое, чего я не помню, но мне врезался в память «Человек, победивший город»[655] Филонова. Худое, волевое лицо на фоне городского пейзажа. Были другие его картины, где фигуры были вписаны одна в другую, и морды лошадей смотрели на зрителей скорбными человеческими глазами. Я впервые увидел тогда эту удивительную, ни на что прежде не похожую живопись. Но «Человек, победивший город» запомнился мне навсегда. Читая Велимира Хлебникова, я встречал строки, посвященные другу-художнику, не названному по имени[656]. В примечаниях было сказано, что речь идет о Филонове. Эти небольшие отрывки рисовали романтический образ.

Много позднее, уже в университете, я прослушал курс лекций профессора Иоффе по всеобщей истории изобразительного искусства[657]. В заключительной части своего курса лектор коснулся живописи XIX — начала XX века. Он показывал диапозитивы с картин Мунка[658], Кубина[659], Дикса[660], «Древний ужас» Бакста[661] и, наконец, «Пир королей» Филонова. Мне трудно сказать через столько лет, чем поразил меня мрачный пафос картины. Диапозитив был черно-белый. Слов лектора я почти не помню, но помню труднообъяснимое волнение от впервые увиденного зловещего «Пира королей». От картины веяло безнадежностью. С уже определившимся интересом к этой обличительной картине я обратился к книге Иоффе «Синтетическая история искусств». Филонову была посвящена глава в разделе «Экспрессионизм и сюрреализм, технический функционализм». Его живопись сопоставлялась с музыкой Шёнберга и поздней прозой Леонида Андреева. В известной монографии Яна Кржижа «Филонов», изданной в наши дни, это исследование Иоффе названо одним из важнейших, написанных о художнике при жизни. Все то, что я знал о Филонове в те годы, было загадочным. Казалось странным, что это наш современник. Он рисовался воображению как человек совсем другой эпохи. Но он был нашим современником. Он жил и творил в нашем городе, он погиб за наш город, защищая его так, как мог.

Я никогда не думал, что жизнь сведет меня с таким замечательным человеком. Филонов вошел в мою жизнь как эпическая легенда, и я благодарен судьбе, что мог прикоснуться к краю его тайны.

Кончались [19]30-е годы. После долгого перерыва в Академии был восстановлен факультет теории и истории искусства[662]. В 1938 году, как всегда весной, была выставка дипломных работ выпускников. Это была последняя защита дипломов, на которой могли присутствовать все желающие и разрешалось говорить всем, кто хотел, а не только членам жюри. Это были первые мной услышанные публичные дебаты. А потом был выпускной вечер в актовом зале. И именно на нем разгорелись главные споры. Они были бурными, по моде того времени. Это были запоздалые отголоски тех споров, которые велись в 20-е годы между различными группировками. Направлений больше не было, но накал страстей был ярым. Горячо и взволнованно говорил Н. Н. Пунин, профессор искусствоведения. Он резко бросил в зал: «Что вы, ремесленников готовите? — В общежитии царят нравы бурсы. Всем известно, что студенты почти ничего не читают». Ему так же горячо и запальчиво отвечали. Зал шумел и волновался. Когда Пунин сошел с трибуны, к нему поспешил один из студентов и на глазах у всего зала пожал руку. Пунин с торжествующей и насмешливой улыбкой обернулся к президиуму, справедливо видя в этом рукопожатии проявление уважения со стороны студентов, доказательство своей правоты.

Пройдя возбужденный, шумящий зал, на трибуну поднялся высокий плечистый юноша с пачкой исписанной бумаги в руках. Голосом, срывающимся от волнения, он начал речь. Что-то говорил от себя, что-то читал. Волнуясь, он ронял листы на пол, но не поднимал их. Явно сбиваясь с текста, он обращался к залу с фанатичной убежденностью. Это были призывы посещать школу Филонова, учиться у него. «Только она, эта школа, прокладывает путь в будущее, все остальные погрязли в рутине». В ответ на его слова в зале поднялся крик. Кричали, явно пытаясь перекричать, криком заставить его сойти с трибуны. Пытались даже силой оттащить. Юноша отвечал: «Не подходите ко мне!» Он продолжал говорить. У него был «зарезан» диплом лишь за то, что он был сделан в манере Филонова. И его исключили из Академии и изгоняли из общежития. Он был лишен обычного права проучиться еще год.

Сквозь гвалт до меня долетали лишь обрывки фраз. Я вскочил и бросился к выходу, стараясь не пропустить молодого оратора, когда он будет выходить. «Это вы говорили о Филонове, — обратился я к нему, перехватив в дверях. — Сведите меня с Филоновым, я о нем много слышал». «Будьте в пятницу в общежитии, мы пойдем к Павлу Николаевичу. Он очень отзывчивый человек».

В назначенное время я был в общежитии студентов-живописцев. Кроме меня, был еще один юноша с живописного факультета, мне тогда совсем неизвестный, кавказец, небольшого роста. Нас познакомили, он назвал фамилию — Фалик[663]. Уже много позже, после войны, я узнал, что он был убит в первые ее месяцы.

Еще охваченный возбуждением своего недавнего выступления, пригласивший нас молодой человек запер дверь своей комнаты. «Мы сейчас пойдем, я только покажу вам свои эскизы к диплому. Меня выбрасывают на улицу. Я уже не могу жить здесь. Разве это справедливо?» Из шкафа он вынул свои работы, спрятанные подальше от посторонних глаз. Это были эскизы, несколько ярких натюрмортов и картина исторического содержания, сделанная в духе филоновской системы. Она называлась «Формула войны», Итало-Абиссинская война[664], только что отгремевшая, была изображена в аллегорической форме. В раскаленный солнцем песок глубоко впечатался кровавый след танковой гусеницы. Из крови и песка взметнулся черный силуэт женщины с раскинутыми руками и обращенным к небу лицом. Это была аллегория страдания войны. Абиссиния была повержена, раздавлена итальянскими танками, залита ипритом. Итальянская армия применила иприт.

Все было необычайно. Была необычайной наша почти тайная встреча. Я волновался. Предстояло идти к человеку, уже окруженному ореолом отверженности.

Мы пошли на Карповку, где на набережной в доме № 17-а жил Филонов.

Старый, запущенный сад перед 2-х этажным кирпичным домом.

Нет этого сада — вырубили в блокаду.

Большое лестничное окно до сих пор сверкает цветными стеклами.

Второй этаж. Коридор.

В большой комнате было много народа. Все стояли.

У окна стоял Филонов.

Серые внимательные глаза. Высокий лоб. Голова была обрита. Большого роста, он держался очень прямо.

Старомодная учтивость суховатого приветствия.

Было непривычно вначале. Молчаливые, сосредоточенные лица вокруг. И был жуток мрачный мир в живописных образах, окружавших нас. На стенах висели картины, они покрывали все стены сплошь, впритык друг к другу.

Над всем возвышался знаменитый «Пир королей». Перед моими глазами была картина, которую я так хотел видеть. Огромный холст занимал почти всю стену[665]. Кроваво-красные тона цвета запекшейся крови и разложения. В темном и глубоком подземелье, вокруг стола-жертвенника, застыли деспоты — короли смерти. Короли, вершившие мрачный обряд тризны по самим себе. Власть самодовлеющая и беспощадная, потерявшая свой смысл и свою цель. Традиция владычества, тоже умирающая. Картина была создана в 1913 году. Поэт Велимир Хлебников писал о творении своего друга:

«Это пир трупов, пир мести. Мертвецы величаво и важно ели овощи, освещенные лучом месяца, бешенством скорби»[666].

«Бешенством скорби» были пронизаны все картины художника.

Первоначальный вариант еще дает королей, несущих атрибуты величия[667]. Классически обнажены фигуры большого холста[668]. Бессердечным деспотам не нужны короны и скипетры. И распростертый у ног беспощадных владык раб, с гордым профилем перуанских вождей, свирепый и в унижении, поверженный, иероглиф вечной драмы угнетения. Обнаженность фигур странно сочетается с иконописной ритуальностью жестов. Демоническая переработка мотива «Тайной вечери»[669]. Это классицизм, но классицизм XX века, классицизм Филонова. Художник умел видеть торжественность гибели.

Время создания картины — время влияния акмеизма. Акмеисты вернулись к темам античности, но их древность — это древность разлада и раздора, древность кровавых оргий, мрачность мифов и тайных таинственных культов. Переплетались и сплавлялись многие влияния той сложной эпохи в этом произведении. Я не знаю картин, где бы сильнее звучал мотив обреченности — трагедийной судьбы, разве «Зловещие» Рериха[670].

…Занятия уже шли. Вначале было непривычно, странно. Жуткие, волнующие образы на стенах этой комнаты-музея и люди, незнакомые тогда мне, юные и седовласые, видимо, прошедшие с учителем долгий путь. Почти все имели папки в руках. На столе лежали принесенные работы. Филонов держал чью-то картину в своих энергичных, твердых руках и внимательно в нее вглядывался.

Приведший меня, исключенный из Академии, заговорил возбужденно и резко: «Мне дали волчий паспорт. Меня направляют на фарфоровый завод[671].

Для живописи это волчий билет».

Филонов поднял голову и взглянул в глаза говорившему. Картину он положил лицевой стороной вниз.

«Меня из общежития выбрасывают, мне жить негде. Я столько лет проучился, хоть из Ленинграда уезжай. Тогда я не смогу учиться у вас. Все знают, что я филоновец. А картины филоновцев ни на одну выставку не возьмут!»

Павел Николаевич движением головы показал на свой «Пир королей».

«Вот это, — сказал он, — снимала со всех выставок еще старая цензура».

«А сейчас? Ваши картины висели в Русском музее, долго висели. Разве их показали?»

«Нам, филоновцам, все дороги закрыты. Мы от всего отрезаны».

Павел Николаевич энергично покачал головой и твердо сказал: «Нет».

«Мы должны зарабатывать, — несколько раз возбужденно повторил юноша, — мы должны зарабатывать, нам нужно иметь заказы. Нам нужно жить. Вам предлагали продать картину за границу. Вы отказались. Почему? — продолжал юноша. — Шостаковича сначала на Западе признали[672]. Ваши картины увидят в Европе, тогда и у нас признают вашу живопись, признают вашу школу. Вам предлагают заграничные выставки — вы отказываетесь».

Филонов промолчал. Своими неслышными шагами он несколько раз прошелся по комнате от стола к двери и обратно. Остановился у стола, слегка наклонил голову, обдумывал.

Его ответ запомнился всем: «Мои картины принадлежат народу. Пусть обращаются к правительству. Я покажу созданное мной как представитель своей страны или не покажу совсем». Это известные слова. Все, кто знает и помнит Филонова, знают и помнят его ответ. В этих словах была гордость за свою страну, гордость за свое искусство.

Но еле скрытая горечь иронии прозвучала в словах художника.

«Через столетие будут собирать даже клочки.

Трудно всегда.

Но в первые годы революции была свобода искусства».

Я был молод. Я заспорил.

«А тогда левые подавляли академистов?»

«Вы тогда жили? — остановил меня вопросом художник. — Вы тогда жили?»

Заметив мое смущение, Павел Николаевич слегка коснулся моего плеча и уже мягче добавил: «Нет, тогда была свобода».

Он показался мне таким древним, пришедшим из другой эпохи, а был он совсем не старым и полным энергии человеком.

Я подал художнику принесенные с собой рисунки. Он взял их и, как мне показалось, долго рассматривал их.

«Я считал всегда, что могу передавать движение», — неуверенно произнес я.

«Кто это вам сказал? — возразил Павел Николаевич очень недовольно. — Вам надо еще учиться и учиться».

Один из присутствующих на занятиях, уже пожилой человек, положил на стол свою работу, назвав ее «Портретом отца». Я помню этот портрет. Но тогда не знал написавшего. Это был Цыбасов[673] — впоследствии художник Леннаучфильма. «Портрет отца» отвергло одно из выставочных жюри.

«Чего же они хотят — это же реалистическая вещь! — возмущался автор „Портрета отца“».

«Нам важно то, что хотим мы».

Показывали принесенные работы — портреты, автопортреты, натюрморты. Не было пейзажей. Я их не помню.

Было много фантасмагорий, фантастических аллегорий с возбуждающими воображение названиями: «Карусель жизни», «Кванты света». Все работы носили характер близости к образному видению мастера.

Видимо, это было неосознанным.

Но многие из показанных натюрмортов были реалистически сделанными. Но очень многие писались дополнительным цветом, например, красным вместо зеленого или же монохромно. Желтым по желтому или серым по серому.

Это было одним из первых заданий Филонова, дававшимся всем начинающим. Впоследствии я оценил всю трудность подобных экспериментов. Такие натюрморты часто писались годами. Почти все картины в «школе Филонова» писались годами. Небрежность, погоня за эффектом не допускались.

Упор в работе, суровость, необычная даже в те суровые годы, была во всем.

Занятия в «Школе аналитического искусства» носили характер консультаций.

Рассматривая работы, Павел Николаевич делал краткие замечания, иногда резкие. Никто никогда не возражал. Часто художник брал в руки карандаш и прямо на чужой работе исправлял анатомические неправильности в рисунке или же рисовал рядом схему сочленения костей и мышц. Он ясно видел, когда было желание заострить рисунок и когда было желание скрыть незнание анатомии. Он был особенно строг, если видел неумение нарисовать кисть руки.

«Ученик, умеющий нарисовать руку, уже многое умеет: рука скажет о человеке не меньше, чем лицо», — говорил Филонов.

«Карандаш — инструмент, он должен быть остро заточен как инструмент и держать его нужно твердо, тогда и рисунок ваш будет острым», — говорил Филонов.

«Наша школа — суровая школа», — это известная фраза Филонова.

Многие не выдерживали высоких требований и уходили почти сразу. Оставшиеся оставались навсегда.

Но была свобода выбора тем — свобода выразить свое личное. Темы картин никогда не обсуждались даже между собой.

Работы филоновцев ни с чем не спутаешь. Всякий, кто приходил к нему, становился филоновцем, членом коллектива.

Занятия неизменно заканчивались чтением раздела рукописи Филонова — «Идеология аналитического искусства или принцип сделанности», повторяя одну из глав.

Это была теория живописи, вернее, анализ творческого процесса в его скрытых взаимосвязях.

Всю жизнь возвращался Павел Николаевич к своей рукописи, изменяя и дополняя ее. По старым, выцветшим записям я могу привести одну цитату: «Человек развивается через изучение и упорный труд и только так»[674].

Так же суховато, как он здоровался с нами, учтиво, старомодно — Филонов прощался.

Мы уходили по вечереющей набережной. Разбившись на группы, мы часто ходили по городу, много за полночь. Говорили о живописи, о стихах. Вновь становился близким, необходимым Хлебников. Поэт правильно предугадал. «К сороковому году меня поймут»[675].

Мы обменивались книгами — Шопенгауэра, Вейнингера[676]. Трудно доставаемые, изъятые из библиотеки, были нами любимы. Из рук в руки переходил «Закат Европы» Шпенглера[677], <…> сейчас почти нечитаемый, был созвучен тогда нашей взволнованности. И мне до сих пор помнится невероятно истрепанный и многократно прочитанный мною томик «Мастер страшного суда» Лео Перуца[678].

В школе Филонова никогда не произносилось слово «экспрессионизм».

Но мы, молодые, тогда молодые, воспринимавшие тревогу времени как свою тревогу, были в русле влияния не художников-экспрессионистов, а экспрессионистов-мыслителей.

Наше увлечение Освальдом Шпенглером, наш интерес к психоанализу шел вопреки суровому духу школы и вразрез личному влиянию Филонова, но это была наша увлеченность.

В символике психоанализа мы видели свое — искали закономерности драматургии невроза, мы хотели осознать структуру ситуаций конфликта. Конфликта человека с собой и всем окружающим.

И Освальд Шпенглер воспринимался нами как философ-экспрессионист, видевший в истории драму, идущую по своим глубинным законам и не имеющую конца.

Он писал свою книгу так, как пишут симфонию — симфонию диссонансов и обрывающихся тем.

Это были наши интересы, наша увлеченность.

Было давно, непредставимо давно. Было вчера — руку протянуть.

Он сохранился, этот старый дом, сделанный из красного кирпича. И деревянные дома за ним.

Если открыть закрытую теперь дверь, то кажется, что войдешь в прошлое. Набережная реки Карповки, сейчас закованная в серый гранит, полого спускалась к реке, заросшая травой, чертополохом и мелким кустарником.

И сад перед домом был тенистым, разросшимся. Нет тех деревьев, и людей тех нет.

Убиты, погибли в блокаду.

Телефоны отзываются незнакомыми голосами, и двери полузабытых квартир открывают чужие люди.

Нет никого, почти никого нет.

Прошло столько лет.

Вертикали времени

Нужно сказать, что в эти последние годы в школе ее слава и влияние были в прошлом. Остались лишь преданные люди, делившие с Филоновым горькую славу отверженности.

Было что-то от секты.

Быть может. Савонаролу или Аввакума окружали таким фанатическим почитанием, каким окружали Филонова оставшиеся ему верными ученики в эти последние годы школы.

Что приводило этих людей, таких разных, в его школу?

Почему приходили они к нему поколение за поколением? Кем был Павел Николаевич Филонов для своих учеников?

Трудно давать ответы. Трудно даже намечать темы исследования.

Они еще ждут своего изучения. Но необходимо осознать глубину проблемы и тех противоречий жизни, в круговерть которых был вовлечен художник.

К Филонову шли не за славой, а за истиной. Все преподавание в «школе аналитического искусства» было направлено на самоанализ, на осознание в себе самого, самого глубинного, скрытого. Работали годами. Искали свое подлинное. Что бы мы ни искали — мы всегда ищем самих себя. Царил суровый аскетический дух.

Почему те задачи, которые мастер ставил перед собой, становились задачами жизни его последователей? Какие сложные трагедии эпохи преломились в его душе и сделали его таким необычным и ни на кого не похожим живописцем.

Усугубляя какие традиции, противоборствуя какому наследию, искал свой особый путь этот такой самобытный, глубоко русский художник?!

Какие подводные течения эпохи жестокой, но исполненной светлых надежд, отразились в его живописи, усложненной и суровой?

В начале XX века, в те годы, когда Филонов искал себя как человек и как художник, весь мир был охвачен неясным чувством тревоги. Уже стояла на пороге великая катастрофа [19]14 года. Неведомое, но грозное будущее отбрасывало свою черную тень на повседневность, и неотвратимость войны неосознанно ощущалась всеми. Страна, вовлеченная в смертельную игру, шла, напрягая последние силы, в ногу со всеми своими друзьями и со всеми своими врагами. Все еще было по-старому, по-привычному, и уже ничего не было. Не было ни традиций, которым бы следовали, ни веры, в которую бы верили. Было душно и скучно. И в предгрозье задыхалась Россия.

И скука скоро, очень скоро должна была пролиться кровью. Нагроможденная трудом веков, пирамида российской государственности стала оседать, давать трещины, не выдерживая своей собственной тяжести. <…>

Блистательный Санкт-Петербург — город трагического империализма, отторженный колоннадами дворцов от страны огромной и нищей, Северный Рим, где каждый камень площадей был памятью былых побед, жил глухим предчувствием беды.

Еще сверкали клинки, золотились кирасы на последних парадах, но уже бил час истории и время неотвратимо катилось к четырнадцатому.

В тысяча девятьсот десятом году Филонов создает картину, названную «Путь героя» или «Герой и его судьба»[679].

По мрачной символике ее тайного шифра, по образному строю ее можно считать первой, где проявилось то трагедийное восприятие жизни, которое сделало Филонова именно таким художником, каким он был. Созданная еще в традициях декаданса, она является его завершением, но и преодолением. Сквозь декаданс явственно проступает экспрессионизм. Еще не определившийся, еще никак не названный, экспрессионизм был криком ужаса перед лицом неведомого.

В картине «Путь героя» художник нашел прием, применявшийся им впоследствии неоднократно, — удвоение образа. Изображено лицо человека — энергичное, волевое, но данное в двух разных ракурсах: лицо, обращенное к нам, бледно белизной мертвого, подернуто тенями тления лицо, изображенное в профиль[680].

Странная мертвая жизнь — жизнь смерти — видится нам в этих скорбных ликах. За грань картины, за грань мира, в свое пережитое, но не изжитое, глядят эти мертвые своими углубленными в себя глазами. Картина вызывает в нашей памяти, опаленной страданиями, сознанием смертей и утрат, древний и мрачный миф о муках царя, строителя и героя Сизифа в призрачном царстве теней. Миф этот, уходящий корнями в догреческие пласты культуры, был темен и непонятен уже самим древним.

В темном царстве Аида, в холодной обители мертвых, проклятый за неведомую вину, Сизиф — царь и строитель Коринфа — вздымает черную глыбу камня на обледенелую скалистую вершину мрачной горы.

Под ледяным ветром, среди скал и обрывов, вершит он свой страшный труд — целеустремленный и бесцельный, обагряя путь кровью растерзанных рук.

От своего проклятия и отчаяния заслоняется он бесконечностью своего труда, заслоняется огромной и непомерной тяжестью черного камня.

Уходит в страдание от страдания.

Напрягая последние силы — все ближе и ближе к вершине поднимает Сизиф черную глыбу.

Но за шаг до вершины, до завершающего усилия, задает он себе вопрос, безответный вопрос.

«Зачем? Во имя чего? Какая цель у цели?»

Он спрашивает у мертвого Бога, у молчащего мира, у самого себя. Нет ответа. Бог безмолвен, мир враждебен, непонятен человек сам себе.

На пустынной ледяной вершине нагонит Сизифа прошлое. Нагонит его отчаяние и одиночество — такое же, как везде.

В холодном ужасе слышит Сизиф молчание — мертвую безответность мира.

Ослабевают на миг усилия, опускаются руки.

Срывается глыба.

Рушится по пути, пройденному с таким трудом.

И снова возьмется Сизиф — царь и герой — за мертвый свой труд, снова вступит на окровавленный путь.

Если черный камень изотрется в пути.

Если рухнет гора, раздавленная трудом веков.

Если боги забудут.

Ничего не забудет Сизиф.

Из обломков разрушенных скал отчаяния и одиночества — он выстроит новую гору и вырубит новый черный камень. И снова на страшном своем пути, за шаг до вершины, он спросит мертвого, молчащего, отвернувшегося от него Бога.

Бог мертв для отчаявшегося до конца.

Но за горькое право вопрошать мертвого Бога, за осознание безнадежности и безответственности Сизиф отдает все. — И труд, и страдание труда и его завершение.

Холодная твердость безнадежности — подлинность бытия.

Бессильны годы и люди перед человеком, из глубины отчаяния и одиночества черпающим силу отчаяния и горькую безответную мудрость.

Там, где Сизифов труд, — нет воли богов.

Гордость отчаяния и одиночества. Сознание враждебности мира, бесстрашное принятие НИЧТО — бытие человека.

Не о величии рока, как в древнем мифе, — о величии человека говорит нам создание современного живописца.

О человеке, противостоящем судьбе.

Фриз в нижней части картины как бы подводит роковую черту под мрачную символику этой еще очень ранней картины. Сцена охоты на священную лань стилизована под древнюю роспись. Смерть прекрасного животного неотвратима. Неотвратим удар копьем. Тот же мотив охоты как символ гибельного Рока[681]. Древний мотив охоты Тьмы, темного зла за светлым Солнцем, мотив, идущий из древности, использован Рерихом в его картине — «Сострадание».

Рерих написал ее много позднее, в дальней стране, на основе буддийских легенд. Спасая жизнь лани, аскет подставляет руку под стрелу.

Мистик Рерих верил и хотел верить в предотвращение зла и страдания чудом человеческого сострадания. Суровый Филонов не верил в чудо и не сострадание ему было нужно, а истина. В годы создания «Пути героя» трагедия уже начиналась. Где-то уже совсем близко погромыхивали балканские войны. В мире было что-то чудовищное. И самым чудовищным был тот покой, та застылость, из которой не было исхода. И не было задачи важней, чем сорвать покров ложного покоя, выявить и запечатлеть то горькое и неотвратимое, что предстояло всем.

Пессимизм пронизывал все течения тогдашнего искусства. Пессимизм декаданса был упоением собственного падения. Но падать было больше некуда. Близились сроки.

Время декаданса кончилось, пали башни из слоновой кости. Приводя известную эстетскую фразу — «Уйдем в башни из слоновой кости», обычно забывают ее окончание: «пока они еще держатся…». Так вот, они перестали держаться, эти башни. Для предвоенного поколения уже не было башен, а был ветер, который бил ему в лицо. Смятенность выплеснулась экспрессионизмом. Нужно сказать сразу, Филонов экспрессионистом не был.

Экспрессионизм преодолевался им так же, как был преодолен декаданс. В отличие от многих и многих, пессимизм молодого еще Филонова был мужественным.

С кистью в руках анализировал он бытие, выявляя его трагическую подоснову. Запечатлев мертвые лики своего мертвого времени, вернее, безвременья, он вынес ему свой приговор, приговор живописца.

Бытует старый рассказ, что еще в дореволюционные времена Александр Грин описал мастерскую Филонова в своем рассказе «Искатель приключений». Это взволнованное переживание чужого творчества, преображенное фантазией поэта.

Александр Грин был беден всю жизнь и гордился независимостью бедности, так же как был независим в своем творчестве и Филонов.

Герой рассказа — художник Доггер — богач, владелец имения. Это совсем иной образ. Но по-гриновски выразительно описание мастерской и впечатление от знаменитых папок.

Мне слышатся интонации голоса художника, переданные поэтом в словах героя рассказа.

«<…> Мне выпало печальное счастье изобразить Жизнь, разделив то, что неразделимо по существу. Это было труднее, чем, смешав воз зерна с возом мака, разобрать смешанное по зернышку, и мак и зерно — отдельно. Но я сделал это»[682]. <…>

«Искусство — большое зло; [я говорю про искусство, разумеется, настоящее]. Тема искусства — красота, но ничто не причиняет столько страданий, как красота. Представьте себе совершеннейшее произведение искусства. В нем таится жестокости больше, чем вынес бы человек. <…> Красота искусства больнее красоты жизни»[683].

Павел Николаевич редко и скупо рассказывал нам о прошлом. Расспрашивать мы не решались. Слишком большая, хотя и незримая грань пролегала между нами и нашим руководителем. Павел Николаевич был ровен со всеми, никого никогда не выделял. Но кто бы решился спросить его о былом? Суровым, жестоким вставало минувшее в его рассказах. Маяковский делился с Хлебниковым последним куском хлеба в пору их далеко не радостной юности. Была борьба и поиски своего пути.

Работа, замыслы. Все глубже поиски, все усложненнее система образов, выразительнее язык живописи. И все глубже, безответнее, грознее мир вокруг… Друзья, идущие тем же крутым путем, путем поисков и непризнания. Юношеская дружба связывала молодого Павла Николаевича с Велимиром, а в те годы еще Виктором Хлебниковым. Застенчивым, почти стеснительным встал Виктор Хлебников в рассказах Филонова. Приходя в мастерскую художника, он негромко читал свои небольшие стихотворения. Всегда тяготевший к монументальности, Филонов настраивал своего друга на создание эпических вещей. Скромным был Виктор Хлебников, но с зыбким образом этого хрупкого юноши навсегда в нашей памяти связалось представление о пророческом, провидческом значении поэзии. Гордо и горестно сказал о себе поэт: «Люди моей задачи не доживают до тридцати трех».

Это было поколение правдоискателей, которые хотели быть пророками.

Точно назвал Велимир дату революции — 1917 г. Точнее Маяковского, назвавшего год 16-й.

«В кровавом венце революции

Грядет шестнадцатый год»[684].

И на 1975 год приурочил Хлебников столкновение с Востоком.

Знаменит афоризм Хлебникова «Каждая эпоха представляет будущее как касательную к той точке, на которой она находится»[685]. Он писал о творениях своего друга:

«Я на стене письма Филонова

Смотрю, как конь усталый, до конца.

И много муки в письме у оного,

В глазах у конского лица.

Свирепый конь белком желтеет,

И мрак, залит[ый] [им], густеет,

С нечеловеческою мукой

На полотне тяжелом грубом

Согбенный будущей наукой

Дает привет тяжелым губам»[686].

Преддверием науки, преддверием постижения мира было для друзей его искусство. Они хотели сорвать личину и обнажить лик мира. Хлебникова называют поэтом для поэтов. Филонов — художник для художников. Они хотели обнажить все глубины. Они экспериментировали над жизнью, над своим творчеством, над самими собой.

Иным встал в рассказах Филонова Владимир Маяковский. Когда поэт приходил в мастерскую художника — казалось, все заполняет его могучая фигура и мощный голос.

Футурист Маяковский не любил слово футуризм. Он говорил — «Мы будетляне» — будетляне — это люди, которые будут.

Маяковский также дружил с графиком Чекрыгиным[687].

Чекрыгин находился под большим влиянием философии Федорова, его «Философии общего дела». Двух учеников имел Федоров: Константина Эдуардовича Циолковского и художника Чекрыгина[688]. Циолковский перевел на язык математических формул космические грезы мыслителя. Философ учил — невозможные пели надо ставить перед человеком. Абсолютные, идеальные. Нужно победить смерть. Путь к вечному восхождению откроется перед людьми через космос. Судьба Вселенной — это бессмертная судьба человечества. О Федорове хорошо сказал Достоевский: «Я счастлив, что живу в эпоху Федорова». Толстой уважительно отозвался: «Меня познакомили с человеком, чья философия не хуже всякой открыто проповедуемой религии». И Владимир Соловьев, сам поэт и мистик: «Со времен Христа только философией Федорова человечество сделало шаг вперед».

Чекрыгин задумал ряд фресок «Восстание и Вознесение» о переселении человечества в космос. Помешала ранняя смерть.

Важнейшим вопросом любого исследования является возможность влияния «Философии общего дела» на мировоззрение всей группы. Еще ждет своего глубокого изучения вопрос взаимных влияний в этом круге поэтов, живописцев, философов. Они стоят рядом в истории русского духа. Их связывает дружба, но сильнее дружбы их связала тревога и надежда. Тревога за судьбу Родины и надежда на ее бессмертие[689].

«Мы дети страшных лет России»…[690]

Неповторимо то время, и неповторимы личности. Поэт Асеев пережил всех. Он вспомнил бесконечно далекое время:

«Мозг извилист, как грецкий орех,

когда снята с него скорлупа;

с тростником пересохнувших рек

схожи кисти руки и стопа…

Мы росли, когда день наш возник,

когда волны взрывали песок;

мы взошли, как орех и тростник,

и гордились, что день наш высок.

Обнажи этот мозг, покажи,

что ты не был безмолвен и хром,

когда в мире сверкали ножи

и свирепствовал пушечный гром.

Докажи, что слова — не вода,

времена — не иссохший песок,

что высокая зрелость плода

в человечий вместилась висок…»[691]

Эти стихотворные строки удивительно точно ложатся на образы филоновской живописи, про которую современники говорили, что она похожа на раскрытый человеческий мозг. День был высокий и трудный. Платили страданием и трудом за каждый шаг. Повторится ли когда-нибудь время высоких надежд?

В начале 1913 года[692], перед самой войной, Маяковский пригласил Филонова к оформлению своей драмы «Владимир Маяковский». Об этом спектакле много писали. Существует обширная литература об этом совместном выступлении поэта и живописна. Все писавшие отмечали впечатление от необычных декораций. Ставил спектакль «Союз молодых», а из всех художников, входивших в «Союз», Маяковский выбрал Филонова. Задник был написан Школьником, но гротесковые фигуры, символы переживания героя, были созданы Филоновым. Это было первое в России, а может быть и в Европе, экспрессионистское оформление спектакля. Прожектор выхватывал отдельные куски сцены, прием тогда новый. Был предвосхищен театр одного актера. Маяковский играл самого себя — Маяковского. Одинокого среди миллионов одиночеств. Остальные персонажи лишь маски, отражение переживаний героя.

* * *

Тринадцатый год, перед самой войной.

К дружбе с Маяковским Филонов пришел не юношей, не от футуризма, не от желтой кофты пришел он к совместной работе над спектаклем. От долголетней выучки.

За плечами многое — и разрыв с Императорской Академией художеств. Поездка в Италию и Францию. В Риме неувиденный «Страшный суд» Микеланджело[693]. Но и неувиденный запал в памяти.

Недолго художник пробыл за границей. Он возвращается на Родину, в Россию. <…>

Предгрозовые, предвоенные годы для художника наполнены стремлением понять и запечатлеть трагедийные основы бытия.

Он экспериментирует над собой неуклонно и жестоко.

Никогда ни в чем эксперименты Филонова не были формальны. Он хотел понять глубинное в трагедии.

Создается «Автопортрет», часто воспроизводимый в работах о Филонове.

Я помню его автопортрет[694]. Образ удвоен. Лицо юноши с едва заметной, чуть иронической улыбкой. Грустно и насмешливо всматривается он во что-то забавно-странное, происходящее перед ним. И другое лицо — аскета с ледяными, пристальными глазами, глядящими в неотвратимое, неведомое другим. И рука. Рука, замыкающая композицию, дающая законченность образа. Сухая, энергичная. Рука труженика и творца.

Автопортрет, 1910 год.

Из всех созданных тогда работ — была одна любимая.

Горько любимая картина «Мужчина и женщина».

Я видел эту картину в руках мастера, — ювелирно сделанная, совсем небольшая, она казалась маленькой драгоценностью[695].

В эту любимую, горько любимую вещь вложил он все — и раннюю мудрость человека, много пережившего и передумавшего, и сознание опасной загадочности бытия, и отточенное мастерство.

Грядущее грозно, неведомо…

Безответственность отчужденности всех обреченных ей отбрасывает к неизбежному вопросу, обращенному к молчащему Бытию.

Что делает трагедию трагедией?

Где она, диалектика страдания и зла?

Вопрос о тайных законах драмы жизни — самый глубинный и самый безответный из всех. Быть может, несчастия — хаос, и страдания — хаос, и нет закона беды? Бессмысленность страдания тяжелее самого страдания. Алогична любая драма, иррациональна в своей глубинной сути. Рациональных драм быть не может.

О законах трагедии, трагедии каждого перед лицом Бытия, мы спрашиваем безответное и грозное Бытие. Этот глубинный вопрос звучит во всех иных.

Неверен любой ответ, иллюзорен любой исход, потому что иррациональная точка исхода — драма жизни. Звенья Судьбы и Беды смыкаются алогически, и тогда трагедия — подлинно трагедия, она ускользает от анализа. Но есть формула драмы, структура у ситуаций конфликта, она одна во всем.

Филонов — художник трагедии.

Его живопись загадочна, как загадочна жизнь. Картины — шифры Бытия.

Бесстрашно и напряженно всматриваясь в мятущееся и опасное, художник обнажал страшный, темный подтекст жизни, трагическую подоснову мира.

«Содрать ложь», — говорил Мастер. Его творчество — это разрушение иллюзий, которые скорбящие и страдающие выстраивают перед враждебным хаосом жизни.

И предвоенные душные годы, перед первой мировой войной, последним прибежищем был Эрос. В эротику уходили, бежали от страха перед катастрофичностью жизни. Эротика давала иллюзию изживания жизни, ставшей бессмысленной.

Но тема «Мужчины и женщины» — не Эрос[696].

Ее тема — отчужденность. Человек одинок. Человек одинок всегда, даже в любви. Люди, потерявшие надежду, подменившие жертву и борьбу фразой и жестом, любовь — эротикой, игрою в любовь, проиграли и эту игру.

Художник начал эту картину раньше «Пира королей», но кончил ее позднее. Она продолжает и углубляет эту же тему.

Короли пировали, грезили славой. Художник создал пир трупов, пир мести.

Короли вершили судьбами, думали, что вершат, — художник увидел их мертвыми. На картине «Мужчина и женщина» они только мрачный фон на своих шатких тронах.

Трагедия власти заслонена великой трагедией Эроса. Фриз внизу картины «Короли уходят в ничто». Отяжелели короны, скоро падут. Тяжело задумались властители на своем последнем пути.

Суровый твердый человек держал в руках кисть. Я не решался спросить, повлияла ли на замысел этой работы знаменитая в те давние годы книга Отто Вейнингера[697]. Я думал тогда и думаю теперь, что скорбная тень этого так рано ушедшего мыслителя лежит на образе картины.

Мне трудно представить себе, что в годы создания «Мужчины и женщины» он был молод, что было молодо его поколение. Его поколение жило тревогой.

На пороге стояла первая мировая. Рядом с каждым стояла смерть.

В двенадцатом начал художник свою работу. Он трудился над ней годы, переписывая и переписывая, покрывая одну запись другой. Каждая из картин Филонова — это шифр тревоги. Действительность, опасная и неразгаданная, передавалась через шифры горькой тайны.

Душные годы перед первой мировой войной.

Над картиной стояли еще годы и годы труда.

Но в далеком Сараеве молодой и недовольный, переживший унижение своей страдающей Родины как личную боль, в гневном отчаянии резко нажал пистолетный спуск[698].

«… В закатной дали

Были дымные тучи в крови».

А. Блок[699]

<…> Быстрый дым сараевских выстрелов неудержимо разросся черными тучами орудийного дыма. Закачалась, загудела земля под лавиной снарядов.

<…> Отчаянно и неподготовлено бросает Россия в ответное наступление свою гвардию, свою лучшую армию.

Россия не готова к войне, ни к чему не готова.

Инертна государственность российская. Развинчена военная машина. Тяжела расплата за несогласованность и общую апатию.

Зажата в железные клещи в Мазурских болотах, гибнет Русская армия Самсонова[700]. Сколько их, безвестных могил, во тьме Мазурских болот?

Жертва оправдана. Германцы сняли два корпуса с французского фронта, перебросили на восток. <…> Как пережила Россия боль этих страшных дней? Как пережил эту боль художник вместе с болью Родины? <…>

Хлебников видел, как на бурлящем Невском молодой офицер, сверкая обнаженным клинком, кричал: «Ура, я буду убит, через три месяца я буду убит».

Он не дожил своих трех месяцев — этот мальчик в офицерской форме, идущий на войну со смертью в душе, теряющий веру и жаждущий жертвенной смерти молодой офицер, которого неверно учили — стоять в рост и сверкать саблей под свинцовым, тяжелым дождем.

Поэт вспоминает о своей последней встрече с Филоновым[701]. Он пишет: «Я встретил одного художника и спросил, пойдет ли он на войну? Он ответил: „Я тоже веду войну, только не за пространство, а за время. Я сижу в окопе и отымаю у прошлого клочок времени. Мой долг одинаково тяжел, что и у войск за пространство“. Он всегда рисовал людей с одним глазом. Я смотрел на его вишневые глаза и бледные скулы. Ка шел рядом. Лился дождь»[702].

Поэт назвал именем Ка судьбу. Судьба шла рядом. <…>

«Доски судьбы»[703] создает своим завещанием Хлебников.

Филонов художник трагедии. Он, всю жизнь смотревший в глаза трагической судьбе, глубже многих и многих сознает боль утрат и понимает глубину опасности. Он скоро вступит в ряды войск за пространство, наденет серую шинель ополченца.

<…> Художник сменит кисть на винтовку, но пока кисть в руках куда тяжелее казенной трехлинейки — тонкая колонковая кисть.

Филонов пишет боль, пишет судьбу.

Пятнадцатый год — композиция «Без названия»[704].

Первая аналитическая картина в русском искусстве.

На картине Филонова мир разбился на осколки с острыми, режущими краями.

Нет событий. Нет связи событий. Разом все. Мир вернулся к довременному, первозданному хаосу. Рухнул переживший себя девятнадцатый век, обнажился жесткий двадцатый. Осколки разбившегося времени режут сознание.

В центре картины белый череп глубоководной рыбы. Череп с живыми глазами дьявола, глядящими из мертвых глазниц. — Символ агрессии[705].

<…> Шестнадцатый год. Румынский фронт. Балтийская морская дивизия. Ратник ополчения Филонов.

Румынские войска раздавлены железным кулаком — корпусом Макензена[706].

Пал Бухарест. Русская кровь на чужих румынских полях.

Нет матросов в балтийской морской дивизии — выбиты в первых боях. Пехотная ударная часть.

Снаряды крупных калибров, «германские чемоданы», бьют по квадратам, погребая целые взводы в окопах тяжестью падающей земли. Русские пушки отвечают лишь редкими выстрелами.

Не хватает снарядов, не хватает патронов, не хватает ружей. Солдатской крови хватает.

Ратник ополчения Филонов командует разведывательной партией.

Ночи на ничейной земле, на снегу. Обрывки колючей проволоки в зыбком свете прожекторов. Воронки от тяжелых снарядов как лунные кратеры. Долгие фронтовые зимы в сырых блиндажах.

Громадная убыль в людях. Идут эшелоны с пополнением. Поют песни солдаты. Русские песни на кровавых чужих полях. О смерти пишет Хлебников в эти страшные дни:

«Когда умирают кони — дышат,

Когда умирают травы — сохнут,

Когда умирают солнца — они гаснут.

Когда умирают люди — поют песни»[707].

Разгорающаяся революция поднимает художника Филонова — фронтовика Филонова на один из опаснейших и труднейших своих постов — пост Председателя Военно-революционного Комитета Придунайского края[708].

Утраты и надежды

Скажи, суровый известняк,

на смену что придет войне? —

Сыпняк!

В. Хлебников[709]

<…> Окопы, протянувшиеся от моря и до моря, захватила волна солдатских митингов. Стихийная демобилизация грозит обнажить фронт.

Окопник Филонов выступает на фронтовых митингах, там, где не всегда могут говорить офицеры. Останавливает полк, уходящий с передовой. Трудно говорить на митингах. Солдаты озлоблены бесконечной войной.

Беспомощный и суровый 1918-й год.

Румыния, пользуясь временной слабостью Советской России, оккупирует Бессарабию.

Кто скажет, как отозвался этот новый удар в душе художника в серой солдатской шинели?

«Крылами бьет беда

И каждый день обиды множит»[710].

Потрясен, но не сломлен этими событиями художник. В революционный Петроград привозит с фронта Филонов знамена боевых русских полков. Он передает их первому комиссару по военным делам Подвойскому.

«Жаль, что знамена, а не сами полки», — невесело шутит Подвойский. На волоске от срыва Брестский мир. Эпизод этот сообщен автору данных строк Цыбасовым, ныне покойным (Цыбасов — художник Леннаучфильма).

Филонова властно влечет великая драма Революции.

Он вместе с теми, кто разделил ее безвестные судьбы. Вместе с Маяковским, Хлебниковым, Блоком, Брюсовым, Татлиным, со всеми, кто поверил в революцию.

Филонов сразу же включается в художественную жизнь страны. Он создает цикл картин под общим названием «Ввод в мировой расцвет»[711].

Среди смертей и страданий заря мирового расцвета кажется близкой. Цикл своих картин Филонов дарит победившему пролетариату, передает их первому Наркому просвещения — Анатолию Луначарскому[712].

Первые революционные годы — это годы наибольшей славы и влияния Филонова. И самые неизвестные, неизученные в биографии художника.

Тяжелые годы, судьбы безвестные.

Петроград в революции. Сугробы снега на Невском. Останавливается транспорт. Осьмушка хлеба — дневной паек (осьмушка фунта хлеба равняется 50 граммам).

Вспыхнувшая гражданская война раздирает страну. Разруха и голод. Сильнее войны и голода уносят людей сыпняки. Петроград пустеет. В гибнущем, заметаемом метелями городе, где нет ни хлеба, ни топлива, — люди творят. Надежды сильнее мороза и голода.

«За горами горя солнечный край непочатый»[713]…

На короткий исторический миг левое искусство — искусство Революции. 1919-й год. В бывшем императорском Зимнем дворце «Выставка всех направлений» — официальное название «Первая государственная выставка произведений искусства».

Непревзойдена эта выставка до сих пор по масштабам и численности участников. Все направления, все школы от академиков до футуристов. Братство искусства среди войн, бедствий, лишений.

Нет хлеба, но есть зрители, идущие в залы Зимнего. Анатолий Луначарский отбирает для этой выставки картины Филонова. О «Мировом расцвете» много пишут.

Шкловский в газете «Искусство»[714] говорит о том, что в творчестве Филонова новое русское искусство перестает быть провинцией французского. Это провинция, завоевавшая самостоятельность.

В журнале «Пламя» за 1919 год № 52 большая статья Пумпянского[715] «Искусство и современность». Журнал редактирует Анатолий Луначарский. Значительная часть статьи посвящена Филонову[716]. <…> Статья об искусстве рядом с декретами о мобилизации, рядом с сообщениями о закрытии заводов и эвакуации населения.

Петроград пустеет. Петроград фронтовой город.

Суровые годы военного коммунизма. Сумрачно и страшно, но люди верят и хотят верить.

Мне трудно передать иронию, прорывавшуюся подчас сквозь сдержанный рассказ Павла Николаевича о далеком прошлом.

Мне, молодому тогда, казалось странным, что Филонов говорил о событиях десяти или двадцатилетней давности как о сравнительно недавних.

Мне эти события казались седой древностью. Да и действительно, в то бурное время переходы были резкими.

Мне запомнился рассказ из времени подготовки «Выставки всех направлений».

Один живописец-футурист — фамилию его не помню, возможно, она не была названа — предложил Луначарскому как экспонат доску, хорошо отполированную, на которую была наклеена обыкновенная тарелка[717].

Луначарский, считавший, что на выставке должен быть простор всем поискам, принял это произведение. Мне сейчас, когда я пишу эти строки, думается, что это было произведением поп-арта в то тревожное время.

В Петрограде художник Татлин.

Он создает архитектурную мечту о грядущем, свою башню Татлина (с небольшой группой молодежи делает ее макет)[718]. Стекло и металл. Вершина башни обращена к Полярной звезде. Стальная спираль несущей конструкции, футуристический символ устремленности в будущее, — обнажена, вынесена за пределы здания. Хрустальные цилиндры висят на конструкции — идея тогда новая. Архитектурная романтика.

В Москве Малевич[719].

Супрематист Малевич.

Философ абстрактной живописи.

Соотношение геометрических фигур и локальных цветов — символ основных соотношений жизни.

<…> Тяжелый, тяжелейший 1919-й год.

В памяти тех, кто помнит, он остался самым страшным годом.

Филонов в 1919 году создает аналитическую картину «Композиция»[720].

Эта картина — приговор старому миру.

Картина — реквием.

На Западе всплеснулся экспрессионизм, гимн подсознательного иррациональным силам, разбуженным мировой катастрофой[721].

Вопреки иррациональности экспрессионизма Филонов ведет анализ мирового хаоса, расчленяет хаос на изначальное, на первообразы. Составляет формулы зла.

Филонов видит разломы структур там, где экспрессионисты видели только хаос.

Композиция мрачна, остро пессимистична, потому что мрачно прошлое. В этом страшном [19]19-м году художник нашел силу на разрыв с гибнущим старым миром.

Трагическая диалектика творчества художника отражает многоплановую диалектику бытия. Не простил художник закоснелому злу только за то, что длилось века. Он видел былое, каким оно и было, — темным.

Композиция [19]19-го — формула гибели. Острые грани мира и трещины в бытии — путь в ничто. Над обнаженностью хаоса вырастает мрачный символ мирового города. Трагически пересекаются линии человеческих судеб в мировых городах. Города заката, где люди отчуждены, чужды друг другу непоправимей, чем камни окружающих зданий. <…> Все исчерпано. Все решено в мировых городах, а нерешенное признано неразрешенным навсегда.

Автору данных строк рассказывали, что Филонов жил в те годы в Доме искусств. Невский 17[722]. Напротив строгановского дворца. Это так называемый «Сумасшедший корабль», его называла [так] Ольга Форш[723] в своих воспоминаниях об этом тяжелом и славном времени. Дом искусств был литературным центром и прибежищем мятущейся интеллигенции тех лет. Здесь жили те, кто не имел сил отапливать свои квартиры в замерзших домах. В этом доме иногда жил Александр Блок. Гумилев вел один из первых тогдашних семинаров для начинающих поэтов. Собирались на обсуждение новых рукописей члены общества ОПОЯЗ[724], — где видную роль играли Шкловский и Тынянов. Только что создавалось литературное братство Серапионовы братья[725]. На общих собраниях выступал со своими литературными произведениями художник Петров-Водкин. Делал доклады искусствовед Пунин. Сейчас это кажется необычным, но Александр Грин, тоже живший в этом доме, присутствовал неизменно на всех собраниях. Но никогда не говорил сам.

Филонов далеко не часто бывал на общих заседаниях. Его доклады были редкими. Это было время наибольшей славы школы аналитического искусства[726].

Отгремела гражданская.

В 1922 г. художник создает свой автопортрет[727] в развитой аналитической системе. Между юношеским автопортретом и этим прошло десять лет.

Каких лет!

Совсем иной образ. Бег времени, разломы исторического бытия в беге времени, смены психологических состояний выражены пересечением графических линий. Линии драмы жизни. Зримый образ тайной диалектики души.

Сознание рассыпано на «атомы», на изначальные формы, из этих «атомов» возникает как «формула», как «вывод» лицо человека, с которого содрано все наносное.

Это лицо мудреца и пророка. Лицо самой судьбы.

Художник был еще молод в 1922 году. Но какое предчувствие грядущего!

Двадцатые годы. Конным взводом мчатся годы.

Медь оркестров над павшими.

Больше, чем война и голод, скосил сыпной тиф.

Суровый известняк над могилами.

Еще безлюден Петроград. Пустынны улицы, кирпичные трубы заводов бездымны.

Надежды и смерти. Уходят те, с кем начинал художник.

Умирает Чекрыгин.

Раздавлен колесами поезда[728]. Остались незавершенными замыслы. Не написаны фрески: «Восстание и вознесение» о переселении человечества в космос. Замысел навеян философией Федорова. Не написана Чекрыгиным книга о Федорове.

Сохранилась ли ее рукопись?

Случайна ли смерть?

Умирает Хлебников. Уходит будетлянин, надломивший себя скитанием по России, среди голода и сыпняка в поисках своей правды. Уходит будетлянин.

Уходит и остается в нашей памяти поэтом, который грезил судьбой пророка. Высокие надежды эпохи и ее трагический хаос зашифрованы в усложненной ее поэзии.

Как реквием по умершему другу, как реквием по эпохе поэта создает Татлин спектакль по философской поэме-драме[729] «Зангези»[730].

Двадцать третий год. Татлин тоже скоро уйдет в добровольное забвение, в бесконечное творческое молчание, потому что хочет остаться в памяти поколений тем, кем был. Юношей, связавшим свою юность с юностью революции, создателем архитектурной мечты.

Поэма «Зангези» превращена Татлиным в театральную мистерию.

Кто дожил до сегодняшних дней из тех, кто видел этот давний спектакль? Где те студенты Горного Института и студенты Академии художеств, где первые ученики Филонова — все те, кто писал декорации, играл на сцене?[731] Мы ищем прошлое. Трудны поиски.

Седобородый археолог рассыпает потускневшую мозаику своих воспоминаний. <…> Мы вслушиваемся, вспоминаем, хотим вжиться в это неведомое нам прошлое. Глухие отголоски былого.

Старый ученый вспоминает о своей студенческой юности, о своем участии в спектакле «Зангези», об увлечении поэзией Хлебникова, о литературных вечерах Маяковского, о том, как когда-то, еще студентом археологического факультета университета провожал он художника Филонова по пустынным улицам Петрограда.

Для нас достаются из старинного книжного шкафа журналы начала двадцатых годов с рецензиями на спектакль, уже тронутые желтизной, и фото с картин Филонова.

Старый хозяин отодвигает свои труды, чтобы найти нужное нам.

Читает на память когда-то полюбившиеся строки Велимира.

«Годы, люди и народы

Убегают навсегда,

Как текучая вода.

В гибком зеркале природы

Звезды — невод, рыбы — мы,

Боги — призраки у тьмы»[732].

Спектакль играли студенты. Татлин привлек одну молодежь. Всего не хватало в скудном [19]23-м году[733]. Спектакль создавался трудно. Репетировали в мастерской Татлина, находившейся при Музее живописной культуры на Исаакиевской площади, в бывшем доме поэта Мятлева (Исаакиевская площадь, д. № 8)[734]. Декорации строились в маленьком театральном зале.

Они были необычны. Тайный шифр пророчества поэта Татлин символизировал обнаженными конструкциями. Огромный треножник. Два прожектора выхватывали из тьмы фрагменты сцены. Знаки «Досок судьбы»[735] — цветные прямоугольники — на них строки Хлебникова. Они пересекали сцену, падали, как падают годы.

[По рассказам Татлин предвосхитил диагональное построение мизансцен, которыми гордился Мейерхольд][736].

Татлин играл поэта Зангези — одинокого и отверженного. Читал поэму с высоты треножника. Одинокий человек на сцене, такой же одинокий, каким когда-то был на сцене Маяковский.

Студенты — участники спектакля, были враждебной толпой — настороженной, но враждебной. Не было грима и театральных костюмов, выступали в своих обычных.

Спектакль был сыгран в лекционном зале Музея живописной культуры. Молодежь бурно приветствовала его, но в основном зал остался холоден.

Мозаика прошлого.

Рассыпает седой ученый мозаику воспоминаний.

По пустынным улицам безлюдного Петрограда провожал он после спектакля художника Филонова.

Художник делился с ним, тогда еще юным студентом-археологом, своей памятью о Германской войне, о сырых блиндажах и холоде долгих военных дней.

Вспоминался Хлебников, еще такой недавний. Тяжело пережил Хлебников свой разрыв с Владимиром Маяковским[737].

Всплывает из далекого прошлого, и как будто вчерашнего, вопрос, заданный мастеру: «Вы экспрессионист? Вас считают экспрессионистом?»

Филонов твердо и убежденно ответил:

«Я реалист».

Смысл ответа понятен. Он понятнее теперь, через столько прошумевших лет, человеку, много пережившему, искалеченному Второй мировой войной.

Реалист тот, кто — не отводит глаз.

Реалист тот, кто враждебному, опасному миру противостоит напряжением творческой воли. Еще до Первой мировой войны осознал Мастер эту трагическую реальность. И воплотил ее в своей аналитической живописи.

Мы уходим из прошлого.

Мы благодарны ученому за драгоценные крупицы былого, за Петербургское гостеприимство. Мы уносим тщательно завернутые комплекты старых журналов.

Трудно искать былое. Между вехами жизни, нам известными, проходили годы и годы — неизученные, неведомые. Документы пока молчат. Статьи разбросаны по журналам.

А те, кто помнят, — уходят один за другим.

В журнале «Вопросы искусства» за 1922 год, номера 18, 20 и 22[738] статьи Пунина. Пунин — сам человек тяжелой судьбы и горького конца, а в те далекие годы он был видным искусствоведом, теоретиком левых течений. В поэме «Зангези» Пунин видит рассказ о драме истории, о тайных ее путях. Он пишет.

«Поэму Хлебникова нельзя понять прежде, чем не поймешь ее безумия».

…Я пою и безумствую!

Я скачу и пляшу в ужасе[739].

Время Татлина и Хлебникова где-то еще впереди. И когда оно придет, не раз вспомнят об этих двух вечерах, иссушая мозг воспоминаниями того, что было.

«„Зангези“ не опыт стихосложения, не лаборатория речевых новообразований, не реалистическое построение о законах рока — это одна из самых синтетических бессюжетных мистерий нашего времени, какой-то громадный над нашим столетием нависший платок, ткань. Хлебников — ткач. Смерть, война, революция, крушение западноевропейской науки, язык — материалы его станка. Никак нельзя иначе воспринимать его поэзию; нельзя и спрашивать, верны ли, научно ли обоснованы его законы времени, его теория корней. <…> [Да если бы даже они были глупо неверны] <…> то и тогда бы оставалось незыблемым их поэтическое значение» [740].

Одинок и непонятен поэт, искавший диалектику исторических судеб. «Зангези» стала предсмертной поэмой, последним творением.

Чем дорог для нас, сегодняшних, Велимир Хлебников?

Он поэт для поэтов, как его часто называют, — учитель поэтов. Он поэт-пророк, поэт-провидец.

Хлебников любил изречения тысячелетней давности, слова китайского поэта-философа эпохи Сун[741]. «Для того чтобы преуспеть в поэзии, — надо менее всего заниматься собственно поэзией».

В «струнах времени» возрождается Хлебниковым древняя идея пифагорейцев о сопряженности исторических судеб с мистикой числа.

Три столетия и семнадцать лет между началом взлета и началом спада исторических волн[742].

Святая отрешенность и беззащитность поднимают Хлебникова над повседневностью.

Будут иные времена и иные свершения, но поэта, чей образ стал символом вечного стремления человека к неведомому, быть может невыразимому словом, такого поэта не будет более никогда.

Хлебников не пережил ни своей эпохи, ни своей славы.

И когда он нашел свою смерть — легенда нашла его.

Его судьба — судьба поколений.

К поэме «Зангези» предпослано предисловие, которое говорит о понимании поэтом диалектики творческого процесса, осознании им своего творческого замысла. Оно во многом близко представлениям Филонова о законах творчества.

Цитирую строки предисловия:

«Повесть строится из слов как строительной единицы здания. Единицей служит малый камень равновеликих слов. Сверхповесть, или заповесть, складывается из самостоятельных отрывков, каждый со своим особым богом, особой верой и особым уставом. На московский вопрос: „Како веруеши?“ — каждый отвечает независимо от соседа. Им предоставлена свобода вероисповеданий. Строевая единица, камень сверхповести, — повесть первого порядка. Она похожа на изваяние из разноцветных глыб разной породы, тело — белого камня, плащ и одежда — голубого, глаза — черного. Она вытесана из разноцветных глыб слова разного строения. <…> Рассказ есть зодчество из слов. Зодчество из рассказов — есть сверхповесть»[743].

Вопрос о различии мировоззрений и мировосприятия Филонова и Хлебникова, быть может, важнейший вопрос любого исследования.

Можно думать, что влияние Филонова на Хлебникова было очень сильным. Оба понимали творчество как скрытую и многоплановую диалектику жизни.

«Преддверием будущей науки» назвал поэт беседы, которые они вели в юности, в период краткой юношеской дружбы. <…>

В суровом 19[25] году складывается ядро будущей школы Филонова. Школа прошла через десятилетия, через все испытания.

Сильный человек верил в грядущее. Верил, что в каждом можно пробудить творческое самосознание.

Во имя будущего он создал модель будущего, его ячейку в настоящем.

Филоновцев объединяла вера в то, что их школа — школа Филонова — это звено новой культуры. Их увлекала задача анализа темного настоящего во имя светлого грядущего.

Широко известно положение школы Филонова — главный завет Мастера.

«Позвольте вещи развиваться из частных, до последней степени развитых, и вы увидите подлинное общее, которого вы и не ожидали».

Это продуманный и четко сформулированный совет. Он обращен к художникам, но важен не только им. Всякое подлинное исследование начинается именно так.

Филонов говорил:

«Можно идти от общего к частному, мы же идем от частного к общему».

«Нагрузите картину, потом сделайте вывод».

«Упорно и точно делайте каждый атом. Каждый атом должен быть сделан, вся вещь должна быть сделана и выверена».

Недавно умер ученик Филонова — Макаров[744] — филоновец первого поколения. Я цитирую по его записи.

Конным взводом мчатся годы, бьет тревогу медь.

Будущее — неведомо.

* * *

Двадцать третий год.

Первые контакты с Западом. Первые после долгих лет блокады — той блокады. Выставка русских художников в Берлине[745]. Луначарский среди других полотен отобрал для выставки картины Филонова. Единственная заграничная выставки Филонова.

Германия после Версаля.

Сумрачная Германия. Поверженный, но зловещий Берлин. Над проигранной войной и проигранной революцией криком отчаяния выплеснулся экспрессионизм.

Картины кричат.

Экспрессионизм — мистическая компенсация безнадежности. Надстройка над пустотой. На авансцене искусство отверженных, отчаявшихся. Перекидываются шаткие мостики над провалами бытия. Эротика, мистика — это уход от действительности, ставшей невыносимой.

Нагромождением ужасов маскировали главный ужас — безнадежность.

И в этом сумрачном, зловещем Берлине искусство русской Революции.

В черной германской ночи тревожный отблеск пожара.

Суровому русскому художнику чужда мистика экспрессионизма. Филонов человек своей эпохи, его можно понять и оценить лишь в связи с эпохой. Его можно считать предшественником русского экспрессионизма.

Но у него свой и неповторимый путь.

Через годы, через все волны течений искусства, сменявших друг друга, он непреклонно провел свою линию — анализ.

Экспрессионизм не ставил себе задачу анализа. Филонов ставил — он реалист трагедии.

Его реализм — это пересечение мировых линий в мировых городах. Филонов реалист в изображении сущности вещей, явлений и событий, последовательной и беспощадной.

Анализ Филонова созвучен психологическим задачам века, психоанализу и анализу потока сознания.

Анализу потока сознания, проводившемуся Джеймсом Джойсом [746] и Гертрудой Стайн[747]. Эти задачи не близкие, но это та же волна.

Мир ХХ-го века непонятен и враждебен человеку как никогда раньше. Слишком много личин, слишком много лжи. Нужен микроанализ подоснов бытия.

Поток сознания отражает поток бытия. Ассоциации, образы и взаимосвязи идут хаотическим потоком. Потоки сознания, линии ассоциаций сходятся, закрепляются в образах, многое затухает, остается за потоком сознания.

Но это подлинность нашего восприятия жизни. Литераторы этой поры и этих задач — рассыпали действительность на мгновения, запечатлевали словом бег мгновений, смену атомов действия человека.

Люди одной эпохи не знают друг о друге, но решают близкие задачи.

Реализм Филонова — реализм микроанализа. Художник мыслит живописными образами, изначальностью, обнажает пути ассоциативных взаимосвязей.

Методика аналитической школы — это анализ, это разрушение привычных представлений о мире, расчленение первоначальных образов на первообразы. Это выявление слагаемых, комплексов представлений.

Картина — это выстраивание психологических напряженностей, состояния человека, постигающего враждебный и опасный мир.

Отражение смены состояний.

Это микроанализ слагаемых каждого образа — рассыпание и собирание их в законченные образы.

Автор данных строк не ставит своей задачей дать однозначный ответ на поставленные вопросы. Его дело наметить темы исследования.

Сопоставление системы Филонова с проблемами литературы «потока сознания» может быть плодотворным для любого будущего исследователя творчества Мастера.

Творческий поиск и творческий подвиг Филонова — неповторим.

Как неповторим творческий подвиг Джойса, сумевшего выразить словом подлинную плоть мышления.

Неповторим потому, что метод исчерпал себя, завершен.

Имя Филонова — это длящийся опыт и поиск.

И для тех, кто годами следовал за ним, каждая картина была поиском своего глубинного, жестким и длящимся экспериментом над самим собой.

В живописных симфониях запечатлено то, что подвластно лишь музыке, — время. Время создания картины — длительность трагедии. Время творчества и страдания.

Тревожные ритмы эпохи, беспокойная смена ритмов эпохи запечатлелась в картинах филоновцев — его учеников; в графическом ритме.

Стиль — застывший ритм.

Каждое историческое время имеет свой ритм деяний, застывший стилем. Время Филоновской школы — это смена ритмов эпохи.

Живописные темы возникали как музыкальные темы из глубин тревоги. Каждый образ на их картинах — шифр неведомого, обнаженный подтекст бытия. Анализировался непонятный самому себе, катастрофический мир.

Филонов не экспрессионист, хотя многие приемы его живописи близки к экспрессионизму. Он скорее конструктивист, но очень по-особому. Он анализировал микроконструкции жизни, ее изначальные формы, сдирал личины, обнажая страшные лики жизни Филонова называют «художником с головой философа».

Все течения его эпохи влияли и не могли не влиять на него — символизм, экспрессионизм, кубизм. В чем-то он продолжил Врубеля. Кристаллический, сверкающий мир Врубеля претворяется в картинах Филонова в мир жестких структур.

Архитекторы конструктивизма обращали вершины своих зданий к Полярной звезде. Филонов повел свой поиск в глубину.

История повторяет свои надежды и свои ошибки. Когда-то Великая французская революция руками художника Давида[748]реорганизовала Королевскую Французскую Академию. Русская Императорская Академия художеств — оплот рутины, ненавистного, казенного искусства. Сходны уставы, близки традиции. Старая Академия художеств сломана, как сломаны все учреждения былого. Пути изменений тоже близки и сходны.

Академия художеств преобразована в свободные мастерские[749]. Нет приемных экзаменов. Полная свобода преподавания. Учащиеся выбирают сами себе руководителей, которые ведут их до конца. Создаются и распадаются многочисленные художественные школы. Разнобой направлений и бесконечные диспуты. Но те, кто учился тогда, вспоминают свободные мастерские с благодарностью.

Они прививали высокую живописную культуру и умение видеть по-своему.

Правда, это достигалось подчас за счет отсутствия самых элементарных навыков в рисовании, незнания анатомии.

В самом начале двадцатых годов Филонов имел комнату в этой новой Академии. Филонов с его жестокостью и максимализмом требований о перестройке учебного процесса не вписался в эту Академию художеств.

В стенах этой Академии экспозиция левейших из левых[750].

В парадных Рафаэлевском и Тициановском залах выставка, бывшая невозможной ни десятилетием раньше, ни десятилетием позже. Экспозиции предпосланы манифесты участников. Обычай, сохранившийся еще со времен футуризма.

Манифест Филонова назван так же, как и цикл его картин, «Декларация мирового расцвета». «Декларация мирового расцвета» содержит большое количество политических выпадов и полемики, актуальной для тех лет.

<…> Пессимистическая декларация Малевича, названная «Супрематическое зеркало».

«Сущность природы неизменна во всех изменяющихся явлениях. <…>

1. Науке, искусству нет границ, потому что то, что познается, безгранично, бесчисленно, а бесчисленность и безграничность равны нулю.

2. Если творение мира — пути Бога, а „пути его неисповедимы“, то он и путь равны нулю.

3. Если мир — творение науки, знания и труда, а творение их бесконечно, то оно равно нулю.

4. Если религия познала Бога, познала нуль.

5. Если наука познала природу, познала нуль.

6. Если искусство познало гармонию, ритм, красоту, познало нуль.

7. Если кто-либо познал абсолют, познал нуль.

8. Нет бытия ни во мне, ни вне меня, ничто ничего изменить не может, так как нет того, что могло бы измениться, и нет того, что могло бы быть изменяемо»[751].

На выставке Малевич показал впервые свой «Черный квадрат»[752].

Автору данных строк пересказали слова Малевича по поводу этой картины.

«Я неделю не мог ни спать, ни есть, я хотел понять то, что я сделал, но я не мог этого сделать».

Знал ли Малевич, что в древнем китайском искусстве дракон драконов — символ абсолютного зла — обозначается черным квадратом?

Малевич говорил: «Человечество рвется в рай, в царство гармонии, но в раю заскучает и затоскует по хаосу, а уйдя из рая, будет тосковать по нему».

Мансуров по-своему предлагает кредо конструктивизма.

«1. Да здравствует утилитаризм (экономия).

2. Техника — наша Свобода — Свобода животных.

3. Долой паразита Техники — „архитектуру“.

4. Культура — чистота и легкость формы.

5. Красота (здоровье) — экономия и точность расчета.

6. Долой семью, религию, эстетику и философию»[753].

Конструктивизм влиятелен, проявляется во всех областях. Обнаружение конструкции — красота конструкции — суть его. Формалистическая школа литературоведения — это литературный конструктивизм.

Матюшин обращается к физиологии.

«Новые данные обнаружили влияние пространства, света, цвета и формы на мозговые центры через затылок. Ряд опытов и наблюдений, произведенных художниками „Зорведа“, ясно устанавливают чувствительность к пространству зрительных нервов, находящихся в затылочной части мозга. Этим самым неожиданно раскрывается для человека большая сила пространственных восприятий, а так как самый ценный дар для человека и художника — познание пространства, то отсюда новый шаг и ритм жизни».[754] <…>

На манифесты художников] обрушилась критика. Особенно резко выступали против Филонова. Характерно, что все писавшие отмечали высокую профессиональную сделанность картины художника, но выступали против его «декларации»[755]. <…>

Привожу высказывания Пунина, выступившего в защиту.

«Несомненно, Филонов большой художник и мастер. В мировом расцвете его биологической живописи бьется подлинная, но сумрачная жизнь времени, космический ее хаос, ее мировые противоречия»[756].

А на другом берегу Невы, на Исаакиевской площади, в доме № 8 (бывший дом Мятлева, Институт живописной культуры при Институте — Музей живописной культуры) — сосредоточение левых и левейших.

Забыт и закрыт этот музей.

Некогда в его залах висели картины новаторов. В главном зале стоял сверкающий стеклом макет башни Татлина. Там же находились проекты городов будущего, сделанные учеником Малевича — Суетиным[757]. Где они теперь?

В Институте проводились эксперименты по пространственному восприятию цвета. Опыты эти забыты, но могли бы быть интересными современному дизайну.

Матюшин проводил эксперименты парапсихологического порядка. В наглухо запертой аудитории ставился натюрморт. Предметы, из которых он был составлен, должны были угадываться телепатически и зарисовываться участниками эксперимента. Опыты носили название «Рисование затылком».

При всем возможном интерес[е] подобных проблем — эти эксперименты были ближе к парапсихологии, чем к живописи.

Везде искали нового. Много спорили о путях искусства — о путях жизни. Дискуссии в тогдашней неустановившейся атмосфере более походили на бурные митинги. Споры велись в университетских аудиториях, в первых Домах культуры, в Институте живописной культуры и в Академии художеств.

На этих диспутах часто выступал Филонов. Молодежь заполняла до отказа аудиторию в те дни, когда должен был говорить художник.

Все, кто помнит речи Филонова, единогласно утверждают сильное, почти гипнотическое влияние его на слушавших. Он говорил от души, убежденно. Во время выступлений его — все были уверены в его правоте. Обаяние пропадало, когда он кончал речь.

Все, кто помнят Филонова, все, кто видел Маяковского на трибуне, вспоминают о сходстве их выступлений. Они с первых слов овладевали вниманием аудитории.

Его современники

История школы Филонова имела свою долгую и трудную судьбу и периоды широкого влияния, известности, и тяжелые разлады и раздоры.

Взлетом ее славы, крупной вехой в ее жизни — была выставка в 1927 году в Доме печати[758].

Дом печати — тогдашний Дом писателя.

Необычайной и волнующей была эта выставка даже тогда, в эти бурные годы.

Ольга Федоровна Берггольц, вспоминая свою юность и далекую молодость века, пишет:

«Зал Дома печати на Фонтанке, формалистично настроенные художники <…> изукрасили такими картинами и скульптурами, что в зале было жутковато находиться… Но именно в этом зале мы слышали, как Владимир Маяковский также впервые читал свое „Хорошо“ и навсегда остался в памяти суровый, знобящий своей высотой взлет, который душа совершала в тот вечер, жутко и страстно внимая каждому слову поэта, настоящего властителя душ наших, настежь открытых миру»[759].

Статья была посвящена памяти поэта Корнилова Бориса[760], жизнь которого оборвалась в самом начале его творческого пути.

Маяковский читал в холодном Дворцовом зале[761], где на стенах и между колоннами горели тревожные отзвуки пожара. Стены дворца горели живописной публицистикой молодых филоновцев.

А за окном метался жестокий, непонятный и опасный мир.

Еще не объявлены войны.

<…> Вспоминает о прошлом женщина-художник, книжный иллюстратор, бывшая ученица Павла Николаевича Филонова[762].

И как все вспоминающие, она говорит о войне и блокаде.

Блокада.

Страшный рубеж памяти — его не перешагнешь, — говоря о былом.

Пришла похоронная с фронта.

Убит любимый.

Тоже художник, ученик Филонова.

Снаряд угодил в комнату, разворотил все. Изорвал в клочья все, что было создано за годы работы у Филонова.

Пришлось перебираться в чужую квартиру, уже замерзшую, уже оставленную, ломать на топливо чужую мебель.

Холод, замерз водопровод, нет воды. Голод. 150 граммов (хлеба. — Л.П.) пополам с целлюлозой. Очереди закутанных, полумертвых людей за блокадными граммами.

И все же, несмотря ни на что, держала художница ослабевшими, отмороженными пальцами карандаш, рисовала блокаду. Иллюстратор детских книг стала художником бедствия и мужества осажденных.

Суровая выучка Филонова.

Не опускать глаза перед бедой, не отводить глаз от беды. В эти рисунки, в эту графику вошла убедительность лично пережитого.

Не увиденное, а выстраданное самой, «перенесенное на горбу».

Писать маслом, грунтовать холст — не было сил. Замерзало все. Только карандаш и бумага. Но долго хранился, вопреки голоду, неприкосновенный запас художника — рыбий клей и мед, на которых приготовлялся грунт для холстов. Так учил Филонов, с самого начала, с приготовления грунта для холста. И бензин[763], на котором размешивались краски, долго не переливался в лампочку-коптилку, потому что электричества не было.

Сил хватало лишь на то, чтобы держать в руках карандаш.

А сейчас некому передать полузабытые секреты мастерства, старую суровую выучку.

Иные поколения кругом.

А за всем этим, за смертями и горем — была когда-то юность и молодые надежды.

Были сумбурные и озорные двадцатые годы.

Было участие ее в выставке [19]27-го года в Доме печати. Самое яркое воспоминание ее молодости, самая крупная веха в истории Школы.

Выставка в Доме печати не была обычной выставкой картин.

Хотели создать и создали ансамбль архитектуры и живописи. Экспозиция смотрелась как единое целое, хотя темы были самые разные. Работали несколько месяцев бесконечное число часов каждый день. Трудились безвозмездно, ни на какую оплату не рассчитывали. Часто засыпали тут же у своих работ в зале бывшего Дворца.

В тот далекий [19]27 год помещения плохо отапливались, и рассказчица помнит, как мерзла она, тогда молоденькая девушка, начинающая художница-энтузиастка, в холодном и пышном дворцовом зале.

Мастер всегда был со своей группой.

Советовал. Увлекал. Его целеустремленность, неутомимость передавались всем. Иногда он проходил своей кистью трудные места. То, чего касалась рука мастера, — не записывалось.

Выступали как одно целое. «Мастера аналитического искусства» (Школа Филонова). Ни одной подписи под картинами. Имена знали свои.

Не боялись выставлять картины самого страшного содержания. Касались кистью самых темных язв.

Всем вспоминался холст Вахрамеева «Чубаровщина»[764]. <…> Белое платье жертвы и черные силуэты преступников. Дамы в мехах, посещавшие выставку, холеные дамы НЭП’а, бледнели, закрывая лицо руками, видя эту жуткую картину.

Страшное Чубаровское дело. Расстреляли зачинщиков преступления.

Хулиганские шайки в ответ на приговор подожгли несколько заводов. Многие помнят зарево этих пожаров над городом.

Расстрелы поджигателей.

Судьба картины Вахрамеева неизвестна.

Из всего, что горело и кричало со стен Дворца печати, остались считанные единицы.

Рассказывающая нам художница показывает фото своих работ, бывших на выставке.

«Повешенный» — оригинал хранится в Русском музее. Несмотря на прошедшие годы, не потухли краски этой работы, лишь несколько поблекли под дыханием лет. Картина очень больших размеров занимала простенок между колоннами.

«Повешенный» глядит мертвыми глазами, вышедшими из орбит, в мертвый мир. Жертва белого террора.

И другая картина, названная «Китайская революция». Та революция — двадцатых годов.

Сама картина погибла в блокаду, разорванная на клочья немецким снарядом. Сохранилась лишь фотография. Лики боли и гнева навсегда застыли на старой фотографии.

Далекий [19]27-й год. Юная художница долго колебалась, долго не решалась взяться за такую тему. Ее поддержал Филонов. «Не отворачивайтесь от событий. Вносите жизнь в свои полотна», — сказал он ей. «Вы прекрасно владеете аналитическим методом, анализируйте то, что знаете».

Забывается много. Уходят в небытие мотивы создания картины времен Китайской революции «Шанхайский расстрел».

Расстрел из орудий жилых кварталов.<…>

Лики боли и гнева на картине. Сложные противоречия Китая тех лет. Трагедия гражданской войны. <…>

Кровавый отклик событий на мрачных ликах картины.

Все работы, бывшие на выставке в Доме печати, сначала хранились в запасниках Русского музея, перед самой войной были разобраны участниками выставки и почти все погибли в блокаду.

Как погибли и сами художники.

Экспозиция [19]27-го была одной из первых, если не первой попыткой перенести живописную публицистику на стены здания.

Нужно сказать, что опыт Филонова поднят и подхвачен не был. Волна левого искусства отступила во всем мире.

Лишь годы спустя, в далекой Мексике, художники, разбуженные Мексиканской революцией, ничего не зная о Филонове, самостоятельно повторили его.

В своих фресках, нанесенных на стены общественных зданий, соединили они героический эпос древних преданий с романтикой революционного порыва. Они славили древние традиции своего народа в формах экспрессионизма двадцатого века.

Рибейра[765], Ороско[766], Сикейрос[767] — такие далекие от сурового Филонова и такие чем-то неуловимо ему близкие, рассказали со стен правительственных зданий страшную и славную историю своей страны.

Выставка в Доме печати потом была перенесена в Московско-Нарвский Дом культуры. Она вызвала широкую полемику в печати. Против Филонова выступил писатель Лидин. Многие выступили защитниками Филонова.

В журнале «Красная панорама» за 1929 год, № 24, статья Наркома просвещения Анатолия Луначарского «Изобразительное искусство на службу народа»[768].

Статья Наркома иллюстрирована одной из работ Филонова. Портрет Глебова-Путиловского. Портрет сделан в развитом стиле Филонова двадцатых годов.

Портрет во многом провидческий. Атмосфера неизвестности передана тревожными зигзагами, пересекающими изображение и фон. Глебов-Путиловский, старый партиец, профессиональный революционер, стал жертвой репрессий 1937 года[769].

Цитирую строки Луначарского:

«Новое, более или менее западническое, более или менее — новаторское и урбанистическое направление может найти себе применение. Такого рода подход можно только приветствовать»[770].

Сразу же после статьи следует очерк Воинова — «Ленинградские художники». Воинов очень положительно отзывается о школе Филонова[771]. <…>

Другой крупной вехой в истории Школы Филонова было создание декораций и костюмов к «Ревизору» — экспериментальному спектаклю [19]28 года[772]. Филоновцы выступили как декораторы. Это был по-настоящему интересный и сильно нашумевший спектакль. Он упоминается как в истории театра, так и в истории Школы Филонова. Режиссер Терентьев истолковал комедию Гоголя как театральный гротеск.

Это называлось новым прочтением классики. Приемы театра Мейерхольда были доведены до крайнего преувеличения, предвосхищавшего театр абсурда.

Играли подтекст.

Режиссер находился под явным влиянием известной в ту пору книги фрейдиста и литературоведа Ивана Дмитриевича Ермакова «Психопатология творчества Гоголя»[773]. К этому времени должна была выйти книга Ермакова — «Органичность и выразительность картины». Неизвестно, сохранилась ли ее рукопись? Именно в это время издававшиеся Ермаковым переводы Фрейда были прекращены изданием. Молодые филоновцы декорировали спектакль в духе крайней фантасмагории.

Люди — марионетки с ног до головы, увешанные атрибутами своей социальной роли. Знаки власти и силы уже безвластны и бессильны.

Обобщенный образ обветшалой и обреченной эпохи. Театральный гротеск слился с причудливостью декораций.

Из этой группы, которая работала над картинами, — филоновец Ландсберг[774] всерьез увлекся театром. Для него работа над «Ревизором» была первым шагом в будущей деятельности театрального художника.

У вдовы Ландсберга хранятся эскизы костюмов к «Ревизору». Видимо, нет никого из той группы декораторов. Автор данных строк не сумел никого найти.

Все эти годы Филонову близки многие молодые литераторы.

Литературная группировка «Обэриуты»[775] почитала Филонова одним из тех, кто проложил им путь. Сильная личность Филонова оказывала непреодолимое влияние на всех, кто встречался ему на жизненном пути.

Многие считают, что образ художника в романе Каверина «Василеостровские вечера» — это литературный портрет Филонова[776].

Можно проследить влияние аналитического метода на творчество Константина Вагинова, особенно на стихотворном сборнике «Опыт соединения слов посредством ритма» и на первом сборнике молодого Заболоцкого «Столбцы».

Заболоцкий сохранил уважение к Филонову до самой своей смерти.

Под влиянием художника — молодой Заболоцкий увидел второй план абсурдности трагедийного бытия. Все исследователи творчества Заболоцкого отмечают это влияние[777].

<…> Филонов никогда не продавал своих картин, тем более не продавал их за границу. Он считал, что они принадлежат Родине. На все предложения показать их на Западе — он отвечал отказом.

Художник очень много времени отдает людям, двери его школы открыты для всякого желающего. Он бесконечно много работает как художник. Он создает большое количество картин. Автор данных строк может остановиться лишь на немногих, запомнившихся, запавших в память.

«Портрет народоволки Серебряковой».

Суровый пафос первых лет революции отразился в одном из лучших портретов Филонова, сделанном в манере старых мастеров, — портрете Серебряковой. Картина погибла в блокаду, сохранилось лишь фото.

Серебрякова — политкаторжанка и политэмигрантка — член революционной группировки 1905 года, принявшей на себя старое имя Народной воли, овеянное славой и залитое жертвенной кровью.

Образ идеализирован. Человек идеи — русский интеллигент. Сосредоточен взгляд, сомкнуты губы и твердость в сплетенных руках. Выразительные руки — типичные руки картин Филонова. Такие русские женщины веками шли в Сибирь за раскол и на каторгу за идеи народовольцев.

Серебрякова, после долгой эмиграции в Англии, возвратилась на Родину — в первый год Революции. Она стала женой и преданным другом художника. Она разделила с ним трудную жизнь и блокадную смерть.

Ее портрет — это менее всего портрет жены художника. В образе любимого художник сумел увидеть идеи и жертвы.

Автору данных строк рассказывали, что был написан сначала портрет жены — бытовой портрет.

Художник остался им недоволен.

Уничтожил его и написал тот монументальный образ революционерки — человека идеи, который мы знаем.

Или могли бы знать, если бы оригинал не погиб в блокаду. С этим портретом сопоставим другой — это тоже образ любимого человека — образ сестры художника.

Евдокия Николаевна Глебова.

Строго реалистическая манера, напоминающая старых немецких мастеров. Время создания картины — 1915 год.

Это тоже ясный, сильный человек, но сильный по-другому.

Светская дама, непринужденная и самоуверенная.

Холеные руки, спокойные руки.

А через годы и годы, в блокадную зиму в той промерзшей комнате, где погиб художник, эти руки паковали картины, заворачивали рукописи мастера, а потом тянули санки через весь город.

Сестра художника сдала в Русский музей его наследие, перевезя его на детских санках под обстрелом, когда каждый неверный шаг грозил гибелью.

Русская женщина, знавшая, что любой ценой, любого страдания, любого риска — нужно спасти для России живописца ее трагедии.

Но это было через годы и годы, а на портрете 15-го года спокойная светская дама на фоне странных цветов.

Совсем иная графика Филонова. Из многочисленных графических работ — наиболее известен «Кабачок»[778] — [19]24 года.

Богема.

Ненавистная и до боли понятная.

Остановилось время в этом кабачке безнадежности.

Все вместе и каждый одинок.

Разговоры ни о чем, разговоры богемы.

Никуда и никогда не уйдут они от этих столиков.

Одинок человек, одинок среди людей, одинок наедине с собой. Они вспоминают.

Они вспоминают свое будущее, которое уже прошло.

Они надеются на прошлое, которое не наступит никогда.

У Мунка есть графика, аналогичная по сюжету и настроению, «Копенгаген — Богема».

У Филонова — с большим надрывом, пожалуй.

В пьесе Беккета — «В ожидании Годо» — тоже настроение бесплодного ожидания.

Люди ждут свое прошлое.

Эпиграфом к этой графической работе может служить афоризм Серена Кьеркегора, ставшего известным в России в самом начале века: «Говорят, время идет, нет, время стоит — и я вместе с ним».

Наступают тридцатые годы. Художник пишет тревогу.

«Звери»[779].

Сфинксы ХХ-го века, вставшие над пустынным городом.

Порождение города. Смертельно опасные, ненавидящие, ненавидимые и бессильные.

Нечеловеческая и такая человеческая мука в глазах у зверя.

Можно броситься, прикрыв глаза, вонзить клыки, убить. Что изменится в этом городе, в этом мире?

Ничего не изменится. Кругом город, равнодушный ко всему. Застывший в своем безразличии.

Кристаллический, кубистический город вокруг.

«Львы»[780].

Торжествуют звери над поверженными людьми.

Львы, мудрые мудростью хищников. Подстерегают они любое движение поверженных людей, готовые раздавить их сильной когтистой лапой. Энергичные, умные звери.

«Каторжник»[781].

«Каторжник в колпаке шута».

Одна из многочисленных графических работ тех лет. Невесело шутить с ненавистью и смертью.

Те, кому не до шуток, шутят со смертью. Шуты Шекспира несут ту же муку, что и короли.

Не шутку, а страх и ненависть бросает в лицо сильных. Шут-каторжник. Шут Филонова.

Против волны

К концу 20-х годов — все резче и резче расходятся пути Школы Филонова с путями Академии художеств. Это самое тяжелое время для Академии. Была потеряна высокая формальная подготовка, как бы то ни было дававшаяся старой Академией художеств.

Среди студентов назревало глухое недовольство. Оно вылилось в знаменитый «бунт 23-х»[782]. Группа 23-х учащихся в Академии подала заявление об уходе из нее. В этом заявлении были резкие нападки на ректора Академии — Эссена, которого обвинили в подавлении нового искусства.

Для обсуждения этого заявления был создан Совет Академии, присутствовали все педагоги и все студенты. Был приглашен Нарком Луначарский, но за занятостью присутствовать не мог. Обсуждение вылилось в митинг[783].

Эссен покинул пост ректора. К сожалению, заменивший его Маслов проявил себя только тем, что дал уничтожить некоторые картины Рериха и слепки античных статуй из Музея скульптуры при Академии[784].

Один из группы 23-х — Кушаков — стал впоследствии одним из руководителей ЛОСХа. Некоторые из этой группы вошли в группу Филонова, присоединились к Кибрику, который еще раньше ушел из Академии и перешел к Филонову[785].

Время уходит на иные пути.

Уже Филонову и его школе нужно идти против волны.

И тем знаменательнее, что в 1929 году в Русском музее организуется персональная выставка. Его работами был занят весь нижний этаж, выходящий на Инженерную улицу. Показано все, что им сделано за долгие годы, — сотни работ.

Кто скажет теперь — почему только к этому году решил художник показать свои работы? Быть может человек, привыкший всю жизнь идти против волны, был увлечен самой трудностью задачи? Или же темы его работ нашли свое выражение в законченных циклах. Авторитет Филонова был настолько высок, и личное его влияние было настолько сильно, что Русский музей отдал свои залы под его полотна.

Но время было иным. Левое искусство везде, во всем Мире.

Для широкого зрителя выставка открыта не была, допускали только художников, самый ограниченный круг людей.

Вопрос о том, показать или не показать картины Филонова народу, обсуждался на специальном Совещании в Русском музее.

В интересных мемуарах Глебовой (однофамилицы сестры художника) есть описание этой дискуссии.

Вопрос был прекращен.

Кто может осуждать прошлое?

Время вновь становилось предвоенным — страна начинала жить нормами военной дисциплины.

Художник тревог мог вызвать тревогу.

Выставка открыта не была.

Конным взводом мчатся годы. Бьет тревогу медь. Глушит медь оркестров, тяжелый, все время нарастающий гул танковых моторов на дорогах Европы.

Еще не объявлены войны.

Смерть Маяковского — неразгаданная смерть. Умирает Малевич. Остается в нашей памяти супрематистом — философом абстрактной живописи.

Уходят почти все те, с которыми Филонов начинал свой путь.

Уже одиночество.

Ученики — не друзья.

Филонов не сдается. Человек, переживший окопы первой мировой войны, митинги революции, долгую борьбу за свою линию в искусстве — верен своей линии.

Именно теперь в 1930 году он пишет самое свое жизнеутверждающее произведение.

«Крестьянин»[786].

Старый человек, с холодными голубыми глазами под холодным северным небом России.

Под этим холодным небом, по этим синим рекам приплыли в Северный Край его предки — они корчевали леса, копали землю и уходили в нее поколение за поколением.

Крестьянин, привыкший к беде, знающий, что он неотделим от земли, что если его не будет — не будет земли, не будет синих рек, не будет холодного неба над Россией. <…>

У Бальзака блестящий рассказ «Неведомый шедевр».

Если искать литературные параллели образу Филонова, то ближе этой нет. Героя «Неведомого шедевра», героя «Поисков абсолюта» роднят с Мастером неуклонность преследования цели.

Люди, взявшие на себя необычные задачи и павшие под неимоверной тяжестью.

Но в отличие от смерти героя «Неведомого шедевра» — смерть Филонова победна, он пал, защищая город.

Может быть, в памяти автора этих строк образ литературного героя неосознанно слился с образом человека, которого он знал лично. Филонов, каким его помнят люди моего поколения, был замкнут, сдержан.

Он тяжело пережил [19]37-й год — потерю близких[787].

Мне трудно представить художника молодым. Видимо, надменным он был с молодости, но те, кто помнят первые годы школы, — вспоминают его шутки, его остроумие, его общительность.

Есть еще один литературный пример, на который я хочу сослаться.

«Врата ада» Акутагава Рюноскэ.

Кто взглянул в глаза Рока, навсегда отброшен в неизбежность страдания, неизбежность борьбы, сознание неотвратимости смерти. Законы личной трагедии, постигаемые в символах мирового Рока.

В 1933 году вышла из печати книга Иоффе — «Синтетическая история искусств»[788].

Иоффе сравнивает живопись Филонова с музыкой композитора-экспрессиониста Шёнберга и поздней прозой Леонида Андреева[789]. Творчество Леонида Андреева пронизано нотами экспрессионистской взволнованности. Этим сопоставление глубоко оправдано. Андреев метался в душном предгрозовии довоенной России. Осознавал обреченность всего того, что было ему ненавистно, и всего, что было им любимо. Исхода не было. Все падало, упиваясь своим падением.

Мало кто знает, что Леонид Андреев стены своей загородной дачи превратил в галерею черно-белых фресок, перерисовывая на них графику Гойи. Он усиливал мистическое звучание этих офортов.

Графические работы Гойи — самое глубокое произведение романтизма.

Романтизм XIX века прошел мимо великого романтика. Судьбы сходны.

Творчества Леонида Андреева и творчество Филонова близки сознанием катастрофичности жизни.

Нам, ищущим все, что не унесено временем, не ушло с ушедшими, — дорого каждое свидетельство.

Мы подходим к старинному многоэтажному дому. Двери открывает хрупкая, совсем седая женщина[790]. Комната заставлена скульптурой. — Терракота… Тонированные копии Донателло. Бронзовые статуэтки на столе помнят начало века.

Старые фотографии — на них дамы в пышных платьях с турнюрами, военные, затянутые в мундиры с эполетами. Память о совсем давнем. В углу несколько гипсов и неоконченная резьба по дереву.

«Это работа покойного супруга — и моей дочери, — говорит нам пожилая дама. — Мой покойный супруг тоже был учеником Павла Николаевича».

На стенах — картины.

Большой холст — «Псковщина»[791].

Эта картина была написана когда-то, давно, ею, двадцатилетней, юной, под руководством старого Мастера.

Любезная хозяйка рассказывает нам, как, сразу же по окончании Академии художеств, переступила она порог мастерской Филонова.

Далекие двадцатые годы. Ее далекая молодость.

Ее посещают молодые искусствоведы.

И молодые писатели.

И старые писатели, умудренные годами и славой.

Они приходят и приходят потому, что когда-то рядом с мольбертом двадцатилетней художницы стоял вдумчивый, внимательный Мастер.

В ней, юной, неопытной пробудил он чувство истории.

«Псковщина».

Нелегкая и трудная истории России.

Женщины России. Русские женщины выдюжили, вынесли все, что посылала им судьба за тысячелетнюю историю, и вынесут, выдюжат все.

Самые любимые картины — те, что созданы под руководством Филонова.

Потом было многое. И работа художника-оформителя[792]. Поиски заработка. Как и всеми, пережита блокада. Но навсегда осталась в памяти как лучшее воспоминание юности — школа Филонова.

Память о ней — это память о творчестве и юношеских поисках истины.

Хранятся картины.

Хранятся каталоги выставок.

Жизнь разбросала филоновцев, они растеряли друг друга. Люди разных поколений школы часто не знают друг друга.

Мы задаем вопрос пожилой даме.

«Скажите, у вас есть работы самого Павла Николаевича?»

«У меня сохранился его рисунок — Анатомический разрез головы. Стрелки указывают отделы головного мозга. Показано строение черепа.

Я уже не помню теперь, что Павел Николаевич объяснял нам по этому рисунку.

Больше нет ничего.

Ни у меня, ни у кого-либо не повернулся бы язык попросить на память какую-либо его работу».

«Вы, наверное, знаете, что Филонов никому, а тем более за границу — работ своих не продавал, он считал, что его труд — единое целое. На все подобные предложения — он неизменно отвечал: „Я советский художник, я русский, мои картины принадлежат Родине“».

Мы спрашиваем:

«Многие учились у Филонова десятилетиями. Многие всю жизнь были филоновцами. Вы как-нибудь пытались отблагодарить его за долголетнюю помощь?»

«Что вы, что вы?! — возмущенно отвечает пожилая дама. — Никогда, ни у кого не взял бы он ни копейки. Филонов считал, что искусство дело святое. Зато он требовал работы, работы требовал». Седая хозяйка своим тоном подчеркивает непреложность требования.

«Несколько часов в день, но с полной самоотдачей».

Иногда по ходу беседы или объяснений Павел Николаевич задавал учащимся вопрос: «Что такое пластика? Что такое графика?»

Ответить бывало трудно.

Еще находился ответ на вопрос о графике «Это лаконизм в средствах выражения». Но определить понятие пластики, насколько я помню, не сумел никто. Я тоже не помню кто, но кто-то стал делать движения руками, желая хоть этим показать, что он понимал под пластикой.

Павел Николаевич шутливо сказал: «Он еще не дорос до определения».

Свои графические работы Филонов никогда не называл графикой. Он говорил: «Я пишу инком» (ink — тушь по-английски). Видимо, он рассматривал и эти свои работы как живопись, но живопись одним цветом — черным.

Мы задаем вопрос: «Какие языки знал Филонов?»

«Я затрудняюсь вам ответить; что он хорошо знал английский — я знаю. Когда к нему приходили иностранные делегации — он отказывался от переводчика.

Мне в свое время рассказывали, что он зарабатывал переводами с английского, зарабатывал скудно.

Его супруга — Серебрякова — перевела несколько книг — английской социалистки, последователя Фабиановского движения[793], Беатрисы Вебб[794]. Какие еще, мне неизвестно. Он бывал во Франции, в Италии. Когда мы приносили свои работы на просмотр, он подчас ссылался на литературные источники, на книги, нам неизвестные. Филонов знал литературу, знал философию, знал философов, он иногда цитировал их на занятиях. Мне помнится, что когда я заходила к нему на квартиру, у него стояла подставка для книг на письменном столе.

Тогда у него была мастерская, уже потом он принимал людей у себя на дому.

Однажды ко мне и моему супругу, скульптору Суворову, Павел Николаевич привел иностранную гостью — дочь промышленника, ведшего в Советском Союзе деловые переговоры.

Через свою дочь он предложил Филонову продать его картины Америке с оплатой золотом.

Павел Николаевич наотрез отказался, желая сохранить свою живопись как единое целое, как циклы, углубляющие первоначальные замыслы. Он хотел оставить свои картины в России.

Мой супруг и я приняли гостью на кухне, служившей и мастерской. Иностранка очень тому удивилась. Но Павел Николаевич не счел нужным перевести нам ее слова».

«Нас, молодых, — говорит нам совсем седая дама, — удивляла эрудиция Павла Николаевича, его умение излагать тему, не отступая от нее. Однажды мы в шутку предложили ему произвести эксперимент. Мы решили положить на стол перед художником случайно выбранную вещь и просили его, чтобы он в течение продолжительного времени — уже не помню, какого — говорил о ней, не уходя в сторону от темы. Павел Николаевич согласился и действительно он говорил обусловленное время. Он говорил об истории ее создания, ее значении в жизни человека.

При разборе приносимых работ он иногда полусерьезно, полушутливо ссылался на „Мир как воля и представление“ Шопенгауэра.

Один из наших — Миша Макаров[795] — спросил Филонова: „Что читать?“ Я отчетливо помню, как Павел Николаевич посоветовал книгу Чарльза Дарвина „Путешествие на корабле Бигль“».

«Вы лучше обратитесь к самому Макарову, — он пришел к Филонову еще раньше, чем я, и был ближе ему. Он мог бы вам многое рассказать».

Мы молчим — молчание тягостно, все немолоды.

«Михаил Константинович Макаров недавно умер, умер скоропостижно».

«Я не знала этого. Я теперь почти ни с кем не встречаюсь. Мы были очень дружны, а теперь растеряли друг друга».

«Мы с Михаилом Константиновичем работали над иллюстрациями Калевалы. Миша делал обложку. Я тоже была в этой группе. Я помню, как Миша, Михаил Константинович, жаловался мне на свою измотанность и жестокость требований Филонова.

„Этот кусок лучше, а этот хуже“, — говорил Павел Николаевич на просмотре. Миша переделывал. „А теперь этот кусок лучше, а этот хуже“. Макаров опять переделывал.

Хотел передать ощущение древних рун.

Вымотался, но сделал».

«Мы знаем, что один из рисунков в тексте ваш, покажите, пожалуйста».

Седая хозяйка раскрывает «Калевалу» — «вот он», — говорит она.

«Только печать не передала напряжения оригинала. А передать напряженность очень важно. Нужна полная самоотдача при любом прикосновении к бумаге. Это нами называлось „единицей действия“».

Я спросила у Филонова во время работы над «Калевалой»:

«Должна быть единица действия — точкой?»

«Кто это вам сказал? — ответил Павел Николаевич с удивлением. — Она может быть любых размеров».

Нами задается вопрос рассказчице.

— Это имеет отношение к технике пуантелизма?

— Нет, нет! Я приведу вам положение нашей школы.

«Каждый мазок или прикосновение к картине — есть точная фиксация в материале или через материал внутреннего психологического процесса, происходящего в художнике, а вся вещь целиком — есть фиксация интеллекта того, кто ее сделал».

Это слова самого Филонова.

Редакция назвала мою работу «Калерво»[796] — «Батрак»[797].

«Это не совсем так. Мы изображали не отдельные эпизоды, а полузабытую подоснову. Вы видите, что пространство просвечивается сквозь пространство, а время переливается сквозь время. Мы называли это, — концентрированное время и пространство.

Человек один с природой, оскорбленный, он зовет к мести всю природу, он зовет и зверей и хищных птиц. Его месть справедлива, но, отмстив за оскорбление, он становится сам оскорбителем[798]. Свое страдание не изжить страданием других. Вы видите оскаленные морды хищных рыб.

Вам лучше расскажет об этом Вахрамеев. Его работа продолжает мою. Вы видите, как прекрасна в своем страдании гибнущая женщина. Она уходит к Лейле — богине смерти»[799].

Мы молчим. Мы не хотим напоминать о том, что Вахрамеева тоже нет.

«Меня часто спрашивают молодые искусствоведы — кто делал какую иллюстрацию? Это не нужно. Мы выступали как одно целое. Как школа Филонова. Так у нас было принято. Молчаливо признавалось всеми».

Мы встаем, прощаемся. И как звук давнего, звучит прощальным приветом — такое забытое и такое дорогое когда-то. «Желаю творческих успехов» — «Желаю творческих успехов».

«Калевала» вышла из печати в 1933 году, в издательстве «Академия», специализировавшемся на публикации древних памятников литературы. Она стала библиографической редкостью.

Майский, тогдашний посол СССР в Финляндии, пишет в предисловии. «Калевала, вне всякого сомнения, является редчайшим произведением финской литературы, смело могущим претендовать на мировое значение».

Редакция «Академии» в примечании указывает: «Работа по оформлению книги коллектива мастеров Аналитического искусства (Школа Филонова) под редакцией Павла Николаевича Филонова».

Известно, что издательство сначала предложило иллюстрирование самому Филонову. Мастер, как всегда, выдвигал на первый план Школу.

Он поступил глубоко правильно. Иллюстрация «Калевалы» — памятник Школе.

Молодые филоновцы создали редкое по единству стиля и пониманию самого духа древних сказаний оформление. Их фантастика слилась с эпической фантастикой Калевалы. Они увидели мир древних глазами самих древних. Увидели тайную и полузабытую подоснову сказаний.

Мелодия смерти и боль страдания пронизывает эту необычную графику. Все герои и все жертвы. Милосердна лишь богиня смерти.

«Умирай, так умирай уж,

Погибай — так поскорее,

Под землей тебе найдется

Место славное Калелы.

Там сильнейшее — в покое,

Там могучее — в дремоте»[800].

Нет милосердия — есть песни. Человек перед тайной[801].

Это было последнее выступление филоновцев как коллектива, как группы, как школы Филонова.

Его последние годы

«Века сон тревожный и трудный…»

И. Г. Эренбург

Потом наступило молчание.

Имя Филонова никогда более не упоминалось в печати. Работы его учеников не принимали ни на одну выставку. Пути к заказной, оплачиваемой работе были закрыты.

Филонов не сдался.

Он не изменил ни своим принципам, ни своему искусству. Он остался верен своей школе, его окружали в это время лишь ученики, лично ему преданные.

Нужно сказать, что в эти последние годы школы, годы перед войной, среди учеников Филонова прослеживаются три основные группы. На занятиях никакой разницы не было. Все были филоновцами. Никого никогда не выделял. Но люди были разные — с различной подготовкой и разными интересами. Основу составляли старые ученики, когда-то кончившие Академию, но десятилетиями остававшиеся у Филонова. Это было ядро школы. К ним примыкало несколько студентов-живописцев из Академии художеств. Этим было нелегко. В Академии художеств косо смотрели на такое двойное обучение. Были художники прикладники, оформители, художники по материи. Совершенствуясь в своем мастерстве, основную цель видели в том, чтобы проявить себя творчески. В большинстве к Филонову ходили люди, уже имеющие живописную подготовку.

По принципиальным соображениям художник никогда никому не отказывал. И в самое последнее время, перед самой войной было много студентов с искусствоведческого факультета.

Их привлекала идейная сторона борьбы художественных течений и сама личность мастера, окруженного славой отверженности. Они тоже учились живописи, и учились упорно.

Искусствоведы были довольно дружной и многочисленной группой, объединявшейся вокруг литературно-художественного кружка, собиравшегося на дому у молодой девушки Вероники, также ученицы школы.

Всех учеников Филонова, которых я знал лично, я знал по ее кружку.

Война, блокада, годы унесли почти всех, даже филоновцев моего поколения — последних лет школы, — почти никого нет. Немногие из оставшихся создали себе имена в областях, далеких от живописи и искусствознания, — историки и литературоведы. Но все остались филоновцами.

В области своих новых исканий они принесли то, что давала школа Филонова, долголетнее общение с мастером, — стремление дойти до сути, вдумчивый анализ своего творчества.

Мы помним эти тревожные, предвоенные годы.

Редко, два или три раза в году Павел Николаевич делал просмотры созданного им. Он доставал большие папки и бережно вынимал из папиросной бумаги свои работы. Молча, медленно он показывал нам одну за другой. Мы молчали, не спрашивая ни о чем. Павел Николаевич никогда ничего не говорил о темах своих картин. Все вопросы отклонялись учтиво, но сухо. Может быть, давно, в годы расцвета школы, в двадцатые годы — было иначе, но показы, на которых присутствовали люди моего поколения, проходили молча.

Уже предчувствовался сорок первый год.

Когда-то эти просмотры славились. Профессор-искусствовед Пунин приводил к Филонову своих студентов из Академии художеств. Еще и сейчас, среди старых работников Эрмитажа, можно найти людей, помнивших эти встречи[802].

Но в мое время картины видели только его ученики, только свои.

Все ли сохранилось в блокаду от этих папок?

Не знаю.

Просмотр продолжался целый вечер. Приходили все. Занятий в эти вечера не было. И только в эти редкие вечера сидел Павел Николаевич у своего стола. Казалось, [19]19-й год грезил в этой комнате-музее о своем высоком несбывшемся. И прекрасный город за окнами помнил о безлюдье двадцатого года и готов был к испытаниям тяжелейшим.

Перед нами, молчавшими, проходила симфония красок, где темы переплетались, пропадали и вновь возникали из неведомых глубин.

Композиции задумывались как циклы и часто имели общее название.

Каждая картина, ювелирно сделанная, казалась маленькой драгоценностью. Многие из них писались годы и годы. Они переписывались слой за слоем, пока шифр бытия, загадочного и опасного, не находил представимого своего образа. Гималаи труда требовались для создания любой акварели.

Мы расходились, взволнованные.

Белой ночью я провожал Веронику[803] до дверей ее дома на Кировском.

Однажды она пригласила меня к себе на литературный вечер. У Веро́ники, или Верони́ки, как мы ее называли, собирался небольшой, но тесный кружок. Обсуждали новинки литературы, входивших в моду Хемингуэя, Дос Пассоса[804], читали «Столбцы» Заболоцкого[805], только что становившегося известным, а теперь покойного.

Я впервые услышал Марину Цветаеву, Анненского. Звучали полузабытые строки полузабытых поэтов эпохи символизма.

Вероника, юная насмешница, оживляла наши беседы своими шутками.

У нее был злой язычок, и ее насмешки ранили больно.

Она часто читала стихи.

Чужие, свои.

Я помню светло-лиловое платье, золотистые кудри. Молодой взволнованный голос:

«И в неведомой этой отчизне

Я понять ничего не могу.

Только призраки молят о жизни,

Только розы цветут на снегу».

Я полюбил эти вечера, первые литературные вечера в моей жизни. Было интересно в этом кружке начинающих живописцев, молодых поэтов. Мы часто собирались, мы дружили.

Тем ужасней было известие — нашей подруге разбило ноги. Выходя из трамвая, она поскользнулась, попала ногами под колеса. Истекающую кровью девушку едва успели довезти до больницы, обе ноги были ампутированы до бедер. Потянулись долгие месяцы страданий и безнадежности. Все думали, что Вероника обречена. Единственный, кто посещал ее в больнице, был ученик Филонова Вадим[806]. Я не буду называть его фамилию, она известна. Сейчас он видный московский литературный критик. Мы почти ничего не знали о ней. [Гордая девушка не хотела, чтобы ее видели больной и страдающей][807]. Прошло более года. Для нас он был наполнен упорным трудом. Неожиданно, быть может, для меня неожиданно, на пороге мастерской появилась Вероника, опирающаяся на руку Вадима[808].

— Здравствуйте, Павел Николаевич, — Вероника сделала вид, что ничего не было, что прошла лишь неделя с последней встречи.

— Здравствуйте, Вероника. — Голос Филонова чуть дрогнул, но он тотчас же овладел волнением. — Садитесь.

Он указал ей на кресло своей супруги, единственное в комнате, в которое никто никогда не садился. Оставив руку спутника, девушка сделала несколько неловких шагов. Она подала принесенную с собой графическую работу.

Павел Николаевич взял лист в свои спокойные, сильные руки и долго внимательно его рассматривал.

Потом так же спокойно показал нам.

На угольно-черном фоне белые скелеты лошадей кусали друг друга, переплетясь в отчаянной схватке.

— Вероника, — обратился Филонов к девушке, — вы мужественный человек. Поверьте в себя.

Вероника поверила в себя, она много работала как график. Я не знаю, стала ли она профессиональным художником или журналистом, я знаю, она была всю жизнь мужественным человеком. Кружок Вероники распался, после войны я ни разу не видел ее, не знаю, жива ли она.

Иногда я встречал ее в Эрмитаже в зале Рембрандта, она копировала «Падение Амана».

Ее неизменно сопровождал Вадим, носивший за ней ящик с красками и мольбертом.

Верность любимого спасла Веронику. Ее спутник остался ее спутником на всю жизнь.

Я не знаю, жива ли Вероника? И если когда-нибудь эти строки дойдут до нее, пусть они будут данью уважения примеру жизненной стойкости, который дала эта девушка всем нам.

О чем бы мы не спрашивали загадочное и опасное бытие, мы неизменно и для себя неосознанно задаем вопрос самый глубинный, горький и безответный.

Вопрос, глухим подтекстом звучащий во всех иных.

В чем она, тайна трагедии?

Страдание — хаос, несчастье — хаос, и нет законов беды.

Но если есть алгоритм горя и боли, если есть скрытый механизм конфликта с самим собой — то где он?

Какое сцепление судьбы и беды, неверность этих сцеплений делает драму необратимой?

Когда трагедия подлинно трагедия, она непознаваема. Хаос мира отражается темными шифрами в сумрачных зеркалах тревоги.

Тот далекий темный год, год смертей и утрат, памятен мне еще одной тайной драмой, которую я не силах ни забыть, ни изжить.

Молодой поэт и живописец Эдик познакомил меня со своим другом Юрием Филипповым.

Юрий мертв.

В тот давний год он ушел из жизни нежданно и ненужно. А Эдик? Сейчас этот Эдик — седой заслуженный профессор, историк Польши.

Встречаемся — к нам приходит минувшее, злое, неразгаданное.

Юрий Филиппов был самым молодым и самым сильным из всех нас. Юноша, почти мальчик пережил тяжелую утрату. 37-й год ударил по его семье так же, как по семьям многих и многих. Он многое обещал, этот мятущийся юноша. Юрий не мог найти себя ни в чем.

Он часто менял учебные заведения. Поступал и бросал. Переходил от одного художника к другому. Он хотел уйти от себя и не мог.

Сейчас понятно, но это сейчас понятно, что за метаниями, за резкостью суждений стояло желание заслониться от пережитого.

Юра много, но лихорадочно читал. За начитанность, за резкость суждений его иногда в шутку называли Гегелем. У него была большая библиотека, доставшаяся ему от отца. Он охотно давал нам свои книги.

Я помню старинные издания «Государя» Макиавелли и томики любимого Юрием Шопенгауэра. Как и все мы тогдашние, юноша страстно увлекался психоанализом. В термины психоанализа каждый вносит свое.

Юрий Филиппов был во многом чужим и в школе Филонова, где требовался долголетний упорный труд.

Он был слишком нервен, резок и хотел от себя очень многого.

Еще до нашего знакомства, до своего прихода в аналитическую школу Юра написал картину «Люди, несущие солнце».

Обугленными, сожженными руками люди несут солнце.

Я почти подружился с Юрием, на пятницы мы иногда приходили вместе.

Я узнал его мать. Я узнал его маленького братишку. В блокаду они погибли. И ничего не осталось от созданного Юрием — ни стихов, ни картин.

Все это время, пока мы дружили, Юрий Филиппов работал над своим «Автопортретом», своим рассказом о самом себе.

Он искал себя.

Что бы мы ни искали — мы ищем себя.

«Автопортрет» был одним из первых заданий школы, дававшихся всем начинающим. Начинали с того, чем обычно кончают.

Но Юра делал автопортрет по-своему, как делал по-своему все в своей жизни. Подражая невольно, как и мы все, образному видению руководителя, юноша в заимствованные образы вносил свое. Свою память о пережитом, свою боль и гнев.

Остро заточенным карандашом прямо по холсту он начал чертить геометрические фигуры, руки с узловатыми, плотно сжатыми пальцами, мрачные удлиненные лица.

Образы надстраивались один над другим, перекрывали друг друга. Лица и руки под карандашом художника стали покрываться сетью перекрывающихся, переплетенных линий, как бы сетью обнаженных нервов. Эти линии покрывали всю картину сплошь. Образы исчезали под их причудливыми расслоениями и возникали вновь еще фантасмагоричнее и мрачнее.

Юноша расчленял, рассекал каждый образ на первоначальные представления, образующие его протообразы. В каждом образе искал его подоснову.

Расчленял самое глубинное.

И из этих форм составлял образы вновь и вновь.

Так слой за слоем, запись за записью.

Каждая форма несла свою драму, свою завязку, кульминацию и завершение.

Сдирал ложь.

Он обнажал векторы тайного страдания, линии ассоциативных взаимосвязей, вокруг которых группируются образные системы.

…Картина потемнела под карандашными записями.

Поверх карандаша молодой художник начал писать маслом.

Возникла странная композиция из стремительных арок, возвышавшихся одна над другой.

Мы никогда не спрашивали друг друга о темах работ, я видел арки легкие и хрупкие.

Уже поверх всего Юрий начал писать маслом свой «Автопортрет». Он писал, глядя в зеркало, добиваясь сходства. Я почти не помню лица Юры, в моей памяти оно слилось с автопортретом в одно целое.

Прямо на зрителя смотрели холодноватые серые глаза, и рот был сжат твердо и скорбно.

Первоначальным фоном служила старая композиция. Потом исчезла и она.

Прямо в глубину картины как бы увиденные глазами, глядящими на нас, уходили улицы города, пустынные, абсолютно безлюдные под черным, ночным небом[809].

На занятия Юрий приносил свою работу редко. Художник консультировал его по чисто живописным вопросам. Павел Николаевич, сам тяжело переживший [19]37-й год, понимал состояние юноши и обращался с ним со своей всегдашней суровой бережностью.

Автопортрет был закончен или почти закончен.

Однажды Юрий Филиппов пригласил меня к себе домой. Он задумал написать открытое письмо нашему руководителю и прочесть его при всех на одной из пятниц.

Когда я пришел к нему, сначала мы разговаривали на литературные темы. Я даже помню отдельные высказывания Юрия.

Наши забытые споры, наши старые книги. Я помню, Юрий Филиппов высоко оценивал модный в то время роман Селина «Путешествия на край ночи»[810].

Мне даже вспомнилось его выражение, Юрины слова: «Селин с такой же точностью описывает смену психологических состояний, что мог бы описать зашнуровывание ботинка. Попробуй, опиши, как ты шнуруешь ботинок. Трудно описать простое».

Вспоминается.

Почему-то зашел разговор о том, читал ли П. Н. Филонов «Закат Европы» Шпенглера.

Подробности разговора забылись, я помню лишь мой ответ. Я сказал примерно: «Русские издатели „Заката“ не знали „Пира королей“ Филонова. Репродукция „Пира“ на обложке „Заката Европы“ усилила бы трагическое звучание книги».

Юрий ответил мне дерзостью.

Затем он начал читать мне отрывки из своего письма. В резких выражениях критиковалась организационная сторона школы. Отсутствие вступительных экзаменов и открытые двери для всех. И то, что во время занятий не было штудирования натуры. Так же резко он нападал на своих товарищей по школе. Суть упрека сводилась к тому, что, по его мнению, называя себя художниками-филоновцами, они свою отрешенность и непризнанность принимают как свою исключительность. Юра спросил меня:

«Ведь в этом нет ничего обидного?»

Я не стал отговаривать, зная настойчивость и вспыльчивость юноши.

Видимо, на содержание письма могли повлиять художники братья Бекетовы[811]. Тоже очень сильные, убежденные в своей правоте люди. Младший Бекетов был толстовцем. Они занимали ярко антифилоновскую позицию. Они противодействовали школе, хотя сами стояли совсем на другой позиции, чем Академия. Они оказывали сильное моральное давление и на Юрия Филиппова. Они тоже погибли. В войну были убиты на фронте.

Чтение это действительно состоялось. Оно было в узком кругу, и не в пятницу, а в другой день недели. Я на нем не присутствовал.

Об этом много говорили тогда и часто вспоминают теперь. Рассказывают, что все время, пока Юра читал, мастер, по своему обыкновению, ходил неслышными шагами по комнате, слегка наклонив голову, и внимательно слушал. Когда Юрий прерывал чтение, художник твердо говорил «нет» и продолжал ходить по комнате и слушать.

Краткий ответ художника свелся к тому, что в каждом можно пробудить творческое самосознание.

Я думал тогда, так же считаю и теперь, что не был понят высокий идеализм школы, сохранившийся с [19]19-го года.

Мастер готовил мастеров-профессионалов самоанализа и социального анализа, а не людей, которые хотели бы зарабатывать искусством.

Профессионализм исканий — самый высокий профессионализм.

Как-то, вспоминая весь этот затянувшийся спор, художник сказал при мне: «Юра чудесный мальчик».

Автопортрет был закончен или почти закончен.

Однажды Эдик и я зашли к Филиппову, чтобы вместе пойти на занятия.

Вырублен знакомый тенистый сад.

До сих пор сверкает своими цветными стеклами большое лестничное окно. Мы опоздали немного. На занятия часто приносили редкие издания по искусству, доставаемые у букинистов. У кого-то оказалась книга графики Григорьева «Русь»[812].

Павел Николаевич отозвался так: «Вот каких он линий набросал, а провинция что — я знаю ее лучше».

Юра подал свою работу один из первых. Мастер отнесся к ней очень внимательно.

Улыбнувшись непривычно ласково, он сказал юноше: «Это сделано не по-нашему. Но интересно».

Юра заспорил, он привык спорить.

«Я переписывал и переписывал свою работу. Я хотел понять себя. Я, быть может, что-то понял, но мне только больнее от этого. Вы знаете, как трудно моей семье. Как трудно мне».

«Трудно всем. Трудно России», — тихо-тихо ответил Художник.

«Я не в силах больше учиться у вас, это выше моих сил. Я буду приходить смотреть ваши картины».

Сдержанная печаль прозвучала в ответе мастера: «Я не могу вас удержать. Приходите смотреть картины, смело приходите».

Юрий ушел.

Он больше никогда не переступил порога мастерской.

Он порвал со всеми.

А вскоре неожиданно и ненужно ушел из жизни.

У Филонова есть картина, которая с тех давних пор и навсегда слилась в моем сознании с болью мне близких людей.

К монолитным, каменным крестам прижались обнаженные юноши[813].

Что это? Аппиева дорога?

Вечное восстание юности?

Или же это христианские мученики, жаждущие искупления и мук?

Символика Филонова многозначна. Шифры, а не символы. Если это христианство, то это христианство «Темного лика», истолкованное Розановым как религия тьмы.

У Руо, быть может, самого близкого Филонову художника по пониманию жизни — тот же мотив[814]. Религиозная символика понята как символика страдания.

«Человек в мире».

В мире?

А каков этот мир, если мальчики прижимаются к крестам?!

Я видел эту картину на просмотрах. Мастер отклонял все вопросы учтиво и сухо.

Нежданная смерть юноши тяжело отразилась на всех.

Филонов переживал все молча, стал еще замкнутее и строже.

Мы посещали мать Юры, старались ее утешить. Что мы могли?

У Вероники не бывали. Она много работала как график, но кружок распался.

На Западе полыхала война.

Несли тревогу сухие газетные строки. <…>

Все становилось суровее и мрачнее вокруг нас и в самой Школе, без того суровой.

Напряженно, всматриваясь в сумрачные зеркала воспоминания, мы видим в них отражения сегодняшней нашей тревоги.

Филонов как человек и художник противоречив и сложен.

Нам, своим ученикам, он прививал чувство исторического оптимизма.

Он хотел передать нам веру в прогресс, веру в грядущее.

Но его живопись трагедийна от начала до конца. «Формулами» называл он многие свои картины.

Я убежден, что вся его живопись «Формула трагедии». Эта формула ее закономерностей, ее структуры.

Наше увлечение Шпенглером шло в разрез, в противоречие с подавляющим влиянием Филонова. Здесь мы вырывались из-под власти его авторитета.

Борьба с его влиянием тоже часть нашего прошлого.

Сквозь мрак пережитого проступают знаки зловещих предвестий, шифры неведомого грядущего.

Загадка страданий и зла, вечная тема и вечная тайна.

Мы говорим Рок, мы говорим Судьба, говорим историческая Ошибка.

Но что такое историческая ошибка? Какое неверное построение исторической перспективы ведет к неверным деяниям?

О непоправимости и гибельности никогда и никто не писал с таким мужеством холодного отчаяния, как писал Николо Макиавелли — великий философ трагедии.

Я читал его «Государя» в те далекие тревожные годы и перечитываю вновь и вновь, охваченный новой тревогой.

Флорентийский мыслитель пережил разграбление, разорение, завоевание Италии. В самых глубинах страдания нашел он, скорбящий и жестокий, силу для анализа политических реальностей.

<…> Сила или слабость сами по себе несчастьем быть не могут. Это положение вещей. Одновременность силы и слабости — ситуация конфликта — несчастья.

Жизнь мстит за силу.

И жестоко мстит за слабость.

В загадочности бытия древние видели свое. Свои образы распада и раздора, свои мрачные символы.

Сухо и точно как формула звучит афоризм Макиавелли, дошедший до нас из дали веков.

«Рим пал, раздавленный собственной тяжестью».

Нет мистики в этих словах — жестокая реальность. Все писавшие о падении Римской империи лишь придавали большую образность этой мысли.

Древний афоризм мог бы служить эпиграфом к «Закату Европы» Освальда Шпенглера.

Кто еще помнит, что основные фрагменты «Заката Европы» были написаны еще до первой мировой войны?

Эта книга, мудрая мудрость горькой безнадежности, пронизана предвестиями катастрофы, но ее мировой резонанс совпал с осознанием катастрофы уже свершившейся.

В темных глубинах книги затаенная, до конца не высказанная мысль, что из близких сумерек культуры — исхода нет, что все дороги ведут в ничто. И все пути неверны.

«Закат Европы» — не труд историка, не изыскание искусствоведа — это взволнованная философская лирика. Это поэма, где герой — трагедийный герой — Судьба.

Мировые цивилизации в своих круговоротах несут в себе жало собственной гибели, проклятие изначальной ущербности, которая определяет фатальную неверность каждого деяния и ложность всех целей.

В чем извечность проклятия? Почему цивилизация надломлена, почему закаты культуры? Ответа нет.

Крушение цивилизаций подобно обвалу наклонных башен.

Их строят и надстраивают над черными пропастями Ничто.

<…> Мертвый круговорот, повторность изжитых циклов — символ трагедийности Бытия.

Искусственно построенные цивилизации разрушают сами себя.

Мировая история извечно кружит вокруг неведомой, неосознаваемой, мертвой оси.

Шпенглер не доказывает, он заклинает Судьбу. <…>

История, пережитая как судьба, непонятна, как любая судьба. Есть только вопросы, они безответны.

Древняя идея вечного возвращения сама возвращается, когда эпохи смыкают свои круги. <…>

Наши старые споры, наши старые книги[815].

<…> Негасимая боль воспоминаний.

Почему все это было так, почему, зачем?

Мы не спасли Юрия Филиппова.

И вопросы не имеют ответа. Когда юноша порвал со всеми, даже с самыми близкими, никто не понял, не придал этому значения. Нас не было рядом с ним, когда этот мальчик, такой слабый и ранимый и такой сильный и гордый, шел навстречу судьбе и смерти. <…>

Длится и не может кончится мой мертвый спор с мертвым Юрием. Мой давний спор с ним, оборванный его неожиданной смертью, для меня окончится только тогда, когда я тоже умру. <…>

Давно, в середине прошлого века, человек трагедии — поэт и философ страдания Серен Кьеркегор сказал о себе:

«Когда над каким-нибудь новым поколением нависает непогода, обнаруживаются личности, подобные мне».

Он предчувствовал ту психологическую тональность, которая стала мировосприятием века XX-го. Переживания бытия как хаоса.

Хаос опасен. Мрачен, темен, загадочен.

Если нет дорог, ищут тропинки в хаосе бытия.

Микрокосмос личностных драм непонятнее и неразгаданнее мировых трагедий. Где алгоритм, в чем основной механизм личностных драм, элементарный, но и точный как механизм.

Величие и непреходящее значение Альфреда Адлера[816] — психоаналитика — экспрессиониста в психоанализе, уже в том, что он нашел терминологию и символику для выражения самой глубинной драмы человека — его конфликта с собой. Человек XX-го века, человек мировых городов обречен сознанием потери личностного и социального равновесия — нет для него реальностей.

<…> Мы строим хрупкие мостики без опор над пропастями небытия. Они рушатся, и мы строим их вновь, хотя они никуда не ведут.

От Академии художеств нас отделяла стена.

Единственный, кто открыто и уважительно отзывался о Филонове в стенах Академии, был профессор живописи — Копылов[817], который вел класс рисунка на искусствоведческом факультете и был нами очень любим.

Привожу слова Копылова: «Будет ли Филонов упомянут в истории искусства?»

«Конечно же».

«Быть может, у него когда-нибудь будет собственный музей».

«У Филонова краска становится цветом. Он многократно пропишет, и цвет приобретает насыщенность».

Слова привожу дословно, они запомнились.

Копылов умер скоропостижно от разрыва сердца. Мы очень любили Копылова. Студенты факультета истории и теории искусства сменяли друг друга у его тела в траурном карауле.

Мы работали, никогда не говорили в мастерской Филонова о происходящем. Споры вспыхивали тем внезапнее и резче именно потому, что от них воздерживались.

Исключили двух мальчиков из средней художественной школы при Академии — старшеклассников — лишь за посещение филоновских пятниц, но они не бросили школы, не покинули Филонова, они были лично привязаны к нему не только как к руководителю, но и как к человеку.

Один из них, помимо занятий живописью, изучал под руководством Павла Николаевича и по книгам из его библиотеки «Историю искусства».

Как-то, возвращая большой том с золотым обрезом, мальчик выразил восторг композицией батальной картины Паоло Уччелло и той энергией, с которой рыцари поражают друг друга мечами и боевыми молотами. Павел Николаевич развернул книгу на нужной странице и показал там репродукцию этой картины.

«Живописцы Возрождения, — сказал он, — важнее для нас летописцев. Мы не знаем и знать нам неинтересно, что полководец одного города убил полководца другого, да еще двадцать тысяч уложил, а портреты нам интересны, они говорят об эпохе. Рыцарские сражения всегда рассыпались на поединки. Удара конницы о конницу быть не может. Лошади попадают, и всадники потеряют стремена. Даже Гоголь описал в „Тарасе Бульбе“ битву по примеру „Илиады“ — один герой убивает другого героя и сам падает под ударами третьего».

В разговор вмешался Вадим. С пылом молодости, своей тогдашней молодости, он начал доказывать, что батальная живопись так, как ее преподают в Академии, вредна, она прививает легковесное представление о войне. Он добавил: «Сталин не знает об упадке живописи».

— Знает, — сухо и недовольно ответил Филонов, желая самим тоном подчеркнуть недопустимый по тем временам оборот разговора. — Ему докладывают.

— Вот вы единственный, кто сказал бы Сталину правду, — возразил Вадим.

Поняв, что спор надо кончать, вступила девушка, помнящаяся мне по неизменному красному берету и черному платью.

«Сейчас этим не будут заниматься, на носу война».

Замолчали. Война была рядом. Грозная реальность.

И как бы отвечая на немой вопрос, обращенный к нему, и говоря не как педагог, а как старый и опытный фронтовик Первой мировой, принимающий неизбежное, Филонов сказал так же спокойно и веско, как всегда: «Человек должен побывать под пулями, тот не человек, кто под пулями не был».

И все эти годы, вопреки всему, вопреки гибели близких и смерти учеников, вопреки давящему настоящему и неотвратимости надвигающегося, создает Мастер картины о далеком будущем, о грядущем.

Как утверждение своей надежды.

Он пишет образы людей далекого будущего. Невозможно представить себе людей далеких времен иначе, чем их представил и создал Художник. Волевые, твердые, вдумчивые.

Филонов — всегда Филонов.

Его будущее сурово.

В этих своих картинах художник ближе, чем когда-либо, подошел к идеям «Философии общего дела» Федорова.

Апокалипсис, прочтенный и увиденный людьми наших дней. Апокалипсис — первая из утопий и первая антиутопия. Поэма о конце мира.

Конца нет.

В догорающем, холодеющем космосе будет вечная борьба человечества за свое бессмертие, за вечное восхождение. Восхождение через боль.

Тень видений Апокалипсиса лежит на творчества Мастера. И естественно, что люди иной эпохи — поэты наших дней — пишут о Филонове как о пророке и мученике. Ему нет сравнения среди современников.

Молодой ленинградский поэт Петр Брандт, говоря о последних днях художника, вызывает тень далеких веков:

«…Так начиналась полуденная литургия

Во флорентийском центральном соборе святого Лоренцо

К небу поднявши ладони, осеняя последним

Строгим латинским крестом голубые карнизы,

Тихо взошел на костер молодой проповедник.

В рубище черном суровой монашеской ризы.

В зареве чуть обозначилась тень от распятья

На голубых куполах городского костела,

Высветив грозным упреком людскому проклятию

Имя монаха — „Джироламо Савонарола“.

Где мы встречались — у факельных стен Ватикана,

Или у самого Ада — у врат в преисподню,

Или у темной воды берегов Иордана,

Или в садах палестинских у Гроба Господня.

Так начинался в холодной [московской][818] квартире

Тяжкий испуг одинокой рождественской ночи…»[819]

Поэт ошибся в одном — Художник не дожил до рождественской ночи. Да и страха он не мог испытывать, принял неизбежное.

И такое же обращение к древности, к образам пророков в картине Коваленко.

«Смерть Филонова».

Преображая смерть своего учителя в эпическое событие, Коваленко использует композицию и мотивы старых мастеров.

Филонов изображен лежащим перед призраком «Пирующих королей».

Вспоминают люди, помнящие Мастера. Воссоздают былое. Исчезает прошлое. Уходит вместе с уходящими.

И в последнюю весну перед войной была какая-то хрупкая неподвижность времени.

Вслушиваясь в последнюю тишину тех дней, предчувствуя и тревожась, как все, писала Анна Ахматова:

«Когда погребают эпоху,

Надгробный псалом не звучит.

Крапиве и чертополоху

Украсить ее предстоит.

И только могильщики лихо

Работают, время не ждет.

И тихо так, Господи, тихо,

Что слышно, как время идет.

* * *

Так вот над погибшим Парижем

Такая стоит тишина…»[820]

Время неподвижно перед концом.

22-е июня. — «Правительственное сообщение».

«Не объявляя войны…»

И заключительные слова:

«Наше дело правое — мы победим».

Единственно возможное и нужное в этот трудный час.

Он были взяты из исторического романа «Дмитрий Донской» Бородина[821].

И сами стали историческими.

Было неизбежно и все же неожиданно.

На той же волне вломился немецкий диктор. Он говорил спесиво, чванливо, считая себя заведомо победителем, не понимая, даже не желая понять душу тех, к кому обращался.

Было так неожиданно, что не сразу стали глушить. Затрещала морзянка — заглушили.

На улицах посуровевшие лица.

Ночью лучи прожекторов, скользящие по небу. Аэростаты заграждения.

Последнее прощание с Филоновым.

Оно было кратким и немногословным. Все как-то понимали, что, возможно, видят его в последний раз. У всех были повестки на руках.

Единственный раз мы застали Филонова за мольбертом. И первый раз он дал краткое пояснение замыслу.

«Эти люди смотрят в будущее, некоторые его уже видят».

Я помню его слова: «Еще до той войны я видел в немецких музеях двуручные мечи — испокон веку военное дело у них налажено как ни у кого. Они всех побьют, но не нас».

Мы попрощались и ушли. Большинство не вернулось совсем.

Блокада

Ученики художника, приезжавшие на побывку с Ленинградского фронта, приходили к Мастеру.

Части, где они служили, перебрасывали по Ладоге под Москву, где решалась судьба войны.

Они встретили Художника уже в наглухо затемненной мастерской. Железная печь-времянка стояла у него, как и у всех ленинградцев, прямо в комнате. Он курил у горящей печи.

Его супруга ходить уже не могла — лежала. Со своим всегдашним рыцарством Художник отдавал ей часть своего блокадного пайка.

Хотел спасти любимого человека, но не спас ни ее, ни себя. Ученикам запомнились его последние слова: «Я не знаю, свидимся ли мы, но я точно знаю, что мы победим».

По словам художника Кушакова, видевшего Филонова в дни блокады, тот сохранял мужество до конца.

За неделю до смерти Филонова они встретились в очереди за граммами блокадного хлеба.

В ответ на жалобы полумертвых, замерзших людей уже смертельно больной, умирающий Филонов нашел в себе силы сказать: «Это временно — России только набирает силы. Скоро мы прогоним врага из своей страны».

Это последние слова художника, дошедшие до автора данных строк.

Филонов умер 3 декабря 1941 года.

Он умер как гражданин и патриот, простудившись на посту, который отвела ему война…

Художник, разделивший с миллионами своих сограждан все страдания беспримерной осады, мог бы разделить и место вечного успокоения в огромной братской могиле на Пискаревском кладбище.

Сестра художника Евдокия Глебова решила похоронить его рядом с могилами родных. Могильщики работали только за хлеб, а оторвать от себя блокадные граммы значило приблизить свою смерть.

Сестра пошла и на это.

Гроб из неоструганных досок сколотил скульптор Суворов (супруг Закликовской — тоже ученик Филонова).

Не все ученики Филонова, оставшиеся в городе, смогли проводить его в последний путь. Транспорта не было, трамваи стояли на заснеженных путях, и идти пешком через весь город — не было сил.

Филонов погребен недалеко от церкви Серафима Саровского на Серафимовском кладбище.

Сейчас на его могиле обелиск черного мрамора.

Мастер ушел от нас, и его эпоха ушла вместе с ним. Что оставил он нам — живым?!

Нам, стоящим перед новыми опасностями и тревогами?

Надежду.

Он оставил нам свою веру в людей и надежду на будущее.

Да не выйдет оно надломленным из наших рук.

Грядущее не приходит.

Оно создается.

Ю. Г. Капитанова (Арапова)[822]

Портрет художника Филонова[823]

Во весь рост — в одной руке палитра — испускает лучи света. В другой кисти — исторгают молнии.

Пишет картину: Скованный Прометей.

Художник стоит на полу или земле, лед — мороз, снег.

Ступни посинели — кровоточат.

Из капель падающей крови зарождаются цветы, тернии розы.

Одежда художника белая — бедная чистая.

// На вывеске на бумаге

«Уроки английского языка худож[ник] Филонов» кв. <…> — (English lessons[824])

Витязь связанный по рукам и ногам.

На живого накладывают доски — погребают, видна яма.

Прометей — молния с неба претворяется в радугу, в кисти, в палитру — сверкает кусок Филоновской живописи.

Цветы — обледенелый иней на стене комнаты. Холодный пар. <…>

Филонов — в руке держит светильник, свечу или головню, поджигает костер.

Филонов — в руке держит кисть, окунает ее в капли крови, в палитру — в форме сердца.

Филонов — пишет Прометея с огнем с факелом.

Коршуны клюют — терзают печень — сердце у Филонова.

Все это превратить в очаг — в жилье, где лежит под саваном умершая жена, Серебрякова (на самом деле она его пережила, будучи парализована, и провожала его гроб, ее везли на санках на кладбище ученики).

Филонов 1941 год осень[825]

Серебрякова была старше Павла Николаевича на 20–25 лет, и он нежно называл ее в нашем присутствии «дочка». Это было трогательно нелепо, но заставляло нас уважать и чтить его чувства.

Ее сын был ровесник Филонову, т. е. — 40–45 лет[826].

Тело лежит прикрытое простыней, коптит лампа.

Едва горит керосинка — стоит чайник: на столе хлеб — «паек» в 100 грамм и две картофелины. 1942 год.

Стоят холсты — окна разбиты, кой-где заткнуты бумагой. Ветер треплет, холод, мороз, свирепо.

Все в белом морозе. Гамма белого.

Лицо его помертвело, один глаз полузакрыт, рот синий. Руки посинели, ноги уже умерли, сердце еще бьется.

Дыханье паром.

Внизу картины предшествие славы — будущее.

Кодак или кинокамера. Глазастое хитрое лицо, наглое той профессиональной наглостью, которая отзывается угодливостью.

Я видела на вечере «У Самойло»[827].

Нева — Петербург — Ленинград — могут быть и памятники.

Лежит полумертвая собака у ног Филонова, перед ней блюдце, шелуха, крошки, очистки картофеля и все.

На стене — ходики, они были расписаны Филоновым.

Шинель его, боевая, военная, может прикрывать труп. Кровать без матраса оклеена газетами «Правдой» или «Лен[инградской] вечеркой».

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ

М. В. Матюшин[828]

Творчество Павла Филонова[829]

Пробудившееся сознание новой меры пространства и предметности дало чудные, странные ростки творчества новых людей в литературе, музыке, живописи и даже в повседневной жизни.

Вся сумма движения материи нового веления, ход ее сцеплений образуют новый мир видимости, может быть и не понятной сознанию старой меры[830].

Так зверю, наверно, человек кажется совсем не таким, как нам. Зверь, нарисовавший человека, очень бы удивил нас. Никакие детские и дикарские рисунки не дали бы, по идее, подобного.

Но как зверь стоит на грани нового понимания мира, так и мы уже уходим от нашей старой меры и воспринимаем то новое, весенние ростки которого выпирают в странных, невиданных формах и пленительных красках через темную толщу старой разрыхленной почвы.

Так в прежней литературе словесная масса нам кажется уже очень обремененной тягучими прилагательными, дутыми вводными предложениями, не описывающими описаниями, покрытыми серой пылью эпитетов. Так в музыке нас утомила банальность старой классики и еще более академичность современной музыки до начала нашего века. В живописи, несмотря на строгие каноны, художник более свободен в действиях и предоставлен самому себе. Более на виду для себя самого и на сравнении для других.

Всякая живая мысль, несущаяся откуда-либо по миру, слышна и чувствуется художником раньше других, ибо он, великий поэт пространства, открывает и совершенствует наши слабые глаза своими энергичными, тончайшими поисками видимой вселенной. Если телескоп показал объект вселенной, а микроскоп ее атомистическую сложность, то художник открыл нам и показал вдохновенно тончайшую красоту реальности и научил нас смотреть на нее и понимать сложность ее состояний: идея тяжелого объема, единства движения, сила изгиба тока энергии, упругость ветра, запаха, плотность воды в ее массе, все живое комьев земли, пыл взлета пламени, живое тепло, движущее себя. Раздвинутые границы нового звука и, наконец, медленный ритм биений жизни неорганической, жизни кристалла.

Все стало понятно по-новому. Другая широкая радость зацвела. Мир стал населен не распыленным человечеством, а великим общим телом Бога. Жизнь этого тела пошла по новым законам внутреннего склада. Не для показа стали творить, а велением духа, для путей нового тела.

Явилась и сила небывалая общего тела. Явилась и работа, недоступная ранее никому даже из гениальных (не было проводящих органов).

Благодать творчества этого общего тела может пройти и через одного. Один за всех, все за одного. Не будет славы, не будет зависти, но одна дружная волна творческого потока животворящей силы.

Один за всех — Филонов — втянул в себя и перекрутил все пути новых путей, как в водовороте, в своем новом общем теле.

Обладая громадным терпением, большой силой необыкновенной сосредоточенности, он один из первых вынес на себе тяжесть новых достижений в приемах, в подходе, в выводах, где сама реальность и работа узнаны им совершенно по-другому, чем ранее.

Он дает новый принцип наложения красок.

Тело картины, рождающееся впервые, ее плоть — краска, рисунок — должны лечь в основу в сырой монолитной форме, почти текуче-живыми, причем ткань не грунтуется, а воспринимает первый жидкий груз краски и нервацию рисунка для будущего наращивания организма живой картины — как у плода.

Нарастание живописной ткани — при полном изменении, сдвиге всех форм и окрасок, лежащих внизу.

Его первый творческий слой несокрушимо выявит свою мощь, хотя бы на нем лежало девять и более последующих пластов творческой ткани.

Каждый новый слой является живым выводом из ранее положенного. Этот принцип проведен во всех картинах, акварелях и рисунках[831].

Фактура его изумительна по разнообразию и приему: жирные бляхи теста краски и необычайно тонко наложенные плоскости, почти исчезающие странно в воздухе, причем форма сжата или развернута с невероятной силой, смело. Старым мастерам, быть может, только грезилась такая колоссальная техника, но задачи и способы были другие, не было поэтому и органов подобных.

Здесь налицо первый шаг небывалой, неслыханной победы человеческого творчества над материей, через глубокий, внутренний огонь новой эпохи.

Мир и предметность для него перворожденные в беспрерывном шаге сдвигов и колебаний. Сдвиг не только графический, но и красочный.

Движение им понято не как заключенное в видимой периферичности вещей, но из центра кнаружи и обратно.

Так, Пикассо, делая разложение предметности при новом способе футуристического дробежа, продолжает прежний фотографический прием письма с натуры, показывая лишь схему движения плоскостей.

Филонов показывает, кроме механического, движение, идущее от свободной воли вещей в самих себе, предполагая эволюцию как свободу выбора, выражением которого является самое сложное существо — человек.

Человек и его лицо является всегда плотно связанным с природой и предметностью у Филонова.

Сдвиг лица и тела у него не только в моменте движения, но и во времени: так от ребенка возникает, мужая, старческое и почти разлагающееся, идущее опять снова и снова к созданию творческих формул живого движения.

Это не головной анализ, а интуитивный вывод провидца, своим изумительным мастерством распутывающего «Пути Нитей Норн».

Все фигуры и головы людей, несмотря на невиданную выразительность и рельеф, так самостоятельны и связаны в то же время с предметностью в обмене взаимного движения, что нет желания узнать анекдот их названий.

Каждый кусок картины есть час жизни проходящей и мгновенно изменяющей содержание, почему и не выносит никакого ига названия.

Стремление выразить «Свет — Тени» удивляет своей совершенностью. Его тени действительно светятся и обладают странно живой глубиной, они же определяют и пространство неизмеримого и вес реального.

Его большие картины втянули в себя мощь нового пространства, в котором взлеты и провалы и вся движущая суть охвачена распластавшимся взором нового измерения.

Филонов первый основал чрезвычайно интересную и существенную теорию художника о видимом и ощущаемом мире явлений, поставив твердо положение о тройственности формы в виде: I — формы простой или сырой, II — формы сжатой и остро выявленной, III — чистой — действующей или многоплоскостной формы.

Переход каждой формы в следующую обоснован как естественный логический вывод из предыдущей.

Он дал хорошо развитую идею — «Принципа как выбора наибольшей изобразительной силы».

Идею о «Разности закона и канона как органического и условного».

Идею о «Конструкции картины и конструкции формы».

Последние слова, заключающие его теорию — манифест его и его единомышленников: «Мы нашим учением включили в живопись жизнь как таковую, и ясно, что все дальнейшие выводы и открытия будут исходить из него лишь, потому что все исходит из жизни и вне ее нет даже пустоты, и отныне люди на картинах будут жить, говорить и думать и претворяться во все тайны великой и бедной человеческой жизни, настоящей и будущей, корни которой в нас и вечный источник тоже в нас»[832].

Название «Мировый Рассвет и Расцвет», взятое на себя им с соучастниками, идет впереди, высоко освещая намеченный ими путь будущего.

Но идея Мирового Рассвета и Расцвета не сжалась только в представления художника и рисовальщика.

Вестники нового шире охватывают и больше дают.

Филонов, долго и упорно творчески работая как художник, одновременно искал и создал ценную фактуру слова и речи. Как бы коснувшись глубокой старины мира, ушедшей в подземный огонь, его слова возникли драгоценным сплавом, радостными, сверкающими кусками жизни и ими зачата книга мирового расцвета «Пропевень о Проросли Мировой». Эта книга Павла Филонова была выпущена издательством «Журавль»[833] в 1915 г. В ней находятся четыре рисунка Филонова, в которых включен принцип действующей чистой формы.

Глубоко радуясь явлению творчества Филонова, действительно нашей большой силе, ставшей доступной множеству созерцающих и просто глядящих, радуешься больше за тех, кто имеет уши — да слышит, имеет глаза — да видит и радуется.

М. В. Матюшин 1916. Апрель. Петроград.

Критика[834]

В. Янч(евецкий)

Художественная хроника[835]

Выставка картин «Союза молодежи» открылась недавно (Морская, 28). Как много говорит слово молодежь, как много от него ожидаешь. Но действительно ли молодые художники участвуют в этой выставке — неизвестно. До какого возраста нужно считать художника молодым? Когда он зрел и когда стар? В искусстве нет старости: делить художников на молодых и старых полнейшая бессмыслица, художник, если он художник, должен оставаться молодым, он должен отзываться на все прекрасное, окружающее его. Когда же он перестает чувствовать прекрасное, он стар, но он уже и не художник.

Почему эта выставка «молодежи»? В картинах этого не видно. Они вычурны, дики, почти все не имеют никакого рисунка, формы и красоты. Только красота примиряет с картиной, хотя бы в ней было самое дикое содержание и необыкновенное сочетание красок.

Давно известно, как трудно молодым художникам выбиться на широкую дорогу успеха, как многие художники сделались ценными и общепризнанными только после своей смерти. Поэтому — как не отнестись с особым чувством любви и внимания к выставке художников молодых, идущих своими путями, не подражая нашим более знаменитостям. Но только необходим талант — его ищешь и внимательно стоишь даже перед кривлянием и мазней какого-нибудь г-на Ларионова, соображая, не запрятал ли он талант, не нарочно ли это сделано, чтобы только привлечь к себе внимание равнодушного обывателя? И, все-таки, жаль художника, когда вспомнишь, что из двух в половиной тысяч картин, присланных на «Весеннюю выставку»[836], только 519 были выставлены перед публикой. А остальные? При том пристрастии, которое царит в мире художников, невольно является желание пройтись по мастерским отвергнутых художников, порыться среди их картонов и холстов и найти там картины, нарисованные в лучшие минуты художественного творчества.

«Союз молодежи» ничего не говорит ни сердцу, ни уму, но невольно вызывает чувство протеста. Последняя комната, где выставлены картины г. Ларионова, производит такое впечатление, точно входишь в анатомический кабинет, где собраны коллекции уродов. Это не картины, а буйное сумасшествие, хотя у сумасшедших бывают прекрасные видения, как например последние картины Врубеля.

Всех картин на выставке 228: это большею частью мелкие этюдики, пейзажи и намалеванные портреты. Среди пейзажей можно указать на картины г. Школьника; в них красивы воздушные краски. Несомненно талантливым и оригинальным художником выказал себя г. Филонов. В его мелких рисунках и картине «Сампсон»[837] интересны красивая мелодичная линия рисунка и странная чисто восточная фантастичность, напоминающая видение одурманенного опиокура.

Также фантастичны и не лишены грации эскизы г. Спандикова; они оригинальны, особенно его «Души умерших», загадочные, изображенные в виде сказочных птиц.

Спандиков, Филонов, Школьник — являются положительной стороной «Союза молодежи». Все остальное скучно и жалко. <…>

Н. Н. Брешко-Брешковский [838]

Выставка «Союз молодежи»[839]

<…> И вот мы незаметно подошли к наилюбопытнейшему на всей выставке. <…> Ради одной этой маленькой картинки стоило бы пойти в дом княгини Барятинской[840] и в первую голову следовало бы показать ее психиатрам. Я это говорю совершенно серьезно. Им и карты в руки. По этому совершенно красноречивому документу они воссоздали бы, может статься, один из интереснейших в мире созидательных процессов больного творчества.

Это — картинка Филонова, густо написанная масляными красками[841]. Словно после чудовищной человеческой катакомбы, чья-то рука собрала на холст эти отрезанные головы. Да какие головы? У одних каменные скулы, крепкие, неподвижные, у других широкое вздувшееся лицо переходит остроконечной дыней в череп, у третьих — круглые, застеклившиеся, полные безумного ужаса глаза. На некоторых головах и лицах верхняя кожа отсутствует и сквозят сухожилия и пучки нервов. По всем направлениям тянутся скрюченные руки с ободранной кожей. Личико младенца разлагается заживо, и что-то зловеще багровое в «трупном» тоне щек. Это — не картина, это — какой-то морг. Морг, порожденный горячечной фантазией.

Но будем же справедливы к автору. Наряду с этими клиническими, замораживающими кровь подробностями, наряду с ними — очаровательные куски живописи: чистой, прозрачной и нежной. И они, эти кусочки живописи, сами выигрывая, подчеркивают весь творящийся вокруг них кромешный ад. Так сверкала бы чистая, белая и красивая девушка в толпе изъеденных язвами прокаженных. Справедливость требует отметить также местами удивительно строгий рисунок, в особенности, где гуляют по холсту руки. Каждый сустав прочувствован с такой анатомической точностью, которая заставляет невольно вспомнить о Врубеле.

Картинка Филонова — драгоценнейший психиатрический документ. Она требует самого широкого распространения. Чтобы была издана в красках, и чтобы каждый студент-медик имел ее среди своих записок, лекций и атласов.

Н. Н. Брешко-Брешковский

О выставке «Союза молодежи»[842]

Сегодня — вернисаж выставки «Союза молодежи»[843].

Вот уж, действительно, трогательное соседство… Два непримиримых лагеря. Крайне левые и крайне правые. Это «Петербуржцы»[844] на Инженерной и тут же, во дворе, «Союз молодежи».

<…> «Петербуржцы», те хоть — старое, сорганизовавшееся общество, не Бог весть с каким, но все же с капиталом. А вот «Союз молодежи» — это все, почти за немногими исключениями, беднота и богема. Они жмутся и сами исполняют плотничьи работы, вбивают гвозди, вешают картины. Входит светская барышня Зельманова[845] и, сняв жакет, вооружается молотком и — только поспевай за нею.

«Союз молодежи» левее в этом году, чем когда бы то ни было. Но все относительно на белом свете. Левизна его меркнет в сравнении с крайностями московского «Ослиного хвоста»[846]. «Ослиный хвост», это — нечто невероятное! Какая-то сплошная клиника душевнобольных.

К «Союзу молодежи» примкнул Мошков. Прежде он сам подвизался в «Ослином хвосте», но заправилы кружка нашли его «отсталым», консервативным, и, покинув «ослиный хвост», Мошков основал клуб «Бубновых валетов».

В Москве, на выставке «Бубнового валета», нашумела картина Мошкова, где он изобразил себя и другого художника, Кончаловского, нагишом… Теперь эта картина украшает «Союз молодежи» и, будем думать, так же скандально прогремит, как и в Москве.

В таком виде еще никто не писал автопортретов. Глядя на эту картину, видишь, что Мошков не ко двору был со своей техникой в «Ослином хвосте». Рисунок у него реальный, академический. Вот только в смысле раскраски Мошков условен. <…> Видимо, писал Мошков этот «семейный портрет» вскоре по возвращении с каких-нибудь жарких, экзотических купаний, ибо тела того и другого — коричневые, как обожженная глина. И лица смуглые, как у мавров. <…>

Блистают своим отсутствием братья Бурлюки. Говорят про одного из них положительно невероятную вещь, будто бы этот «художник» засел в Москве и пишет в школе живописи здоровые этюды с натуры без малейшей даже тени своих недавних кривляний. <…>

Гончарова стилизует своих мужиков, баб и солдат в манере ассирийских и египетских примитивов. Вещица с полевыми работами, кажется, с полевыми, там еще зелень деревьев и сподницы баб, производит симпатичное впечатление сочетанием красок. Нужды нет, что профили девок г-жи Гончаровой напоминают профили египетских царевен с узкими миндалевыми глазками и что они взяты лишь в одной плоскости. <…> Но при желании Гончарова может быть еще левей, — это когда она подражает лубочным картинкам и грубым древесно-каменным изваяниям. Таковы «Мальчики в лесу» с деревянными чуть тронутыми топором головами. … Но все это детский лепет в сравнении с Ларионовым. За человека жутко, какие он штуки выкидывает!.. Этого изъеденного проказой человека, с лицом наполовину багровым, наполовину чистый холст оставлен, мог написать либо шарлатан, либо сумасшедший. Как бы ни был художник субъективен, но так «видеть» он не может. Или, если уж начинает видеть, — дело плохо… Не теряя времени, надо скорей пригласить психиатра.

В сравнении с Ларионовым и еще кое с кем г-жа Зельманова является пейзажисткой чуть ли не левитановской школы. <…> Опять мы встречаемся с Филоновым и, как в минувшем году, он так же безумно загадочен и притягивающ. Те же головы, порожденные больной горячечной фантазией, с необычайными глазами и чертами, каких не бывает в природе, но какие грезятся в момент беспокойного сна[847]. Одни головы не тронуты, другие — изъедены медленным разложением… А вот отдельно тянется какая-то переливающаяся цветом радуги амфибия. Всматриваетесь и как будто видите мозговое вещество… Но места есть удивительно красивые по тонам, это нежные опаловые и перламутровые, переходящие друг в друга переливы, кое-где расцвеченные цветами радуги…

Что еще можно сказать о союзе молодежи? Школьник, еще недавно писавший приятные пейзажи, стал работать совсем как «школьник». И пейзажи его, схематические, примитивные, написаны детской рукой. Спандиков — слабее прошлогоднего. Прежняя бодрость и свежесть красок сменились какой-то измученностью.

Хотел было поставить свои портреты молодой писатель Сергей Городецкий. Но «Союз молодежи» отклонил их как вещи, написанные в слишком реальной манере. Они так говорят: «Если это реально, то пусть будет необыкновенная прелесть красок, тогда мы возьмем в виде исключения. Нарушать же единство гармонии мы не любим и не желаем!» <…>

В. В. Воинов[848]

Художественные письма из Петербурга

Выставка «Союз молодежи»[849]

4 января в близком соседстве с «Петербургскими художниками»[850] открылась выставка их антиподов — «Союза Молодежи» в соединении с московским «Ослиным хвостом».

Общее впечатление от выставки гораздо определеннее, чем в предыдущие годы. Есть много отличных вещей наряду с совершенно беспричинными и бесцельными гримасами.

Удивительна у нас судьба всяких «течений»! Мы почему-то считаем необходимым «исходить» из чего-нибудь — то от японцев, то от примитива, то от Версаля, то от вышивок, то от лубков, то от вывесок (sic!) — и чрезвычайно быстро сбиваемся на трафарет.

Как это ни странно, но трафарет чувствуется и в произведениях столь молодых художников, как участники выставки «Союза Молодежи», в их якобы невиданных «откровениях».

Самостоятельнее других кажется Машков, представленный рядом интересных Nature Mortes, среди которых особенно хорош большой овал с фруктами; его же автопортрет и портрет Петра Кончаловского не лишены интереса, но неприятные по краскам. Хороши некоторые вещи Зельмановой. Школьник дал целый ряд отличных солнечных пейзажей в совершенно новой для него манере, избрав желто-синие аккорды. Филонов, в своем эскизе, выявил массу композиторских достоинств, но чрезмерная замкнутость вредит общему впечатлению и утомляет при более детальном знакомстве; во многих частях его творчество в рабстве у японцев. Красивы также некоторые фантазии Потипаки.

Московская группа «Ослиный хвост» представлена достаточно «ярко». Некоторые упражнения, конечно, ничего общего с искусством не имеют, но можно найти немало интересных исканий в таких, например, вещах Н. С. Гончаровой, как «Пруд», «Бабы с граблями», Nature Morte, триптих. Из вещей Ларионова безусловно следует отметить «Павлина» и «Пейзаж». Оригинальны по замыслу картины и декорации работы Татлина для постановки «Царя Максемьяна» в Москве.

Нельзя не признать, что многие основания «русского пуризма» плоскостной живописи имеют в корне много истинного, именно в области стремления вернуть живописи во многом утраченную силу и значение, но ошибка в том однобоком, чересчур узком понимании этих задач, которое стирает в адептах пуризма индивидуальные отличия, их духовные лики.

Принцип велик, но силы мало. Может быть, сила эта придет, и мы увидим блестящий расцвет самодовлеющей живописи в произведениях этой группы, но пока достижения еще очень сыры и неубедительны. А главное, своего мало! Тут и Матисс, тут и вывески и лубок! Дайте нам, господа, что-нибудь свое, яркое, творческое.

В. Денисов[851]

«Союз молодежи»[852]

Недоразумения

«Я не сомневаюсь в наличии талантов среди нашей молодежи, но Боже мой, что она делает, как себя ведет!»

(Из разговора)

Скандалы, дешевая реклама, самовосхваление, поношение культурных ценностей — в такой атмосфере очутилась русская художественная молодежь.

Рефераты, оканчивающиеся кулачной расправой, бутылки, стаканы, обломки мебели, летящие в голову в виде самых веских аргументов, «принципиальные» пощечины, паясничество, выставление себя напоказ с размалеванными лицами и в желтых кофтах; жиденькие брошюрки с полуграмотным пересказом новейших французских идей или — еще хуже — со скудоумным национализмом, отвергающим даже эти идеи во имя пресловутой «русской самобытности», огульная анафема старому искусству и такое же огульное превознесение «Нового» (сами себя и друг друга) — вот что прежде всего приходит в голову, когда думаешь о наших молодых художниках.

Это печально. Это больно видеть и слышать людям, преданным делу искусства, жаждущим его возрождения, как жаждет чистой и свежей влаги путник среди душной и безотрадной пустыни.

* * *

Но разве не то же происходит и во всей окружающей нас жизни: политической, общественной, учебной и т. д.

<…> Нападать на одну молодежь за это несправедливо. Тем более несправедливо, что никто не возьмется утверждать, что все молодые художники разделяют целиком взгляды и в особенности тактику некоторых, потерявших равновесие духа и чувство меры отдельных лиц.

* * *

Указывают еще на то, что наше молодое искусство паразитарно, — оно не создает чего-нибудь собственного, а только подражает западной живописи и скверное переложение с нее выдает и рекламирует как настоящие продукты творчества.

<…> Что молодежь увлекается самыми последними словами в искусстве, в этом еще нет ничего ужасного. <…> От старых мастеров молодого художника отталкивает музей, превращающийся в руках чиновников-хранителей в кладбище искусства. Но лекарство от этого, как ни казалось бы на первый взгляд парадоксальным, заключается именно в увлечении новаторами.

Каждый истинный художник-новатор стоит в определенной преемственной связи со своими предшественниками. Только на прочном фундаменте, глубоко уходящем в землю, может он строить свое собственное здание.

И вот особенности, открываемые в картине увлекшего новатора, постепенно направляют внимание на родственные черты у других художников, все далее и далее по восходящей линии…

* * *

При этом особенно примечательно то, как увлечение одним большим мастером, в данном случае Пабло Пикассо, может направить молодежь в самых разнообразных направлениях.

Так, Д. от Пикассо и Сезанна перешел к их могучему предку Эль Греко, для изучения которого, терпя всевозможные лишения, ездил специально в Испании, и в Толедо прожил несколько месяцев.

Г. тем же путем открыл для себя великих мастеров раннего итальянского Возрождения, из которых некоторые до сих пор еще в тени даже в специальной литературе. Он в буквальном смысле совершил паломничество к ним, переходя из одного городка или забытого монастыря в другой.

Для Т. композиционные задачи Пикассо раскрыли волшебный мир нашей старой иконы и приковывают к ней по целым часам.

Ф[илоно]ва ранние работы того же художника научили любить <…> колдовское творчество Леонардо да Винчи и ценить всю прелесть фактуры (способа письма) старой станковой живописи, для выработки которой он трудится, не покладая рук, по 12–15 часов в сутки…

* * *

Так вот какие оказываются уже сейчас эти «кубисты» и «футуристы», по прочно установившемуся мнению «бездельники, которые не хотят учиться рисовать как следует и прикрывают неумение правильно передавать натуру какими-то „задачами“, а для того чтобы оградить свою мазню от слишком невыгодного сравнения с признанными всеми мастерами, объявляют последних никуда не годным хламом».

<…> Итак, разберемся внимательнее, во что верят молодые художники, что любят и к чему стремятся. Отметим, в чем их пока неизбежная слабость, но и в чем неизбежная, уже обнаруживающаяся сила.

Открывшаяся на днях выставка «Союза молодежи» дает к тому возможность, представляя публике если не все, то большинство течений в нашем молодом художестве…

П. М. Ярцев[853]

Театр футуристов[854]

1

В Петербурге на этой неделе были представления театра футуристов. Публика сердилась в театре; в газетах называли футуристов людьми наглыми и сумасшедшими людьми. Но все это — и самый спектакль, и отношение к спектаклю публики и печати — было не настоящее. Не настоящий спектакль, не сердитое сердце у публики и не от сердца те слова, которыми называли в газетах футуристов.

Спектакль был не настоящий[855], потому что из него не вышло никакого вызова и потому что в нем не было ничего невиданного; не сердитое сердце было у публики, потому что она не сердилась по-настоящему; не от сердца называли в газетах футуристов людьми наглыми и сумасшедшими людьми, потому что никакой наглости, тем более безумия, не было в спектакле. «Великолепный господин, вы дурачите публику», — крикнула в театре одна девушка человеку, который сочинил и представлял футуристическое представление. «Публика сама себя дурачит», — ответил на это кто-то из другого угла. Ни то, ни другое не было правдою. Никто не поверил, что в представлении есть вещи, пусть и непонятные, но такие, за которыми могут скрываться (и когда-нибудь обнаружиться) свежие мысли и свежие формы, — а значит никто не был одурачен представлением. Публика наполнила театр не затем, что она принимала всерьез футуристическое представление, — а значит себя не дурачила. Что же до футуристического поэта и вместе представляльщика, то у него были дурные манеры и фальшивый тон актера «новой школы». Так что ничего в нем не было великолепного.

Самое главное было в том, что это был ординарнейший спектакль, что в нем ничего не было, чего бы до него не было в театрах. В нем было мало смысла и в некоторых местах, как ни гадай, нельзя было понять, что к чему в том, что происходит на сцене. Но на театрах представляли много вещей, не имеющих прямого смысла, и таких, в которых нельзя было всем одинаково разгадать что к чему, а каждый разгадывал это по-своему. Футуристический спектакль был вульгарен, но вульгарность под названием «новой красоты» давно утвердилась на сцене, он был груб, но, однако, не только никак не грубее театра драк, насилий, бесстыдных жестов, подлых слов, который пришел к нам в последние годы, а бесконечно благороднее такого театра. Потому что если футуристский поэт и вместе представляльщик и очень старался наговорить побольше грубых слов, то в футуристическом театре не было скверных действий.

Не было в футуристическом спектакле никаких небывалых вещей в том, что называется в театре «постановкою», то есть в обстановке представления, в расположении и движении актеров по сцене. А были вещи, которые на сцене так называемого «условного театра» много раз перевидала публика, и из них некоторые такие, которые успели устареть и смениться другими. Так что здесь футуристический театр в некоторой части оказался отсталым театром. Если соединить две постановки Вс. Э. Мейерхольда: постановку «Балаганчика» в театре Комиссаржевской и хотя бы постановку «Дон Жуана» на театре Александрийском[856], то и выйдет футуристическая постановка. Она «на сукнах»; к задней занавеске к ней приставляются небольшие панно, которые меняются. В «Балаганчике» мистики изображались так, что актеры просовывали руки в разрезы нарисованных картонных сюртуков и приставляли к сюртукам из картона свои головы. В футуристической постановке актеры двигаются, нося перед собою вырезанные картонные фигуры, изображающие то, что они представляют, а когда говорят, то выглядывают из-за этих фигур. Двигаются они медленно по прямым линиям, оставаясь все время лицом к публике (они и не могли бы повернуться, потому что у них позади и с боков нет картонов; одеты же они в белые халаты). Строятся они по сторонам панно, поближе к сукнам.

Не было в футуристическом спектакле ничего нового и в манере изображения, то есть в том, как футуристический поэт представлял, и в том, как научил представлять тех студентов и девушек, которых набрал себе в актеры. Кто-то из этих студентов напечатал в газете о том, что будто бы футуристический поэт над ним издевался, его обучая так представлять. Это было несправедливо. <…> Искусственная читка с расстояниями между словами, о которой писал протестующий студент, не ведая того, что искусственная читка представляет собою вершины ново-театрального актерского искусства, была в несколько дней в совершенстве усвоена учениками поэта футуристского<…>

3

Футуристическое представление было очень непонятно, но не оттого, что со сцены звучали фразы, смысл которых был темен, и на сцене делались непонятные вещи. А оттого, что чувства, подложенные автором под непонятные фразы, были фальшивые (то есть он не чувствовал того, что писал), и оттого, что те непонятные вещи, которые совершались на сцене, были придуманы. Потому что если можно понимать представление на незнакомом языке, то почему невозможно его понимать на условном языке людей, себя назвавших футуристами? На сцене смысл слов покрывается звуком слов, вложенными в него чувствами. Что же до непонятных вещей, которые совершаются на сцене, то если поэт верит в эти вещи, то он заставит поверить в них зрителей.

Язык людей, назвавших себя футуристами, пытается приблизиться к языку дикарей: футуристический поэт в прологе сказал, что будет говорить «на языке мычания», — остается же он в большей части варварски испорченным нашим языком. Людям, назвавшим себя футуристами, не приходит в голову, что человек говорит так, как он чувствует, и надо чувствовать подобно великолепному животному, чтобы заговорить на языке мычания. Новые же варвары чувствуют, как подьячие. А потому, совсем они не варвары, а просто прежние «велосипедисты» ныне стали угрожать культуре разрушением и делать красоту.

Футуристское представление состояло из пролога, двух коротких картин и эпилога. В прологе на неглубокой сцене «в сукнах» было поставлено небольшое квадратное панно (или экран), расписанное ярко разными вещами: корабликами, домиками, деревянными коньками, — будто кто набросал кучу игрушек, а дети их зарисовали[857]. Смотреть на это не было неприятно: это было очень бодро, тепло по краскам, весело — и напоминало святки. Впереди перед рампою была поставлена лесенка, задрапированная коричневым коленкором.

На сцене было полутемно, и скоро слева показался похоронный факельщик в белой ливрее и в белом цилиндре, с фонарем в руках. Крадучись, очень смешными движениями, он пробирался по задней стене, освещая фонарем и будто рассматривая экран с игрушками. Публика стала смеяться — и в самом деле это было смешно: похоронный факельщик — смешной человек, хотя и участвует в страшном обряде. За факельщиком из-за сукна появилась и стала продвигаться через сцену, прихрамывая, фигура человека, несущего перед собою картон, изображающий «человека без глаза и ноги». Когда фигура скрылась за левым сукном, то из-за правого выступила фигура «человека без уха». Потом фигура «человека без головы», потом «фигура старика с черными кошками»: он волочил за собою на веревке мешок и часто делал в воздухе свободною рукою такое движение, будто что-то поглаживает. Этот парад должен был, может быть, изображать восстание в ночи чудовищ, идущих к поэту бунтовать против мира и жизни (а может быть против города), их искалечивших.

Сцену осветили перед тем, как появиться поэту. Поэт взошел на лесенку, как на пьедестал, утвердился в позе и стал говорить…

В первой картине на экране был изображен — яркими теплыми красками — город с валящимися друг на друга крышами и телеграфными столбами, а в правом углу стояло что-то закрытое простыней, весьма напоминающее громаднейший узел. Как потом оказалось, это была безобразная кукла (по афише, поэтова «знакомая сажени 2–3, не разговаривает»). Приходили все уроды и читали непонятное страшными голосами. Поэт гулял по сцене, курил папироску, иногда сам начинал говорить. <…> Под конец через сцену пробежали два газетчика, выкрикивая «Figaro». Значит: жизнь продолжается, живет своими интересами, не ведая великих чувств и дел поэта. Все эти несамостоятельные выдумки, давно с разных сторон и в разных формах обработанные в искусстве, — у поэта футуристского отличаются только крайней бедностью и грубостью вкуса. Настоящий модернизм для велосипедистов.

Второй акт — акт лирический. На экране другой город из падающих крыш, улиц, стен и фонарей — розоватый и неприятный. Акт называется «Город. — Скучно», окрашивается розовым светом от рампы и софитов и исполнен футуристской меланхолии. Поэту приносят уроды и женщины свои слезы в виде мешочков из холста, набитых ватою, причем у «мужчины со слезищей» — слеза огромнейших размеров. И они же приносят ему отвратительные мешочки в форме губ, распухших от поцелуев, о которых перед тем поэт рассказывает публике. На сцену приносят поэтов чемодан, поэт в него складывает слезы и губы — и говорит, что уйдет от людей, которые его выдоили, бросит и губы, и слезы в море. Здесь все понятно, то есть понятно то, как жалка и вульгарна фантазия новых мещан, так пресытившихся кинематографом, «театрами миниатюр» и кабачками театральными (cabarets), что пожелавших творить искусство. В эпилоге — на сцене тот же экран, который в прологе…

4

В конце концов, все даже слишком понятно в футуристском представлении. Были бы понятны и фразы, если бы футуристы не строили их по своеобразным законам, которые идут не от прихотливого чувства, а от желания, чтобы было почуднее. Слово «зубы» они, например, употребляют и тогда, когда хотят говорить и о зубцах гор, и о зубцах пилы. <…>

После спектакля футуристов я смотрел рядовой спектакль на Александрийской сцене. Футуристы — это накипь, то, с чем нечего бороться, что пропадет само собою, не только у нас, а и на Западе, где уже пропадает. Но когда смотришь Александрийский спектакль, то понимаешь, почему могло так случиться, что, прослышавши об итальянском движении в живописи, у нас скоро появились люди, себя объявившие футуристами, причем не только стали писать картины, а и писать стихи — и что главное — устроили футуристическое представление, действительно «первое в мире». Они — неучи в западном движении, и их театр — по-своему серьезный — не имеет никакой связи с театром-варьете, в котором ищет свое выражение европейский футуризм. Но их театр необычаен — и люди пришли смотреть его, ища инстинктивно того, что вдруг сверкнет в нем что-нибудь, что освежит их от рядового — старого и «нового» — театрального театра. <…>

Л. И. Пумпянский[858]

Искусство и современность[859]

Очерк одиннадцатый

ВЫСТАВКА КАРТИН ВСЕХ НАПРАВЛЕНИЙ

Устроенная в Зимнем дворце Отделом изобразительных искусств «Выставка картин всех направлений» не вполне отвечает своему назначению: наглядно представить состояние русского искусства настоящего момента. По чисто техническим условиям нашего тревожного времени отсутствуют московские художники (буйная молодежь «Ослиного хвоста» и «Бубнового валета», «Союз русских художников» и т. п.), да и петроградцы представлены далеко не полно. <…>

Каюсь, я шел туда с весьма определенной надеждой «зарядиться» теми жгучими, остро-волнующими ощущениями, которыми бывало, дарили нас мало посещаемые скромные выставочки «левых».

В истекшем году так много спорили о футуризме, представителям этого направления была предоставлена такая полная свобода выявления, что я, естественно, ожидал зрелища, во всяком случае, незаурядного.

То-то, думалось, «турусы на колесах».

Как всегда бывает в таких случаях, действительность совсем не оправдала моих предчувствий.

Выставка поражает своей профессорской благонамеренностью. Никакого футуризма в ней днем и с огнем не сыщешь. Полно, да существует ли такое течение иначе, чем в головах досужих критиков из «Искусства Коммуны»[860]? Судите сами. В числе так называемых футуристов мы находим несколько превосходных художников, которым место в любом музее Европы, но в творчестве которых в то же время нет ровно ничего экстравагантного или ошеломляющего. Разве футурист Альтман, с мудрой экономией художественных средств, с непринужденной уверенностью какого-то Энгра или Брюллова. <…> Разве футурист Карев, с его заботливым отношением к живописной поверхности, с его любовью к природе, с его спокойной коричнево-голубой гаммой. <…>

Наконец, не футурист и Филонов, может быть, самый значительный художник на выставке[861], не футурист уже потому, что его огромное и, пожалуй, больное искусство явно «никуда не ведет», не заключает в себе никакой формулы, ничего, за что могли бы ухватиться продолжатели и подражатели и создать школу.

Филонов одинок, он — не правило, а исключение, отчасти чудак и почти чудо. Его последние картины, неподражаемые по технике, сверкающие, как драгоценные камни, кажутся какими-то непроизвольными, органическими отложениями его существа; глядя на них, не веришь, что это — дело рук человеческих. Подобно явлениям природы, они самодовлеющи, не содержат никакой идеи, не имеют ни начала, ни конца, могут быть произвольно продолжены или урезаны, подобно природе, они бесконечно разнообразны и в то же время действуют утомительно, ибо в них нет плана, ни определенной последовательности, ни сознательных контрастов[862]; наконец, как вся природа, они миниатюрны по технике и обширны по размерам.

Последний фазис реализма, когда картина перестает отражать действительность, но сама становится ее частью! Но какая сложная, жуткая, хаотически извилистая душа раскрывается в мрачных, фантастических симфониях. Показать во весь рост такого замечательного художника — в этом оправдание настоящей выставки.

К перечисленным художникам примыкает ряд других, тоже даровитых, но более легковесных и с заметным желанием выделиться особой оригинальностью приемов, а может быть, и пошутить над добродетельным негодованием возмущенной публики. Эти-то, должно быть, и сходят главным образом за футуристов. Но до чего все это невинно. Вот грациозный, остроумный и поэтичный Шагал, прирожденный живописец по вкусу к краске, к пятну, к яркой характеристике.

<…> Согласимся раз навсегда, что искусство имеет свои условности, что художнику-творцу принадлежит право вводить в свои картины элементы гротеска, фантастики и несбыточного и не будем этими пустяками отвлекаться от правильной оценки художественных достоинств произведения.

<…> Почти то же самое можно сказать и о талантливом Пуни. Никакие его «выходки» и новшества, вроде нашумевшей настоящей тарелочки на настоящей доске, в которой своего только подпись (чего уж реальнее?), не скроют подозрительного родства его эскизов с самой обыкновенной немецкой plakatten-malerei, давно всем набившей оскомину в Мюнхене.

Вот и все «футуристы». Как видит читатель, на деле, этот жупел, столь страшный для одних и любезный для других, оказался просто пустым звуком. Вместо него мы находим нескольких прекрасных художников, даровитых, культурных, оригинальных, мастеров своего дела, знающих и любящих его тайны…

К закрытию выставки во Дворце искусств[863]

Картина Филонова, одного из крупнейших молодых русских художников, представляет характерный образец современной трактовки знакомой темы «Святое семейство». Интересно проследить умышленную обрубленность фигур, простоту и неловкость движений, составляющую странный контраст с виртуозной и мелочной расчлененностью формы и филигранной техникой. Контраст еще усугубляется скульптурной чеканной выпуклостью некоторых деталей, однако, не нарушающей общего плоскостного, коврового характера картины.

В.Б

У художников (на Петроградской стороне)[864] (Третья выставка «Общины художников»)[865]

Организаторы добыли не только гвоздей для развески, но и «гвоздь» выставки, так редко встречающийся на выставках последнего времени.

Я считаю таким гвоздем Филонова, картинам которого отведен здесь целый белый светлый угол. Выставлены его картины, очевидно, двух резко отличающихся один от другого периодов.

Два портрета (певицы Глебовой[866] и А. Н. Гуэ[867]) написаны до такой степени реально, что знакомые с картинами этого художника по его работам последнего периода, которые кстати висят здесь же рядом, никогда не сказали бы, что это кисть одного и того же мастера. Для назидания обыкновенно думающих, что левые ломаки «не умеют писать как следует и потому пишут безграмотно», — это довольно назидательно. Любопытно и вообще для характеристики творческого пути Филонова, быть может, еще не достигшего тех целей, которые он себе ставит, но во всяком случае упорно, с большой тщательностью к ним стремящегося.

Его полотна играют изломами цветов бриллианта чистейшей воды. Вглядываясь в его фактуру, вы не находите в ней ни одного пустого или незначительного места. Все заполнено тончайшим рисунком, сложнейшими комбинациями, при помощи которых художник старается передать свои философские формулы… Для людей, не воспринимающих этих формул, — а воспринимающих, быть может, еще и нет — он подсказывает в каталоге, что им даны формулы Космоса, конца войны, революции, понятия человека и др. Художник, видимо, говорит «заумным»[868] языком красок, создает свою особую музыкально-красочную симфонию, которой отражает, как сейсмограф, катящиеся где-то еще глубоко, но все же катящиеся, чувствовавшиеся уже Александром Блоком, «ритмические колебания», подобные процессам, образующим горы, ветры, морские течения, растительный и животный мир?

В. В. Воинов

5-я выставка Общины художников[869]

Деятельность Общины художников, устраивающей уже пятую выставку со времен октябрьской революции, должна быть отмечена самым сочувственным отзывом. В тяжелые годы беспримерной борьбы и лишений Община жила творческой созидательной жизнью. Широкая терпимость к различным взглядам на искусство, к самым разнообразным течениям, столь редкая в среде художников, вносящих всегда страстность и непримиримость в свои теоретические споры и даже в личные отношения, каким-то счастливым образом объединила около Общины художников, весьма непохожих друг на друга и, казалось бы, несовместимых. <…> В скромном помещении Общины на Б. Пушкарской собирались художники, беседуя об искусстве, работали с натуры, слушали серьезную музыку, устраивали выставки (одна из них в пользу голодающих и отдельные для бесплатного посещения рабочих, красноармейцев, школ и пр. экскурсий). С чисто художественными задачами Община сумела связать огромную культурно-просветительную работу, столь высоко ценимую в наши дни.

<…> Со стороны подбора и группировки произведений и 5-я выставка Общины является довольно удачной. Так здесь представлены различные подходы и использование различных приемов рисунка. <…> Тут же неискушенный зритель знакомится с течениями живописи, начиная от бесхитростного натурализма, через импрессионизм, кубизм, экспрессионизм, вплоть почти до беспредметной живописи, наконец, с прикладным искусством (фарфором). <…> Нам думается, что на выставке Общины <…> зрителю должно стать более или менее ясно, что художник прежде всего мастер своего ремесла, как всякий иной рабочий; что он великий изобретатель в своей области, непрестанно ищущий и находящий формы выражения своих творческих переживаний.

<…> Среди живописцев особенно обращают на себя внимание два имени Р. Р. Френц[870] и Филонов — художники совсем разные по «темпераменту» и задачам, но, пожалуй, одинаково сильные, каждый в своей области.

Френц — реалист с уклоном к быту, отличный колорист, настоящий живописец, не боящийся краски, любящий сильные ее сопоставления; в его работах видны многообразные влияния.

<…> Совсем иной — Филонов. Художник загадочный, в котором странно сочетаются какие-то темные инфернальные силы с порывами в «мировой расцвет» (выражения автора!). Филонов представляется нам человеком с надломленной душой, находящейся во власти кошмарных снов; этот надлом и в выражении лиц и фигур людей и животных, которых можно найти среди хаоса и нагромождения его полотен, и в крайней запутанности, вихре странных изломов и сияний.

С другой стороны, в красочных комбинациях последних его работ чувствуется и некоторая радость, к которой слово «расцвет», пожалуй, действительно подходит. В каталоге приводятся очень претенциозные примечания, решительно ничего не объясняющие и, нам думается, совсем ненужные; в них слишком много бредовых идей, отрывочных выкликов, быть может, результат огромного мучительного процесса мысли, но все они нисколько не помогают уяснению задач художника. В картинах Филонова есть иное сочетание — крайней «беспредметности» с подчеркнутой детализацией «натурального», с почти миниатюрным подходом к изображению натуры. <…>

Н. Н. Глебов-Путиловский [871]

Масляная выставка[872](На 5-й выставке Общины художников)

<…> Здесь не нарушат «святой покой интеллигента» и особенно не испортят пищеварение обывателя.

Но!.. Как-то неожиданно на этой интересной масляной выставке, грубо нарушая гармонию эволюционирующих линий и силуэтов, выпрыгнуло на зрителя это не очень большое и не очень маленькое «но». Как Мефистофель в Фаусте. Жутко… Это приютившиеся во втором темноватом зале яркие и, можно сказать, кровавые работы художника великих замыслов и великой фактуры П. Н. Филонова.

Он против компилятивных достижений кисти. Он, видимо, весь — сама жгучая самостоятельность. Ни фотографически точной выписки или носа, или плеча, головы или туловища… Ни прочих принятых форм краско-разговорного языка. Художник-мыслитель с открытой ненавистью или с чувством, приближающимся к ненависти, отходит от голубиного поцелуя, от ходкой и для рынка потребной дебелой красавицы, чистого непорочного ангела и даже от самой матери природы.

У Филонова свой сюжет — формула, и своя любовь — жаба и идол. Не Невский проспект, где как приятные во всех отношениях старые знакомые ходили Репин и фотограф Булла[873], а… пр. 25 Октября[874] — эта столбовая дорога мировой революции с его мировыми океанными глубинами чувствуются в сложных подходах, методах работы и в тех настроениях, через которые принимается и перерабатывается художником весь объективный окружающий мир.

Филонов мученик. Это не озорник от футуризма или кубизма, и его работы, как и его направление, не имеют ничего общего с упомянутыми и уже оттолкнувшими от себя категориями. Филонов — человек «стенки». Он убежденный левый, объявивший через свой многолетний и всесторонний труд (по 18 часов в сутки) беспощадную гражданскую войну кадетам, меньшевикам и эсерам в живописи. И оттого-то, видимо, глядя пристально на его работы, сложные и подчас непонятные, многие из рабочих и прочих посетителей не плюются, как плевались бы, глядя на банальные выходки футуристов-кубистов, а, наоборот, заинтересовываются, расспрашивают, вникают.

Одну из последних картин-формул как особый динамический тезис, охватывающий период 1904–1922 гг., Филонов посвящает пролетариату и приносит в дар Петроградскому совету «формулу вселенского сдвига через русскую революцию в мировой расцвет».

К картине, которая вся как бы в дыму и огне, он приступил по специальному предложению отдела ИЗО и проработал над нею 1 ½ года. Яркие краски, молекулярно-жгучие переплеты и брызги, куски Талмуда и Библии, как классовые противоречия, старый мир, встретившийся на мечах с новым, все это как бы смотрит с картин Филонова и как-то по-своему и… конечно, тому, кто хочет, подтверждает целую и целиком правду о великой октябрьской победе крестьян и рабочих.

Мастер фактуры и мыслитель, опережающий самого «Анатему»[875]<…> П. Н. Филонов выставил 12 работ, в них надо всмотреться и вдуматься.

Н. Ростовцев

Выставка «Общины художников»[876]

<…> Вне всякого сомнения Филонов на выставке «Общины» — художник, идущий собственным путем. Он незаурядный мастер и рисовальщик в портрете Серебряковой.

Филонов — научно и философски мыслящий человек. Но что он в своем «введении в мировой расцвет» живописец или философ?

Композиции Филонова безобразны и они лежат вне плоскости искусства, как и всякая беспредметная живопись. Это будут эксперименты посредством краски какого угодно порядка, но только не живописного. И думается, что живопись не может быть сведена до роли, хотя бы и тонкой, игры формы и цвета. <…>

Н.Р. (Н. Ростовцев)

Выставка Общины художников[877]

<…> Филонов, которого принято отмечать с особым вниманием, — знакомое имя, — он несомненно интересен, и о даровании его не приходится спорить. Но я боюсь, что эта определенность дарования сбивает критику в оценке его работ. Ибо надо сознаться, что выставляемые им произведения при всех заключенных в них достоинствах композиции, идеи, рисунка, совершенно неприемлемы для непосредственного и непредвзятого созерцания. Они чрезвычайно интересны теоретически, они свидетельствуют о прекрасном умении рисовать, но на них просто неоткуда смотреть, ибо по своим заданиям и размерам они рассчитаны на одну точку зрения, а по своему исполнению — на иную. Это — партитуры, разработанные с большим умением и тонкостью, но приспособленные только для чтения…

В. Н. Гордин[878]

Заметки

Нечто о художниках[879](К закрытию выставки)

О Спандикове хотелось бы поговорить самостоятельно, но ограничимся пока тем, что есть на выставке Общины художников, на Морской, в связи с выставленными вещами работы Д. Митрохина, С. Чехонина, П. Наумова и других.

Картины маслом Спандикова пестры, но сочны, а рисунок хотя и неуклюж, но экспрессивен, а в таких вещах, как его «лес» и «натюрморт», чувствуется прекрасный живописец, весь в будущем. <…>

Френц выставил ряд вещей довольно декоративных, но мало имеющих самостоятельности.

Работы его, изображающие русскую деревню, более напоминают собой остров Таити Гогена, а карусели — жанр нашего талантливого живописца Анненкова. Все же пятно на стене приятное, и не пройдешь, не заметив его.

О вещах замечательного художника Филонова писать здесь не буду. Его картины требуют философской трактовки и углубления на страницы книги по истории русской живописи[880]. Ограничусь только упоминанием о дивном изображении Е. А. Серебряковой, которое сделано уже не только мастером, но и виртуозом изобразителем. Способ выписки не шокирует, а поражает. Душевные переживания на первом плане, и нисколько они не стушевываются перед мелочами. И оттого глаза в портрете чаруют своей прозрачностью, жилки на руках не утомляют — своей подчеркнутостью…

Б.Э

О выставке Общины художников[881](в Народном доме)

В Народном доме открыта по вечерам постоянная выставка Общины художников.

<…> От всех прочих работ резко отличаются картины Филонова. Мы сразу в другой плоскости: по заданию, по трагизму, по мастерству.

Филонов — талант многогранный и кипучий, давший видные произведения из разных периодов развития живописи. О периоде абстрактного творения свидетельствует серия картин, среди которых большое полотно: вселенский сдвиг через русскую революцию. Изображены праздничные толпы, завязывающаяся борьба на фоне голубого идеализма и устремления вдаль.

Как было отмечено кем-то из критиков, Филонов «не художник маленьких эпизодов, а космических событий». Три большие полотна: «Святое семейство», «Перерождение человека»[882], «Пир королей» дают типы, а в них лучшая часть их лица, на них яркий знак жизненной правды. Реализм безжалостный, но не копирование клочков действительности. Отметим мимоходом технику резкой игры света в «Пире королей» и тусклые тона «Перерождения».

А. Янов

Выставка Народного дома[883]

Устроенные в целях художественной пропаганды, выставки картин в Народном доме вполне успешно справляются с поставленной задачей.

За короткий промежуток времени (выставки организованы в конце лета) в работе приняло участие три художественных общества: индивидуалисты, положившие основания, Общ[ество] имени А. И. Куинджи и Петроградская община художников. В данное время в Народном доме открыта большая выставка картин Общины художников — выставка серьезная и очень умело составленная.

Картины художников разных направлений современной живописи здесь, в Народном Доме, особенно ценны, так как являются культурным материалом в самом широком смысле.

Прежде всего остановлюсь на Филонове, исключительном мастере, большом художнике, давшем прекрасный, хорошо нарисованный дамский портрет и цикл декоративных исканий. Любопытен Спандиков, хотя несколько хватающий через край в своем нарочитом ребячестве. Мастерские по живописи работы Тих. Чернышева[884]. В пейзажах его видна горячая любовь к природе.

Очень жаль талантливого Френца, подпавшего под чужое, лубочное влияние. В станковой живописи методы плаката всегда загоняют художника в тупик. Как всегда интересны Замирайло и Пав. Наумов[885]. Многообещающ Кондратьев и прекрасный с него по сходству и психологии угольный гротеск Беляшина.

<…> Хороши работы Чехонина, Митрохина — мастеров книги.

БЭК

Театр и искусство

Среди картин о революции[886]

Уже отмечалось в печати, как мало картин на Выставке в Академии Художеств посвящено революции и всему рожденному ею.

<…> Ценным вкладом не кажутся три картины многим и во многом еще непонятные: «Формула революции», «Мировой сдвиг через русскую революцию», «Формула петроградского пролетариата», все три Филонова, таланта, не примыкающего ни к одному из коллективов левых. Две первых чисто абстрактная живопись. В «Формуле революции» передана атмосфера напряженной борьбы, момент разрушения.

«Мировой сдвиг через русскую революцию» другой фактуры, дает бездну образов, как бы в разверзающейся дали.

«Формула петроградского пролетариата» изображает прямое следствие революции: усиленное строительство. Это апофеоз труда современного и будущего, созидающего, технического; много красоты технико-экономной в этом строении белых кубиков, из которых выплывают лица, руки, ноги, а главное в сложной, дивной механике возможно переплетающихся линий и кругов. В лицах сила и красота. Это не мертвые формы и цвета, а подлинная живопись. Техника, мастерство изумляют <…>

Уязвимое место, однако, — это трудность воспринять картину современному, воспитанному на старых образцах зрителю.

Н. Н. Пунин

Государственная выставка[887]

Два веселых, один умеренный и один мрачный манифесты, опубликованные в предыдущем номере «Жизни искусства»[888], пытаются ввести в понимание новейшей живописи второй, на мой взгляд, побочной линии ее развития. Только вряд ли эти манифесты, за исключением декларации М. В. Матюшина, в состоянии помочь пониманию этой живописи. Филонов, напр., пишет: «Я объявляю… что есть два метода подхода к объекту и разрешению: „абсолютно непредвзятый аналитически-интуитивный“ и „абсолютно-научный, абсолютно пребывающий абсолютно интуитивным“» или «т. к. я знаю, анализирую, вижу, интуирую, что в любом объекте не два предиката, форма да цвет, а целый мир видимых и невидимых явлений, их эманаций, реакций»… и т. д. <…> Вся декларация написана в индивидуальной, никакой части знания не свойственной терминологии, и если что можно из этой декларации почувствовать (но не понять), так это ее темперамент и ритм, тождественный ритму и духу живописи самого Филонова. Несомненно, Филонов большой художник и большой мастер. В «мировом расцвете» его «биологической» живописи бьется подлинная, но сумеречная жизнь времени, неосиленный ее хаос, ее мировые противоречия. Художник ничего о жизни этой не знает, ничего не в состоянии рассказать; это живопись рефлексов с одним лишь организованным элементом — формой. Сила ее — динамическое напряжение; слабость ее — графичность.

Не более для меня понятна и вторая декларация — декларация Животных — «техника наша свобода — Свобода Животных»[889].

М. В. Матюшин[890], не в пример своим товарищам, скромно и осторожно находит свои позиции в противоречиях современной живописи. Определяя — и совершенно справедливо — эту живопись как «силу разделившуюся», он видит спасение в возврате к девственной почве опыта и полагает, что можно опять начать сначала — ничего не организуя, лишь отражать впечатления. При этом — что особенно важно — он считает возможным изменение самой человеческой «физиологии», в частности нашего зрительного аппарата, который он пытается заставить видеть на 360°, т. е. затылком. Таким образом Матюшиным своеобразно обосновывается то, что можно назвать «четвертым измерением» в живописи. <…> Живопись никогда не знала и не знает сейчас никаких градусов для зрения — введение канона в 360° есть чистейший рационализм, гибельный, как всегда для искусства.

Вот почему, обращаясь к живописным работам Матюшина и его школы, мы сталкиваемся с целым рядом чисто лабораторных, экспериментальных форм, о которых ничего не можем сказать как о формах искусства.

<…> Перехожу к четвертому из опубликованных манифестов и в связи с ним к третьей ветке на стволе нового русского искусства — к супрематизму.

Мрачен манифест К. Малевича — «Зеркало супрематизма» — с его восемью «заповедями ничто»[891]. «Нет бытия ни во мне, ни вне меня…», равно нулю и познал нуль, — супрематическая поэзия Экклезиаста, гимн отчаяния. Малевич, подобно Филонову, ни в какой мере не считается с существующей в науке терминологией, «а бесчисленность и безграничность, пишет он, равны нулю». Зачем так писать? Ведь безграничность (= бесконечность) как термин вполне точен и имеет даже свой символ — (∞) опрокинутую восьмерку; нуль — это тоже точный термин и символ, означающий определенное понятие. Зачем же говорить, что бесконечность равна нулю? Можно, конечно, в поэтических целях свободно обращаться со всякими символами, но ведь это же эстетизм, ничем не поддержанная игра на поверхности жизни, тем более, что при таком отношении к терминам, условно (в этом-то их непреложность, их точность и определенность) означающим некоторые понятия, Малевич и самого себя ставит в рискованное положение; он как бы дает право хотя бы «Столбам» (по терминологии Филонова) худ[ожественной] критики взять в один прекрасный день и объявить «абсолютно непредвзято» и абсолютно интуитивно, мрачно объявить: если супрематизм — путь Малевича, а «пути его неисповедимы», то он (Малевич) и путь его равны нулю. И ничего нельзя будет поделать с таким «Столбом», потому что на все доводы он ответит: «благовествую и учу в духе моего великого учителя — Малевича». Так нехорошо!

Малевич не нуль, свидетельствую об этом всеми своими чувствами, а он — всем ходом своей живописи — Малевич, один из наиболее динамичных художников времени.

<…> Действительно ли нельзя понять эту живопись, не зная супрематической теории, иначе говоря, возможна ли супрематическая живопись без супрематической системы, идеологии; достаточно одних холстов для понимания и правильной оценки супрематизма или нужны еще слова? чего, наконец, в супрематизме больше — живописи или идеологии? На все это резкий ответ дают две формы.

Марксист

Государственная выставка[892]

Выставка в Академии — отчет пятилетней работы, несомненно, является материалом для анализа психики и идеологии петроградских художников. За последние девять лет Россия пережила два кардинальных момента, являющихся новой фазой в развитии общественно-социальных и экономических форм. Это — мировая война и революция. Когда история будет изучать XX век, она разделит мир на два периода — до империалистической войны и после нее. Эти два факта изменили общественные отношения и неуклонно влекут за собою социальные преобразования мира.

Поняли ли это художники? Почувствовали ли и как на это реагируют? В этом отношении выставка не так выразительна. <…> У левых, казалось, должны были быть четко выражены два момента: новый создающийся быт, новая идеология и в полном разгаре борьба против теологических и ретроспективных уклонов, выдвинутых в свое время «Миром искусства». Правые в значительной мере оказались в своих произведениях выразителями старого порядка. Их даже не коснулась трагедия мировой войны.

<…> Левое крыло требует особенно серьезного анализа в виду его вредных уклонов; перед тем как приступить к анализу их работ, необходима оговорка: «Друзья любезные, революционеры вы или нет? Если вы революционеры, то идеологически у вас может быть по недомыслию определенный уклон против революции».

Прав был тов. Пунин в статье «Государственная выставка» («Жизнь искусства», № 22), что Филонов, Матюшин и Малевич в их мироощущении являются элементом упадочной живописи и с этим надо бороться.

Чуткий знаток искусства, Пунин это понял. Взять Филонова — несомненно крупнейший мастер с колоссальнейшей техникой, но его формула революции не выдерживает никакой критики. Это теология, это религиозно-философское общество, это — окрашенный в красный цвет Бердяев. <…>

Общие выводы: левый фронт находится на очень шатком идеологическом базисе. Влияния модернизированного религиозного искания Запада пытаются связать с идеологическими устремлениями Русской Революции. В этом их ошибка, в этом их большой успех на Западе и провал в России. Мы требуем или лабораторные изыскания в области живописи, или Революцию, не только техникой, но главное идеологией. <…>

Н. М. Николаев-Бергин[893]

Борьба за новую метафизику[894](К оценке деклараций художников Филонова и друг.)

Открывшаяся в Академии Художеств выставка[895], несомненно, ожив[ля]ет (и уже оживила) спор двух основных течений в изобразительном искусстве — «правых» и «левых», «консерваторов» и «революционеров». Насколько удачен разрыв левых художников с общекультурными традициями — вопрос целеполагательный и немаловажный, но a priori можно сказать, что критическая оценка старого искусства имеет сама по себе огромное прогрессивное значение. И если старое искусство окажется настолько действенным, чтобы удержать свое бытие, оно не может не учитывать уроков борьбы за самоутверждение.

Декларация Филонова не может не заинтересовать не только художника, но и культурно-мыслящего человека вообще. Заслуживают внимания категоричность и бескомпромиссность тона и необычайная смелость суждения. Это — сплошное писаревское «утверждаю» и «отрицаю», ставящее автора декларации в разряд совершеннейших нигилистов в искусстве. Впрочем, всякая новизна тем-то и ценна, что она берет на себя смелость бросать старине вызов, стимулируя переоценку сложившихся исторически ценностей. Но вот вопрос: в чем же идеологи новизны видят то подлинно новое, что явило бы бесспорную оригинальность, а то и новые цели, и новое назначение искусства? То, чем богато искусство живописи в прошлом и настоящем, отрицается Филоновым как «ненаучное», т. к. «ни один из художник не умел писать, рисовать и думать аналитически, „что, как и для чего“ он пишет».

Если бы не было с особой силой подчеркнута научность словом «абсолютная», пожалуй, можно было бы принять это положение как некий графический и технический прием в искусстве рисования. Беда, однако, в том, что не только в искусстве, но и в науках подлинная научность не может быть абсолютной (в смысле неоспоримости), т. к. это логически предполагало бы устранение какого бы то ни было развития науки, а затем и самой науки.

Искусство — динамическое, свободное от научных систем, построения, потому только и мыслимое как творчество, что оно свободно от абсолютности. Математика, наиболее совершенная наука, далеко не так идеальна и безупречна в этой научности, на что указывает новизна т[ак] наз[ываемых] постулатов, т. е. допущений в ущерб строгой доказательности.

Филонов призывает художника к освобождению своего духа от навязанных художественным воспитанием вкусов и навыков. С этим можно согласиться, если это понимать в том смысле, что воспитание не должно стирать индивидуальный рельеф личности, но в таком случае мы вообще лишены будем возможности поставить границы между нужным и лишним или даже вредным.

Старая натуралистическая школа в лице своих наиболее типичных представителей и впрямь как будто мало проникала в сущность вещей и явлений, давая их лишь в феноменальном аспекте, не удовлетворявшем пытливую и вдумчивую мысль. От новых течений как будто пахнуло свежестью, но за весьма короткий срок она перешла в свою противоположность и стала изживать себя: с одной стороны, от проповеди крайнего конкретизма она перешла к беспредметной живописи, отвлеченной, доходящей до голого символа и подлинного мистицизма, а с другой, Н. Пунин — отрицатель старого искусства и апологет нового — оказался обвинен Филоновым в тех же грехах, в которых тот, собственно, и обвинял художников традиционной школы.

Задача художника состоит не в измышлении путей к уяснению природы окружающего нас мира, а в глубине постижения, даваемого силой изобразительности или таланта. Никакие измышления не могу конструироваться как этап в искусстве, коль скоро они не подсказаны общеколлективным устремлением автора. Скажу прямо: «Мировой Расцвет»[896] как художественное произведение никому не понятен. И нужно иметь большую дозу неуважения к коллективу (о котором так радеет Филонов), и нужно быть элементарно-безграмотным, чтобы сказать: «Я даю простой чисто научный метод, которым каждый может действовать по-своему направо и налево». Нет, уж если это научный метод, то он должен иметь объективные признаки, создающий критерий и рамки для суждений, а вовсе не давать право каждому действовать «по-своему» — «направо» и «налево». Если произведение эстетически целостно и эстетическое его воздействие на воспринимающего субъекта несомненно, это объективный признак художественной ценности произведений; если же произведение, подобное «Мировому Расцвету», нуждается в доказательствах и убеждениях в своей эстетической значимости, то такое произведение стоит вне сферы художественного порядка, ибо доказательство в искусстве, если нет непосредственной убедительности, — могила самому искусству.

Здесь нет научности, нет убедительности, а есть жалкие потуги к выражению смутно осознаваемой новизны, приводящей в своем логическом завершении к новой, еще более туманной и более неопределенной метафизике, чем ныне сущая.

О декларациях Матюшина и Малевича в следующий раз.

С. К. Исаков

Художники и революция[897]

Кто сказал, что художники — люди особо тонкой организации? Чепуха! Не mimosa pudica, а бегемотова кожа. Вы только пройдитесь по «Выставке художников Петрограда всех направлений»[898]. Ведь это отчет за пять лет величайшей революции, перевернувшей все вверх дном<…> И как же отразили ее художники? Казалось бы, уйма новых тем, сюжетов, мотивов. <…> Не вправе ли посетитель выставки ожидать именно такого общего итога пяти лет напряженнейшей революционной борьбы?

Так ничего подобного на выставке нет. Оказывается, и революции-то никакой не было, а так одно наваждение, благополучно разрешившееся НЭП’ом. <…>

При обзоре правого сектора выставки приходится центр тяжести переносить на тему и на то, насколько совершенно выполнил свою задачу автор. С этой точки зрения «Выставка» не дает ничего нового. <…> В своей «декларации» Филонов шлет привет «за бытовую нужность его работы» Хигеру — автору «Шамана», вещи определенно натуралистической. Но все дело в том, что таких скромных, внимательных мастеров среди правых немного, раз, два и обчелся. <…>

Но если от правых перейти в циркуль, к «левым», то картина выставки сразу же резко меняется. Прямо поразительно. Казалось бы, от левых как от заядлых формалистов, толкующих о беспредметности, о кубизме, о матерьяле, фактуре, нечего и ждать отклика на запросы дня. <…> Атмосфера Революции здесь своя, родная. Под ее давлением формируется и выявляется художник. <…> Эта революционность сказывается и вне тем, в самом характере художественных устремлений.

При всей кажущейся противоречивости отдельных группировок «левых» в них можно установить две главные линии: лабораторно-исследовательскую работу, производимую каждой из группировок, и наряду с нею — вещи, выявляющие основной уклон данной группы, данного объединения. <…>

Может, конечно, показаться, что в работах «левых» чрезмерно преобладает анализ, а между тем создание художника всегда синтетично. Филонов в декларации своей определенно нападает на весь художественный «право-левый» фронт, обвиняя его в «схоластическом отвлечении от предмета только двух его предикатов: формы — цвета». Как обобщение огромной массы явлений, это, пожалуй, и правильно. Но исключений из этого правила — уйма. Филонов сам указывает их: древнерусское искусство, передвижники — Суриков, Савицкий. Можно уверенно сказать, что положение это держится на исключениях. И если забыть о той напряженной борьбе, которая идет между отдельными фракциями «левых», а борьба всегда показатель жизненности, о к числу подлинно синтетических вещей придется отнести не только вещи самого Филонова, но и «Моряка-скитальца»[899] Татлина и длинный ряд других.

Не останавливаясь на работе отдельных групп (это тема особой статьи), подведем итоги:

Здесь, в циркуле, перед нами не бегемотова кожа, но и не mimosa pudica; здесь здоровая художественная сила, трезво, бодро смотрящая в глаза будущему, с засученными рукавами готовящаяся к моменту, когда рабочая власть призовет к повседневной работе над воссозданием нашей промышленности.

Э.Г. (Э. Ф. Голлербах)

Школа Филонова[900](Выставка в «Доме печати»)

Общественно-политический гротеск с уклоном в патологическую анатомию — вот точное определение того, что выставила в «Доме печати» школа Филонова.

В этих полужанровых, полусимволических картинах (есть и одна скульптура, не лишенная цирковой экспрессии), в картинах, кошмарных, как галлюцинации помешанного, есть признаки фанатической любви к живописи и, наряду с пылким художественным темпераментом, есть проблески вдумчивого отношения к композиционным задачам. Но не следует думать, что попытки «вскрыть» анатомию человеческого тела в соединении с лихорадочной сумятицей красок дают основание считать эту живопись «аналитическим искусством». Нужны ли такие широкие и обобщающие термины, когда выставляются работы трех десятков молодых художников? И разве так необходимо подводить какой-то «научный базис» под эти затейливые упражнения? Художники вообще плохо «рассуждают» (их дело творить, а не «рассуждать»), но совсем плохо, когда они придумывают «боевую идеологию».

Не угодно ли: «Дай дорогу высокообразованному (?), аналитически мыслящему ученику и мастеру» (кому же, ученику или мастеру?). Так как точной науки и экономики искусства нет, то мы говорим: «дай дорогу аналитическому искусству в это темное царство самых отвратительных суеверий и шантажа, действуй своим анализом как серной кислотой, прежде всего в самом себе и самого себя очисти от того хлама понятий, который в тебя, как в помойную яму (sic), валило это темное царство».

«При аналитической системе педагогика <…> должна сделать новый вид мастера исследователя, у которого не может быть сомнений, так как у него определенно и верно поставлена цель действия искусством в исчерпывающем объеме… Он умеет делать любую форму любой формой (?), т. е. писать и делать в области искусства буквально все, что ему надо, с максимумом мастерства (?), как полный господин ремесла искусства».

За этими мило-неуклюжими и глубоко-провинциальными лозунгами слышится приятный медный звон, бывающий на всех художнических дискуссиях и происходящий от сталкивания лбов. «Филоновцы» умеют «выражаться». Однако, независимо от цветов красноречия, среди холстов, расположенных в зрительном зале «Дома печати», есть вещи, интересные по живописи, содержательные и усердно проработанные. К сожалению, все это чересчур «экспериментально» и претенциозно. Очень фальшиво звучит лозунг о «пролетаризации», ибо нет никаких сомнений (можно было бы устроить анкету), что для 90 процентов пролетариата такое искусство неприемлемо. Другой тезис — принцип «сделанности» — просто смешон: это такое «само собой разумеется», что о нем и говорить не стоит.

Вопрос только в том, что сделано и как. У наших добрых пейзан есть ласковое выражение — «сук тебе в глаз». С таким оптическим приспособлением (действуя, кроме того, серной кислотой), по-видимому, и работают филоновцы, ибо невооруженному глазу едва ли доступно столь своеобразное восприятие пропорций и перспективы.

В некоторых полотнах есть последовательность приемов и куски хорошей живописи, но узнать их авторов невозможно: по великой скромности своей «филоновцы» валят свое творчество в общий котел, не ища славы.

Филонов сумбурный и талантливый художник, с несчастной страстью к «философии». Ученики его усвоили, главным образом, сумбурность, которая гораздо легче, чем талант, поддается распределению на 30 человек. Это старая и вечно новая история.

Не знаю, следовало ли «Дому печати» брать под свое покровительство «школу Филонова», но весельем наполняется душа, когда видишь такую жизненную удаль, — «и снова буйство юных лет, и взрывы сил, и крайность мнений». Хорошо бы только без философии и … в другом месте, как постоянное зрелище. Мало приятны хулиганы, висельник, симпатичная собачка, раздавленная трамваем, но воскресшая, и прочие персонажи. Превосходный зал в стиле Людовика XVI[901] нисколько не выиграл от того, что простенки между колонн сплошь покрыты холстами «филоновцев», произведения которых следовало бы выставить (если уж это неизбежно) либо в помещении, обработанном в соответствующей манере, либо на совершенно нейтральном фоне, на гладких стенах. Размещение же этих картин в старинном неоклассическом зале — затея, мягко выражаясь, опрометчивая.

В.В

Выставка «филоновцев» в Доме Печати [902]

Выставка группы учеников художника Филонова в Доме Печати, несомненно, является одним из ярких событий весеннего художественного сезона.

Группа эта работает коллективно, причем имена художников указаны только в афишах, а на самой выставке мы лишены возможности выделить ту или иную индивидуальность; да это, может быть, и излишне, — действительно, чувствуется единство метода, единая творческая воля и единые устремления идеологического порядка. Коллективизм работы придает картинам ту мощную цельность, которой мы до сих пор не встречали ни на одной выставке; на другой выставке, устроенной под покровительством того же Дома Печати, о[бщест]ва «Круг» мы тоже видели общность художественных задач, но все же коллективное начало не было там выражено с такою четкостью.

Вторая особенность выставки филоновцев, пожалуй, еще более подчеркивающая первую, это — единство самого плана выставки. Если не считать первой комнаты, где выставлены «лабораторные» (впрочем, весьма любопытные) опыты участников группы, — основное ее ядро задумано в виде целостного декоративного ансамбля, специально приспособленного к стенам и простенкам огромного колонного зала б[ывшего] особняка Шуваловых. Все промежутки между колоннами сплошь заполнены грандиозными «картинами-панно», а в начале зала помещена колоссальная полихромная скульптура, также прислоненная к стене. В целом получается, безусловно, мощное впечатление работы, широко задуманной и выполненной, если и не соответствующей формально архитектурному стилю помещения, то, во всяком случае, ритмично в нем размещенной…

Такой план этой оригинальной, совсем новой по заданиям выставки, вынуждает рассматривать ее в целом, не расчленяя на отдельные элементы, каждый из коих является лишь звеном единой цепи. А «цепь» эта — широкая картина глубокого охвата революционной действительности со всеми светлыми и темными ее сторонами. Здесь: и освобождение угнетенных национальностей, и пафос революционных торжеств, и романтика труда, стройка нового быта, разложение церкви, борьба с мировым империализмом, «война войне» и т. д. и тут же рядом язвы прошлого, вплоть до <…> «чубаровщины»[903].

Композиция густо насыщены множеством фигур, плетется сеть сложнейшего рассказа, заставляющая зрителя проделывать работу детального разглядывания. Первое впечатление необычайной, красочной яркости, иногда пестроты затем разбивается о множество деталей сюжетного характера.

Художественное кредо группы декретировано соответствующими лозунгами как метод «аналитического искусства». Но как можно воспринять этот лозунг? «Анализ» филоновцев, как нам кажется, лежит не в плоскости художественной, а скорее в тематике, то есть в центре анализа — в том нагромождении деталей «литературных» подробностей определенной темы. Что же касается изобразительных средств, то они далеко не в плане «анализа», а скорее синтеза; определенной продуманности, а подчас и преднамеренности, являющейся результатом тех формальных основ искусства главы этой группы Филонова, которые сильно сказываются в работе группы в целом.

Сложность всех композиций, сверху до низу заполненных фигурами, пейзажем, зданиями и т. д., часто образующих хаотические конгломераты, делает их похожими на сны, где элементы действительности по прихоти творческого воображения соединяются в небывалые комбинации…

Во всяком случае, выставка филоновцев задевает зрителя, заставляет его серьезно призадуматься над путями творческого процесса и не оставляет его равнодушным, так как затрагивает глубоко-жизненные вопросы современности и делает это в таких формах, которые поражают своим дерзанием и новизной <…>

Можно пожелать, чтобы молодая группа дальше работала над поставленными себе проблемами и внесла бы в свою работу больше ясности, которая приблизила бы их большой труд к пониманию широких масс трудящихся.

И. Гурвич[904]

Три выставки (в порядке дискуссии)

Выставка школы Филонова[905]

Это не выставка в обычном смысле того слова. Это — стенная живопись, фрески, предназначенные для украшения стен классического типа здания. Обычно живописцы считаются с архитектоникой помещения. В данном случае — наоборот — живописные украшения пытались задушить старое здание, концентрируя внимание на новой живописи.

Эти громадные полотна пытаются разрешить проблему человека и отобразить нашу эпоху. Задача весьма ответственная и серьезная. В виду того, что человек доминирует в этих фресках, остановимся на этой проблеме. Люди, изображаемые Филоновым, как и вся живопись его школы, болезненны. Люди превращены в мелких физических уродов. Это скорее от смерти, чем от жизни. Особенно запоминаются пионеры, где это характернее чувствуется. И вот эти люди на полотнах действуют, делают что-то, борются с капитализмом! Кто же эти люди? Кого эти изуродованные люди изображают? Нас, нашу эпоху. Людей страны Советов.

Я себе представляю: лет через пятьдесят люди, глядя на фрески Филонова (а холсты хороши, краски прочные — выдержат), постараются изучить нас и нашу эпоху. Они будут весьма удивлены, как и мы с вами удивляемся, ибо все это выдумано. Это же не мы, это — гнилой Запад! Художники Запада, понимающие, что такое загнивание капитализма, именно так изображают современную Европу (графика Гросса, Дикса и многих современных немецких художников). Это — не мы, это — не наше. Это — не от нашего здорового класса, это от изысканной, сверху красивой, внутри гниющей старой культуры. И если где филоновцы приближаются к тому, что роднит их с настоящим, это — в их большой скульптуре, это в их большом барельефе. Но им это, видимо, меньше всего нравится.

Техника этих больших полотен отличается большим достоинством. Есть места прекрасно сделанные, как по композиции, так и по живописи, с большим пониманием материала, так что термин «мастера» (с некоторыми оговорками), пожалуй, можно принять.

Выводы: Филонов пережил большую эволюцию. Если вспомнить его предыдущие вещи (кажется, он называл их «вводом в мировой рассвет»), где был вытравлен принципиально всякий намек на нечто живое и земное, где была одна сплошная комбинация цвета, то, конечно, Филонов двигается к земным берегам. Но тяжело двигается. Тяжело думает Филонов. Весь груз тысячелетий путается в мировоззрении Филонова. Нет ясности и конкретности. Куда пойдет Филонов, трудно сказать. Филонову нужно выбираться из своей комнатной философии. Если Филонов почувствует по-настоящему, что такое массы, и будет прислушиваться к массам, — он и его ученики могут многое сделать. Но сделают ли они, вопрос будущего.

Ревизор на Удельной[906]

I. Н. Загорский

Только отсутствием какой бы то ни было ответственности можно объяснить весь тот кавардак, который преподнес Терентьев в «Ревизоре».

<…> Терентьев, по существу говоря, никаких социально-художественных целей в своей постановке «Ревизора» перед собой не ставил.

Типичнейший «Лефовец»[907] в искусстве, он пытается «поразить» советского зрителя (как и чем — ему безразлично), перемейерхольдить Мейерхольда (зачем — это тоже безразлично), выкинуть какой-нибудь трюк ради трюка. В итоге худшие традиции футуризма находят своего горячего адепта в лице Терентьева.

II. А. Гвоздев

Только на фоне глубокого упадка театральной культуры мог появиться такой спектакль как «Ревизор» в постановке Терентьева. Кого собирается он «эпатировать»? На кого он рассчитан? Кому нужен? Пусть авторы спектакля дадут ответ на эти вопросы. Ибо критика бессильна отыскать хоть крупицу здравого смысла в том ассортименте буффонады, который почему-то назван «Ревизором».

Не так давно в Париже вошли в моду раскрашенные и разрисованные ткани. Своего рода татуировка материи в возможно ограниченном количестве накладывается на человека для прикрытия его наготы. Почему бы не наложить такие ткани и на персонажи Гоголя?

Сказано — сделано. Все персонажи «Ревизора» татуируются при помощи художника Филонова, который обвешивает судью раскрашенными тканями, точно генерала в китайском театре. На Бобчинского надевается цветной цилиндр, по размерам соответствующий росту исполнительницы. Да, исполнительницы, ибо Бобчинского и Добчинского играют женщины в мужских костюмах, причем Добчинский говорит как чревовещатель, да еще с польским акцентом, а иногда и прямо по-польски. От него не отстает и городничий, ведущий рассказ об учителе истории, строившем рожи, на украинском языке. А частный пристав говорит с армянским акцентом, появляясь в такой же нелепой хламиде, как и все действующие лица. На платьях же нарисованы мелкие «символические» фигуры: у полового — красный рак на брюке, у пристава — замок на брюхе.

В этих разноцветных, расписных, китайско-парижских костюмах кри-кри, доводящих упадочный эстетизм до самодовлеющего снобизма, актер выполняет серию весьма непристойных трюков. Под звуки «Лунной сонаты» Бетховена Хлестаков идет со свечой — в уборную, изображенную в виде высокого черного ящика вроде телефонной будки. <…>

Пересказывать таковое «содержание» скучно, так же скучно, как смотреть его на сцене до половины третьего ночи. Остается только признать, что недавно установленный в «Сэре

Джоне Фальстафе» рекорд по обессмысливанию классиков блестяще побит Терентьевым. Долго ли еще будет продолжаться это соревнование на сценах ленинградских театров? Или под фирмой «аналитического искусства» нам преподнесут еще несколько постановок, беззастенчиво низвергающих элементарный смысл и содержание пьесы во имя торжества и беспринципного дилетантизма?<…>

М. Падво

Фельетон о «Ревизоре»[908]

Автор не давал мне ключа, я вам предлагаю свой.

(Дополнение к «Развязке Ревизора»)

Сезон 1926–27 г. в погоне за «ключом». Ищут все. Пробуют разные ключи. Подбирают отмычки. Звякнул связкой в лучших мастерских сделанных ключей Мейерхольд. Шумно подгонял год «современность» заржавевший ак’ключ[909]. И наконец — «развязка» — с отмычкой, усовершенствованной «фомкой», подошел к несгораемому «Ревизору» Терентьев. Как же «вскрыл» «Ревизора» Терентьев? Посмотрим.

* * *

<…> Терентьев же, поставив «Ревизора» на дыбы (хотя и почти целиком придерживаясь текста Гоголя), создал невиданного гомункулуса. Терентьевский гомункулус заспиртован столь основательно, что даже самый искушенный зритель бродит вокруг банки режиссерской фантазии, чертыхаясь и тщетно стараясь найти хотя бы одну человеческую черту в этом уроде. Человеческих черт нет. Нет и сверхчеловеческих. Есть дочеловеческие.

Режиссеру предоставляется полное право считать себя непонятым. Глядеть на зрителя и критику сколь возможно презрительно. Ненавидеть их за непонятливость, недоразвитость и пр. и пр. Все мы — люди-человеки. Для человеков ставил свой спектакль режиссер. Нельзя утешиться непонятливостью зрителя. Верит ли сам Терентьев в то, что он создал спектакль будущего? Верит ли?

По существу.

Еще один вопрос режиссеру. Верит ли режиссер в спиритизм? Это не шутка. Вполне серьезно. Взгляните на «Ревизора» в Доме Печати. На сценической площадке слоняются какие-то непонятные фигуры в ярко раскрашенных нарядах. Кажется тебе, что ты попал в восточный театр. Приглядываешься: востоком и не пахнет. Уж не марсиане ли это в представлении бесталанного художника? Кто их знает. Во всяком случае не люди. И вдруг из глубины непонятных фигур раздаются простые человеческие голоса. Из какого-то бездарного «ангела смерти» (частный пристав) прет голос с ярко выраженным армянским акцентом. Что за чертовщина! Что за наваждение! И вот в продолжение всего спектакля видишь ты на сцене какие-то «бесплотные» существа и слышишь обыкновенные человеческие голоса. И кажется тебе, что ходят отдельно «аналитические костюмы», без плана, без цели и звучат не имеющ[ие] к ним никакого отношения «подкостюмные» голоса.

Товарищ Терентьев, верите ли вы в спиритизм?

Аналитическая живопись, может быть, и великое дело. Но «анализ, анализировать» (думаю, «аналитический» производное от этих слов) отнюдь не значит затуманивать, запутывать, сбивать с толку. <…>

Ни один жест, движение, мизансцена, группировка никак и ничем не оправданы. Каждый спектакль имеет свою логику. Будь то «правый», будь то ультра-«левый» спектакль. Логика ли внутренняя, вскрываемая оформлением; логика ли чисто формальная, оправдывающая текст; логика противоречий. Никакие революции в театре не заставят отказаться от логики. Никакие талантливые измышления не оправдают отсутствия ее. В «Ревизоре» Дома Печати логика отсутствует. Она там и не «ночевала». Иногда кажется даже, что режиссером сделано все возможное, дабы алогичность подчеркнуть, оттенить. Алогичность возведена в N-ную степень. Может быть, и в этом есть своя логика. Если это так, то открывается новая театральная страница. Задним числом — театральная заумь[910]. Можем ли мы приветствовать ее?

Есть один момент, который мог бы оправдать весь спектакль. В котором таится глубокий внутренний смысл. Это заключительная сцена. Возвращение Хлестакова. Сцена, говорящая: «все ревизоры (не забывайте эпоху) Хлестаковы. Дело не в Хлестакове, дело в системе». Но натуристическая заумь и аналитическая муть убивают и эту смело задуманную сцену. Финал пропадает, срывается. Воспринимается как один из многочисленных трюков.

* * *

Мы за экспериментаторство! Поэтому даже не жалеем затраченных на «Ревизора» денег. Пусть попробуют. Попробовали? Теперь мы ждем отрезвления. <…>

В. В. Воинов

Юбилейные выставки в октябрьские дни в Ленинграде и Москве

В Русском музее[911]

К десятилетию Октября наши научные и художественные учреждения открыли ряд выставок, имеющих огромный художественный интерес. Материал, собранный на этих выставках, столь обширен и разнообразен, что мог бы быть охарактеризован достаточно серьезно лишь в больших серьезных изданиях, — но для широких кругов публики все же надлежит осветить его, хотя бы в беглом журнальном обзоре.

В Художественном Отделе Государственного Русского Музея открылись три выставки: «новейшие течения в искусстве», «русский фарфор» и выставка ксилографии (гравюра на дереве), значительно пополненная.

Наибольшие толки и споры вызывает выставка «новейших течений в искусстве». Шум около направлений, неудачно окрещенных наименованием «левых», возникший лет двадцать тому назад, не затих и по сию пору; даже в некоторых отношениях он сделался сейчас еще более острым на почве «идеологических» устремлений.

Выставка в Русском музее, являющаяся первой в ряду предполагаемых, имеет целью, прежде всего, лабораторную проработку проблем новейших течений в искусстве — проблем, которые не только неясны для «массы», для «широких кругов» зрителей, но даже нуждаются в длительном и серьезном их обсуждении в кругах художников, искусствоведов, музейных деятелей и проч., — поэтому нельзя не приветствовать горячо устройство такой выставки.

Буржуазное искусство как часть капиталистической культуры достигло к XX веку высшей точки своего развития и, вместе с тем, в нем стали сказываться элементы распада.

Наиболее живые творческие силы художников Западной Европы почувствовали весь трагизм положения искусства, попавшего в тупик. Импрессионисты первые подняли знамя борьбы с буржуазными формами искусства. <…> Дальнейшие поколения художников стали противопоставлять буржуазным формам и традициям — новые. Так возникли примитивизм, кубизм, футуризм, супрематизм, конструктивизм и т. д.

Это движение в целом, несомненно, явилось подлинно революционным, не столько по «содержанию» произведений в узком смысле этого слова (тематика), сколько в отношении ломки академических форм, коренного пересмотра «умения видеть» и самых методов живописи. Само собою разумеется, в эту сторону и устремились все поиски пионеров нового искусства, вызвавшие, с одной стороны, яростные нападки академиков, насмешки и издевательства критики и подстрекаемой ею буржуазной толпы, а с другой — упреки в «безыдейности», в бессодержательности их искусства со стороны идеологов искусства, «понятного массам». <…>

Переходя к самой выставке, следует отметить, что в состав ее вошли произведения постимпрессионистического периода. Здесь мы видим ряд картин примитивистов, т. е. художников, обратившихся к забытым традициям того же народного искусства (икона, вывеска, лубочные картинки и т. д.), а также к области детского рисунка, и черпающих в них ценнейший материал в смысле простоты и ясности форм, удивительной экономики композиции и живой, непосредственной яркости колорита (работы Н. Гончаровой, Ларионова, Розановой, Гуро, Древина, Шевченко, Школьника и др.).

В прямой связи с примитивизмом стоят две группы: «Бубновый валет» и кубофутуристы. В группе «Бубнового валета» представлены наши «сезаннисты»: Кончаловский, Машков, Фальк, Осмеркин, Д. Бурлюк с их мошной живописью, которая соединяется со столь же монументальной и простой композицией. <…>

Кубофутуризм охарактеризован на выставке работами Татлина, Митурича, Д. Бурлюка, Л. Бруни, Гончаровой, Ларионова, Шевченко, Ледантю, Пуни и др. <…>

Еще острее обнаружена динамика формы в произведениях Удальцовой, Пуни, Поповой, В. В. Лебедева — которые нетрудно сблизить с аналогичными картинами Пикассо. Как предельный вывод этих исканий на выставке являются картины К. Малевича (супрематизм — беспредметная живопись).

На выставке нашло себе отражение, хотя, может быть, и не в столь характерных образцах, — творчество художников Кандинского и М. Шагала, оказавших огромное влияние на развитие немецкого «экспрессионизма».

Обособленное место занимают работы П. Филонова — художника психологически крайне сложного, волнующего своими трагическими изломами и убеждающего предельной завершенностью своих произведений, сталкивающих зрителя с какими-то глубинными постижениями творческого духа. <…>

В. Денисов

Ложка дегтя[912]

(Выставка изо-искусства за 1917–1927 гг.)

<…> Почему же так случилось, что юбилейная выставка изобразительного искусства Ленинграда напоминает третьесортный салон нашего «безвозвратного прошлого»?

Если об устроенной Сорабисом пять лет назад выставке за пятилетие 1917–1922 гг. общее мнение было, что она слаба благодаря перегрузке отрыжками старого, то ведь эта же еще слабее даже безотносительно, не говоря уже о том, что к десятилетнему юбилейному отчету требования должны быть гораздо выше.

Ну, там еще могло быть объяснение: Сорабис объединяет художников всех течений и всяких классификаций и потому не мог осуществить строгого отбора, но ведь теперь организация выставки была поручена Октябрьской комиссией особому комитету, который мог создать то или другое лицо выставки. Или тут была допущена какая-то ошибка?

Об этом говорит ряд совершенно объективных данных. Организация выставки была передана в руки Академии Художеств — учреждения и раньше, как известно, не пользовавшегося никаким авторитетом в наших художественных кругах вследствие своей реакционности и теперь не имеющего его благодаря явно проводимой реставрации староакадемической системы с помощью староакадемической же профессуры.

Устроенные Академией в прошлом году выставки графического искусства и театральной декорации, наряду с отчетными выставками самой Академии, показали, что дальше примитивного натурализма эпигонов передвижничества и ретроспективной эстетики осколков «Мира искусства» Академия заглянуть не может; что ее эстетика и идеология находятся в противоречии с передовыми художественными устремлениями наших дней и даже в прямой борьбе с ними.

Этим объясняется, почему целый ряд наших лучших художников не дал своих работ ни на выставку графики и декорации, ни на эту и почему такие объединения, как «Круг», группы филоновцев и Пролеткульта ставили условием своего участия на этой выставке вхождение их целиком как коллективов, а не раздробленными единицами, справедливо не доверяя ни общему жюри, ни развеске академического комитета.

«Круг» так и не получил такого права, чем и объясняется его отсутствие на выставке, а группы филоновцев и Пролеткульта, хотя и получили автономию и отдельные помещения, но где-то на задворках и к тому же не отапливаемые, куда не всякий посетитель при обязательном снимании верхнего платья решится заглянуть[913].

Все это вместе взятое говорит, что Академический комитет не мог справиться со своей задачей — «дать отображение действительного состояния советского искусства за 10 лет», а благодаря этому оно здесь терпит большой ущерб, т. к. вместо широкого и объективного показа его в юбилейную годовщину зрителю дано «заведомо неправильное и невыгодное для советского искусства представления о нем».

Диспут о юбилейной выставке ИЗО[914]

Состоялся он 27 ноября и организован был «О[бществ]вом социологии и теории искусства». Несмотря на призыв председателя, акад[емика] Ф. И. Шмита[915], отрешиться от голоса ненависти, любви и пристрастия и подходить к оценке выставки научно-объективно, собрание сразу же обнаружило тенденцию к страстности и бурности. Только часть ораторов (Брюллов, Неймарк, Гуминер, Андреев) удержались в рамках, намеченных председателем, разбирать качественную ценность выставки с художественной и общественной точки зрения, остальные же, считая, что полная несостоятельность выставки и как отчетной за 10 лет, и как к юбилею лишь приуроченной, сама по себе очевидна, выступали с резкими заявлениями против устроителей выставки. Филонов ставил при этом акцент на недопустимости того пристрастия и грубого зажима, который якобы проявлен был организационным комитетом, состоявшим из представителей Академии художеств, по адресу единственного подлинно-революционного течения в искусстве, т. н. «школы аналитического искусства». М. Бродский расширил вопрос и указал, что данная выставка является уже не первой, которую провалила Академия художеств. Также из-за непонимания процесса развития советского искусства угробила Академия художеств и [выставку] графики[916] и выставку театрально-декорационную[917].

Прения внезапно были оборваны, так как истекло время использования помещения. Художник Суков высказал общее недовольство собрания таким срывом диспута и выразил пожелание, чтоб был сорганизован митинг, где бы художникам дана была возможность высказаться по всем больным вопросам современного искусства.

Об ИЗО-болезнях[918] (Собеседование в Доме Печати)

В президиуме т.т. Маширов, Ятманов, Филонов, Загоскин и др. Большой зал Дома Печати переполнен главным образом молодежью, как окончившей в последние годы Академию художеств, так и обучающейся еще в ней. Настроение, в отличие от былых диспутов, спокойное, деловое.

Первый доклад т. Филонова сводился к анализу общих условий, в которых живет современное изобразительное искусство. Пережитки прошлого — и идеология и ее носители, «группа частников в ИЗО» держат в своих руках командные высоты и глушат все живое. Высшая школа, Академия художеств, не дающая молодежи ни художественно-идеологической установки, ни мастерства, должна быть реорганизована, и дело преподавания из рук профессоров-чиновников передано лучшим мастерам, независимо от их направления. Правильно поставленное воспитание молодежи даст Октябрь[919] в ИЗО-искусстве.

Второй докладчик, т. Шульц, указывает, что организация выставки ИЗО за 10 лет обнаруживает с очевидностью господство у нас в Ленинграде реакционных художественных сил, существование негласного блока, целой системы подавления одних художественных групп и выдвигания других, которые, однако, за отсутствием органического восприятия современности спекулируют на «революционном сюжетце». Для борьбы с этим зажимом должно произойти сплочение передовых художеств[енных] группировок и в живой связи, в общении их между собой и с советской общественностью выкованы основы нормального художественного бытия.

Последним докладчиком, т. Бродским[920], подчеркивается, что провал выставки ИЗО является уже третьим у ее устроителей, после неудачной организации выставок графики и декорационного искусства, что комитет выставки, стоящий на платформе АХРР, проявил фракционную узость в устройстве юбилейной выставки. Представлены только картины и картинки определенных групп, но отсутствует ряд течений и художников, отсутствуют целые отрасли ИЗО, игравшие большую роль за годы революции, как плакат, декоративное убранство города, самодеятельное ис[кусст]во и т. д. Помимо этой узости еще и рутина в смысле экспозиции — нет и тени социологического подхода в распределении материала. Выставку необходимо реорганизовать и представить действительную жизнь нашего ИЗО-искусства за 10 лет.

Против положений докладчиков выступил т. Плешаков, усмотревший в них «нож в спину правых групп» и призывавший подать друг другу руки для улучшения профессионального быта. Весь спор по мнению оратора из-за отсутствия рынка сбыта продукции художников. Необходим теперь же ряд мероприятий, как то: усиление внимания партии к ИЗО, ассигнование средств для поддержки ИЗО ис[кусст]ва, снабжение художников доброкачественным материалом. <…>

После выступления ряда других ораторов и полного остроумия заключительного слова т. Филонова собрание почти единогласно (против 2-х) принимает резолюцию, в которой, между прочим, указывается, что:

а) Выставочный комитет юбилейной выставки ИЗО со своей задачей не справился.

б) Полное отсутствие плана — правильной советской установки на ИЗО-искусство привело к тому, что на выставке не представлен целый ряд отраслей ИЗО, получивших исключительное развитие благодаря Революции и характеризующих действительное участие в ней художника.

в) Отсутствие широкого показа творческих исканий отдельных художников и художеств[енно]-исследовательских групп, характеризующих многообразие состояний ИЗО-ис[кусст]ва, свидетельствует о факте «зажима» и однобокости устроителей, не сумевших вскрыть ни хода развития, ни действительного соотношения сил Ленинградского ИЗО.

г) Так как построение выставки дает ложное представление о состоянии ИЗО-искусства, совещание просит руководящие центры реорганизовать выставку, выправив все упущения комитета, и ознакомить широкие пролетарские массы с тем активом ИЗО, который должен быть использован на общий подъем социалистического строительства в области культуры.

В. В. Воинов

Ленинградские художники[921]

Не только художественная жизнь Ленинграда, но и характер и форма художественных явлений значительно отличаются от московских. В то время как в Москве мы наблюдаем довольно многочисленные и четко определяющиеся по своим формальным и идеологическим устремлениям группировки и общества, — ленинградские художники выявлены, за единичными исключениями, очень неясно и вообще не имеют такого значения, как в Москве.

В самом деле, чем по существу, в смысле характера живописного мастерства, отличаются друг от друга такие, например, объединения, как «Общество имени Куинджи» или «Общество художников-индивидуалистов», и даже конгломерат различных по «удельному весу» и значению художественных сил — «Община художников». <…>

Более резко выделяются как коллективы, имеющие «единое» лицо, группы: «Филоновцы» и «Круг»[922].

Сравнение с Москвой приводит нас к еще одному выводу, что в Ленинграде безусловно отсутствует целый ряд фактов, определяющих линию некоего современного стиля, который имеется налицо в Москве. В Ленинграде мы совсем не найдем, например, попыток пересадки на советскую почву экспрессионизма (Дейнека, Пименов и др.). <…> Характер и установка московского Вхутеина и нашей Академии безусловно различны и т. д.

<…> Резко обособленным явлением стоит группа Филонова. Как группа филоновцы подчеркивают свой коллективизм, выступая иногда анонимно, без указаний на отдельных авторов (выставка в б. Доме печати), и в то же время искусство их может быть самое индивидуалистическое по подходу к реальности. Личность самого Филонова, его авторитет, его личные приемы живописи настолько подавляют участников группы, что почти невозможно бывает провести какую-то грань между творчеством главы и его последователей.

Живопись Филонова при стихийном сдвиге современного искусства к реализму — факт сам по себе очень яркий, волнующий, вызывающий споры (это было ясно видно по реакции рабочей массы на выставке в Московско-Нарвском доме культуры), и уже одного этого достаточно, чтобы признать искусство Филонова движущим фактором, будящим творческие силы в сфере искусства; помимо этого, связь Филонова с лучшими традициями западного искусства заставляет всех, даже противников, признавать его мастерство и серьезно считаться с ним как с совершенно исключительным по значительности и своеобразию художником.

Сомнительным явлением в смысле «коллективизма» является молодая группа «Круг», состоящая из многоищущих и работающих художников, полных энтузиазма и широких живописных задач. В своем увлечении новейшими течениями французской живописи и стремлении примирить их формальные искания с задачами «культурной революции» — они смутно и пока еще весьма неубедительно нащупывают эти пути. <…>

С. К. Исаков

Выставка в Московско-Нарвском доме культуры[923]

Судить сейчас о результатах ее, разумеется, нельзя. Сейчас можно высказаться лишь о постановке опыта. И тут надо прежде всего отметить, что в самой постановке этой, благодаря вдумчивости устроителей, имеется ряд сторон, делающих данную выставку крайне интересной и для обычных посетителей наших художественных выставок.

Прежде всего перед нами две пары сопоставлений: 1) АХР и общество Куинджи и 2) «Круг» и аналитическая школа Филонова. <…>

Во второй паре <…> не может быть речи о сближении. Это — явные полярности. Правда, в декларациях и «Круга» и «Филоновцев» настойчиво делается упор на качественную сторону художественной работы. От того, как «сделана» вещь, точнее говоря, насколько она доведена до предельной степени «сделанности», зависит и сила действенности ее и самое достоинство ее. Но идут к этой цели обе группы совершенно разными путями. «Круг» черпает силы и уроки у «французов» как носителей художественной культуры, а «филоновцы» яростно восстают против таких кормчих, ибо вся установка их переносит центр внимания на «фасад», а «интересен не циферблат, как говорят „филоновцы“, а механизм и ход часов». «Мастера аналитического искусства воспринимают объект (предмет), явления и процессы исключительно в их внутренней значимости».

Как отнесется рабочая среда к устремлениям таких антагонистов, — покажет сводка отзывов и итоги диспутов. Сейчас можно лишь приветствовать ту остроту постановки вопроса, какую устроители сумели внести в организацию выставки. Надо отдать справедливость и «Кругу», и «4-м искусствам», и «филоновцам», что и те и другие подошли к отбору вещей с должной полной серьезностью. «Филоновцы» дали совершенно новые вещи, прекрасно проработанные. Есть среди них и такая работа, как деревянная статуя скульптора Суворова, произведение, исключительное и по мастерству, и по силе, и по своеобразности художественного восприятия и оформления[924].

Затем к положительным сторонам устройства выставки надо отнести и те пояснения, которыми она сопровождается. Я имею в виду не только дежурства участников отдельных обществ, которые в определенные дни и часы разъясняют посетителям недоуменные вопросы их. Не меньшее значение имеют и письменные материалы — декларации, схемы и таблички к картинам, на которых авторы указывают, какие задачи ставили они перед собой при выполнении своих работ. <…>

Если к сказанному добавить, что на выставке организуются диспуты и хорошо поставлено собирание отзывов посетителей, и отметить великолепное вечернее освещение, необычайно выигрышное для ряда экспонатов, то указание на интерес выставки не только для «горы», а и для «равнины» будет вполне обосновано.

Выставка серьезно построена, имеет серьезную установку. Дает серьезные результаты.

Серьезно надлежит подойти и к ознакомлению с ней, ибо анализ отзывов рабочей среды и того отклика, какой она дает на ряд такого рода выставок, должны повлечь за собою пересмотр не только деклараций, не только устремлений художественных объединений, но и выяснение вопроса о том, в какой мере являются все эти художественные объединения нужными для рабочего класса, в какой мере способны они стать выразителями того мировосприятия и миропонимания, которые несет с собой пролетариат — строитель социалистического общества.

Основные моменты в развитии советской живописи[925]

Истекший год начался для живописи (станковой прежде всего) большим оживлением. Государственные заказы Совнаркома и Реввоенсовета, усиление покупательной способности индивидуальных потребителей картины в связи с известным ростом «культурных» потребностей групп новых буржуа и меценатов — все это, казалось, возвращало станковой живописи прежнее значение и прежний рынок. Одновременно с этим происходило возрастание обратных тенденций. Пролетариат культурно также рос и требовал себе искусства, но он требовал, с одной стороны, массовых форм, с другой — совершенно конкретного обслуживания потребностей в художественной организации центров коллективного быта и монументальных форм, рассчитанных на коллективное использование. Отсюда — требование фрески. <…>

Из этого, конечно, не следует, что станковое искусство умерло, наоборот, оно стремится к завоеванию рабочей аудитории и потребителя. <…>

На фронте живописи, как и везде, развертывается борьба за «влияние» на попутчиков — представителей прогрессивных слоев мелкой буржуазии, интеллигенции и крестьянства. Носители более реакционных тенденций в живописи <…> с максимальной энергией давят на этих попутчиков с целью оторвать их от пролетариата, изменить путь их развития. <…> В этом отношении картину полного засилья консерваторов показали выставки художественных школ. <…> Классовая враждебность <…> методов воспитания молодых художников, как всегда, прикрывается пиететом к старому искусству, провозглашаемому образцом, которому рабски должен следовать художник. <…> Характеристика советской живописи была бы неполной, если не упомянуть еще одну группу. Мы имеем в виду, с одной стороны, вполне оформленную «школу» Филонова в Ленинграде и с другой — соответствующие ей тенденции в ряде московских и провинциальных объединений. В своих декларативных выступлениях «филоновцы» утверждают, что в настоящее время в советском изо-искусстве господствует реакция, спекуляция, «свистопляска» и только одни «филоновцы» близки пролетариату со своим «аналитическим» искусством. «Мастера аналитического искусства (школа Филонова) в своих картинах, рисунках и скульптуре действуют содержанием, еще не вводившимся в оборот в области мирового искусства, например, явления и процессы органического и неорганического мира, биологические, физиологические и т. п. Процессы и явления в человеке» и т. д. от био-космических величин и до атома, причем «воспринимают объективные явления и процессы исключительно в их внутренней значимости» — читаем мы в декларации «филоновцев».

Однако в характеристике своих приемов, как «еще не вводившихся в оборот в области мирового искусства» — филоновцы преувеличивают. Сходные черты мы могли бы указать в экспрессионизме и в сменивших его пессимистических и мистических течениях мелкобуржуазного искусства Запада. Материал экспрессионистического творчества — «элементы содержания космоса», которые ощущаются индивидуумом. В первую очередь, «коренные человеческие чувства: ненависть, любовь, страх и т. д.». Мы могли бы также указать на «космическое искусство», также в ряде моментов близкое филоновцам. «Аналитический метод» филоновцев сводится к метафизическому субъективизму, проистекающему из ощущений и «переживаний» художника, творящего новую реальность, где хаотически перемешаны черепа, дома, щупальцы спрута и вообще все, что может придумать больное воображение художника (примеров было сколько угодно на выставке в Московско-Нарвском доме культуры в Ленинграде). Получается в итоге вселенский мистический хаос, не имеющий никакого названия, который сами филоновцы объясняют и оправдывают исключительно «внутренними ощущениями» художника. Этот мистический субъективизм, пытающийся выступать под флагом объективных «космических», «биологических» и «физиологических» качеств человека, под видом абсолютно закономерных приемов «аналитического искусства», — на деле является лишь одним из крайних выражений мироощущения упадочнических слоев мелкой буржуазии и интеллигенции. Сходные мотивы можно было бы отметить в творчестве ряда художников ОСТа (Тышлер, в известной мере Лучишкин). Моменты упадничества, выражающиеся в крайнем пессимизме и индивидуализме, переходящие в мистику и символику, наличествуют в той или иной степени и в ряде других объединений («Цех живописцев»[926] и т. п.)…

Борьба за пролетарскую идеологию в искусстве и за создание новых форм, ей адекватных, за истекший год приняла в области живописи довольно острый характер. Требования массовости, понятности и революционности вместе с установкой на диалектический подход в самих художественных методах вызвали пересмотр тех возможностей, которыми обладает живопись для выполнения этих требований. <…> Прежде всего художники отправляются со своими выставками в рабочие клубы. <…>

Пока что художники согласны от выставок для немногих «любителей» перейти к выставкам в рабочих районах. Но рабочим они дают ту же продукцию, которую давали и буржуа, те же цветочки, натюрморты и пейзажики, ибо они хотят иметь в пролетариате прежде всего потребителя своего искусства, не осознавая его роли как субъекта искусства. В результате этого при всем стремлении рабочего к искусству — получаются такие вещи, как это было в Московско-Нарвском доме культуры в Ленинграде. Там была устроена выставка ряда художественных обществ («Круг», «филоновцы», «4 искусства»[927], «Ленинградский филиал АХРа» и «куинджисты»). Художники в большинстве выставили старые вещи, идеологически от рабочего далекие, и устроили состязание своих деклараций и картин в чисто групповых интересах. Так как в последних рабочий разбирается плохо, а картины были ему чужды (особенно филоновцев), то естественно, что выставка не привлекла особого внимания рабочих. И когда был устроен итоговый диспут о выставке, рабочие отсутствовали, спорили художники и критики. <…>

Художники на фронт безбожия[928]

В ответ на «крестовый поход» против СССР коллектив мастеров аналитического искусства призывает художников всех направлений к созданию антирелигиозного фронта изобразительного искусства.

С этой целью коллектив МАИ обязуется к первому мая 1931 г. выполнить пять антирелигиозных вещей высшего профессионального качества и вызывает на то же: АХР, АРМУ (УССР), КРУГ (Ленинград), ОКТЯБРЬ, ОМАХР[929], художественные организации нацменьшинств СССР, профессуру, учащихся художественных] учебных заведений СССР, Изорам[930] и всех близких пролетариату художников.

Веками искусство было мощным оружием церкви и тем самым средством классового порабощения. Долг близкого пролетариату художника бороться за разоблачение и уничтожение религии и церкви.

Любая из принявших вызов организаций обязана огласить имена тт., отвечающих за принятые организацией обязательства.

Со стороны коллектива МАИ обязанность за выполнение взятых обязательств возложена на тт. Гурвича Б., Кибрика Е., Фролову-Багрееву Л., Луппиана В., Тэнисмана Э.

Из вещей, сделанных в ответ на наш вызов, будет сорганизована передвижная выставка, которая послужит основанием интернационального, антирелигиозного фронта ИЗО.

Коллектив мастеров аналитического искусства

(школа Филонова).

Гор. Ленинград

Все справки и переписку по заключению договора по вызову направлять секретарю правления тов. Евграфову Н. И., по адресу: СССР, Ленинград, Пушкинская ул., 18, кв. 1

В. Н. Гросс[931]

Филонов в театре[932]

От спектакля «Король Гайкин I», поставленного живой газетой клуба «Василеостровский Металлист»[933], можно было ожидать, что он будет любопытным зрелищем: декоративное оформление его выполнялось «школой мастеров аналитического искусства П. Н. Филонова».

Но уже во вступительном докладе, сделанном, чтобы познакомить аудиторию с основными положениями Филонова и его школой, прозвучали тревожные нотки: докладчик обмолвился, что оформление спектакля в сущности не что иное, как агитационная передвижная выставка филоновцев.

Так оно оказалось на самом деле. Спектакль шел сам по себе, а декорации, в которых главную роль играл традиционный «задник», были тоже сами по себе. Только в одной сцене — «Пивная по существу», к слову сказать, вообще удачной по оформлению, творчество художников вступило в связь с действием. В паузы, под перезвон бутылок проносили несколько станковых картин, долженствующих изображать вред пьянства.

Все это, конечно, любопытно, но только для специалиста-искусствоведа. Он сумеет оценить все особенности этого «оформления», хотя, наверное, он предпочел бы видеть его без всякого спектакля развешанным на стене, как и подобает станковым картинам.

Современный театр стремится к синтезированию, к органическому слиянию всех своих элементов в одно целое. Попытки вернуться вспять и создать спектакль, где актеры, свет, звук существовали бы совершенно отдельно от внешнего оформления, заранее обречены на провал.

В. Н. Гросс

Искусство

Рабочая общественность на фронте ИЗО[934]

Быть ли Филоновской выставке?

В самый последний момент, когда все уже было готово, вокруг выставки Филонова в Русском музее вдруг разгорелся спор. Стали раздаваться голоса, что сейчас, после музейной конференции, точно определившей функции музеев, Русскому музею как-то неудобно начинать свою новую работу с персональной выставки.

В конце концов, не придя ни к какому соглашению, решили вынести вопрос о выставке работ Филонова на суд рабочей общественности. Был организован просмотр выставки представителями рабочих организаций, оказавшийся очень неожиданным для многих: рабочие почти единодушно категорически высказались за открытие выставки.

Против выставки высказался <…> Русский музей. Выступления музейщиков достойны быть увековечены на мраморных досках, настолько они симптоматичны. Оказывается, выставку Филонова нельзя открывать по трем причинам. Первая та, что искусство Филонова несозвучно современности и не дает ничего для цели социалистической реконструкции. Вторая — Филонов непонятен. Музей же не может показывать непонятного, и вместе с тем объяснить Филонова музейщики не в состоянии. Наконец, третья — что у музея есть более срочные задачи: пересмотра экспозиции, а современные художники могут подождать, пока музей не разберется с XVIII веком. Отповедь, данная рабочими музейщикам, была достаточно выразительной.

И вот это-то решение ставит в порядок дня вопрос большого значения. Сцены (спецы? — Л.П) от искусства больше всего боялись, что искусство Филонова непонятно рабочим — как бы музею не попало за показ такого непонятного художника. Но оказалось, что рабочий класс настолько вырос за эти годы, что у него появилось желание не только смиренно вкушать манную ахрровскую кашку, но и «сметь свое суждение иметь» о более высоких материях. Возможно — Филонов плох и его искусство несозвучно с современностью. Но может быть и наоборот. Во всяком случае, самое верное самим посмотреть, что такое Филонов.

Нельзя не приветствовать этого решения, знаменующего очень многое. Нашим художникам, политико-просветительным организациям, всем тем, кто работает с и над изо-искусством, следует внимательно подумать и учесть его. То, о чем так много и так обще говорилось — об активном участии рабочего класса в области изо-искусства, начинает становиться реальностью.

Что же касается самой выставки, то Русскому музею, быть может, и в самом деле ее не стоило устраивать. Но выставка затеяна давно, чуть ли не полгода назад. Она — грех (принципиально музейный) старой музейной политики. Грех небольшой, с практической точки зрения. И, конечно, ее положительное значение (о нем, как и вообще о Филонове, речь впереди) выше тех минусов, которых немало в ее организации. Поэтому выставка Филонова должна стать доступной для широких рабочих масс.

Тьмутараканские дела в Русском музее[935]. Бюрократы и чиновники прячут художника от рабочих

И. И. Бродский

«Уважаемый товарищ редактор!

Художникам Ленинграда, полтора года с нетерпением ожидавшим выставки работ художника Филонова в Русском музее, стало известно, что выставку отменили.

Выставка, размещенная в двух залах, пробыла в музее целых полтора года! Дирекция музея непростительно ее оттягивала, лишая возможности художников, учащихся и всех интересующихся изобразительным искусством видеть и изучать работы такого редкого мастера, как Филонов. Я считаю — и это не одно только мое мнение, что Филонов как мастер-живописец является величайшим не только у нас, но и в Европе и в Америке. Его производственно-творческие приемы по краскам, подходу к работе и по глубине мысли несомненно наложат отпечаток на мировую живопись, и наша страна может им вполне заслуженно гордиться.

Я уверен, что дирекция Русского музея не понимает, что она делает.

От своего имени и от имени многих художников, которые согласны со мной, я прошу „Красную газету“ поместить это письмо как голос в защиту выставки Филонова и его самого как человека».

А. К. Буров М. П. Цыбасов[936]

Открыть выставку Филонова!

Дирекция Русского музея год тому назад приготовила к открытию выставку работ худ[ожника] Филонова (более 300 картин), напечатала биографию и каталог выставленных экспонатов. Затем среди «руководителей» возникли «разногласия» о значении выставки. В результате этих «разногласий» ранее напечатанные биографии и каталог было решено уничтожить. Однако, уничтожив все это, сейчас же написали другую биографию и другой каталог, с некоторым «идеологическим посрамлением» художника Филонова. Второй выпуск печатного труда, так же как и первый, разрешенный к печатанию дирекцией музея, вышел еще более роскошным, на меловой бумаге, с многочисленными репродукциями работ Филонова.

Наряду с «посрамлением», в каталоге есть и положительные отзывы, где говорится:

«Что же касается „мастерства“ Филонова, то он, несомненно, большой мастер. Настойчивой тренировкой руки и глаза достиг он редкостной твердости рисунка, выработал в себе изощренное чувство цвета. Свойства эти бросаются в глаза даже неопытному посетителю и располагают его в пользу Филонова как художника исключительно высокой профессиональной квалификации. Располагает и то, что ни в одном из многочисленных произведений Филонова нет и тени халтуры. Все его вещи сделаны на редкость добросовестно. А когда зритель узнает, что Филонов прошел поразительную по трудности материальных условий жизненную школу и никогда, ни в едином случае не поступился чистотой своих взглядов и убеждений, — уважение его к художнику еще более возрастает».

Но несмотря на подобную рекомендацию, художнику неожиданно было прислано извещение:

«Многоуважаемый Павел Николаевич. Государственный Русский музей настоящим извещает, что выставка ваших картин не может быть открыта, и просит вас придти для переговоров о свертывании выставки» (Отношение за № 2744, подписано зам директора Музея — Ивасенко).

Нужно заметить, что художник Филонов живет в более чем скромной, а для работы даже не допустимой обстановке. Произведений своих, собранных для выставки в большом количестве, ему поместить у себя некуда. Их он не продает ни за какие деньги. Он проникнут твердым желанием отдать все свои бесценные, многочисленные полотна — результат его 35-летней напряженнейшей работы — пролетарскому государству и коммунистической партии, особым отдельным музеем «аналитического и диалектического живописного мастерства».

Влияние Филонова как художника огромно. К нему приезжают учиться из многих отдаленных городов СССР и даже из других стран. Приезжавший в 1928 г. в СССР из-за границы издатель и знаток искусства Ван Ойен официально обратился к Филонову с отношением о продаже его картин или об устройстве выставки его работ в Париже, причем было указано: «Ваши условия будут моими», но Филонов отказался от этого предложения. Совсем недавно художник оставил без ответа обращение к нему из Нью-Йорка, в котором сообщается, что некий Христиан Бейнтон обратился с просьбой к своему правительству о возбуждении перед правительством СССР ходатайства по устройству в Америке выставки работ Филонова.

Три года назад т. Луначарский, разбирая одну из немецких выставок, на которую случайно попала посланная одним из московских музеев картина Филонова, писал, что именно одна эта картина и была «гвоздем сезона».

Мы не можем сейчас дать оценки работ художника по существу; мы также не имеем возможности подробно рассказать об этом художнике как о товарище. Мы согласны с письмом в редакцию художника И. И. Бродского, которое ценно еще и потому что сам Бродский представляет противоположное Филонову крыло в живописи. Письмо и приведенный нами материал разоблачают затхлую атмосферу в Русском музее. Выставка Филонова должна быть показана рабочей общественности во всей полноте, непонятные и малопонятные моменты выставки должны быть компетентно разъяснены, но отнюдь не спрятаны от рабочего-зрителя.

Мы обращаем на это дело внимание ОблРКИ и просим о немедленном вмешательстве. Необходимо создать для товарища-художника не только благоприятные материальные условия, но и помочь ему созданием специальной мастерской, где он мог бы свое мастерство развить с наибольшей пользой для Советской страны.

Б. Род

Споры о Филонове[937]

Выставку работ Филонова вынести в Дом культуры, на суд рабочих масс.

Общественный просмотр работ художника Филонова, организованный в Русском музее, превратился в спор различных худ[ожественных] группировок, в значительной своей части личного характера. В этом отношении особенно проявили себя ученики Филонова, всячески мешавшие выступлениям тех товарищей, которые «посмели» выступить с деловой и, по существу, правильной критикой творческих позиций Филонова.

В корне неверным и необоснованным было выступление тов. Глебова-Путиловского. «Величайшая гордость настоящего и будущего, гений живописи, настоящий советский художник, своим так называемым] аналитическим методом предуказывающий новый пролетарский метод в пролетарском искусстве, коммунист без парткнижки», — вот те звонкие, никак, правда, не аргументированные эпитеты, которыми снабдил свое выступление тов Глебов-Путиловский. В конце своей речи оратор предложил «выбросить к чортовой матери, в мусорный ящик, всех Аполлонов Бельведерских, всех Микель Анжелей и Рафаэлей с тем, чтобы освободившуюся жилплощадь предоставить под работы Филонова» (цитирую дословно).

Подобный радикальный способ поощрения худ[ожника] Филонова не встретил, однако, в последующих выступлениях ни сочувствия, ни поддержки. Все выступавшие рабочие (тт. Михеев, Ермак, Герасимов, Слепенев) говорили о заумности, непонятности творчества Филонова. Картины покрыты таинственным покрывалом мистики; кроме красок — в них нет ничего. Искусство Филонова — не пролетарское искусство: оно субъективно, оно не подчинено тем задачам, которые предъявляются рабочим классом к искусству. Картины эмоционально не заряжают, не организуют внимания зрителя на проблемах сегодняшнего дня, а наоборот, расслабляют, отвлекают. Они не отображают нашей жизни, того, что волнует рабочую массу. Художник Филонов не может претендовать на звание пролетарского художника.

Ряд молодых художников и политпросветработников указал на то, что аналитический метод, применяющийся Филоновым, в корне расходится с диалектически-марксистским методом в искусстве. Мировоззрение Филонова — интеллигентское, мелкобуржуазное мировоззрение.

Вопрос о творческом методе Филонова, его мировоззрении, его идеологии — получили достаточно четкое и правильное освещение в выступлении представителя ОблОНО т. Софронова. Подчеркнув громадное формальное мастерство Филонова, особенно в области владения цветом, тов. Софронов считает, что работы Филонова чужды пролетариату. Протест Филонова, это — протест мелкобуржуазного интеллигента. Весь аналитический метод сводится художником к расковыриванию человеческого нутра. Неужели для того, чтобы показать классовую сущность изображаемого объекта, надо сдирать с него кожу? Разве такой чисто механический прием имеет что-либо общее с диалектически-марксистским методом?

И сколько мистики, страхов и ужасов напустил Филонов в свои произведения. Как далеко все это от мироощущения рабочего класса. Позиции Филонова — принципиально неверные, гнилые позиции.

Что же делать с выставкой работ художника Филонова? Открывать ее в Русском музее или нет — вот вопрос, который был поставлен перед общественным просмотром. Представители ОблОНО — да и большинство выступавших — не нашли никаких оснований для открытия специальной филоновской выставки в стенах Русского музея. Не дело музея заниматься организацией индивидуальных, да притом спорных выставок.

Это не значит, конечно, что филоновские работы должны быть спрятаны от зрителя. Напротив, организация выставки картин Филонова в рабочем районе, в Домах культуры, поможет Филонову пересмотреть свои порочные позиции, поможет ему переключить свое громадное мастерство на непосредственное служение пролетариату.

Н. Н. Глебов-Путиловский

Письмо в редакцию

В вечернем выпуске «Красной газеты» от 30 дек. [19]30 г. помещена статья «Споры о Филонове», в которой сказано: «Тов. Глебов-Путиловский в своей речи на просмотре выставки предложил „выбросить к чертовой матери всех Аполлонов Бельведерских и Венер Милосских, всех Микель Анджелей и Рафаэлей, с тем, чтобы освободившуюся жилплощадь предоставить под аналитические работы Филонова“».

Считаю нужным заявить, что такого смысла в моих словах не было. Я указал, что наряду с художниками прошлого нужно дать в музее место и выдающимся художникам-современникам. Только в этом был смысл моих слов.

Прошу не приписывать мне столь устарелого скидывания «Пушкина с парохода истории».

Е. А. Кибрик

Творческие пути ИЗОРАМА[938]

Московский Изорам[939] работает 18 месяцев. За это время из маленькой группы молодежи, в большинстве фабзавучников, в большинстве работников заводских стенгазет, он вырос в творческий комсомольский коллектив, имеющий свою историю, прошедший большой творческий путь.

Формы работы московского Изорама определялись теми задачами, которые ставил перед ними комсомол, — оформление агитавтомобилей, трафаретный плакат и портрет ударника на Бобриковском строительстве, оформление октябрьской демонстрации на заводе «Динамо», выставка к XVII партконференции, оформление зданий, площадей, а сейчас — плакат и частично картина.

Наша практика ставила перед нами творческие проблемы, и она же проверяла правильность их разрешения.

Так, ошибочным оказался первый этап работы Изорама (ноябрь 1930 года — апрель 1931 г.).

Ошибки первого этапа тесно связаны с идеалистической, формалистической концепцией ленинградского художника П. Филонова. Организационный и идейный разрыве Филоновым тем не менее не помешал ряду его формалистических установок проникнуть в творчество и тем самым вызвать серьезные творческие ошибки.

Первая из них — это механистическое понимание диалектики, при которой развитие, движение вскрываемой темы понималось как ряд последовательно чередующихся моментов. Здесь естественно пропадало «ведущее звено» темы, был невозможен целостный, целеустремленный образ. Работы этого этапа характерны нагромождением массы деталей, затемняющих, а часто искажающих содержание первоначального замысла.

Вторая крупная ошибка — это перенесение пресловутого филоновского «принципа сделанности». Сущность его в том, что качество произведения понималось не как следствие правильно понятого и правильно выраженного содержания, определяющего форму произведения, а формально, как результат применения определенных формальных приемов. Отрыв формы от содержания — сущность этой «сделанности».

Третья ошибка в том, что изучение самой темы в живых конкретных условиях подменялось изложением процесса мышления автора о предмете темы.

Эти очень серьезные ошибки первого этапа мы считаем необходимым твердо признать и беспощадно осудить.

Под руководством трамовской партийной организации, при помощи всего изорамовского коллектива нам удалось преодолеть эти ошибки в своей последующей работе…

И. Э. Грабарь

Художники РСФСР за 15 лет[940]

<…> Особое место на выставке занимает Филонов, создавший свой затейливый стиль из элементов кубизма и каллиграфии, сдобренных сильной дозой доморощенной философии. Его сложные технически и тематически композиции с трудом расшифровываются даже при существовании названий, столь же претенциозных, как и картины: «Человек в мире», «Формула мирового расцвета», «Понятие смотреть и видеть», «Формула буржуазии». Лучшее, что есть у Филонова, — его портреты и жанровые картины из современной жизни, исполненные без всяких трюков, «расчленения» и «сдвига», просто, серьезно. Они подкупают искренностью, правдивостью и даже той жесткостью и сухостью, которая роднит их с картинами примитивистов. Ему надо больше писать и меньше «изобретать», иначе Филонов-изобретатель окончательно убьет Филонова-художника. По своей тематике и социальной установке он безоговорочно советский художник <…>

О. Бескин[941]

Формализм в живописи[942]

Позиции «аналитической» живописи вперемежку с патологическими приемами самого упаднического экспрессионизма занимает ленинградская группа Филонова. Здесь налицо смехотворное (если бы оно не было столь болезненно) совмещение самого примитивного вульгарного материализма (пресловутые «формулы» — комсомольца, ленинградского пролетариата, мирового расцвета и пр.) с кошмарными, мистическими фантазиями — трехглавые люди, лица с оголенными, как на анатомических таблицах, мышцами и т. п.

Наконец, супрематисты, бессюжетники — рыцари черных квадратов и геометрических сочетаний ровно закрашенных плоскостей, отрицающие начисто какое бы то ни было идеологическое содержание искусства, обломки крушения времен тех «славных плаваний», когда при помощи Наркомпроса (в годы военного коммунизма) футуризм и формализм самозвано пытались занять «вакантное место» пролетарского искусства. <…>

Легковесно поступают те товарищи, которые такое серьезное и опасное явление расшифровывают как «трюкачество» и даже доходят до утверждения того, что формализм «безумен» и «бездушен». Если бы это было так, то не стоило бы так основательно <…> огород городить. <…> Нет, у формализма и душа большая, и думы преизрядные.

<…> Когда «рационализм» беспредметников вступает в весьма противоестественный союз с крайним патологическим психологизмом и истерическим экспрессионизмом — то плодом этой несчастной любви является «аналитическая школа» Филонова. Школа эта в своих декларациях, платформах и выступлениях велеречиво претендует на очень многое. Прежде всего — на научный подход, призванный аналитически расщеплять, разлагать действительность. Но действительность для «аналитика» Филонова — это хаос, который может быть преодолен только через колоссальное напряжение особо нутряного (по Филонову выходит, что никак с этим «хаосом» не связанного) интеллекта. Действительность, ее реальное материальное воплощение для Филонова — мираж. Только «научно-интеллектуальный» подход, из субъективистского нутра художника растущий, в состоянии превратить миражную реальность в реальность истинную, реальность, создаваемую художником. По своему усмотрению художник разлагает мир на части, создает «формулы» ленинградского пролетариата, комсомольца, «формулу» мирового расцвета — нагромождение кристаллообразных объемов, среди которых разбросаны слабые намеки на человеческие очертания, на отдельные человеческие органы. Филонов рисует трехглазых, многоногих, многоруких людей, с головами и без голов. С другой стороны он рисует головы и лица людей, «аналитически» препарируя их «изнутри», сдирая с лиц кожу и населяя волокна мускулов какими-то непонятными образованиями.

В лице филоновщины мы имеем совершенно реакционное направление, чудовищную помесь метафизики с вульгарным материализмом, прикрытую псевдонаучностью. Филонов отражает предельную растерянность перед действительностью, это художник, уводящий в маразм и явно перекликающийся со своими реакционно-мистическими западноевропейскими собратьями.

Против формализма в живописи[943]

Дискуссия по докладу зам. Председателя союза Е. Е. Энея «О задачах ленинградских художников в связи со статьями „Правды“» переносится на сегодня.

<…> Характеризуя формализм как результат неприемлемого для советского художника абстрактного метода мышления Е. Е. Эней приходит к выводу, что формализм не облегчает, а затрудняет творчество художника, мешает ему воспроизводить разнообразие и радость окружающей жизни. Образцом закоренелого, «воинствующего» формалиста докладчик считает худ[ожника] Филонова. В. В. Лебедев, по мнению докладчика, не формалист чистой воды. <…>

М. Буш, А. И. Замошкин[944]

Путь советской живописи[945]

<…> Но наряду с этой основной массой художников мы имеем, как показала выставка, и других, хотя и немногочисленных художников, творческое влияние которых не только сказывается на их непосредственных учениках, но и на некоторых молодых творчески-стилевых группировках, как, например, «Круг», «Цех живописцев». А влияние этих художников — это влияние индивидуалистического пессимизма, пропагандирующего крайний субъективизм, уводящего исследователя, творца и трудящегося зрителя из материального мира борьбы и социалистического строительства в мир страшных фантомов и бесплотных цветных абстракций, созданных художественной фантазией. Эти художники пытаются утвердить этот мир аналитической мистики и фантастики как единственно действительный мир искусства, открывающийся высоко развитому интеллекту. К такого рода художникам относится ленинградец Филонов и в известной мере Удальцова и Древин.

Творчество художника Филонова, путь которого показан на выставке значительно и ярко, глубоко индивидуалистично и по своим установкам (которые Филонов исповедовал до 1931 г.) близко к идеологии мелкобуржуазного экспрессионизма и, конечно, чуждо мировоззрению пролетариата. «Воля к художественному творчеству, черпающему формы исключительно из души художника, искусство, живущее верой, что человеку присущи тайные силы и лишь они творят мир», — это и есть содержание экспрессионизма по определению самих экспрессионистов; и все эти черты и установки мы можем найти в творческой работе Филонова. Борьбу против реализма, оправдание беспредметности, отчужденность от объективной действительности, требование от искусства отображать не реальный мир, а то, что за ним, восхищение искусством примитивных племен, индивидуализм и анархизм — это черты мистического экспрессионизма. Филонов в своих бесчисленных картинах «без названия» и «формулах» старается прикрыть псевдонаучностью и философской обоснованностью своего «аналитического» метода.

Его субъективно-идеалистическое творчество имеет общие философские и социальные корни с упадочными мистическо-экспрессионистическими течениями Запада. Социалистическое строительство пролетарской революции преломляет в своем творчестве Филонов по-буржуазному, исходя в своей установке не из классового сознания пролетариата, хотя он субъективно, как и его ученики Кондратьев, Сашин и др., считает себя пролетарским художником, а из «интеллекта» отдельного индивидуума, «космического» человека. А интеллект этого космического Человека с большой буквы на деле оказывается интеллектом мелкого буржуа, смертельно перепугавшегося и потерявшего способность ориентироваться в действительности еще со времен империалистической войны и первого тура пролетарской революции, мелкого буржуа, шарахающегося в ужасе от задач классовой борьбы и социалистического строительства нашего сегодняшнего дня. В силу этих крайне индивидуалистических и субъективных установок в полотнах Филонова мы не найдем широко обобщающего художественно реалистического образа; наоборот, в его картинах наша советская действительность предстает как ужас разложения, физиология. Метафизической натурфилософией веет от его установок на «аналитическую сделанность», которая определяет по его мнению качественность произведения. «Упорно и точно думай над каждым атомом делаемой вещи. Упорно и точно делай каждый атом, упорно и точно рисуй каждый атом». Декларируемые претензии вскрыть «процесс развития» (особенно это видно на выставке в работах его учеников) мы находим в его картинах в виде изображения человеческих мускулов без кожного покрова, в виде «язв» с кристалловидными изображениями и т. п. В «аналитической живописи» Филонова бьет в глаза догматическая псевдонаучность на явно идеалистической основе. В его обильном творчестве мы не найдем образного правдивого реалистического отражения огромных успехов нашего строительства, изображения нового человека, а если в последнее время он и пытался создавать такие композиции, как, например, «Женская ударная бригада на заводе „Красная заря“»[946], то и в них, несмотря на натуралистическую трактовку человека, мы находит еще прежнюю мертвенность, отсутствие психологически решенного образа. Субъективно-идеалистическое миропонимание Филонова роднит его с творчеством Удальцовой и Древина.

А. М. Эфрос[947]

Вчера, сегодня, завтра[948]

V

<…> Сейчас в ходу обозначение: формалисты. Оно верно постольку, поскольку ради полемики можно и обозначить целое по той его части, с которой борешься; но целую его половину и притом наиболее живую и молодую — революционное крыло ОСТ — никак формалистическим паспортом снабжать нельзя и не надо. Да и в старшей группе, так, просто, взять в одни скобки разнохарактерные и по внутренней своей сути, и по внешним приемам художников нельзя. Раньше их называли «левыми», это — объективнее, во-первых, потому, что они сами себя так именовали, во-вторых, потому, что их противники принимали и принимают эту кличку в своем, особом толковании слова: левых в кавычках, леваков искусства; наконец, в-третьих, потому, что первоначальный смысл обозначения преследовал только одну цель: указать на их связь с новейшими западноевропейскими течениями 20-х годов — экспрессионизмом, абстрактивизмом, сюрреализмом и т. д.

В этом смысле, беря в качестве исходной точки мировой центр школы, «Ecole de Paris», я упомянул попутно несколько раз о русских монпарнасцах, alias — левых, alias — формалистах.

Но в таком, старом понимании кличек или терминов речь может собственно идти только о двух небольших группках. Это — остатки обширного племени художников, которое соединяло на рубеже Октябрьской революции и в первые годы советского строя все разновидности «левых» течений живописи, которые сначала именовали себя формально-художественной кличкой «кубо-футуризм», давая в нем скрещение двум основным довоенным течениям — кубизму и футуризму, а потом переменило это обозначение на более важное и социально весомое: «комфуты»[949], утверждая тем самым футуризм принципиальным содержанием коммунистического искусства.

Годы военного коммунизма были годами их теоретической и практической гегемонии. История пятнадцатилетия под этим углом зрения есть история их борьбы с возродившимися и крепнущими реалистическими течениями; и результат борьбы — те три небольших зала Исторического музея, в которых они сейчас представлены. Это — не искусственное уменьшение их сил и возможностей, это — действительность, как она есть…

Маленький зал, где собраны образцы исканий и достижений Татлина, Малевича, Филонова и их сегодняшних редких потомков и сторонников, — один из самых запоминающихся по своей, так сказать, курьезной трагичности. Ведь вот люди думали, и изобретали, и работали, но вызвали такую центробежную силу в своем искусстве, которая увела их из искусства вон, в никуда, в небытие.

<…> Татлин и Малевич, соратники поначалу, оказались в конце антиподами: один — футурист, переливший искусство в технику, другой — ретроспективист, готовый быть реалистом, если только это реализм образца 1630-х годов.

Между ними умещается третья фигура — Филонов, который хаотично, болезненно мечется, взбалтывает, смешивает, приготовляет микстуру из цветных стружек, объемов и получеловеческих фигур, — визионерскую абракадабру, именуемую то «Формулой петроградского пролетариата», то «Живым человеком»[950]. Это — экспрессионизм чистейшего образца. Он понятен только созидателю, но герметически заперт для всякого другого. В это можно верить, закрыв глаза, но на это нельзя смотреть здоровым зрением здорового человека. Дело обстоит именно так; Филонов умеет писать по-другому, но не хочет писать по-другому; о его реалистических возможностях свидетельствует портрет певицы Глебовой; это работа общезначимого порядка, средней живописной добротности, суховатая, но в ней все на месте. Явственно, что тут у Филонова участвовали в работе только глаза и руки, а там, в «Формуле пролетариата», — душа и сердце…

В. Н. Аникиева[951]

Филонов[952]

Филонов не одинокая фигура в нашей художественной современности. За Филоновым целая группа его учеников, целый коллектив мастеров аналитического искусства. Тем значительнее интерес к художественной продукции мастера, вместе со своим коллективом ведущего особую линию в нашем современном искусстве.

Оговоримся сразу: искусство Филонова не в плане той традиционной, казалось бы, для нас сейчас линии французского искусства, под знаком которой пытаются идти все наиболее крупные мастера. Если наши художники-новаторы последних десятилетий чувствовали себя в оппозиции к старому доимпериалистическому искусству, то Филонов оказался в оппозиции к своему же левому крылу, очень рано заняв совершенно обособленное место в нашей художественной жизни. И если отрыв от культуры Запада — следствие войны и революции — был в свое время катастрофой для многих, если не для большинства русских художников, то для творчества Филонова он прошел не только безболезненно, напротив, даже, может быть, заставил его острее осознать, укрепить уже намеченную линию.

При шаткости и слабости нашей художественной культуры всякая измена французскому искусству, признанному единственным носителем подлинной живописной стихии, всякий отход от него вызывает обычно протест, недоверие, осуждение. Художнический путь Филонова — путь отчужденности и непризнания в широком смысле слова. Постараемся же вскрыть то основное в его творчестве, что идет вразрез с преобладающей линией в нашем современном искусстве. Филонов не только художник и не хочет быть только художником. При полной ставке на профессиональное качество Филонов хочет быть и исследователем и изобретателем. Недаром художник говорит о «видящем» и «знающем» глазе. С его точки зрения, «видящий» глаз не видит ничего, кроме цвета и формы, т. е. двух свойств всякого объекта, да и то данных нам под определенным углом зрения. Между тем «знающий» глаз, т. е. вооруженный знаниями, видит объект во всей его полноте, включая и внутренние (физиологические, биологические и т. п.) процессы, присущие данному живому объекту[953]. Сделанная вещь — картина сделана не только для того, чтобы «глазеть», она сама своим воздействием на зрителя должна двигать мысль, развивать интеллект зрителя.

Если в целом для нашего левого искусства, как и для искусства западноевропейского, характерно в какой-то стадии прохождение через импрессионистическую культуру, то для Филонова этого пути не было. По словам самого художника, импрессионизм он «проглядел»; не было достаточной культуры для его восприятия в молодости, позднее сознательно к нему не примкнул. Художник, говорящий о «знающем» глазе, конечно, должен быть чуждым фанатизму зрения, исповедуемому импрессионизмом. Художник, для которого в живописи основа — форма, не может разделять импрессионистического метода работы. Про работы Филонова не скажешь «это увидено»: процесс редукции от объекта к воле художника здесь иной. Но вместе с тем ошибочно было бы отрицать роль живого восприятия в творчестве художника. В этом смысле вещи его глубоко правдивы и глубоко выразительны.

Казалось бы, легче всего отнести Филонова к экспрессионизму[954]. В самом деле, слова художника: «каждый мазок или прикосновение к картине есть точная фиксация через материал и в материале внутреннего психического процесса, происходившего в художнике, а вся вещь целиком есть фиксация интеллекта того, кто ее сделал»[955], — звучит как будто экспрессионистически. Искусство понимается как зеркало, позволяющее видеть внутреннее лицо человека с его способностями к совершенствованию. На первый план выдвигается психический комплекс. Но этим положением и ограничится кажущаяся связь Филонова с экспрессионизмом. Если для экспрессионизма характерен произвол субъекта, то Филонов как мастер-исследователь хочет, идя путем анализа, быть изобретателем только средств выражения. Все, что он хочет передать в картине, является реальностью, лишь невидимой простым глазом. Те процессы, которые происходят в объекте (рост, биологические изменения и т. п.), — процессы, которые хочет писать художник, есть научно-доказуемые явления. Вопрос лишь в том, как передать их в живописи? Существенно отличает Филонова от экспрессионизма и высокое профессиональное качество его работ. Для экспрессионизма в целом характерен лозунг: «где есть умение — там нет искусства» (wenn man’s kann, ist’s Kunst mehr), то художнику, выдвинувшему лозунг о сделанной вещи, никто не решится поставить упрек в профессиональной слабости. И, наконец, самое главное — картины экспрессионизма не пространственны, искусство же Филонова глубоко пространственное. Если уже говорить о художественной генеалогии мастера, то скорее можно найти у Филонова точки соприкосновения с немецким Ренессансом. Некоторые черты творчества роднят Филонова с такими мастерами как Дюрер[956], Грюневальд…[957] Но не будем делать попыток окрестить художника именем какого-нибудь известного мастера. Корни Филонова многообразны. Постараемся на основе художественных образов, неизменно повторяющихся на всем протяжении творчества художника, вскрыть его художественно-психологическую доминанту и через рассмотрение общественной среды, в которой развивался художник, найти ее социологический эквивалент.

Павел Николаевич Филонов родился в 1883 и вырос в трудовой семье. Родители его — выходцы из крестьян, жили в Москве. Мать занималась стиркой, отец разносил белье заказчикам, некоторое время работал как легковой извозчик. Очень рано семью стали содержать дети. С шестилетнего возраста П[авел] Н[иколаевич] стал самостоятельно зарабатывать по девяти руб. в месяц, танцуя на сцене театров Москвы под руководством балетмейстеров-танцоров Саракки и Барбо.

Раннее прикосновение к театру балаганного и кафешантанного типа (балаган на Девичьем поле, «Омон», «Эрмитаж» Лентовского, фантазия Соколовского «Скоморох»[958]) должно было своеобразно обогатить фантазию мальчика; особое же значение имели эти выступления для будущего художника в смысле развития в нем с ранних лет строгого профессионализма. Тренировка в танцах требовалась большая, всякое упущение строго взыскивалось. Когда работы в театрах не было, Филонов помогал сестрам вышивать крестом полотенца, которые продавались затем у Сухаревой башни.

Рисовать Филонов начал с 3–4 летнего возраста. До 11 лет рисование шло исключительно на копиях. Копировалось все, что попадалось под руку: подобранные на улице папиросные обертки, конфетные обложки, случайные литографированные картинки… Копии делались акварелью, графитом или итальянским карандашом, иногда увеличивались в 10–15 раз. Установка была на передачу «точь-в-точь». Лишь раза два это были пейзажи с натуры.

С 1897 по 1901 г. Филонов учился в живописно-малярных мастерских в П[етер]б[урге], в Демидовом переулке (теперь Техникум[959]). Мастерские подготовляли специалистов малярно-живописного дела — уборщиков, пишущих орнамент. В школе преподавалось черчение и рисование с гипсовых орнаментов. За время пребывания в мастерской Филонов посещал находившуюся там же лепную мастерскую, где усвоил технику лепки из глины и резьбы по гипсу. Каждое лето ученики посылались на практику, которая давала некоторый заработок. Работа велась по 9–10 часов в день и была лучшей школой профессиональной выучки. Круг работ был разнообразен, начиная со смоления люков помойных ям, окраски уборных, кухонь и крыш и кончая такими сложными заданиями, как роспись квартиры министра Сипягина, промывка голубя в куполе Исаакиевского собора, раскраска еврейской синагоги, роспись римско-католической капеллы, реставрации «помпейских потолков» в Эрмитаже (клеевой краской и ситным хлебом) и копирование отдельных орнаментов потолка. Работа велась разными материалами и способами, стоя, сидя, лежа, при постоянном риске сорваться с лесов.

Между тем потребность уделить больше внимания живописи, не удовлетворявшаяся школой, где рисование имело чисто подсобный характер, заставила Филонова на второй год обучения в мастерской поступить в вечерние классы Общества Поощрения Художеств, где П[авел] Н[иколаевич] дошел до фигурного класса. Одновременно продолжалась и домашняя работа по копированию и увеличению картинок и открыток. Тогда же стали появляться и первые работы по памяти и «из головы». По праздникам делались копии с картин Музея Академии художеств.

Получив в 1901 г. диплом название малярного мастера, Филонов пять месяцев проработал по росписи свитского дома в имении принцессы Ольденбургской «Рамонь» Воронежской губ. В Рамони было сделано несколько пейзажей с натуры карандашом и акварелью. По возвращении в Петербург в Музее Александра III исполнены копии с картин Айвазовского и Галкина[960]. Выбор картин говорит о тогдашнем уровне художественной культуры художника.

Период до 1903 г. падает на случайные работы по уборке ради заработка. В 1903 г., не выдержав экзамена в Академию, Филонов поступил в натурный класс Поощрения Художеств[961], куда был принят за домашние работы. Недолго проработав в Поощрении у Порфирова и Браза[962], П[авел] Н[иколаевич] перешел в частную мастерскую академика Дмитриева-Кавказского. Лев Евграфович Дмитриев-Кавказский — академик, работавший главным образом в области гравюры на меди и рисунка пером (по Академии ученик Иордана), один из основателей скоро распавшегося Общества иллюстраторов (1897); с 1884 по 1887 г. был заведующим художественной частью во «Всемирной иллюстрации»[963], где печатался ряд его рисунков из жизни и народных типов Кавказа, Закаспийской области и Средней Азии. Иллюстратор, много воспроизводивший картины других художников, не мог дать Филонову настоящей живописной культуры. Преподавание велось с установкой на честный натурализм. Единственно чем, вероятно, Филонов обязан мастерской — это интерес к анатомии. За время пребывания в мастерской Дмитриева-Кавказского сделан был ряд поездок на этюды: на лодке по Волге от Рыбинска до Казани, в Иерусалим через Старый Афон, по паломницкому паспорту и билету, снова в Иерусалим с заездом на обратном пути на Кавказ. Эти поездки сопровождались усиленной работой над этюдами с натуры: писались и рисовались рабочие, нищие, метельщики, паломники, бедуины, негры, греки, абиссинцы, евреи, турки, цыгане и т. п. Для заработка делались копии икон для монахов и паломников. В Петербурге писались маслом портреты приказчика из пивной, маляра, подрядчика, дворника, шкипера лайбы… Первый портрет, написанный на заказ — портрет [Пономарева][964]; тогда же сделана картина[965].

В то же время художником для заработка ретушировались за 20 к. за штуку увеличенные фотографии, делались плакаты для папирос «Трезвон» и «Добрый молодец» и к ним же писались стихи, рисовались открытки, плакаты для калош, для табаку, обертки для мыла и карамели, делались литографии по жести для часовых циферблатов. Иногда изображались целые сцены из восточной жизни, ярмарки, хороводы, фигуры богатырей, японок, негров, китайцев, калмыков, рисовались акулы, попугаи, обезьяны, плоды, цветы. Все это делалось днями и ночами иногда по две, по три ночи напролет при упорном стремлении проработать каждую мелочь и при строгой самокритике и критике работодателей. Мы перечисляем все эти работы для того, чтобы, с одной стороны, обнаружить, в какой художественной среде развивался художник (в начале 1900-х годов такого рода прикладное искусство, как обертки конфет, папирос и т. д., было вне сферы искусства: так называемое высокое искусство жило своей обособленной жизнью, а «прикладное, производственное» влачило жалкое существование), с другой стороны, чтобы подчеркнуть, что самый характер работы, требования, к ней предъявляемые, должны были оказаться для художника прекрасным средством тренировки, развить в нем громадную работоспособность, выдержку и упорство. Незаметно для себя, начиная с изучения какой-нибудь колибри, ястреба, совы или костяка белого медведя в Зоологическом музее[966] Академии Наук, художник пришел к изучению анатомии. Анатомию Филонов изучал года три в мастерской, когда натура отдыхала до начала и после занятий, со скелета, с гипсовых фигур, по учебным атласам. Занятия анатомией в корне изменили прежнее отношение художника к натуре и определили весь дальнейший ход его работы.

В 1907–1908 г., приблизительно, художником делались исключительно реалистические вещи, но затем в картины стали вводиться абстрактные моменты, стало появляться желание изображать явления, происходящие в объекте.

Годы пребывания в Академии и затем вступление в общество «Союз Молодежи» начинают собою период более широкого соприкосновения Филонова с профессиональной средой художников. В этом смысле значительную роль сыграл «Союз Молодежи». В Академии Филонов держал экзамен четыре раза. В последний раз (1908 г.) был принят исключительно благодаря знанию анатомии. Работал в Академии на живописном факультете как вольнослушатель от 1908 по 1910 у Залемана, Мясоедова, Творожникова, Савинского и Ционглинского. В 1910 был исключен из Академии за то, что «своими работами развращал товарищей» (слова ректора Беклемишева), но недели через две был принят обратно, согласно заявления о неправильности исключения.

На выставке представлен ряд академических рисунков с натурщиков, рисунки эти ничем, в сущности, не отличаются от обычных академических работ того времени, кроме, разве, стремления передать портретное сходство и усиленной разработки деталей, иногда нарушающей единство целого. По этим работам трудно судить о том, как «выпадал» ученик Филонов из общего окружающего уровня. Любопытным в этом смысле документом может служить прошение Филонова, поданное им 12 апреля 1910 г. в совет профессоров Высшего художественного училища (Академия художеств): «Я исключен лишь за то, что учился, за то, что со страшным упорством добивался каждой формы, жертвуя для этого и красотой этюда и колоритом Я сам знаю, что мои рисунки и этюды отвратительны, но уверяю вас, что я могу работать не только так, но решительно любой техникой и могу совершенно приблизиться к натуре, но только мне в настоящее время редкое место в натуре нравится по цвету и мне досадно, что оно не такое, каким бы я хотел его видеть; все же, каким бы ужасным цветом я ни начал, но добившись тех форм, какие мне нужны, и заканчивая этюд, я начинаю приближаться к натуре, если же сразу начну с тех цветов, какие вижу, то непременно отступлю от них и перейду в страшную черноту и в синий и красный цвет… Если бы я работал как хотел и разрабатывал бы все формы какие вижу, то мне одного этюда хватило бы месяца на три». Упорная работа над формой, работа, которая в известный момент даже как бы меняет цвет и, наконец, понимание цвета, как «включившегося» в процессе работы над формой, — это характерные для творчества Филонова черты, намечающие его дальнейший путь. Судя по живописным работам со слов автора (работы не сохранились), его натурщики, написанные чуть ли не цельными белыми, красными, синими, зелеными и оранжевыми красками при строгом стремлении передать портретное сходство и проработать анатомию, уже заключали в себе попытки изображать явления, происходящие в объекте, которые позднее художник развил в целую систему. Легко представить себе ужас и негодование профессоров Академии перед таким вольнодумством.

На второй год пребывания в Академии Филонов принял участие на выставке «Союза молодежи» (1910) рядом рисунков и акварелей (работы не сохранились).

Вступление в Общество «Союз молодежи» мы отмечаем как важный этап в пути развития художника. Общество это впервые дало Филонову ту среду, которой ему недоставало. Общение с кругом молодежи — художников, поэтов, музыкантов-новаторов, в глухое безвременье пробивавших путь для левого искусства, должно было обогатить сознание художника. В отличие от Московских «Бубнового валета» и «Ослиного хвоста», организаций чисто живописных, петербургский «Союз молодежи», сорганизовавшийся в общество в 1910 г. (февраль), представлял собой любопытное и, пожалуй, единственное в своем роде объединение представителей разных видов искусства. Перелистните журналы — издания «Союза молодежи». Наряду со статьями по теории искусства (Маркова, Спандикова, Матюшина, Розановой и др.) мы встречаем литературные произведения В. Хлебникова, Крученых, Е. Гуро, Д. и Н. Бурлюков, перемежающиеся с репродукциями картин Микеланджело, персидских и индийских миниатюр, китайских скульптур и работ самих членов общества «Союз молодежи».

Кроме того, общество издавало книги по современному западноевропейскому искусству (перевод Глез и Метценже «Кубизм»[967] и др.), организовывало у себя библиотеку, в которую выписывалась заграничная литература, собирало фотографии старинных фресок, мозаик, архитектурных памятников, миниатюр и т. д., вело работу в области театра; Союзом Молодежи были проведены три постановки: «Царь Максимилиан»[968], «Трагедия Маяковского»[969] Маяковского (оформление Филонова и Школьника) и «Победа над солнцем» Крученых. Мы несколько подробнее остановились на характеристике общества «Союза Молодежи», ставившего своей задачей поддержку и развитие принципов нового искусства, чтобы определить ту среду, в которую вошел молодой Филонов и которая, несомненно, оказала на него решающее влияние в смысле расширения художественной культуры.

Каков же сложный конгломерат влияний, которые испытывали на себе художники «Союза Молодежи» — кубо-футуризм, «пуризм»[970], икона, старые лубки, вышивки, вывески, искусство первобытных народов, индийская и персидская миниатюра, китайская и японская гравюры… Таков вкратце круг художественных впечатлений, которыми питалась тогдашняя передовая молодежь. В эти годы шли горячие споры о задачах и целях искусства, устраивались публичные диспуты, кубизм нес собою утверждение формы, манифесты итальянских футуристов были своего рода евангелием молодежи. Чуть ли не каждую неделю провозглашались новые течения; далеко не все переваривалось, но создавало живую, несколько неустойчивую, но творчески деятельную атмосферу. В эту среду вошел Филонов, профессионально, может быть, лучше подготовленный, чем другие. Долгие годы малярно-живописной работы и работы в прикладном искусстве дали ему любовь к материалу. Маляр знает, что такое покрыть поверхность красочным слоем. Большая тренировка и упорство в выполнении, связанные с работами на «заказ», с ранних лет предостерегали Филонова от дилетантизма, развили в нем чувство огромной ответственности за каждый мазок в картине.

Из той суммы впечатлений, которыми жил «Союз Молодежи», Филонов, несомненно, должен был испытать влияние культуры кубо-футуризма. Задача футуристов «вместе с фигурой изображать и окружающую среду, видимую этой фигурой», «когда картина является синтезом того, что видишь и помнишь» (из манифеста футуристов), — могла дать своеобразный толчок по пути расширения изобразительных задач. Принципы же кубизма и футуризма никогда всецело не разделялись художником. Особая сторона футуризма — его литературная подоплека, уводящая от живописи, должна была оказаться чуждой художнику. Чисто натуралистическая точка зрения, позднее развившаяся в определенную систему мышления, подготовила ту остро осознанную оппозицию, в которую встал художник по отношению к современному западноевропейскому искусству. Другая из отмеченных нами в «Союзе Молодежи» линий — линия примитива в широком смысле слова (лубки, итальянские примитивы, примитивы Востока) значительно сильнее сказалась на выработке живописно-пластического языка художника. Примитивы как явление живописного порядка, с их огромным мастерством, должны были захватить Филонова. Если для восприятия кубо-футуризма и творческой конституции художника не было достаточных предпосылок, то линия примитива, напротив, попадала на благодарную почву и в соединении с натуралистическими навыками, воспринятыми в мастерской Дмитриева-Кавказского, давала тот своеобразный живописно-пластический язык, в котором работал ранний Филонов.

Говоря об этом периоде, нельзя не остановиться на соприкосновении Филонова с Хлебниковым. Поэта Хлебникова нельзя не ввести в творческую биографию Филонова. Не по линии литературных влияний (и на этом поприще выступал Филонов, напечатав в 1914 г.[971] книжку: «Пропевень о проросли мировой», но здесь скорее пришлось бы говорить о близости с Крученых), а по линии нашего современного понимания Хлебникова-мыслителя, изобретателя, смотрящего на вещи «взглядом ученого», проникающего в процесс и протекание, для которого мастерство связано с философией и точной наукой. Нам кажется, что сейчас Филонова с Хлебниковым сближает идейная насыщенность, своеобразная миссия художника-новатора, в одном случае строившего «социальные утопии» о городах будущего, в другом — зовущего к «мировому расцвету» как к конечному этапу социализма. Если Хлебников «онаучивает» поэзию, то Филонов «онаучивает» живопись. Как и Хлебников не может быть понят без его «космогонии», так и идеология Филонова определяет его метод работы художника.

Общение с Хлебниковым в «Союзе Молодежи» мы поэтому отмечаем особо, отнюдь не придавая этому факту значения определенного влияния (кстати, личной близости между ними не было), а лишь раскрывая ту идейную атмосферу, в которой формировалась личность художника.

Обычно в биографии каждого художника заграничная поездка является существенным этапом, определяющим дальнейший путь. Шестимесячная поездка Филонова (Италия, Париж) осуществилась как будто для того, чтобы художник окончательно отвернулся от признанных авторитетов прошлого. Любопытна обстановка, в которой протекала эта поездка: пешком было пройдено 36 дней; в дороге приходилось просить милостыню, спать в хлевах, под кустами, в ночлежных домах. В поисках заработка художник переходил из города в город. В Лионе работал поденно в мастерской живописца Шульца, делая рисунки для витражей, затем в ателье литографии Гудрона. Из Лиона Филонов отправился в Париж посмотреть Лувр. Лувр оставил художника холодным. Не найдя для себя заработка в Париже, Филонов вернулся в Россию. В эту поездку был сделан ряд работ: «Персы», «Итальянские каменщики», «Французский рабочий», «Мальчики в Гренобле».

По возвращении в П[етер]б[ург] с 1912 Филонов всецело отдается живописи. За период до отправки на фронт (1916) создается ряд крупных вещей: «Пир королей», «Крестьянская семья», «Коровницы», «Цветы мирового расцвета», «Ломовые» и друг[ие]. 1914–15 — годы создания больших картин и окончательной выработки миросозерцания. В 1914 издается манифест о сделанной картине. Война искусственно обрывает этот ход. Осенью 1916 г. Филонов отправляется на румынский фронт. Отныне художественная работа ведется только урывками. Так в посаде Богоявленск, на реке Буг, делается клеевой краской на стене картина «Десант» (квадратурой 6 сажень[972]). На Дунае, в деревнях, исполняются три акварели: «Офицеры», «Рыбак липованин», и «Разведчик»[973].

С первых дней революции Филонов всецело отдается революционной работе фронта, все время занимая ответственные посты: в г. Сулин (устье Дуная) он — председатель исполнительного комитета, в Измаиле — председатель съезда и председатель Центрального Исполнительного Комитета Придунайского края, позднее — председатель Военно-революционного комитета[974]. После разгрома румынского фронта Филонов едет в Петроград, сдает т. Подвойскому знамена трех полков балтийской морской дивизии и георгиевские кресты. И с этого момента снова возвращается к живописи.

В 1923 принимает участие в ревизии Музея Художественной Культуры; вносит предложение переорганизовать Музей в Исследовательский Институт; несколько месяцев состоит заведующим отделом общей идеологии. За годы 1923–1925 делает ряд публичных докладов по идеологии и изо политике. Печатает в 1923 г. в журнале «Жизнь искусства» декларацию мирового расцвета. К этому же времени (1925) относится организация группы мастеров аналитического искусства, впервые выставляющей свои работы в 1925 г. на выставке в Академии художеств и вторично в 1927 г. — в Доме Печати.

Мы намеренно остановились на биографии художника несколько подробнее, чем это предусматривает краткая статья к каталогу. Наша задача через среду, школу и влияния вскрыть первооснову субъективных представлений художника.

Каждый человек живет и действует в определенном обществе; к мыслям, к чувствам, которые художник преобразует в образы, он побуждается теми чувствами, которые испытывает в процессе борьбы за существование. В зависимости от своей общественно-классовой принадлежности он видит одни стороны существующих реальных отношений и не замечает других. Чтобы вскрыть до конца лицо художника, необходимо выяснить, какая сторона классового сознания нашла свое выражение в данном художественном явлении. Нам представляется, что в произведениях Филонова на основании образов, настойчиво повторяющихся на протяжении всего творческого пути художника, мы можем вскрыть его художественно-идеологическую доминанту. Этой доминантой в творчестве Филонова является интерес к человеку. Филонов глубоко социален. Человек, его окружение, разнообразие проявлений социально-политической жизни — вот что стоит в центре его внимания. Биография Филонова говорит нам о том, что жизнь его с первых шагов тесно связана с городом, с трудовой жизнью города. Филонов глубоко городской художник, испытавший на себе рост индустриальной культуры города. Надо заглянуть в его работы, чтобы увидеть в них подлинное биение пульса городской жизни. Ничто из волнующих живых тем города не закрыто для художника: ощущение дореволюционного капиталистического города в тяжелых буднях беспросветного труда, ночная жизнь улицы[975], окраин города, повседневность, заключающая в себе грозящее взрывом напряжение, жизнь революционного подполья, жуткое разложение старого мира, бушующие стихии революции, ее взлет, размах и пафос строительства новой жизни — все проникнуто борьбой за освобождение человека, за мировой расцвет — конечный этап социализма. При рассмотрении творческого пути художника нами была подчеркнута рано обнаружившаяся в Филонове оппозиция по отношению к современному западноевропейскому искусству. Художник с крепким трудовым инстинктом должен был занять изолированное положение в среде футуристов перед войной 14-го года. Футуризм в России, как известно, появился, как и на Западе, в период мирового кризиса капитализма и был одним из видов буржуазного искусства — восстанием буржуазной богемы левого крыла интеллигенции. Борьба против старых норм жизни и динамичность облегчили его сближение с революцией. Думается, что именно дух богемского (так. — Л.П.) нигилизма, чуждого мироощущению Филонова, сразу заставил его встать в роль оппозиционера. Между тем ряд моментов в понимании искусства группировкой, выросшей на основе новой индустриальной культуры, должен был на некоторое время оказаться по пути Филонову. Эти моменты: понимание искусства не как украшения жизни, а как ее формирование, оппозиция созерцательному импрессионистическому искусству последних десятилетий, борьба против замкнутой буржуазной эстетики, против жречества… Ведь через художнический мятеж это был призыв на борьбу за вооруженного всеми качествами человека, за технику, за научную организацию, за машину, за точность, за быстроту.

Мироощущение Филонова, мастера-исследователя, органично. С самого начала в нем не было колебаний. Выработав свое миросозерцание, художник идет прямой дорогой, изолированный, признанный только своими учениками, но в твердой уверенности, что культурный рост рабочего класса, сегодня не принимающий художника из-за «непонятности», завтра потребует мастерского, внимательного, точного, артистического отношения к искусству. Филонов в искусстве — это ставка на сделанность.

В заключение остановимся на рассмотрении метода работы художника.

Как известно, Филонов является главой школы, ведущей свою работу по особому, аналитическому методу. Не ставя себе задачи — исчерпывающе раскрыть творческие пути Филонова и понимания им отдельных проблем изо-искусства, постараемся выделить здесь лишь то, что поможет, хотя бы отчасти, вскрыть тот метод, который лежит в основе работ Филонова. Будем однако иметь в виду, что всякое описание метода таит в себе опасность превратить творчески живое дело в жесткую систему, канон. Хотелось бы, чтобы читатель воспринял приводимое ниже описание как своего рода условное отвлечение от положений, которыми руководствуется художник и которые отнюдь не исключают свободного перемещения ряда моментов в процессе работы.

В основе каждого творческого акта есть ряд необходимых, логически между собою связанных звеньев. Нет школы, нет направления, нет художника, для которых бы не существовало в какой-то стадии работы возбудителя-природы. В зависимости от творческой организации этот возбудитель может непосредственно давать реакцию — разрешение или проходить через ряд средостений между впечатляющим объектом и волей художника. Обычно этот путь представляется нам в виде возникновения у художника определенного живописного образа, который как бы становится между природой и художником и находит свое воплощение на плоскости холста. Часто художник говорит, что «видит» целиком картину еще задолго до ее осуществления. Этого звена — наличия готового живописного образа — в творческом пути Филонова нет. Здесь путь иной. Первичный эмоциональный импульс, полученный от природы, прежде всего подвергается работе мысли, контролю сознания. Результатом этого является точная целеустановка, выбор материала и решимость действовать, а действовать для Филонова значит максимально использовать свой силовой аппарат мастера. «Качество не дается, а делается, завоевывается терпением и упорством», — говорит он. С самого начала в работу включается аналитическое мышление. Из строго проводимого анализа получается сделанная вещь, т. е. вещь, в которой «максимум содержания выражается через форму и цвет, до последней степени напряжения выявленные» (слова Филонова). В основу работы ставится исследование, изобретение. Работа художника — это упорный, тяжелый, но радостный труд — труд мастера, который, по мысли Филонова, должен быть вооружен всеми знаниями, добытыми современной наукой. В такой концепции отпадает, конечно, понятие вдохновения, внезапного озарения и т. д.

Часто приходится слышать, правда ли что Филонов пишет свои картины от угла холста, не признавая намеченной композиции? Композицию, в обычном понимании, как установление отношений между формой изображаемого и формой картины, художник не признает. Конечно, и в работах Филонова может быть налицо первичный момент условного расположения на плоскости основных намеченных частей, но это расположение лишь примерное, всецело зависящее от дальнейшего хода работы.

«Общее возникает из частных, развитых до последней степени», — говорит художник… Начать работу можно с любого частного — с глаза, с уха, с ногтя, если пишешь человеческую фигуру, — с любой точки, с любого предмета. Организующей силой в работе, по терминологии Филонова, является «атомистическая связь» отдельных членов, подчиняющихся целевой установке работы. Постараемся разъяснить. Понятие «атомистическая связь» исходит из основного требования мастера-исследователя — провести анализ и из него построить целое. «Вещь должна расти и развиваться так же закономерно и органически, как совершается рост в природе…». «Упорно и точно думай над каждым атомом делаемой вещи. Упорно и точно делай каждый атом. Упорно и точно рисуй каждый атом, — говорит художник своим ученикам. — Позволь вещи развиваться из частных, до последней степени развитых, и тогда ты увидишь настоящее общее, которого и не ожидал». Целевая же установка понимается как ясно осознанная задача — выявить то или иное содержание. Без понимания профессиональной и социально-бытовой цели действия художник не мыслит свою работу. «Надо ясно понимать, что ты делаешь в каждый момент работы», — говорит он.

Таким образом, работа над картиной начинается с упорной внимательной разработки отдельной детали. Первоначальная работа ведется карандашом. Рисунок должен быть четкий, крепкий, уверенный, с учетом значения каждого движения руки. Набросок, этюд, эскиз не существует ни в терминологии, ни в работе художника. Каждый замысел должен быть доведен до предела сделанности. Качество рисунка сразу определяет характер вещи. Если рисунок не проработан, то цвет не спасет картину. В рисунке уже включены сами собою живописные моменты. Черный и белый — тот же цвет. Рисуя карандашом — уже работаешь в цвете, т. е. всякая работа над формой включает в себя как однородный, даже не параллельный процесс работу над цветом. Но в первой стадии работы цвет всецело подчинен форме; главное внимание обращено на форму. Только в проработанный уже рисунок вводится цвет. Отсюда — живопись — как процесс действия — раскрашенный рисунок. Всякое отступление от этого, с точки зрения мастера, — срыв.

Когда вещь сделана, она может быть проработана в некоторых местах или целиком вторым, третьим слоем (у Филонова иногда доходит до 10 и более слоев). Эта работа, по терминологии художника, называется «выводом». Вывод может быть цветовой или конструктивный. В первом случае цвет может подвергнуться коренной переработке с заменой прежних цветовых отношений новыми; во втором — может быть перестройка взаимоотношений отдельных форм. Иногда «вывод» может и не потребоваться, а оказаться уже включенным в самый процесс работы. Одна и та же вещь работается и при утреннем и при вечернем освещении для того, чтобы внести соответствующие коррективы. Работа маслом ведется при помощи маленькой, колонковой или коровьей кисти и лопатки (большая кисть не исключается, но требует особого напряжения). Наложение краски на холст предполагает определенную «единицу действия», т. е. момент прикосновения к холсту или бумаге и момент отрыва. (Например, широкий мазок Репина, точка у нео-импрессионистов.) Эта «единица действия» — должна быть организована; должны быть учтены ее границы, степень напряжения, консистенция, реакция на свет и соотношение с соседними каждого мазка или точки. Случайный, неряшливый мазок не допустим в работе. Богатство и разнообразие поверхности, получаемое при таком методе работы, не является самоцелью, а результатом проводимого художником анализа. Надо внимательно всмотреться в работы Филонова, чтобы увидеть, как богата в них поверхность. С этой точки зрения обратим внимание на такие вещи, как «Головы», «Пир королей», «Две девочки»[976], «Голова», «Мужчина и женщина» (акварель).

Самый метод работы Филонова при точной организованности ее, т. е. при расчете того, в какую единицу времени укладывается каждая единица действия, должен требовать значительной затраты времени для осуществления вещи. Дадим некоторые справки о длительности работы над отдельными картинами: «Период 1914–22» — 1 ½ года; «Головы»[977] (ГРМ) — 6 мес.; «Пир королей» — 6 мес.; «Люди»[978] — 7 мес.; «Формула пролетариата» — 6 мес.; «Формула космоса»[979] — 1 год.

Таков метод художника, поскольку мы могли его охарактеризовать, не затрагивая взглядов Филонова на отдельные проблемы изо-искусства: пространство, форму, цвет и т. п. Описанный нами метод заслуживает тем большего интереса, что им Филонов пользуется в своей педагогической работе. Как уже упоминалось выше, круг учеников художника составляет самостоятельную группу-коллектив, все пополняющийся новыми членами. У Филонова есть ученики не только здесь, в окружении мастера, но и на далеких окраинах СССР — Одесса, Владивосток, Сибирь, Кавказ. Не упомянуть о педагогической работе — это значит не раскрыть всей полноты значения мастера, тем более что этот вид деятельности Филонова всецело определяется его своеобразным пониманием сущности и задач искусства. Филонов не придает художественному произведению значения самоцели, долженствующей вызывать те или иные эстетические впечатления. Картина, процесс работы над нею и самая цель работы для него — могучий фактор борьбы за нового человека, за «становление его высшим интеллектуальным видом», за новую культуру.

С. К. Исаков[980]

Филонов[981]

Художник Филонов — представитель одного из тех течений в русском искусстве, которые получили начало свое в предреволюционный период, когда Россия вступила в новую фазу развития капитализма — в фазу быстрого роста крупной, машинизированной по последнему слову техники промышленности и одновременно быстрого роста городов — цитаделей индустриального капитала. Этот новый, «асфальтовый», как назвал его Вернер Зомбарт[982], период культуры, ломая самые устои общественного строя, вызывал резкий перелом и во всех областях идеологических надстроек. «Всякому зрячему человеку, — писал Зомбарт, — бросается в глаза, что религия и нравы, государственные формы и общественная жизнь, одним словом вся внешняя и внутренняя жизнь человечества претерпевает коренной переворот».

Мало того, в недрах буржуазного общества, и западноевропейского, и русского, под давлением новых форм крупного, трестированного капитала происходила перегруппировка и дифференциация классовых сил. Буржуазия, которая ранее, в XVIII и первой половине XIX в., выступала в общем как единый класс, начинает определенно распадаться на ряд обособленных групп. Мелкой и средней буржуазии оказалось не по пути с крупной. Трест давил ремесленника, давил мелкого предпринимателя. В рядах буржуазии возникло смятение, паника, находившие себе определенное отражение и в творчестве художников, обслуживавших интересы буржуазного общества. Та часть художественного мира, которая была тесно связана с группировками, сходившими с исторической сцены, утрачивавшими былое свое значение, не усматривала никаких положительных сторон в новом жизненном распорядке, который нес с собою крупный капитал. Она видела лишь проявления гибели, краха, хаоса. Рост города, пресловутый «урбанизм» порождал у нее (группы художников) одни отрицательные реакции, выливавшиеся подчас в образы кошмарных галлюцинаций. Окружающая действительность безотрадна. Тут, в плане материальном, предметном, выхода нет. Спасение — в над-реальном, в метафизике, в царстве «духа», в «идейной революции». Хаосу реальной действительности надо противопоставить гармонию «универсального», «космического человека». «…Индивидуум, это — все. Все для него и все через него…», — писал французский поэт Марсель Мартине[983]. «Победа человека (индивидуума) над миром» — таков лозунг художников — идеологов мелкой буржуазии. Но победа не через непосредственное подчинение воле человека материального мира, а путем расширения «внутренней жизни» индивидуума, его «духовного я», до постижения предельных метафизических законов, управляющих «космосом», «вселенной». Отсюда — «мировой процесс», как излюбленная тема художников. Отсюда притягивание за волосы под видом якобы последнего откровения точной науки, разного рода «заумных», «натурфилософских» причудливых умоизмышлений. Отсюда обостренный интерес к простейшим, примитивным произведениям искусства, к детскому творчеству, так как в них, будто бы, дана в незапятнанной чистоте «первоначальная форма» тому мистическому началу, которое является идейным содержанием мира.

Если обратиться к работам Филонова, то в них без всякого труда можно усмотреть все вышеуказанные черты, характерные для психологии мелкой буржуазии. Город в мировосприятии Филонова это хаотическое нагромождение построек, в гущу которых втянуты люди, лошади, повозки. Это — ночная «Лиговка», «Шкеты», «Налетчики», «Ломовые», гориллообразные «Рабочие»[984]… Холодом безысходного одиночества веет и от безлюдной «Улицы»[985] и от «Кабачка»[986], переполненного посетителями. Ни о каком развитии личности в обстановке индустриализированного города не может быть и речи. Под всеподавляющим прессом городской культуры отдельные индивиды превращаются (см. картину «Перерождение человека»[987]) в кошмарные человекообразные сгустки с уймой ног, с уймой рук и почти без голов. Лица этих чудищ удручающе истомлены. И нет никакой возможности избегнуть утраты своей индивидуальности, растворения своего «я» в безликой «массе». Справа к центральному сгустку подходит другой, меньший по размеру. У него при двух туловищах, при двух парах ног — одна голова и три руки. А слева, будто загипнотизированные, безвольно тянутся к сгустку одиночки. Так «перерождается», так обезличивается в городе «человек». И этот кошмарный процесс охватывает не только рядовых обитателей, но и сильных мира сего — королей. Вот картина, так и названная «Пир королей». Поэт Хлебников писал про нее, что это «пир трупов, пир мести. Мертвецы величаво и важно едят овощи, озаренные подобным лучу месяца бешенством скорби»[988]. Таков город в истолковании Филонова.

Вот почему печать трагического одиночества лежит на лице «Победителя города» (работа тех же 1914–1915 гг., как и «Перерождение человека»).

Только крайним напряжением интеллекта, только погружением без остатка в самого себя можно вырваться из-под власти всепоглощающей гидры — «асфальтового» города. Надо стать, как говорит Филонов в «Идеологии аналитического искусства», «высшим интеллектуальным видом». Надо подняться над низменными материальными заботами, уйти из-под власти предметного мира. И в творчестве Филонова с годами постепенно все большее место начинают занимать произведения беспредметные, не имеющие определенного тематического содержания, вещи «Без названия», разного рода «Формулы»: «Формула мирового расцвета», «Формула вселенной», «Формула космоса», «Формула современной педагогики ИЗО»[989]. Даже такие, казалось бы, реальные из реальных явления, как «городовой» или «комсомолец», превращаются в «Формулу городового», в «Формулу комсомольца»[990].

Непосредственно, конкретно, как актуальный жизненный факт, художник «комсомол» не воспринимает. Он подходит к «комсомолу» умозрительно, абстрактно, дает алгебраическую изо-формулу «комсомольца», расшифровать которую никто не в состоянии, ибо в основе ее лежит не какая-либо объективная обусловленность, для всех одинаково обязательная, а исключительно ему, данному художнику, Филонову, открывшаяся в итоге «внутреннего психического процесса, в художнике происходившего». «Вся вещь целиком, — говорит Филонов, — есть фиксация интеллекта того, кто ее сделал». В данном случае — интеллекта Филонова, интеллекта, стремящегося не к полноте выражения мировосприятия определенного коллектива, класса, пролетариата, а к уходу ввысь, к подъему на такие ступени «интеллектуального» превосходства над массой, откуда якобы этому индивиду открываются горизонты, и не снившиеся человеческому стаду, «сгусткам», пресмыкающимся где-то там, внизу, в банальной пошлости предметного мира. Он, художник-индивид, будет, видите ли, «проламывать», «во благо пролетариату», «дорогу» в «отдаленное будущее»[991]. Он, художник, призван, как уверяет Филонов, с высот своего прозрения, «действовать на интеллект» рабочей массы и развивать ее, преподнося ей разного рода «формулы» своего умоизмышления. Этакая маниакальная гипертрофия индивидуалистического самомнения преподносится якобы от имени «художника-пролетария».

Не приходится после этого удивляться, что Филонов так-таки и не отразил никаких положительных форм жизни мелкого буржуа, которые нес с собою «урбанизм». Выразитель психо-идеологии выбитого из старых, привычных форм жизни мелкого буржуа, не заметил Филонов ни начал организованности, которые, в силу присущей ей четкости работы, вносила машина во весь строй городской жизни, ни (что особенно показательно) процесса роста рабочего класса, развития его сплоченности, сознательности, революционной целеустремленности. Не отразил он и того грандиозного сдвига в сторону социализации жизни, который произвел пролетариат уже после октябрьской революции. Три вещи сделаны Филоновым на тему «Понятие — смотреть и видеть»[992]. Но сам он «смотрел» и «не видел» того, что свершалось вокруг.

Его «Пропагандист»[993], исполненный в 1924/25 г., какой-то запоздалый отголосок дореволюционного времени. Пропагандистская работа сейчас отнюдь не носит такого «подпольного» характера, она широко и хорошо поставлена, — художник, видимо, совсем с ней не знаком. «Улица» воспринята чуждым рабочей психологии взглядом, подмечающим лишь отрицательные стороны в советском быту (пивная). «Семейный портрет»[994] — работа 1924 г. — рисует «пасхальный стол». А отражения моментов социалистических в советском строительстве он «не видит», реагирует только на «теневые».

Когда же тема черпается из деревенского уклада жизни, Филонов умеет подчеркнуть устойчивую несокрушимость патриархально-буржуазных традиций, как бы противопоставляя их безысходной брошенности и обездоленности человека в городе. В «Коровницах»[995], в картине «Трое за столом»[996], в «Крестьянах»[997] все насыщено хозяйственностью и обилием благ земных. А «Крестьянская семья»[998] — прямо апофеоз буржуазного довольства. Недаром художник и трактует ее как «святое семейство» — любимую тему ренессанса — эпохи расцвета торгового капитала. Бесхитростная примитивность жизненного уклада простых людей особенно привлекательна для художника, с высот своего «интеллектуального превосходства» постигающего всю ценность «чистых», «первичных» форм реализации абстрактных, «космических начал» мироздания. Примитивно-упрощенно трактует он все и вся: рабочие — гориллы, лошади — одеревяненные лошадки, дома — детские домики. А те конкретные формы, в которые выливается борьба пролетариата за социализм, видимо, чужды художнику, и он настойчиво прибегает к языку заумных «формул», как только затрагивает тему революции, буржуазии, комсомола, или же устраняет из этих тем всякое предметное содержание и дает вещи «Без названия». Тщетно стали бы мы у этого мастера, именующего себя «художником-пролетарием», искать «образного», предметного отражения сложнейших актуальнейших задач, всецело захвативших сейчас весь рабочий класс, задач, связанных с социалистической реконструкцией города и сельской промышленности, с реконструкцией быта, с борьбой за выковку «нового» человека. Такового нет.

Во имя чего же, спрашивается, устроил Русский музей выставку этого художника, раз творчество его глубоко индивидуалистично и по всей своей установке чуждо мировосприятию пролетариата, насыщено глубоко буржуазными тенденциями? Не правильнее ли было бы не выпячивать такого художника, а, наоборот, обмолчать его? Пусть его там, где-то в стороне от общего строительства, путается себе в своих досужих измышлениях.

Такому подходу нельзя отказать в последовательности. И если Русский музей все же открыл эту выставку, то им руководили два соображения: во-первых, за Филоновым прочно установилась репутация не только крупного мастера, но притом мастера-революционера, художника-пролетария. Благодаря этому, и это второй мотив, за Филоновым следует группа учеников, слепо ему верящих, как откровение приемлющих каждое слово, от учителя исходящее. В итоге и в широких кругах советской общественности слагается взгляд на Филонова как на некоего, не оцененного по заслугам, непризнанного гения наших дней. Настоящая выставка и ставит задачею своею возможно полнее показать людям, говорящим с чужого голоса, всю художественную продукцию Филонова, чтобы они воочию убедились, насколько оторвано его творчество от подлинных запросов современности.

Приведенные выше указания достаточно, думается, убедительно, при всей своей краткости, обосновывают это основное положение. Филонов ни в коем случае не может быть признан носителем пролетарского мировосприятия. Правда, сам он вполне искренно считает себя художником-пролетарием. Подлинным художником-пролетарием считают Филонова и его поклонники. Но одно дело — субъективное самосознание — и совсем иное дело — объективная значимость. Тот факт, что Филонов дает ряд «формул» революционным темам — «Формулу петроградского пролетариата», «Формулу периода 1904–22 г.», «Формулу революции» — все это говорит лишь о том, что такого рода тем никак нельзя обойти. Их трактуют все, каждый по-своему. Для характеристики же отдельного художника существенно то, как преломляется в его творчестве проблема революции. Филонов, как было показано, преломляет ее не по-пролетарски, а по-буржуазному, исходит в установке своей не из классового осознания пролетариата, а из «интеллекта» отдельного индивидуума, вознесшегося над рабочей массой и претендующего на роль «учителя». Установка — определенно индивидуалистическая, типичная для мелкого буржуа.

Что же касается «мастерства» Филонова, то он, несомненно, большой мастер. Настойчивой тренировкой руки и глаза достиг он редкостной твердости рисунка, выработал в себе изощренное чувство цвета. Свойства эти бросаются в глаза даже неопытному посетителю и располагают его в пользу Филонова как художника исключительно высокой профессиональной квалификации. Располагает и то, что ни в одном из многочисленных произведений Филонова нет и тени халтуры. Все его вещи сделаны на редкость добросовестно. А когда зритель узнает, что Филонов прошел поразительную по трудности материальных условий жизненную школу и никогда, ни в едином случае не поступился чистотой своих взглядов и убеждений, — уважение его к художнику еще более возрастает. Но все это из области личных свойств Филонова. Однако, как бы высоко ни расценивали мы художника, как Павла Николаевича, мы не должны все же терять правильного подхода к оценке его творчества. Да, Филонов — большой мастер-профессионал. Но какова значимость его как художника, как мастера, призванного давать нам эмоционально-действенное истолкование явлений окружающей действительности? Пусть мировосприятие его по природе своей, как мы видели, мелкобуржуазное. Но ведь и буржуазные художники бывают разного масштаба. Большим художником, крупным талантом, гением считаем мы того, кто дает нам в творчестве своем целостные художественные образы, суммирующие уйму мелких, калейдоскопически распыленных явлений, общественно-политическое значение которых ускользает из поля зрения рядового человека и лишь через посредство художника приобретает четкие контуры. Можно ли с этой точки зрения признать Филонова большим художником?

Нет, нельзя. Широко обобщающего, синтетического художественного образа Филонов не дает и дать не может. Такова уж особенность его дарования. Недаром, пытаясь философски обосновать свою теорию, ставит он такое решительное ударение на анализ — «аналитическая школа». «Думай над каждым атомом делаемой вещи», — внушает он ученикам своим, «упорно и точно делай каждый атом», «упорно и точно рисуй каждый атом», ибо степень напряжения «аналитической сделанности» определяет качественность произведения искусства. «Общее возникает из частных» — таково основное положение Филонова. Надо ли говорить, насколько ошибочно это положение. Владимир Ильич Ленин настойчиво указывал, какое решающее значение для всех видов практической деятельности имеет тесная связь практики с теорией. Отрыв от теории, от четкой общей линии неожиданно ведет к тому, что в плане политическом называем мы «делячеством» и против чего так энергично борется партия. Филонов в области искусства является как раз такого рода «делякой». Это — великий мастер на мелкие дела. С редким упорством корпит он сам и заставляет корпеть учеников своих над деталями, над пресловутыми «атомами», не имея общей четкой синтезирующей идеи единого целостного художественного образа. Из-за сучьев не видит он леса. «Вещь должна расти и развиваться, — говорит он, — так же закономерно и органически, атом за атомом, как совершается рост в природе». Типичный «самотек» рядового «деляки». И тот же самый результат. И тут и там отсутствие «руля и ветрил» приводит, невзирая на качественную высоту отдельных моментов работы, к утрате твердо обоснованной общей линии, к ее искривлению и вредным последствиям.

Такова значимость Филонова как мастера. Таково значение созданной им «аналитической школы».

Попытки Филонова прикрыть пустоту своего внутреннего буржуазного содержания мишурой научности тоже не выдерживают никакой критики. Затхлой метафизикой натурфилософии веет от претензий его показать «процесс роста и развития». Когда на лице здорового, казалось бы, человека (см. «Мать»[999]) изображает художник некую «язву» с какими-то кристалловидными образованиями и уверяет, что он вскрыл процесс «развития», это наивно, как наивно усматривать процесс «роста» в том, что над нормально поставленным глазом рисуется еще дополнительный «третий» глаз, или в том, что голова лошади обрастает рядом ушей, рядом глаз и превращается в некий «сгусток».

Я сознательно не коснулся ни вопроса о близости Филонова к западноевропейскому экспрессионизму, ни вопроса об использовании Филоновым уроков старых мастеров. Цель данной статьи — показать общественно-политическое и художественное значение Филонова — может быть осуществлена и при не столь широкой постановке вопроса, путем использования только того материала, который имеется на данной выставке.

Филонов П. Н. ПИСЬМА

1

П. Н. Филонов — М. В. Матюшину[1000]

1914, С.-Петербург

Михаил Васильевич, по поводу моего с Вами разговора должен сказать следующее: несмотря на то, что я был с Вами совершенно искренен, но я невольно применился к обстоятельствам, вытекавшим из него. Сущность нашего разговора — это чистое искусство и то неизбежное, что надо для него сделать. Так как мы с Вами вообще мало говорили как вчера, так и ранее, то пусть этот разговор будет последним, в котором я не высказался так, как должен. Теперь я буду говорить с Вами без недомолвок и перегородок. Я вижу перед собой искусство объективно, как кремень или кусок железа, и все, что к нему не относится, я устраню. Я поступлю так, как поступит полководец, который тяжело раненых и больных оставит, а пойдет или один или с самыми лучшими (которые не ноют по-песьи), и это не будет беспощадность, а будет жалость и самая нежная забота о тех лучших и сильных, которые пропадут так же хорошо, как и больные, если с ними свяжутся. Это маленький пролог — а теперь по существу, и я смело и прямо скажу то, в чем я уверен, и если в данный момент это оттолкнет Вас от меня, то я уверен, я знаю, что после первой же Вашей попытки расходовать Ваши силы на то, чтобы организовать общество[1001] с бору да с сосенки, Вы увидите, что в данный момент Вам работать не с кем, кроме меня и Малевича. Это будет центр: я, Вы и он и никто иной (порядок, в котором я пишу «я, Вы и он» мною ставится сознательно и безошибочно — если бы он был иным, я бы написал в любом порядке иначе). Причем ни Вы, ни он не могли бы так безошибочно выбрать вещь или человека, нужного для нашего дела, как я. Бурлюков[1002] я отрицаю начисто. Они относятся в данный момент не к новому искусству, а к эксплоатации нового искусства. Я же от этого дела далек и чужд[1003].

Свое искусство я называю «двойной натурализм», Малевич свое называет «заумный реализм»[1004]. Мое искусство не убить ничем; его определение — «двойной натурализм» — верное и жизненное; искусство Малевича и его определение «заумный реализм» тоже глубоко и верно обоснованы, и я знаю, до чего может дойти он[1005]. Вы же войдете в это дело как «человек нового искусства», необходимо нужный, независимо от того, что как художник Вы не такой практик как мы (это помещенное в скобки можно бы и не писать, но можно и написать — это ценное разъяснение).

Я и люди, которых я знаю (Кириллова, Лассон, Какабадзе — только трое, я четвертый; Псковитинов — недоразумение, остатки той жалости, о которой и Вам известно), основали общество[1006], основываясь на идее, которая органически вытекает из глубины запросов русского искусства, которому должно, безошибочно должно принадлежать мировое господство, что я и сделаю, хотя бы один. Теперь Вы хотите основать общество, — основывайте, набирайте, — можно же основать филаретовское общество[1007] или палату архангела Михаила[1008], но это будет искусственно по отношению к моему кружку, и Ваше место у нас и нигде иначе. Вы хотите связать идею вашего общества с идеями Елены Гуро, но не может быть истины во имя Елены Гуро, Матюшина, Филонова или иного другого — может быть истина во имя вечного движения вперед и вечной и нужной цели, остальное — истины подставные.

Вы уже три недели тому назад хотели взять у Бурцева[1009] помещение, а ведь у вас нет людей, нет картин; у Вас может рухнуть Ваша идея дать развернуться на выставках во всю величину хорошему работнику, если такие ловкачи, как Розанова[1010], натащат Вам свою макулатуру, свои вещи, параллельные сочинениям Пуришкевича о пользе неограниченной монархии для любителей темной воды. Да, к Вам пойдут многие, отчего не пойти к Матюшину, издавшему несколько дельных книжек, написавшему музыку для Крученых, переведшему Глеза и Меценже (это перевела Е. Низен, но это все равно — идея наверно Ваша)[1011], он как хорошее масло каши не испортит; но Вам придется или возиться в этой каше или, вернее, ее расхлебывать, а такою перспективой Вам себя в это предприятие втягивать незачем.

Ясно ли Вам то, что я говорю? Уверен, что ясно, и слабость ваша как человека в этом выяснении пусть никакой руководящей роли не играет в этом деле художника.

Это письмо не позволяет мне развернуть Вам те проекты, которые вытекают из моей идеи «сделанные картины и рисунки» и [о] «русском искусстве как центре мирового искусства», но уже из двух этих задач ясно, каковы они. Если Вы это письмо поймете не так, как я бы хотел, — дальнейших переговоров быть не может до конца Вашего предприятия (конца скорого с идейной стороны), если же Вы поймете его так, как предполагаю, — то мы можем взяться за хорошее дело, его организовать и развить. И хотя я говорю, что сделаю его один, но я же могу сказать: «Дай Бог, чтобы у ста таких, как я или вы, хватило сил на это дело, математически верное»[1012].

С уважением к Вам

Филонов

Таким образом к этому предполагаемому обществу из 6 членов — Вы, Малевич, Какабадзе, Лассон, Кириллова и я, — имеющих равные голоса (причем у нас установлено, что даже мы не имеем права выставлять более одной вещи без жюри, остальные проходят с общего решения), мы могли бы взять, хотя это надо будет хорошо обсудить, и Жукову (так как она, говорят, пахнет Петровым-Водкиным)[1013] и Любавину[1014]. Я знаю, что вы не поверите мне относительно Бурлюков, но они такое дело могут опошлить, а я этим рисковать не буду, я буду его делать верно, без малейшего пятнышка и риска, и весь наш кружок думает то же, если Вы не сознаете, как можно дружить с Кульбиным[1015] и с Вами, быть в Московской школе[1016] и разводить бобы о новом искусстве, то я понял это очень хорошо. Более того, что я сказал, мне писать нечего — я здесь другой, чем в разговоре с вами; единственно, что напоминает меня прежнего, — это Любавина и Жукова, но Любавина — человек молодой и, скажем, с ней можно работать, а Жукову я не знаю совершенно — слышал о ней от Вас как о человеке.

2

П. Н. Филонов — П.И Нерадовскому[1017]

29 апреля 1926 года, Ленинград[1018].

Петр Иванович,

та упорная работа, в которую я все более и более втягиваюсь как исследователь и мастер, совершенно не дает мне возможности принимать участие в том деле, в котором Вы сделали мне честь пригласить меня принять участие, и, при всем моем желании и заинтересованности в нем, я вынужден, поблагодарив Вас и всю комиссию по устр[ойству] выст[авки] совр[еменного] иск[усства] за сделанное мне предложение[1019], отказаться от какого бы то ни было участия в ее дальнейшей работе. Я надеюсь, что, зная лично мои работы и какое упорство я должен развивать в них, Вы вполне со мною согласитесь и не посетуете на меня.

За те разы, что я бывал на собраниях комиссии, принимая во внимание, что для ее работы совершенно нет готовых положений и их надо установить точною исследовательскою классификацией вещей, я понял, что работа у Вас и без меня пойдет верно, о чем прежде всего говорит принятая Вами исходная точка «Конец Мира Иск[усства]». Фактически я отказался от работы в Комиссии еще в четверг 8-го апреля; именно в этот день я сказал Григорию Степановичу[1020] об этом, прося его передать Вам о моем выходе из состава комиссии и, понадеявшись на него, не послал Вам извещение об этом, в чем признаю свою вину.

Желаю Вам всего лучшего.

Филонов

Четверг 29 апреля 1926 г.

3

П. Н. Филонов — В. А. Шолпо[1021]

Июль 1928

Товарищ Вера.

Сделанность, сделанная вещь, принцип сделанности и связанная с ним идеология аналитического искусства сводится к следующему: это умение исследовательским путем, через наивысшее аналитическое напряжение разобраться в любом и каждом явлении в искусстве и во всех его взаимоотношениях, начиная с верного определения: что ты сам как субъект действия в области ИЗО представляешь? что работаешь? что работа по ИЗО тебе дает? что дает другим работа, сделанная тобой? И затем это — умение знать, что надо делать, умение «сделать» (как говорят дураки — «создать», «сотворить», «написать») любую нужную тебе вещь, любым материалом. С наивысшей профессиональной и идеологической значимостью и действующею силою этой вещи — на зрителя и на автора. Это умение взять максимум от вещи во время работы над ней, от возникающих при этой работе взаимоотношений производственных (реализационных) и многих других, т. е. умение обогащаться интеллектуально при работе. Это умение дать в любом случае верную целевую установку, найти, иногда мгновенно, ответ на любой вопрос из всех возможных случаев взаимоотношений идеологии и реализации в области ИЗО, определить средства действия (иногда мгновенно), действительно наилучшие и вернейшие, и умение вести и работу и борьбу за реализацию с наивысшей точностью и результатом, и т. д., и т. д. Это наука (высшая школа) ИЗО, его стратегии и тактики. Это революционная идеология ИЗО. Это крышка всему идеологическому колдовству и шарлатанству буквально всех существующих ныне идеологий ИЗО и начало нового этапа ИЗО, на действительно продуманных, опытно-научным путем добытых положениях. Это революция прежде всего в интеллекте, в психике каждого субъекта действия ИЗО и революция во всех областях мирового искусства.

Начнем с Вашей группы.

Не верь ни одному из идеологических положений ИЗО, ныне существующих. Базируйся на свой интеллект и на аналитическую интуицию Мастера-Исследователя-Изобретателя. Работу веди не как ученик, а как мастер. Это прежде всего значит, что из-под твоих рук выходят не отбросы (вся карьера современного ученичества ИЗО основана на отбросах: так называемый «этюд»!? «эскиз»!? «набросок»!? «эксперимент»!?) — а возьмися и «сделай» картину, рисунок или вещь из любого (крепкого, прочного, способного простоять века) материала в любой (продуманной, тщательно выбранной и примененной) комбинации материалов. Если на отбросах ученической работы совершенно невозможно научиться, чему свидетель вся мировая педагогика ИЗО, то если ты возьмешься за упорную работу над «сделанной картиной», упорно проработаешь каждый атом этой картины, каждый мазок, каждый сантиметр ее и так проведешь и доведешь работу, то, при возникающем нервном аналитическом напряжении и настойчивой инициативе за сделанность, ты с первых шагов, с первого момента невольно начнешь вносить в вещь самое высшее, на что ты способен. Только тогда ты начнешь действительно изучать и учиться, но именно в силу упорной работы ты станешь мастером с первого же дня работы. Твоя работа это докажет, ты начнешь расти как мастер, исследователь, человек и деятель ИЗО, и твоя работа, каждый момент которой — упорнейший труд, упорнейшее аналитическое интеллектуальное напряжение, покажет это.

Работайте не от общего, не от стройки — это шарлатанство, а от частного к общему, по формуле «общее есть производное из частных, до последней степени развитых». (Кому это будет трудно, или в дальнейшем, можно начать от общего, но непременно доразвить, доработать каждое частное, каждый член, каждый атом должен быть сделан до последней степени совершенства и напряжения.)

Большие кисти бросьте, возьмите маленькую кисть, лучше не щетинную, а коровью и колонковую следующего размера (следует рисунок двух кистей. — прим. Е. Ф. Ковтуна) и с острым концом и лопатку. Пишите, положив руку на палку (муштабель). Пишите буквально все, что вы хотите, по следующей формуле мастера-исследователя: «Я могу писать („сделать“) любую форму любой формой и любой цвет любым цветом».

Т. е. если я пишу, допустим, сапог или голову старика, то могу, хочу и сумею написать их как мастер настолько точь-в-точь, что натуру не отличишь от картины, но если я как исследователь захотел или в силу внутренних предпосылок, известных мне или неизвестных, в силу каких-либо явлений или процессов, происходящих в этом лице или сапоге, вынужден и обязан написать мое понимание того, что я знаю, вижу и чувствую относительно этих лица и сапога, то все, что по отношению к ним происходит у меня в мозгу, я и пишу и имею на это право, и сумею это сделать, и моя аналитическая интуиция мастера-исследователя-изобретателя изобретет для их изображения совершенно новые, ни у кого не бывшие форму и цвет. Самое главное внимание и упор прежде всего направляйте на работу над формой, ее клетчаткой, консистенцией и удельным весом, о цвете совершено не заботьтесь. Тогда налаженная и хорошо идущая работа над формой и ее консистенцией определит с первых же моментов наивысшее действие цветом. При этом расчлененном действии цветом и формой результат, наивысший, обеспечен. Т. к. каждый мазок (каждое прикосновение карандаша, стеки к глине и т. д.) — это единица действия и всегда эта единица действует, как оказывается, и формой и цветом, то без учения об этой «единице действия» успех может быть лишь случайным. Оба эти явления, цвет и форма, возникая в любом мазке в неразрывной естественной связи, обуславливают друг друга, имеют важнейшие взаимоотношения при реализации (при работе), и будет положение, что весь упор спервоначалу идет в работу над формой, а она начнет командовать инициативою цвета.

Все существующие течения пошлите ко всем чертям и действуйте как исследователь-натуралист (как в точных научных дисциплинах). Основою учения о содержании примите вот что: «видящий глаз» видит только поверхность предметов (объектов), да и то видит только под известным углом и в его пределах менее половины поверхности (периферии); всей периферии глаз охватить не может, но «знающий глаз» видит предмет объективно, т. е. исчерпывающе полно по периферии, безо всяких углов зрения[1022].

«Видящий глаз» не видит ничего, кроме цвета и формы, т. е. двух явлений на периферии объекта, т. е. двух свойств всякого объекта, а сама-то периферия (поверхность) есть производное целого ряда явлений и процессов, происходящих и обуславливающих в объекте его периферию и по цвету, и по форме. Эти процессы, эти явления присущи консистенции объекта и происходят в ней ежесекундно, напр., рост, биологические, физиологические, химические процессы, реакции, претворения обмена веществ, электро-радио-магнитные и т. д. Так что вместо всякого шарлатанства всех течений можно установить два полюса возможности реализации явлений: 1) Отвлечение от объекта (абстракция) двух его свойств как двух единственно видимых глазу явлений — это т[ак] наз[ываемый] реализм во всех его разновидностях, от реализма пещерного дикаря до Сезанна, Сурикова и Репина. Например: как рисуют дети и до фотографии. Это все реализм, т. к. везде нарисованы или написаны лишь форма и цвет периферии объектов, под известным углом видения, плюс или минус орфографии школы, народа, племени или мастера. Даже Пикассо с его скрипкой — реалист согласно этому определению: скрипка целая, кувшин целый; скрипка, кувшин, разбитые на кусочки и искусственно размещенные на картине[1023]. Но «знающий глаз» говорит мастеру-исследователю не только это — он говорит, что в любом атоме консистенции, образующей периферию, в любом атоме своей поверхности происходит ряд преобразующих, претворяющих процессов, и мастер пишет эти и многие иные явления «формою изобретаемою» в любом нужном ему случае. Отсюда и получается, что в первом случае понятие о форме как предвзятое, исторически сложившееся есть лжеправило (канон). Поняв эту ложность, я могу иногда пустить в оборот и написать реальную вещь, но как мыслитель, исследователь, изучающий «содержание» явлений и лишь его ищущий, я за постоянную основу, базу, принцип работы принимаю анализ содержания и работаю по принципу: 2) «Понятие о содержании определяет действие формой». Помимо того, есть ряд явлений и понятий, вообще не имеющих ни консистенции, ни периферии, например капитализм, проституция, рабочий вопрос, социализм и т. д., а я хочу их писать. В первом случае я невольно в силу принятого канона формы вру о содержании, искусственно его избегаю или веками его не замечаю, оставаясь невеждой; во втором — я ставлю прямо вопрос: что я вижу в себе? в натуре? что могу и должен сказать о понятом? — и смело и прямо говорю об этом своею кистью.

Со второго случая и начинается то, что я называю аналитическим искусством. Натуралистическим и абстрактным разрешением, где реализация ведется изобретенною вами формой.

Поставьте холсты не менее квадратного аршина на каждого работника, покройте мелом и клеем с обеих сторон холста, а то с изнанки набивается пыль и холст гибнет. Когда этот клеевой грунт высохнет, смешайте вареного масла с керосином поровну и покройте этой смесью холст. Клею кладите в меру, чтобы потом холст не рвало. На этом холсте, упорно работая, ведите картину какого вам угодно содержания. Знайте, что самое высшее содержание картины — это ее сделанность. Это является и ее наивысшей ценностью и ее критерием. Этот профессиональный критерий включает в себя и идеологический критерий вещи. Кроме того, возьмите еще такой же холст или бумагу и ведите вторую вещь: одну днем, другую вечером (или вперебивку, чтобы выверить при любом освещении). Вторую ведите акварелью, если хотите. Если кого-либо из вас это не свяжет, то одну вещь пишите реальную, а другую — абстрактную, бейте с двух полюсов.

Реальная вещь может быть: портрет, натюрморт, бытовая, этнографическая, анимализм, революционной темы и т. д. — начиная от принципа сделанного примитива, через кривой рисунок до прямого фотографического реализма. Сперва рисуйте карандашом честно и крепко, а затем начнете работать красками. Краску разводите маслом со скипидаром или керосином, чтобы была нужная гибкость и диалектическая послушность материала. Писать начнете именно по местам, сделанным карандашом, по карандашу. Работа, таким образом, пойдет от границ к центру. На каждом частном. Это сразу установит профессиональную базу и дисциплину. Упорно работай каждое частное (каждый член) картины. Пиши как раз тот кусок вещи, который хочешь. Пошли к черту всякое понятие о каком-то «общем». Позволь вещи развиваться от частных до последней степени развитых, тогда ты увидишь настоящее общее, которого и не ожидал. Когда вещь будет так сделана, то, если понадобится, сделаете вывод, т. е. проработаете в иных местах вторым, третьим слоем (у меня доходило до 9 слоев). Но старайся писать наверняка — делай буквально каждый атом. Вывод будет или конструктивный, или цветовой. Т. е. работа над формой или над цветом, а как ее вести, сказано мною в разъяснении «единицы действия». Может быть, вывода и не потребует (включенный вывод).

До свидания.

Филонов.

Улица Литераторов, № 19. Дом писателей.

Ясно, я сумел сказать не все. Но этого довольно. Коли вы на это пойдете, проверите мои слова работою, сделаете картину (т. е. 2) и масляной ли, акварелью ли, тогда я доскажу еще многое по нашему делу.

Тов. Вера. Не откажите вернуть мне это письмо или пришлите с него копию. То же я могу сделать и с Вашим письмом. Мне это надо, чтобы показать моим товарищам, вместе со мною делающим революцию искусства, — мастерам аналитического искусства.

5

П. Н. Филонов — Н. И. Евграфову[1024]

1930 г., Ленинград.

Товарищ Евграфов[1025].

Письмо Ваше получил сегодня. Так и должно быть, что Вы себя чувствуете хорошо по профессиональной линии. Уверен, что в применении профессиональных данных к реализации задания дело Вы ведете как надо. Рисунки, ведущиеся карандашом на бумаге, непременно разрабатывайте акварелью, а также попробуйте с одного из них сделать повторение маслом, чтобы узнать по ходу этой работы, чем Вам выгоднее развивать рисунок, сделанный на бумаге, — маслом или акварелью, что Вам больше дает? Карандаш считайте лишь подсобным предварительным материалом, решающим основную конструктивную задачу реализации лучше, чем это сделает кисть по исчезающим через «подмену материала», в развитии вещи. Сам карандаш как материал дает мало и слабеет как средство действия, притупляется, глохнет, теряет силу и остроту. Так как понятие развития вещи очень широко и многообразно, то, как бы Вы ни развивали вещь, помните, что в основном понятие развития сводится к утверждению или коррективе первичных положений, затем к наивысшему обоснованию, улучшению и выявлению их, а через них ценнейших, наиболее характерных и нужных данных содержания и сюжета. Можно развить рисунок, только лишь подменив материал карандаша при 95 % бумаги, а можно совершенно уничтожить всю бумагу. Ставку делайте на наивысшую осторожность, выбор и решительность, точность и максимальное напряжение изобразительной силы и ее экономию. Чтобы реализация со всеми свойствами вещи вплоть до ее общей значимости диалектически вытекала из единицы действия[1026], любой по величине, но всегда организованной и рассчитанной. Действуйте включенным выводом плюс-минус вывод по окончании.

6

П. Н. Филонов — Е. Н. Глебовой[1027]

1930-е г., Ленинград

Дорогая сестра Дунюшка!

Мы сидим втроем в моей комнате у раскрытого окна — твои ближайшие друзья К. и М.[1028] и я. Вспоминаем тебя и на самой высокой точке кипенья, с волнением обсуждаем все, что касается твоего мужа, и сегодня ждем исхода. Я еще со вчерашнего вечера с 8 ч., когда должно было решиться дело, жду. Теперь ждать недолго, уже 3 ч. 15 мин. дня. Дунюшка, Маня передавала, что ты писала мне, — я ничего не получал. Рады за тебя. Я и дочка желаем и в дальнейшем успеха и желаем, чтобы эта поездка послужила тебе в твоей карьере певицы так же, как 1905 г. Революция 1905 г. послужила уроком октябрю.

Всего хорошего.

Целую тебя, твой брат Паня.

См. прим.

Николай Ник[олаевич] и Машенька.

Забежал к Вам пораньше, чтобы передать привет от меня и от дочки, посочувствовать и, коли надо, подбодрить[1029]. Но не застал, к моему горю. Жму Вашу Н[иколай]Н[иколаевич]пролетарскую, большевистскую лапу и делающуюся большевистской лапу Машеньки.

Паня.

Письма П. Н. Филонова к Е. А. Серебряковой

1

Ленинград. 6 августа 1937[1030].

Хорошая, светлая моя родимая Катюша! Спасибо, что порадовала меня письмом. Я как живую увидел тебя в нем. Представилось мне, как ходишь ты по Сиверским крутым берегам, сидишь в лесу, под соснами собираешь Паньке сыроежки и пьешь чистый пахучий лесной воздух. Хорошее мое Солнце! Жаль, что не могу всего себя вписать в мои слова, и мое письмо мне кажется нищенским, но каждую буковку того, что я пишу тебе, пронизывает моя любовь к тебе. Ко мне приходила вчера Маня[1031] — привезла «красный обоз»[1032]: чай, сахар, морковь, картошку, огурцы. Поговорили о тебе, о Дунюшке; она кажется ошиблась в выборе места[1033] — письмо покажет? — так ли? У Глебова без перемен. У меня новостей, конечно, нет и не может быть, но я живу зато твоими новостями. Пиши…

Чем дальше, тем сильнее люблю мою Катюшу, тем яснее и понятнее весь твой облик и твоя поражающая жизнеспособность и жизнерадостность. Многим можно поучиться у тебя по этой линии. Ты, Катя, гуляй в любую погоду, не бойся, коли будет дождить — в это время лес сильнее пахнет. Помни обо мне, думай так, как ты писала в письме, за которое я тебя хвалил и благодарил. Шевели своей буйной головкой о панькиных делах, о моей удалой доле, и мы с тобой много хорошего выясним и вместе обдумаем. Я хотел вчера еще писать тебе, так захотелось хоть заочно, издали поговорить с тобой, но сегодня, сейчас пришли Толя и Маруся[1034] — пошлю письмо с ними. Привет тебе, мое счастье, мой боевой товарищ и в горе и в радости. Нет того часа, чтобы я о тебе не думал и не радовался, что встретился в жизни с тобой. Как говорил Руслан у Пушкина «меч — по руке».

Панька

2

Ленинград. 8 августа 1937 года [1035]

Хорошая моя Катя!

Вчера Толя и Маруся доставили, наверно, тебе мое письмо. Наступают ясные дни — твоя стихия, то, к чему ты так рвешься. Поправляйся, мое родное существо, мое сердце, набирай силенок, равняйся по пионерам, дыши сосновым воздухом, загорай. Ищи грибы. Те грибы, что ты мне набрала, — я сперва побоялся есть, но подумал: ведь это Катюшин дар! Собирая их, находя каждый из них, я знаю, она думала: «это все для Паньки! Он сварит их и съест, вспомянет о своей Катюше и станет богатырем». И получилось вот что! Я знаю сыроежки и масленники-моховики с детства, собирал их корзинами, знаю их вкус, но таких вкусных не ел никогда! Я думаю, что эти грибы только потому так хороши, что их рвали твои рученьки, а находили твои чудные острые глаза. Это настоящие большевицкие грибы! Немые дети нашей Родины, дети социализма!

Была Тагрина[1036], был Миша[1037] и Дормидонтов[1038]. Новостей — нет! Но кругом жизнь кипит новостями — ты их знаешь и понимаешь хорошо. Сегодня впервые радио сказало, что Япония накануне своей, скажем, переквалификации: из Великой державы она может стать маленькой державой в силу начинающейся войны в Северном Китае[1039]. Я так и думал! То же будет и с остальной фашистской сволочью!

Я все работаю, работаю и думаю, знаю, что и твоя головка ясная все думает и комбинирует планы! Встретимся — поговорим. Катя, сам не знаю почему, во мне растет чувство радости, что мы с тобой сошлись и сдружились так крепко. Ты не зазнавайся — смотри! Подумаешь, какая радость — жил парень один и вдруг свалился ему на плечи такой властитель дум как ты! Целую твои руки и маленькие крепкие ножки! Пусть они без устали носят тебя по сосновому лесу, по отраженным (нерзб.) крутым берегам. Целую. Будь счастлива. Твой Паня.

3

Ленинград. 23 августа 1937 г.[1040]

Дорогая Катюша! Хорошая доченька. Посылаю тебе белье — моей стирки — и товарищеский мой привет. Как мы с тобой надеялись относительно Леваневского[1041] и его товарищей, что они живы. Так и получается: сегодня радио объявило, что слыхать какие-то сигналы более ясно, чем за последние дни, но все же ничего пока понять невозможно. Но это говорит о том, что или они успешно ремонтируют свое радио, коли оно было попорчено при вынужденной посадке, или улучшаются атмосферные условия. Я думаю, что к 1-му сен[тября] они дадут о себе знать точно и четко. Как после спасения челюскинцев[1042]большевики закрепили господство над Северным морским путем, так и после спасения Леваневского с товарищами — большевики закрепят свою позицию на воздушном пути Москва-Америка. Я думаю, что в благодарность за твою уверенность в Леваневском и его товарищах, им бы не мешало прокатить тебя над северным полюсом в Америку при их следующем полете. Целую тебя, мое родное дитя; привет от Дунюшки. Твой товарищ Паня.

Такие люди как они — безусловно не погибли. Они живы, здоровы, даже самолет свой, наверное, сберегли. Может, на месте их вынужденной посадки возникнет новый папанинский лагерь[1043], новая северная станция.

4

25 августа 1937 г., Ленинград[1044]

Хорошая доченька! Я тоже очень хочу повидаться с тобой. Скажи — когда, в какой час приехать к тебе? Могу завтра 26, могу и 27. Я по тебе не соскучился, пустяками не занимаюсь, — тем более не соскучился, что постоянно думаю о тебе, но мне этого мало, мне надо поглядеть на тебя, полюбоваться, поговорить. Будь здорова, не забывай своего товарища. Погода тебе благоприятствует. Со дня на день, ежедневно и по нескольку раз в день жду — вот, вот заговорит радио самолета Леваневского и укажет, где они совершили посадку.

Твой верный Панька

5

Ленинград[1045]

Хорошая моя Катя! Спасибо тебе, что ты старательно работаешь. Тем спокойнее будет у тебя на сердце и в твоей буйной головушке. Материалы эти я прочту потом: сейчас гоню «Поднятую целину». Спасибо, что ты прислала ее. Скоро кончу читать. Смирнова дома — Терентьев[1046] сказал — письмо твое получила, шлет тебе привет. Новостей у меня никаких. Отдыхай и работай — лето стоит хорошее — не теряй ни одного дня и часа и помни обо мне. Будь здорова, целую тебя, мое солнышко.

6

Ленинград[1047]

Доченька

Ты даешь выписки из дневника не совсем правильно[1048]: у тебя все сбивается в кучу, и чтобы разобраться в ней — нужно мне будет потрудиться; ты мне работу затрудняешь своей бессистемностью.

Я тебе говорил и еще раз скажу, как ты должна вести работу:

Давай факт, обдумав, нужен ли он, что ты хочешь им сказать, с чем он состоит в связи, когда этот факт произошел. О таком факте, о таком событии пиши коротко, укажи место, время и обстоятельство, но по существу дела пиши, а не разглагольствуй. У тебя, как я говорил, хорошо были даны факты, когда ты писала мне из Детского Села, из Пушкина. Вот к чему сводится то, чего я от тебя требую и чем была работа, сделанная тобой в Детском:

1. Такое-то событие; случилось оно там-то, тогда-то.

2. Такое-то событие; случилось оно там-то, тогда-то.

Каждое из них написано коротко и раздельно — это то, что нам с тобой нужно сейчас, по ходу нашей работы и т. д., и т. д. Отдельными короткими фактами, ценными и интересными и продуманными (текст обрывается).

И сейчас у тебя так получается: или ты сразу говоришь о нескольких событиях, не сказав ничего о каждом из них по существу, или ты о ничтожном событии говоришь много! Я возвращаю тебе кое-что из твоей работы, и ты проработай все это, как я тебя прошу.

Но все же ты, мое дите хорошее, — молодец! Ты «борешься за шкуру» — как полагается хорошему человеку! За это-то я и люблю тебя, солнышко мое! Ты храбро живешь, храбро работаешь, смело смотришь на жизнь и умеешь жить! Пятнадцать лет я любуюсь тобой и твоими маленькими подвигами и все же не налюбовался! Постоянно в моей Катюше нахожу что-нибудь новое, хорошее! Постоянно в ней жизнь бьет ключом! Рядом с тобой я похож на восковую куклу, аляповато сделанную! Целую твои ножки и твою чудную буйную головушку! Твой «сердешный» друг — Паня! Целую твои маленькие, хитрые, рабочие ручки! И твои ясные глаза целую!

Несмотря на то, что рукопись твоя меняется с каждым днем, все же читай тот экземпляр (копию), который у тебя имеется, читай его весь, вообще, от начала до конца, а сейчас по ходу работы читай а) от 1904 г. до приезда в Россию. Это поможет тебе в работе. Яснее будешь видеть, что писать. Это многое вызовет в памяти.

Катюша! Постарайся вспомнить: что говорил вам Гапон[1049]о 9 января, когда был у вас в Лондоне.

7

5 октября 1939 [1050]

Мое дитятко утомилось, намучилось и спокойно спит, а верный Панька приготовил дочке обед, убрал комнату, сидит читает и работает, а сам все думает о своей чудесной Катюшке, ворочает свои мысли как жернова, перемалывает в муку всякие вероятности, как ему еще больше любить свою дочку и сделать ей хорошую, радостную, счастливую жизнь. И Панька знает, что он добьется чего хочет для своей подружки! Все получит дочка, что Панька ей обещал, все будет так, как Панька ее обнадеживал.

8

Суббота 14 сент[ября] 1940. Ленинград[1051]

Дорогая Катюша, доченька моя, солнце мое, радость ненаглядная.

Получил твое второе письмо. Тебе посылал мое первое письмо в воскрес[ение] 8 сен[тября]. Это письмо — второе. Встаю ли утром, или весь день, при любой работе, и когда спать ложусь — все Катя у меня из головы не выходит — будто вижу твою маленькую фигурку, не перед собой, а в себе, будто ты у меня в каждой капельке крови разлилась. И ничего, кроме хорошего, не вижу, не нахожу я в тебе, чем дальше, тем ты мне дороже и роднее. Ребята приходят с охотой, а уходят с большой неохотой. Один, Галахов, 20 сент. идет в армию. Уйдет ли в армию Вылугин[1052] — неизвестно. Как отношусь к его сынишке? Сам он — «готов», пойдет с охотой, всей душой, но куда деть 2-х летнего сына? Дуня и Маня шлют тебе привет, т. к. сейчас есть новое узаконение о самодеятельном искусстве — Дуня лишается работы в Выборгском Доме Культуры. Кажется, ей выйдет новая работа. 50 р. долга она принесла. 20 р. из них я отдал за 5 кило чудной брусники для моей дочки. Купил ее Юра на Сенной. Была по 5 р. стала по 4 р. за кило. Сварю ее завтра без сахару. Сахару ни пылинки. Сейчас 2 ч. 45 м. ночи. За окном проливной дождь — моя любимая музыка — хлест дождя и шум листьев. Катюша — спит, там за Толмачевым на реке, среди сосен, и я выпью кружку чаю и лягу — покойной ночи доченьке.

Воскресенье 15 сент[ября]. Доброе утро, Солнце мое ненаглядное. Вчера на уроке были Ксана Важнова, Тагрина, шлют тебе привет. Все справляются — как ты живешь! Ты, Катюша, напиши мне, какова местность, каковы люди, хорошо ли тебе. М[ария] Н[иколаевна] на днях сказала, что напишет тебе письмо. Иногда она заходит ко мне и мы толкуем с полчасика. <…>

ПРИЛОЖЕНИЯ

Летопись жизни

Филонов Павел Николаевич, живописец, рисовальщик, теоретик искусства, педагог. Автор тематических композиций.

1883, 8(21) января. Родился в Москве. Отец, Николай Иванович Филонов, возчик; мать, Любовь Николаевна (Ивановна?), прачка.

1892. Скоропостижно умер отец.

1894–1896. Учился в городской церковно-приходской школе. Окончил с отличием.

1896. От туберкулеза умерла мать. Переехал в С.-Петербург к сестре.

1896–1901. Учился в Художественно-ремесленных мастерских (ХРМ) при Школе для вольноприходящих Императорского Общества поощрения художеств (ИОПХ) в Демидовом пер. По окончании курса получил диплом маляра-уборщика.

1896–1901. Работал по «малярно-живописному делу».

1897–1901. Посещал вечерние Рисовальные классы ИОПХ. Закончил их, посещая класс фигурного рисунка.

1901, лето — осень 1902. Вместе с выпускниками ХРМ участвовал в декоративно-оформительских работах в имении Рамонь (Воронежская губ.), принадлежащем принцессе Е. М. Ольденбургской.

1903. Неудачная попытка поступления в Высшее художественное училище при Императорской Академии художеств (ВХУ при ИАХ). Некоторое время занимался в рисовальных классах ИОПХ (натурный класс) у Порфирова и И. Э. Браза.

1903–1908. Учился в частной мастерской академика Л. Я. Дмитриева-Кавказского. Несколько раз пытался поступить в ВХУ при ИАХ.

1905–1910. Совершал поездки на этюды: на лодке по Волге от Рыбинска до Казани, в Иерусалим через Старый Афон (по паломническому паспорту и билету), на Шексну у Череповца, в Иерусалим с заездом на обратном пути на Кавказ (Новый Афон), в дер. Воханово (ст. Елизаветино, Балтийской ж.д.). Всего из поездок было привезено до 100 этюдов маслом.

1908–1910. Вольнослушатель ВХУ при ИАХ. Учился у Г. Р. Залемана, П. Е. Мясоедова, В. Е. Савинского, Я. Ф. Ционглинского.

1910, 16 февраля. В Санкт-Петербурге утверждено общество «Союз молодежи». Филонов в числе членов-учредителей.

1910, март. Экспонирует работы на 1-й выставке «Союза молодежи».

1910, осень. Исключен из ВХУ за то, что «своими рисунками разлагал других учеников». Восстановлен, но вскоре ушел по собственному желанию. На несколько месяцев поселился в дер. Воханово.

1910, конец ноября. Вместе с Э. К. Спандиковым, И. С. Школьником и Ц. Я. Шлейфером посетил Гельсингфорс. Встречался с финскими художниками с целью организовать совместную выставку «Союза молодежи» и скандинавских авангардистов (выставка не состоялась).

1911. Участвовал во 2-й выставке «Союза молодежи» (открылась 27 апреля).

1911, 4 декабря — 1912, 10 января. Участвовал в 3-й выставке «Союза молодежи».

1912, март. Принял участие в выставке «Ослиного хвоста», Москва.

1912, апрель. Участвовал в 4-й выставке «Союза молодежи», С.-Петербург.

1912, апрель-июнь. В журнале «Союз молодежи», № 2, опубликована репродукция «Без названия. (Поклонение волхвов)».

1912, лето. Совершил поездку по Волге от Рыбинска через Астрахань, Баку, Батуми, Севастополь.

1912, конец лета — осень. Путешествовал по Италии (через Вену) и Франции, Путь от Неаполя до Чивиттавеккиа (Рима?) и от Генуи до Лиона прошел пешком. В Лионе работал в витражных мастерских. В Париже посетил Лувр.

1912. Впервые изложил принципы аналитического искусства в статье «Канон и закон».

1912, декабрь. Участвовал в 5-й выставке «Союза молодежи».

1913. Участвовал в выставке Внепартийного общества художников.

1913,10 ноября — 1914, 10 января. На выставке «Союз молодежи» экспонировал 10 произведений, в том числе «Пир королей».

1913, 2 и 4 декабря. В программе «первого футуристического театра», организованного «Союзом молодежи» в С.-Петербурге, выполнил декорации к прологу и эпилогу и костюмы к трагедии «Владимир Маяковский».

1914, январь. Вышел из печати сборник «Рыкающий Парнас» с иллюстрациями Филонова к стихотворениям Д. Д. Бурлюка. Рисунки были признаны «порнографическими». Сборник запрещен цензурой.

1914, март. Организовал «Интимную мастерскую живописцев и рисовальщиков „Сделанные картины“». Опубликовал манифест «Сделанные картины», сформулировав в нем основные принципы аналитического искусства. Предпринял попытку вовлечь в свою группу М. В. Матюшина и К. С. Малевича.

1915, март. В издательстве М. В. Матюшина «Журавль» опубликовал поэму «Пропевень о проросли мировой» с собственными иллюстрациями. На обложке указано название издательства: Мировый расцвет и 1916 год.

1916–1918. Служил в действующей армии на Румынском фронте. Принимал активное участие в революционных событиях: был избран председателем Солдатского съезда в г. Измаиле, затем председателем Исполнительного военно-революционного комитета Придунайского края.

1918. Возвратился в Петроград. Участвовал в «Выставке московских футуристов», Тифлис, помещение журнала «Ars».

1919. Поселился в Доме литераторов, наб. Карповки, д. 19.

1919, 13 апреля — 29 июля. На I Государственной свободной выставке произведений искусства (Петроград. Дворец искусств, бывш. Зимний дворец) экспонировал цикл работ под общим названием «Ввод в Мировый Расцвет» (1910-е годы). Две картины были приобретены с выставки для Единого государственного фонда.

1921. В экспозиции живописного отдела Петроградского музея художественной культуры (открыт 3 апреля) выставлены работы Филонова. Участвовал на 3-й периодической выставке «Общины художников», Петроград.

1922. Участвовал в 4-й выставке «Общины художников», Петроград, экспонировавшейся в помещении ОПХ, а также в Выставке живописи и скульптуры, организованной «Общиной художников» в саду Народного дома.

1922, осень. Работы Филонова экспонируются на Первой русской художественной выставке, организованной в галерее Ван Димена, в Берлине.

1923, апрель. Картина «Формула мировой революции», переданная Филоновым в дар Петроградскому пролетариату через Петросовет, поступила в Музей революции.

1923, май. Опубликовал «Декларацию „Мирового Расцвета“» (Жизнь искусства. 1923. № 20).

1923, 9 июня. Выступая на конференции, внес от «группы левых художников» предложение преобразовать Музей художественной культуры в «Институт исследования культуры современного искусства».

1923, октябрь — декабрь. Возглавил отдел Общей идеологии в реорганизованном МХК. В конце года его сменил Н. Н. Пунин.

1923. Участвовал в «Выставке картин петроградских художников всех направлений. 1918–1923». Выставка проводилась в залах Академии художеств. Работал над проектом реорганизации живописного и скульптурного факультетов Академии художеств.

1924, 20 октября. Выступал на диспуте, организованном в Ленинграде во Вхутемасе делегацией АХРР (Е. А. Кацман, А. В. Григорьев).

1925, июнь — октябрь. В помещении Академии художеств (Вхутеин) вел занятия с учениками, которые впоследствии образовали коллектив Мастеров аналитического искусства (МАИ). По окончании занятий в Академии прошла выставка работ группы Филонова.

1927, 17 апреля. В Доме печати открылась выставка работ коллектива МАИ. Одновременно там же в сценическом оформлении филоновцев была осуществлена постановка «Ревизора» Н. В. Гоголя (реж. И. Г. Терентьев).

1927. Коллектив МАИ получил официальные права художественного объединения.

1927, ноябрь. Работы Филонова экспонируются в ГРМ на Выставке новейших течений в искусстве, открытой к 10-летию Октябрьской революции.

В экспозицию Юбилейной выставки ленинградских художников, приуроченной к 10-летию Октябрьской революции, включена серия работ филоновцев, выполненных для Дома печати (в залах ОПХ). Из-за снятого портрета В. И. Ленина работы Я. К. Лукстыня коллектив МАИ организует акцию протеста, вследствие чего работы филоновцев исключены из экспозиции.

1928–1929. Члены коллектива МАИ участвовали в «Выставке картин и скульптуры. Современные ленинградские художественные группировки». Кроме работ филоновцев, на выставке экспонировались произведения членов Общества А. И. Куинджи, АХРРа, Общества «Круг художников (Круг)», «4 искусства».

1929–1930. В залах ГРМ развернута персональная выставка П. Н. Филонова.

1929, 30 декабря. В ГРМ состоялся общественный просмотр выставки Филонова под председательством С. К. Исакова. Большинство участников-рабочих высказались за ее открытие.

1930,30 мая. Раскол коллектива МАИ. Большинство его участников покинуло учителя, сохранив за собой права на официальное название объединения.

1930, 28 августа. С. В. Ганкевич направил коллективу МАИ (группе большинства) письмо, в котором резко критиковал «раскольников».

1930, 25 ноября. В «Красной газете», веч. вып., опубликовано открытое письмо И. И. Бродского в защиту выставки Филонова в ГРМ. Инициатором и организатором этой акции был Н. Н. Глебов-Путиловский.

1930, 26 декабря. Общественный просмотр персональной выставки в ГРМ.

1930-е. Продолжил занятия с молодыми художниками. Неоднократно отказывался от пенсии. Ради заработка выполнял случайные работы.

1931. По заказу Изогиза работал над портретами ударников завода «Красная заря» и картиной «Тракторный цех завода „Красный путиловец“».

1931, 27 октября. Получил из ГРМ приглашение принять участие в выставке «Советское изобразительное искусство реконструктивного периода».

1931, 30 ноября. Получил приглашение от издательства «Академия» оформить издание «Калевалы». Предложил новый вариант соглашения: работу выполнят ученики под его художественной редакцией.

1931, 7 декабря. Начата работа над «Калевалой».

1932, 12 мая. В ГРМ открылась выставка «Советское изобразительное искусство реконструктивного периода». В списках работ, принятых к экспонированию, значились восемь картин Филонова и произведения его учеников. Однако в публикациях о выставке они не упоминаются. Есть предположение, что в процессе экспозиции они были отклонены.

1932, 13 ноября. В Ленинграде в ГРМ открылась выставка «Художники РСФСР за XV лет». Для работ Филонова выделен отдельный зал, где были размещены 86 произведений самого мастера, а также 6 работ его учеников (Т. Н. Глебовой, А. И. Порет, М. П. Цыбасова).

1932–1933. Руководил работой учеников над иллюстрациями к изданию «Калевалы». Вышла в свет в 1933 году.

1933, 18 февраля. При большом стечении слушателей делал доклад в горкоме Изо.

1933. На выставке «Художники РСФСР за XV лет», Москва, экспонируются три картины Филонова, отобранные из 18 работ, присланных из ГРМ.

1933, май. Консультирует искусствоведа И. И. Иоффе, работающего над книгой «Синтетическая история искусств: Введение в историю художественного мышления». Творчество Филонова автор рассматривает в разделе «Экспрессионизм и сюрреализм. Психологический функционализм».

1933, декабрь. Н. И. Харджиев, редактор первого тома готовящегося полного собрания произведений В. В. Маяковского, посетил мастерскую Филонова, чтобы расспросить об их совместной работе в футуристическом театре.

1934, март — август. Работал в Исаакиевском соборе (оформлял в алтаре сцену, написал географическую карту северного полушария на диске маятника Фуко).

1934, 18, 19 ноября. На конференции в Горкоме Изо и ИЖСА выступал с докладом и в прениях.

1935, 24 октября. Самоубийство В. В. Купцова, любимого ученика Филонова.

1936, 18 февраля. Мастерскую Филонова посещает И. И. Бродский. Ответный визит не состоялся из-за того, что 19 февраля в «Красной газете» вышла статья Бродского «Против формализма в искусстве».

1938. Репрессированы П. Э. и А. Э. Серебряковы, пасынки Филонова. Болезнь Е. А. Серебряковой.

1941, 16 марта — 16 апреля. Участвовал на «Выставке живописи и скульптуры ленинградского Горкома художников» в Доме искусств им. К. С. Станиславского.

1941, осень. Дежурил во время налетов на крыше и во дворе Дома литераторов.

1941, 3 декабря. Умер в блокадном Ленинграде.

БИБЛИОГРАФИЯ

Книги

Филонов П. Н. Пропевень о Проросли Мировой. Пг., Журавль. 1915.

Филонов П. Н. Дневники. СПб., Азбука. 2000.

Филонов. Художник. Исследователь. Учитель. В 2 т. М., 2006.

Mister N., Bowlt J.-E. Pavel Filonov: A Hero and His Fate. Austin (Texas), 1983.

Křiž J. Pavel Nikolaevič Filonov. Praha, 1963.

Альфонсов В. Слова и краски. М.-Л., 1966. С. 180–189.

Асеев Н. А. Маяковский начинается. Поэма. М., 1973. С. 64.

Ершов Г. Павел Филонов. М., 2001.

Маркин Ю. П. Павел Филонов. М., Изобразительное искусство. 1995.

Мислер Н., Боулт Д.-Э. Филонов: Аналитическое искусство. М., 1990.

Ткаченко Л. А. Филонов: Подступы к осмыслению. СПб., 2000.

Каталоги

Павел Николаевич Филонов. Л., ГРМ. 1930.

Павел Филонов: Каталог. Л., ГРМ. 1988.

Филонов и его школа: Каталог выставки. Дюссельдорф, Кёльн, 1990.

Павел Филонов. 20-е годы: Каталог выставки в Музее изобразительных искусств. Петрозаводск, 1993.

Павел Филонов: Очевидец незримого. К выставке в Государственном Русском музее и Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. СПб., 2006.

Мемуары

Бродский И. И. Мой творческий путь. Л., 1965. С. 32.

Бубнова В. Д. Уроки постижения: Воспоминания, статьи, письма. М., 1994. С. 44–68.

Бучкин П. Д. О том, что в памяти. Записки художника. Л., 1963. С. 35–54.

Глебова Е. Н. Воспоминания о брате. Предисл. Д. А. Гранина, послеслов. М. И. Земской // Нева. 1986. № 10. С. 149.

Глебова Т. Н. Воспоминания о Павле Николаевиче Филонове: Коммент. и публ. Е. Ф. Ковтуна // Панорама искусств 11. М., 1988. С. 108–127.

Глебова Т. Н. Рисовать как летописец (Страницы блокадного дневника). Фрагменты// Искусство Ленинграда. 1990. № 1. С. 39. № 2. С. 15–17.

Глебова Т. Н. Воспоминания о работе в Доме печати. Записаны Е. Спицыной 4 февраля 1975 г.//Театр. 1991. № 11. С. 127–128.

Гор Г. С. Геометрический лес: Повести и рассказы. Л., 1975.

Егоров Н. Борьба за советскую власть на Дунае и Измаильский район в феврале — октябре 1917 года // Красная Бессарабия. 1928. № 3. С. 93–104.

Зальцман П. Я. Под знаком Филонова//Журнал наблюдений: Альманах. М., 2004. С. 109–113.

Кибрик Е. А. Работа и мысли художника. М., 1984. С. 32–47.

Крученых А. Е. Наш выход. К истории русского футуризма. М., 1996. С. 75–82.

Матюшина О. К. Песнь о жизни. Л., 1975. С. 109–110.

Матюшина О. К. Призвание // Звезда. 1973. № 3. С. 137–153; № 4. С. 164–179.

Мгебров А. А. Жизнь в театре. М.;Л., 1932. Т. 1.С. 271–281.

Покровский О. В. Высшая мера жизни // Белые ночи: Очерки, зарисовки, воспоминания, документы. Л., 1989. С. 496–510.

Щетинин Г. А. Павел Николаевич Филонов. 1940 г. (Из воспоминаний) // Журнал наблюдений: Альманах. М., 2004. С. 98–108.

Статьи

Experiment/Эксперимент. Журнал русской культуры. Том 11 (2005). Лос-Анджелес, 2006.

Anonymous. The Art of Russia… That Nobody Sees // Life (Chicago) 1960, 28 March. P. 102–104.

Burluik D. Filonov // Color and Rhyme/ (New York), 1954. № 28. P. 1–28.

Padrta J. Setkani s Filonovem // Vytvarna prace (Praha). 1967. № 12. Актер-футурист //День. 1913, 30 ноября. С. 7.

Б.А. Выставка картин «Союз молодежи» в Петербурге // Огонек. 1913. № 48. С. 7.

Б.Н. (Крестьянская семья). // Пламя. 1919. № 61. С. 5.

Бескин О. Формализм в живописи // Искусство. 1933. № 3. С. 1–22.

Богораз Н. (Тан-Богораз В. Г.). Классовая сущность филоновщины // Красная газета, веч. вып. 1931, 9 января.

Брешко-Брешковский Н. Н. Искусство и художники // Биржевые ведомости. 1911, 13 апреля. № 12 267.

Брешко-Брешковский Н. Н. О выставке «Союза молодежи» // Биржевые ведомости. 1912, 4 января. № 12 719.

Бродский А. Театральная жизнь Петербурга // Маски. 1913–1914. С. 52. Бродский Исаак Израилевич. М., 1973. С. 27–28.

Буш М., Замошкин А. Путь советской живописи. 1917–1932. М., 1933. С. 57–96, 142, 145–146.

В.Б. У художников (на Петроградской стороне) // Жизнь искусства. 1921, 15 ноября. № 817.

Воинов В. В. 5-я выставка «Общины художников» // Среди коллекционеров. 1922. № 9. С. 62–63.

Воинов В. В. Литография и книга // Гравюра и книга. 1924. № 2–3. С. 13.

Волков Н. Мейерхольд. 1908–1917. М.; Л., 1929. Т. 2. С. 303.

Гаврилова Е. Н. Андрей Платонов и Павел Филонов. О поэтике повести «Котлован»//Литературная учеба. 1990. № 1164–173.

Голлербах Э. Ф. Искусство и современность // Вестник знания. 1929. № 6. С. 276–279.

Денисов В. «Союз молодежи»//День. 1913, 13 ноября.

Епихин С. Павел Филонов: Метод и мифология // Вопросы искусствознания 1994. № 1. М., 1994.

Ершов Г. Филонов: Истоки мировоззрения. Философские основы аналитического метода // Искусствознание. М., 1999. № 1. С. 330–351.

Ершов Г. Педагогический метод Филонова // Русский авангард: личность и школа: Альманах. Вып. 38. СПб., 2003. С. 173. Сборник по материалам конференций, посвященных выставкам «Казимир Малевич в Русском музее» и «В круге Малевича».

Ефимов П. П. Объединение «Коллектив Мастеров Аналитического искусства» (школа Филонова). Из истории художественных группировок // Панорама искусств 13. М., 1990. С. 103–132.

Жевержеев Л. И. Владимир Маяковский. //Стройка. 1931. № 11. С. 14.

Жевержеев Л. И. Воспоминания. // Маяковскому. Сборник воспоминаний и статей. Л., 1940. С. 135.

Килимник А. Е. «…и брезговал жизнью в поисках жития». Школа Филонова // Журнал наблюдений: Альманах. М., 2004. С. 138–143.

Ковтун Е. Ф. Павел Филонов: от веры к атеизму// Мѣра 1/ 94. СПб., Глаголь. 1994. С. 110–121.

Любош С. «Бобок» // Современное слово. 1913, 5 декабря. № 2123.

Матюшина О. К. О Владимире Маяковском // Маяковскому. Сборник воспоминаний и статей. Л.,1940. С. 29.

Мислер Н. Кристалл как органическая структура // Органика. Беспредметный мир Природы в русском авангарде XX века. М., 2000. С. 101–104.

Новак Д. Большой проект для Филонова // Искусство. 2006. № 4. С. 30–35.

О-в. Художественная хроника // Млечный путь. 1914. № 1. С. 18.

Парнис А. Е. «Смутьян холста» (Заметки к портрету художника в молодости, в нескольких измерениях) //Творчество. 1988. № 11. С. 26–28.

Парнис А. Е. О метаморфозах мавы, оленя и воина: К проблеме диалога Филонова и Хлебникова // Мир Велимира Хлебникова: Статьи и исследования. 1911–1919. М.,2000. С. 637–695.

Правоверова Л. Л. «Божественная комедия» XX века // Искусствознание 1/01. М., 2001. С. 401–417.

Правоверова Л. Л. «Корабли Мирового расцвета». Мифотворчество русского авангарда // Искусствознание 2 / 02. М., 2002. С. 481–499.

Правоверова Л. Л. Павел Филонов: от предметности к абстракции // От беспредметности к абстракции. В печати.

Правоверова Л. Л. Вечное возвращение и рифмы истории. К вопросу о мифологии Павла Филонова // Experiment/Эксперимент. Журнал русской культуры. Том 11 (2005). Лос-Анджелес, 2006. С. 27–46.

Правоверова Л. Л. От Апокалипсиса к «Вечной Весне». П. Н. Филонов и литература символизма // Человек. 2001. № 3. С. 114–122.

Правоверова Л. Л. П. Н. Филонов в контексте русской литературной традиции //Авангард 1910–1920-х годов. Взаимодействие искусств. М., 1998. С. 157–163.

Пронина И. М. В поисках символа. «Мировый расцвет» П. Н. Филонова//Символизм в авангарде. М., 2003. С. 210.

Пронина И. А. О реализме Филонова: Биографические мотивы в творчестве художника // Experiment/Эксперимент. Том 11. 2005. Лос-Анджелес, 2006. С. 53.

Пронина И. А. О «реализме» Павла Филонова // Искусствознание 2/2003. М.,2003. С. 615–627.

Ростиславов А. Выставка «Союз молодежи» // Речь. 1913, 28 ноября. № 326.

Ростоцкий Б. Театральный дебют В. Маяковского //Театр. 1937. № 7. С. 114–115.

Томашевский К. Владимир Маяковский //Театр. 1937. № 7. С. 137–150.

Ш-ов С. Спектакль футуристов //Театр и жизнь. 1913, 4 декабря. № 208. С. 7.

Эфрос А. М. Вчера, сегодня, завтра. //Искусство. 1933. № 6. С. 15–64

Ярцев П. М. Театральные очерки. Театр футуристов. // Речь. 1913. 7 декабря. № 335. С. 5.

Поэзия, проза, драматургия

Вознесенский А. А. Художник Филонов // Вознесенский А. А. Собр. соч. в 5 т. М., 2000. Т. 1. С. 266.

Гумилев Л. Н. Волшебные папиросы (Зимняя сказка) // Советская литература. 1990. № 1. С. 51–71.

Крученых А. Е. Сон о Филонове // Ковчег: Литературный журнал. Париж, 1978. № 1. С. 44.

Каверин В. А. «Художник неизвестен» и другие произведения. Иерусалим, 1982.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

«Академия», издательство в СССР (1922–1938).

АРМ(У), Ассоциация революционного искусства Украины (Асоціація революційного мистецтва Україні, 1925–1932) первоначально объединяла художников всех направлений.

АХП, Архив художественных произведений при Загорском историко-художественном музее-заповеднике (1951–1958), позднее — Архив художественных произведений при МК СССР (1958–1986), далее — Отдел хранения архивных художественных фондов при ВХПО (1986–1992), с 1992 — Отдел хранения архивных художественных фондов при Государственном музейно-выставочном центре «Росизо», Сергиев Посад.

АХРР, Ассоциация художников революционной России (АХРР), с 1928 — Ассоциация художников революции (АХР), объединение художников (1922–1932).

ВАХ, Всероссийская Академия художеств (1932–1947).

Вольфила, Вольная философская ассоциация (1919–1924), Петроград. Отделения были открыты в Москве и Берлине.

ВХПО, Всесоюзное художественно-производственное объединение им. Е. В. Вучетича. Москва, 1983–1993. С 1993 — Акционерное общество открытого типа «ВУАРТ-ВХПО».

ВХУ при ИАХ, Высшее художественное училище живописи, скульптуры и архитектуры при Императорской Академии художеств (1894–1918).

Вхутеин, Высший художественно-технический институт, Петроград-Ленинград (1923–1930), Москва (1926/27–1930).

Вхутемас, Высшие художественно-технические мастерские, Петроград (1921–1923), ранее ПГСХУМ, Москва (1920–26/27).

ВЦИК, Всероссийский центральный исполнительный комитет, высший законодательный, исполнительный и контролирующий орган государственной власти в РСФСР (1917–1936).

ГАИМК, Государственная Академия материальной культуры.

ГИИИ, Государственный институт истории искусств, Петроград (1926–1931).

Гилея, литературно-художественное объединение «Гилея» (другое название «Будетляне») (С.-Петербург, 1910–1914).

ГИМ, Государственный исторический музей (с 1925), Москва; до 1925 Российский исторический музей (РИМ).

Гинхук, Государственный институт художественной культуры. Ленинград. 1925–1926. Ранее: Инхук, Институт художественной культуры (1924–1925); исследовательские отделы МХК. (1923–1924).

Главпрофобр, Главное управление профессионального образования.

Госакдрама, Государственный академический театр драмы (1920–1937); ранее Александринский театр (1832–1920, с 1919 — академический), Государственный академический театр драмы им. А. С. Пушкина (1937–1991), с 1991 Российский театр драмы им. А. С. Пушкина.

Госиздат (ГИЗ), Государственное издательство РСФСР, Москва, Ленинград (1919–1932).

ГОЭЛРО, Государственная комиссия по электрификации России, разработала первый единый государственный перспективный план восстановления и развития народного хозяйства на базе электрификации (принят в 1920, в основном выполнен к 1931).

ГПУ, Государственное политическое управление при Народном комиссариате внутренних дел (1922–1923); преобразовано в Объединенное политическое управление (ОГПУ).

Гр., граф, графиня.

ГРМ, Государственный Русский музей, ранее Русский музей Императора Александра III (РМ, 1898–1918), Русский музей (РМ, 1918–1925).

ГРМ ВА, Ведомственный архив Государственного Русского музея.

ГСХМ, Государственные свободные художественные мастерские. С 1918 были открыты во многих городах России.

ГТГ, Государственная Третьяковская галерея (1918–1986), ранее Московская Городская художественная галерея Павла и Сергея Третьяковых (1893–1918), Всесоюзное музейное объединение ГТГ (1986–1992), Всероссийское музейное объединение ГТГ (с 1992).

Диск, Дом искусств (Невский пр. 15, 1919–1922). Здание построено для петербургского генерал полицмейстера Н. И. Чичерина. С 1858 года владели купцы Елисеевы.

ИАХ, Императорская Академия художеств (1840–1893), ранее Академия трех знатнейших художеств (1757–1764), Воспитательное училище при ИАХ (1764–1840).

ИЖСА, Институт живописи, скульптуры, архитектуры Всероссийской Академии художеств (с 1932), с 1944 — им. И. Е. Репина. Ранее см.: ВХУ при ИАХ, ПГСХУМ, Вхутемас, Вхутеин, ИНПИИ, ЛИЖСА.

Изо Наркомпроса, Отдел изобразительных искусств Народного комиссариата по просвещению (1917–1946).

Изорам, Изобразительное искусство рабочей молодежи, творческая организация, Ленинград, 1928–1931. Образован по решению Ленгубполитпросвета и объединил художественные кружки при клубах и домах политического просвещения. В своей деятельности члены Изорама руководствовались представлениями о постепенном отмирании профессионального искусства и вытеснении его самодеятельным творчеством.

ИНПИИ, Институт пролетарского изобразительного искусства (бывш. ИАХ, АХ, ПГСХУМ, Вхутемас, Вхутеин) (1930–1932.)

ИОПХ, Императорское общество поощрения художеств (1882–1917); ранее Общество поощрения художников (ОПХ, 1820–1882), в последующие годы Всероссийское Общество поощрения художеств (1917–1929).

Кн., князь, княгиня.

ЛГАМ, Ленинградский государственный антирелигиозный музей (Исаакиевский собор, 1920–1940-е).

Ленгубполитпросвет, Ленинградский губернский отдел политического просвещения.

Леннаучфильм, Ленинградская киностудия научно-документального кино.

ЛЕФ, Левый фронт искусств (1922–1929, с 1929 — Революционный фронт искусства, РЕФ).

ЛИЖСА, Ленинградский институт живописи, скульптуры и архитектуры (1932–1933).

Литфонд, Литературный фонд, отдел Союза писателей, занимавшийся материальным обеспечением членов Союза.

ЛООНО, Ленинградское отделение отдела народного образования.

ЛФЗ, Ленинградский государственный фарфоровый завод (с 1924 г., с 1925 — им. М. В. Ломоносова), ранее Императорский фарфоровый завод (1744–1918), Государственный фарфоровый завод, ГФЗ (1918–1924).

МАИ, Мастера аналитического искусства, общество (коллектив художников) учеников П. Н. Филонова, Ленинград (1925–1932).

Малегот, Малый оперный театр, Ленинградский государственный академический Малый оперный театр (1926–1963), ранее Императорский Михайловский театр (1833–1917), Государственный академический театр оперы и балета (1917–1920), Театр комической оперы (1920–1926).

МЗК, Московская закупочная комиссия.

МОПР, Международная организация помощи борцам революции в капиталистических странах. Создана в 1922 году.

МХК, Музей художественной культуры, Петроград (1919–1923).

НИМ АХ, Научно-исследовательский музей Академии художеств СССР (до 1991); Научно-исследовательский институт Российской Академии художеств (НИМ РАХ, с 1992).

Облоно, Областной отдел народного образования.

ОблРКИ, Областная рабоче-крестьянская инспекция.

Обэриу (Оберну), Объединение реального искусства (1927–1930). Последнее русское объединение литературного авангарда, Ленинград.

ОМАХРР, Объединение молодежи АХРР, организовано в 1925 по инициативе учащихся московских и ленинградских художественных вузов. Обладало статусом автономной организации при АХРР с самостоятельным уставом и структурой (с 1928 — ОМАХР).

ОР, отдел рукописей.

ОСТ, Общество станковистов (Московское общество художников-станковистов; Москва, 1925–1932), основано выпускниками Вхутемаса, видевшими свою задачу в утверждении станковых форм искусства и обновлении реалистического метода.

ПГСХУМ, Петроградские государственные свободные художественно-учебные мастерские (1918–1,921, апрель-август 1918 — Свободная художественная школа), ранее ВХУ при ИАХ.

ПОХ, Петроградское общество художников (1914–1918); с 1891 по 1914 — Санкт-Петербургское общество художников.

Пролеткульт (Пролетарская культура), культурно-просветительская и литературно-художественная организация (1917–1932) пролетарской самодеятельности в различных областях искусства.

РВС, Революционный военный совет, высшие коллегиальные органы военного и политического руководства в армиях и флотах Советской России.

РГАЛИ, Российский государственный архив литературы и искусства (Москва, до 1992 — ЦГАЛИ).

РИМ, Российский исторический музей.

РКИ (Рабкрин), Рабоче-крестьянская инспекция, наркомат, орган государственного контроля (1920–1934); с 1923 действовала совместно с ЦКК ВКП (б) как единый советский партийный орган.

РККА, Рабочее-крестьянская Красная армия.

Румчерод, Центральный исполнительный комитет советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесской области.

Сорабис, Союзы работников искусств (Рабис), профессиональные объединения работников искусств в союзы по профессионально-производственному принципу (1916–1919), далее — Всерабис (Всероссийский Союз работников искусств, 1919–1934).

ССХ, Союз советских художников.

Трам, Театр рабочей молодежи.

Уновис, «Утвердители нового искусства», объединение, созданное в Витебской художественной школе (1920–1922).

ХРМ, Художественно-ремесленные мастерские при Школе для вольноприходящих Императорского Общества поощрения художеств (ИОПХ) (1896–1923), позднее Петроградский художественно-промышленный техникум (ПХПТ, 1923–1924), Ленинградский художественно-промышленный техникум (ЛХПТ, 1924–1934), Ленинградское художественно-педагогическое училище (ЛенХПУ, 1937–1943), Ленинградское художественное училище (1943–1992, с 1968 им. В. А. Серова); с 1992 — Санкт-Петербургское художественное училище им. Н. К. Рериха.

ЦГАЛИ, Центральный государственный архив литературы и искусства С.-Петербурга.

ЦМ ТРАМ, Центральный Московский театр рабочей молодежи.

ЦУТР, Санкт-Петербургское центральное училище технического рисования барона А. Л. Штиглица (1879–1914; 1914–1917 — Петроградское центральное училище технического рисования барона А. Л. Штиглица).

Примечания

1

Вазари Дж. Жизнеописания знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. Избранные главы. СПб., 1999. С. 72.

2

Покровский О. В. О П. Н. Филонове. Воспоминания // РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 45 а. Л. 1.

3

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография; Глебова Е. Н. Воспоминания о брате; Аникиева В. Н. Филонов; Кетлинская В. К. Вот что это такое.

4

Правильно: Чивитавеккиа, небольшой город к северу от Рима.

5

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

6

См.: наст. изд., Кетлинская В. К. Вот что это такое.

Странным образом версия о шестнадцатидневном пешем переходе художника от Петербурга до Неаполя попала и в журнальный вариант воспоминаний Е. Н. Глебовой. См.: Глебова Е. Н. Воспоминания о брате // Нева. 1986. № 10. С. 151.

7

См.: наст. изд., Бучкин П. Д. О том, что в памяти.

Как можно судить по тексту воспоминаний, Бучкин не разделял взгляды бывшего соученика и относился к нему скорее критически, чем с пиететом. Тем более ценно его свидетельство о глубоком знании Филоновым истории мирового искусства.

8

О. В. Покровский повествует о том, как Филонов использовал для объяснений «большой том с золотым обрезом». См.: Покровский О. В. Тревогой и пламенем.

9

Известно также, что Филонов писал и другие стихи, которые потом во время занятий читал ученикам. См.: наст. изд., Глебова Е. Н., прим. № 33.

10

Крученых А. Е. Декларация слова, как такового // Крученых А. Е. Стихотворения, поэмы, романы, опера. СПб., 2001. С. 18.

11

П. Н. Филонов. «Первая симфония Шостаковича». 1935. ГТГ.

12

См.: наст. изд., Глебова Т. Н. Воспоминания о Павле Филонове.

13

Ю. Г. Капитанова (Арапова) упоминает о том, что Филонов давал уроки языка не только ученикам. См.: наст. изд., Капитанова (Арапова) Ю.Г. Портрет художника Филонова. По некоторым свидетельствам он подрабатывал переводами технических статей.

14

Е. А. Серебрякова упоминает о том, как П. Н. Филонов свободно прочел текст, написанный по-французски. В «Дневниках» Филонова есть весьма красноречивая запись: «10 июля [1931 года]. Приходила бразильская художница <…> с мужем и с В. Н. Аникиевой в роли переводчицы. Они говорили по-французски — я понимал все, но отвечал по-английски» // Филонов П. Н. Дневники. С. 108. И то, что собеседники понимали английскую речь Филонова, свидетельствует, что к началу 1930-х годов он владел языком вполне свободно, исправив произношение, которое Т. Н. Глебова, вспоминая о предшествовавшем десятилетии, назвала «собственным». См.: наст. изд., Глебова Т. Н. Воспоминания о Павле Филонове.

15

См.: наст. изд., Глебова Т. Н. Воспоминания о Павле Николаевиче Филонове.

16

В письме от 25 августа 1937 года Филонов сообщал Серебряковой, что дочитывает «Поднятую целину» М. А. Шолохова. См.: наст. изд. Филонов П. Н. Письма Е. А. Серебряковой. В письме Басканчину, начинающему художнику из Омска, он рекомендует изучать книги Б. Челлини и И. Е. Репина, увидевшие свет в 1930-е годы. См.: Боулт Дж. Э., Мислер Н. Павел Филонов: Филонов: Аналитическое искусство. М., 1990. С. 223.

17

См.: наст. изд., Матюшина О. К. Песнь о жизни. Рыцарство было органическим свойством натуры П. Н. Филонова. Во время 1-й мировой войны он освободил австрийского офицера, взятого в плен его разведывательной ротой, поверив, что тот при встрече на поле боя не поднимет на него оружие. И как говорит легенда, вера в благородство противника оправдалась. Будучи членом исполкома Румчерода, Филонов предоставил свободу вице-адмиралу Д. В. Ненюкову, положившись на его «честное офицерское слово». См.: наст. изд. Н. Егоров. Прим. № 6. Еще один образец высокого рыцарского служения — отношения художника с женой, Екатериной Александровной Серебряковой. Их переписка пронизана трогательной заботой друг о друге и демонстрирует внутреннюю близость таких, казалось бы, разных людей. Она способна лучше иных документов разрушить образ узколобого фанатика, создаваемый недоброжелателями.

18

Н. И. Харджиев, посещавший Филонова в 1930-е годы, говорил в интервью: «Он [Филонов. — Л.П.] был маньяк, безумное существо, считал, что главное нарисовать, остальное все приложится». См.: Н. Харджиев: будущее уже настало // Харджиев Н. И. Статьи об авангарде. В 2 т. М., 1997. С. 371.

19

Критик, печатающийся под псевдонимом Б.А., писал: «У г. Филонова — трюк хирургический, ободрана кожа с красно-синих фигур, дан противный рисунок из анатомического атласа». См.: Б.А. Выставка картин «Союза молодежи» в Петербурге // Огонек. 1913. № 48. С. 7. Подобные инвективы могли казаться справедливыми, так как несколькими годами позже сам художник утверждал, будто его аналитический метод позволяет воссоздавать физиологические, биологические, энергетические процессы, происходящие в человеке и в окружающей его «сфере».

20

См.: наст. изд. Критика, Брешко-Брешковский Н. Н. Искусство и художники. Выставка «Союз молодежи».

21

См.: наст. изд., Критика: Янчевецкий В. Художественная хроника.

22

Т. Н. Глебова в своих воспоминаниях цитирует фрагмент книги И. А. Рахтанова как образец такого «материалистического» истолкования метода Филонова и его искусства. См.: Рахтанов И. А. Рассказы по памяти. М., 1966. С. 74.

23

Это мнение стало лейтмотивом вступительной статьи С. К. Исакова к каталогу несостоявшейся выставки Филонова. См.: наст. изд.: Исаков С. К. Филонов.

24

Точнее, в Высшее художественное училище при Императорской Академии художеств, как называлось учебное заведение после реформы 1894 года.

25

См.: Халтурин Ю. А. Ранние этюды Филонова: Воспитание «видящего» глаза // Experiment/Эксперимент. Т. 11 (2005). Лос-Анджелес. 2006. С. 56–72.

26

См.: наст. изд., Бучкин П. Д. О том, что в памяти.

27

П. Д. Бучкин зафиксировал изменения в облике и в манере поведения Филонова, выразившиеся в превращении обычного жизнерадостного и старательного студента в человека замкнутого и погруженного в собственный внутренний мир, однако не сохранилось никаких документальных свидетельств, объясняющих причины такого перелома. До наших дней не дошли ранние дневники и записные книжки художника, почти полностью утрачено дореволюционное эпистолярное наследие художника. В те годы у Филонова не было постоянного жилья, он ютился в дешевых наемных квартирах и попросту не имел возможности хранить свои документы. Известно, что во время 1-й мировой войны пропали работы Павла Николаевича, хранившиеся у одной из его сестер, возможно, та же участь постигла и его бумаги. Но о своих переживаниях он в метафорической форме поведал в картинах.

28

Достоевский Ф. М. Идиот. Кишинев. 1969. С. 259.

29

Это замечание справедливо и в отношении других мастеров русского авангарда, что превращает его в визуализированную философию.

30

Белый А. Фридрих Ницше // Фридрих Ницше и русская религиозная философия. Минск, 1996. Т. 1. С. 66.

31

Спектр человеческого бытия от рождения до старости П. Гоген запечатлел в картине, получившей название: «Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем?». 1898. Холст, масло. 139 × 375. Музей искусств, Бостон. Художник хотел, чтобы картина «могла сравниться с Евангелием». См.: Гоген П. Письмо Д. де Монфреду. Февраль 1898 г. // Гоген П. Ноа Ноа. СПб., 2001. С. 221.

32

Бердяев Н. А. Русская идея // О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 195.

33

Важнейшим понятием метода стала «сделанность», предполагавшая углубленное погружение в суть замысла. «Первой сделанной картиной» Филонов назвал «Головы», 1910, ГРМ, что позволяет предположить, что обретение темы совпало по времени с осознанием важнейших принципов нового метода.

34

Филонов П. Н. Канон и закон // Филонов. Художник. Исследователь. Учитель. В 2 т. М., 2006. С. 81–84.

35

Ницше Ф. Рождение трагедии из духа музыки // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 149. В России увлечение идеями Ницше пришлось на рубеж XIX и XX столетий, так как долгое время цензура налагала запрет на его публикации. Важнейшие его произведения были переведены лишь в начале XX века и сразу стали для символистов своего рода «новым Евангелием». Не прошли мимо них и мастера авангарда. Особой популярностью пользовалась книга «Так говорил Заратустра».

36

Элиаде М. Аспекты мифа. М., 2001. С. 131.

37

Сабанеев Л. Л. Воспоминания о Скрябине. М., 2000. С. 176.

38

Матюшин М. В. Опыт художника новой меры. Рукопись // РГАЛИ. Ф. 134. Оп. 2. Ед. хр. 21. Л. 1.

39

Свободное изложение слов К. С. Малевича. См.: Малевич К. С. Письмо к М. В. Матюшину // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1974 год. Д., 1976. С. 192.

40

Подробнее см.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

41

Альфонсов В. Н. Слова и краски. СПб., 2006. С. 69.

42

Блок А. А. Гамаюн, птица вещая // Блок А. А. Собр. соч. в 8 т. М.; Л., 1960. Т. 1.С.19.

43

Мысль высказана П. Д. Успенским, ученым и эзотериком, оказавшим влияние на многих мастеров авангарда. См.: Успенский П. Д. Tertium organum. Ключ к загадкам мира. СПб., 1992. С. 238.

44

Хлебников В. В. Ка // Хлебников В. В. Творения. М., 1986. С. 525–526.

45

Там же.

46

Федоров Н. Ф. Супраморализм, или Всеобщий синтез (т. е. всеобщее объединение) // Федоров Н. Ф. Сочинения. М., 1982. С. 495.

47

Показателен в этом отношении диалог Филонова с И. С. Швангом. На слова ученика, что работы мастера потому так дороги ему, что он видит в них мистический элемент, тот возразил: «Такой сволочи в моих работах нет и не будет — мы выводим мистику и мистиков из искусства». См.: Филонов П. Н. Дневники. СПб., 2000. С. 152.

48

Очевидно, об этой работе пишет О. В. Покровский. См.: наст. изд., Покровский О. В. Тревогой и пламенем.

49

См.: наст. изд., Покровский О. В. Указ. соч.

50

См.: наст. изд., Кетлинская В. К. Вот что это такое!

51

П. Н. Филонов. «Две девочки». 1915. Холст, масло. 72 × 89. ГРМ. До 2006 года произведение носило название «Белая картина». Согласно надписи на подрамнике: «Приобр. отд. изобр. искус. Белая картина… передана в МЖК (1921)», под ним оно и было приобретено отделом ИЗО Наркомпроса в 1919 году. Выбор названия представляется не случайным, поскольку оно соответствует теургической символике цветов, согласно которой «соединение бездны мира, находящейся там, где нет ни времен, ни условий, с воздушно-белой прозрачностью как символом идеального человечества — это соединение открывается нам в сияющем цвете неба, этом символе богочеловечества». См.: Белый А. Священные цвета // Белый А. Символизм как миропонимание. М., 1994. С.209. При поступлении в ГРМ (1926 из МХК через Гинхук) картина была названа «Две девушки». В каталоге несостоявшейся персональной выставки 1929 года картина названа «Две девочки». В 1957 году Атрибуционный совет ГРМ принял название «Белая картина», которое было изменено в 2006 году. См.: Павел Филонов: Очевидец незримого. СПб., 2006. См.: наст. изд. Филонов П. Н. Автобиография. Прим. № 49.

52

Блок А. А. Крушение гуманизма // Блок А. А. Собр. соч. в 2 т. М., 1955. С.326.

53

Там же. О назначении поэта // Блок А. А. Собр. соч. в 2 т. М., 1955. Т.2. С.348.

54

Возможно, название раннего рисунка появилось позднее, когда Филонов положил его композицию в основу углубленного анализа судьбы «победившего класса».

55

Подобные представления о мире визуализировали и другие мастера авангарда, например, М. В. Матюшин. См.: Мислер Н. Кристалл как органическая структура // Органика: беспредметный мир природы в русском авангарде XX века. М., 2000. С. 101–104.

56

Хлебников В. В. Творения. С. 463.

57

В. В. Купцов изобразил первомайскую демонстрацию как фрагмент филоновской «Формулы вечной весны», увиденный сквозь увеличительное стекло и возвративший черты реального мира. (В. В. Купцов. «Первомайская демонстрация». ГТГ).

58

См. Филонов П. Н. Дневники. Запись от 12 ноября 1932 года. С. 164.

59

Соловьев В. С. «Нильская дельта».

60

В стихотворении «Молитва» А. А. Блок соединил две мифологемы. Одна — нити судьбы, «нити Норн», пути которых, по мысли М. В. Матюшина, и исследовал Филонов (См.: наст. изд. Матюшин М. В. Творчество Филонова). Вторая — образ грядущего воскрешения всех ушедших из жизни поколений, когда окончательно сложится узор нитей судеб человечества, которые плетет Вечная весна как ипостась Души Мира («Бисер нижет, в нити вяжет / Вечная Весна»), См.: Блок А. А. Молитвы. «Сторожим у входа в терем…» // Блок А. А. Т. 1. С. 316.

61

Сабанеев Л. Л. Воспоминания о Скрябине. М., 2000. С. 175.

62

Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М., 1987. С. 185–186.

63

Там же.

64

Флоровский Г. В. Метафизические предпосылки утопизма // Путь. 1926. № 4. С. 408.

65

Вновь можно отметить параллелизм исторического мышления Филонова и Кандинского. Живущий в Европе художник также вначале увидел преображенное состояние вселенной в подчинении ее новому пифагореизму (геометрическая абстракция 1920-х годов), а затем на его полотнах начинает формироваться просветленная органическая жизнь («Голубое небо», 1940).

66

Кандинский В. В. «И». Кое-что о синтетическом искусстве // Кандинский В. В. Избранные труды по теории искусства. М., 2001. Т. 2. С. 261.

67

Там же.

68

Филонов П. Н. Основные положения аналитического искусства. // РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 18.

69

Кибрик Е. А. Работа и мысли художника. М., 1984. С. 38.

70

Кандинский В. В. О духовном в искусстве // Кандинский В. В. Избранные труды по теории искусства. М., 2002. Т. 1. С. 108.

71

Кибрик Е. А. Указ. соч. С. 37.

72

Иванов В. И. Взгляд Скрябина на искусство // Иванов В. И. Лики и личины России. Эстетика и литературная теория. М., 1995. С. 186.

73

Кандинский В. В. О духовном в искусстве. Приложения // Кандинский В. В. Избранные труды по теории искусства. В 2 т. М., 2001. Т. I. С. 194–195.

74

Кибрик Е. А. Указ. соч. С. 37.

75

Иванов В. И. Указ. соч. С. 186.

76

Кибрик Е. А. Указ. соч. С. 37.

Следует отметить, что никто из учеников мастера не смог подняться выше натурализма, а большинство и вовсе останавливались на «аналитическом искусстве».

77

Соловьев В. С. Три речи в память Достоевского // Соловьев В. С. Собр. соч. В 2 т. М.,1991. Т. 2. С. 293.

78

Филонов П. Н. Основные положения аналитического искусства // Сельская молодежь. 1987. № 10. С. 10.

79

Матюшин М. В. Опыт художника новой меры. 1926, V, 25 // РГАЛИ. Ф. 134. Оп. 2. Ед. хр. 21. Л. 1–2.

80

См.: Филонов П. Н. Интимная мастерская живописцев и рисовальщиков «Сделанные картины».

81

См.: наст. изд.: Филонов П. Н. Письмо В. А. Шолпо.

82

Фрагмент из воспоминаний В. Д. Метальникова: «В помещении Дома инженеров <…> на Фонтанке открылась выставка произведений художника Филонова. <…> Картины его меня крайне поразили. Это были какие-то огромные пестрые панно, как будто все составленные из цветных граней или кусочков, наподобие калейдоскопа. Что на них собственно было изображено, понять было трудно. Из отдельных граней торчали то страдальчески искаженные человеческие лица, то головы каких-то чудовищ с оскаленными зубами. Из разных углов протягивались вперед чьи-то худые искривленные руки со скрюченными пальцами. А фоном всему этому служили падающие дома, красные фабричные трубы, купола церквей и грозовые облака. Чем-то страдальчески-напряженным веяло от этих непонятных, однако по-своему выразительных произведений. Они мне напомнили бессмысленные, но страстные выкрики глухонемого. Перед этими грандиозными панно прохаживались какие-то весьма странные молодые люди, как потом выяснилось, „филоновцы“. Небритые и нечесаные, в рваных пиджаках и пестрых, но грязных кашне, небрежно перекинутых через плечо, они явно были преисполнены величайшего высокомерия. Немногочисленные посетители несмело вступали с ними в пререкания, неизменно начиная с вопроса: „А что это собственно значит?“ Молодые люди отвечали довольно охотно, но явно презирали вопрошавших, выражая это снисходительными улыбочками, недоуменным пожатием плеч и переглядыванием». См.: Метальников В. Д. Н. Э. Радлов // ОР ГТГ. Ф. 4. Ед. хр. 1570. Л. 17–20.

83

Л. И. Жевержееву была продана картина «Головы», 1910. ГРМ.

84

См.: наст. изд., Матюшина О. К. Призвание. Известно, что в феврале 1919 года комиссия по покупке картин для Музея живописной культуры приобрела 9 произведений Филонова. В том же году после закрытия Первой государственной свободной выставки произведений искусства начались аукционы экспонировавшихся на ней картин. На одном из них были закуплены две работы Филонова. Были и другие закупки. См.: Крусанов А. В. Русский авангард. 1907–1932. Исторический обзор. В 3 т. М., 2003. Т 2, кн. 1. Футуристическая революция 1917–1921. С. 119, 225.

85

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

86

Там же.

87

Там же.

88

См.: наст. изд., Исаков С. К. Филонов.

89

Ганкевич С. В. Коллективу Мастеров аналитического искусства // Филонов П. Н. Дневники. СПб., 2000. С. 84–89.

90

Ковтун Е. Ф. Павел Филонов: от веры к атеизму // Мѣра 1/94. СПб., 1994. С. 116.

91

Образцом поистине «кощунственного» истолкования темы Тайной вечери можно считать рисунок на эту тему В. А. Сулимо-Самуйлло, представившего пьяную пирушку. Иное истолкование филоновской акварели дал в статье Г. Ю. Ершов. Он высказал мнение, что художник в рисунке выразил свое не слишком лестное отношение к обэриутам, а в образе щеголя с книгой в руках изобразил Д. И. Хармса. См.: Ершов Г. Филонов и обэриуты // Павел Филонов: Очевидец незримого. СПб., 2006. С. 55–68.

92

См.: наст. изд., Покровский О. В. Тревогой и пламенем.

93

См.: наст. изд. Покровский О. В. Тревогой и пламенем.

94

В 1988 году в Ленинграде, а затем в Москве прошла первая наиболее полная выставка произведений Филонова в России.

95

Experiment/Эксперимент. Т. 11 (2005). Лос-Анджелес. 2006.

96

«Автобиография» датируется концом 1920-х. В «Дневниках» (запись от 30 июня 1931 года) П. Н. Филонов записал: «Тов. Вагнова (Правильно: П. И. Важнова. — Л.П.) возвратила мне мою биографию, данную ей мною в 1929 году для передачи в редакцию „Большой Советской] Энциклопедии“, по просьбе одного из ее редакторов» (Филонов П. Н. Дневники. СПб., 2000. С. 106–107). Автограф «Автобиографии», машинописная копия и черновые наброски хранятся в РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 22. Л. 1–12. Впервые текст автобиографии опубликован с сокращениями на английском языке в кн. Pavel Filonov: A Hero and His Fate. Translated, Edited and Annotated by Nicoletta Misler and John E. Bowlt. Austin, Texas. 1984. P. 117–123.

На русском, также с сокращениями, см.: Павел Николаевич Филонов: Живопись, графика из собрания Государственного Русского музея: Каталог. Л., 1988. С. 105–106. Полный текст: Филонов. Художник. Исследователь. Учитель. В 2 т. М., 2006. Т. 2. С. 73–79.

В настоящем издании воспроизводится основной текст и черновые фрагментарные наброски из фондов РГАЛИ. Знаки препинания и написание слов в основном соответствуют оригиналу.

97

Корш Федор Адамович (1852–1923), антрепренер, драматург-переводчик. Окончил юридический факультет Московского университета (1874). Начал юридическую карьеру как адвокат, завершил председателем одного из округов Московской судебной палаты. Основал Русский драматический театр в Москве (1882), который продал в 1917 году.

Лентовский Михаил Валентинович (1843–1906), артист, театральный антрепренер. В 1878 г. организовал театр оперетты в Московском саду «Эрмитаж», создал большой хор, оркестр и балет. В 1882 открыл Фантастический театр (позже переименован в «Антей»), где ставились феерии. В 1885 открыл театр «Скоморох», просуществовавший до 1891 года. В конце жизни разорился.

В конце девятнадцатого века это были самые известные театры с обширным и разнообразным репертуаром. Так, в театре Корша впервые были поставлены пьесы Л. Н. Толстого «Плоды просвещения» (1894), «Власть тьмы» (1895) и А. П. Чехова «Иванов» (1887) и «Медведь» (1888). Наибольший кассовый успех им приносили «развлекательные жанры» — оперетта, разного рода феерии, которые с особым блеском ставил Лентовский.

Соколовский — владелец театра в Москве. Подробных сведений о личности и деятельности обнаружить не удалось.

98

По мнению некоторых исследователей, опыт вышивки крестом, в процессе которой постепенно рождается орнамент, часто хранящий генетическую связь с древней традицией, позднее помог художнику в поисках нового пластического языка. Главный постулат аналитического метода гласил, что произведения должны были «развиваться» не из композиционного центра, как требовалось в академической живописи, а рождаться из любой точки, чаще всего от края полотна, постепенно заполняя его.

99

П. Н. Филонов имеет в виду Художественно-ремесленные мастерские (ХРМ) при Школе для вольноприходящих Императорского общества поощрения художеств, открывшиеся в 1896 году в Демидовом переулке и просуществовавшие до 1923 года. См. также: наст. изд., Аникиева В. Н. Филонов.

100

Дмитриев-Кавказский Лев Евграфович (1849–1916), рисовальщик, гравер, офортист. Академик гравирования. Владелец частной мастерской в Санкт-Петербурге по подготовке к поступлению в Академию (1895–1916). В разное время в ней занимались А. В. Куприн, Д. Н. Какабадзе, М. В. Добужинский. За время учебы П. Н. Филонова мастерская несколько раз меняла адрес. В 1899–1905 годы она находилась в доме B. Н. фон Дервиз на углу Среднего проспекта и 12-й линии Васильевского острова. С 1906 по 1907 год Л. Е. Дмитриев-Кавказский снимал ряд помещений в доме И. Л. Горемыкина на 1-й линии Васильевского острова. Добужинский оставил литературный портрет наставника: «[Дмитриев. — Л.П.] (по происхождению кубанский или терский казак и потому — Кавказский) был фигурой живописной: был лыс, горбонос и с курчавой бородой; иногда носил черкеску, был очень приветливый человек и всеми любим. Он был известен как офортист и изобразитель Кавказа и издал альбом рисунков своего путешествия в Малую Азию». (См .:Добужинский М. В. Мои воспоминания. М., 1987. C. 133). Начиная с 1897 года Л. Е. Дмитриев-Кавказский ежегодно получал от Академии художеств субсидии, сначала на возмещение расходов на обустройство мастерской, позднее — на поддержание расширяющихся масштабов ее деятельности. Учащихся в мастерской средним числом 71 в месяц (занятия с 1 сентября по 1 июня). Десять человек бесплатных, в их число попал и Филонов. Он занимался в мастерской Дмитриева-Кавказского с 1903 по 1908 год. После смерти руководителя архив мастерской был приобретен Г. М. Долухановым, в том числе и двадцать две работы Филонова, по преимуществу выполненные во время поездки в Иерусалим в мае 1905 года. См.: Халтурин Ю. А. Ранние этюды Павла Филонова: Воспитание «видящего» глаза// Experiment/Эксперимент. Т. 11 (2005). С. 56–71.

101

П. Н. Филонов. «Головы». 1910. Картон, масло. 28,5 × 47,5. ГРМ.

102

В январе 1914 года Филонов предпринял попытку создать объединение, исповедующее идеи «аналитического искусства». В марте того же года вышел манифест «Интимная мастерская живописцев и рисовальщиков „Сделанные картины“», подписанный П. Н. Филоновым, А. М. Кирилловой, Д. Н. Какабадзе, Э. А. Лассон-Спировой, Е. И. Псковитиновым. Ведущая роль Филонова в объединения подтверждается и тем, что на обложке манифеста был помещен «Пир королей».

103

В начале декабря в Санкт-Петербурге состоялись спектакли «Первого в мире футуристического театра», организованные участниками объединений «Союз молодежи» и «Гилея». В программу входили: опера «Победа над солнцем», либретто А. Е. Крученых, музыка М. В. Матюшина, оформление К. С. Малевича; трагедия «Владимир Маяковский», где художниками были П. Н. Филонов и И. С. Школьник. Для спектаклей удалось снять театр на Офицерской улице (театр Неметти, театр Луна-парка, иногда — театр Луна-парк). Подробнее см.: наст. изд., Томашевский К. Владимир Маяковский.

104

Поэма Филонова «Пропевень о проросли мировой» вышла в издательстве М. В. Матюшина «Журавль» в 1915 году. Подробнее см.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

105

Картинами Филонов называл не только произведения, исполненные маслом, но и рисунки и акварели, как в данном случае. «Победитель города». 1914–1915. Картон, акварель, чернила коричневые, тушь, перо, кисть, графитный карандаш. 42,1 × 34,2. ГРМ; «Мать». 1916. Бумага, акварель, чернила коричневые, тушь, перо, кисть, графитный карандаш. 50,7 × 52, ГРМ.

106

П. Н. Филонов. «Формула периода 1904 по июль 1922 (Вселенский сдвиг через Русскую революцию в мировой расцвет». 1920–1922. Холст, масло. 186 × 186. ГРМ.

107

П. Н. Филонов. «Формула петроградского пролетариата». 1920–1921. Холст, масло. 154 × 117. ГРМ.

108

Филонов П. Н. Декларация «Мирового расцвета» // Жизнь искусства. 1923. № 20. С. 16–18.

109

Речь идет скульптурном рельефе, выполненном И. И. Суворовым и С. Л. Рабиновичем для выставки в Доме печати. Оно известно под несколькими названиями: «Борьба труда и капитала», «Октябрь», «Свержение буржуазии», «Рабочий и буржуй». По словам Е. А. Серебряковой, в доработке рельефа принимал участие и Филонов. «Пошли в Дом печати. За эти 12 дней (была там 25 февраля) работа сильно продвинулась почти у всех. Когда я увидела раскрашенную голову рабочего статуи „Октябрь“, лицо было розовато-красное, а волосы зеленые. … П[авла] Н[иколаевича] я спросила: „Такой голова останется?“ Он ничего не ответил. На днях он за нее взялся, и сегодня я ее не узнала. Прекрасное лицо, полное мощи и глубокого смысла». См.: Серебрякова Е. А. Дневник // ОР ГРМ, Ф. Ед. хр. 37. Л. 25 об., 26. Уже в конце 1927— начале 1928 гг. ряд помещений Дома печати был передан Межсоюзному клубу инженеров, которые сочли неуместным присутствие скульптуры в интерьере и варварски разобрали, точнее, разбили ее, невзирая на протесты Филонова и его обращения в различные инстанции.

110

Подробнее см.: наст. изд., Критика. Гросс В. Н. Филонов в театре.

111

Состоялись следующие выставки коллектива МАИ: трехдневная выставка работ группы Филонова во Вхутеине (Академия художеств), 1925; «Выставка мастеров аналитического искусства. Школа Филонова», Дом печати, 1927; «Современные ленинградские художественные группировки», Московско-Нарвский дом культуры, 1928; Первая общегородская выставка изобразительного искусства, Академия художеств, 1930. На выставке «Художники РСФСР за XV лет» (1932, Ленинград, ГРМ), кроме работ Филонова экспонировались и произведения его учеников: Т. Н. Глебовой, М. П. Цыбасова, А. И. Порет.

112

Речь идет о Государственном институте художественной культуры (Гинхуке). Его созданию предшествовало открытие в Петрограде Музея художественной культуры (МХК). Заседание Комиссии по его организации, в которую входили Н. И. Альтман, А. Е. Карев и А. Т. Матвеев, состоялось 5 декабря 1918 годов. В феврале 1919 года в Зимнем дворце прошла музейная конференция, утвердившая организацию МХК. Был выработан список художников, чьи произведения следовало приобрести для музея. В него вошли не только мастера, связанные с авангардистскими объединениями, но и члены «Голубой розы», «Мира искусства» и др. Музею был отведен особняк Мятлева на Исаакиевской площади, д. 9. Открытие отдела живописи МХК состоялось 3 апреля 1921 года. Несколько позже в Музее были открыты отделы рисунка, иконы и художественной промышленности. С 1922 года в МХК началась систематическая исследовательская работа. В 1923 году П. Н. Филонов вошел в состав комиссии по ревизии работы музея, а 9 июня того же года выступил на музейной конференции с докладом, в котором от «группы левых художников» внес предложение о преобразовании МХК в «Институт исследования культуры современного искусства». На заседании комиссии в сентябре 1923 принято решение организовать при МХК исследовательские отделы: материальной культуры (возглавил В. Е. Татлин), формально-теоретический отдел (во главе с К. С. Малевичем). М. В. Матюшин возглавил отдел органической культуры, а П. А. Мансуров — экспериментальный отдел. Малевич назначен директором МХК. Филонов стал руководителем отдела общей идеологии, но пробыл на этом посту лишь до декабря 1923 года, когда его сменил Н. Н. Пунин. По воспоминаниям Мансурова, «на первой вступительной выставке вместе со всеми он выставил в предоставленном ему зале много своих вещей. Без всяких особых деклараций. И больше того числился, а участия ни в работе, ни в выставках не принимал» Цит. по изд.: Павел Мансуров. Петроградский авангард. СПб., 1995. С. 16. В конце того же 1923 года отдел общей идеологии перешел к Н. Н. Пунину. В 1924 году Музей художественной культуры преобразован в Институт художественной культуры (Инхук). В 1925 году Институт был утвержден Совнаркомом и получил название — Государственный институт художественной культуры (Гинхук, под этим названием институт и вошел в историю искусств, в отличие от московского Инхука). Малевич писал: «В настоящее время музей художественной культуры приступил к деятельности… Что исследуется? Художественная культура. Противопоставляя научный подход и метод основам „вкусовым“, нравится — не нравится, — мы все выходим к новой проблеме, где старое понятие художник исчезает, на его месте появляется ученый-художник». См.: Малевич К. С. Записная книжка. Цит. по сб. Проблемы истории советской архитектуры. № 4. М., 1978. С. 26. В феврале 1926 года Малевич был снят с поста директора Гинхука, в декабре того же года Гинхук закрыт.

113

Речь идет о Первой русской художественной выставке, организованной в галерее Ван Димена, в Берлине осенью 1922 года.

114

В ноябре 1927 года работы П. Н. Филонова экспонировались в ГРМ на Выставке новейших течений в искусстве, открытой к 10-летию Октябрьской революции. В 1929 году состоялось событие, которое первоначально Филонов воспринял как долгожданное признание его заслуг — Русский музей предложил устроить персональную, по возможности полную, выставку его произведений. Как можно предположить, существовала долгосрочная программа музея по проведению цикла персональных выставок ведущих современных художников. Так, весной 1927 года В. В. Воинов писал: «открылась выставка А. Е. Карева, являющаяся первою в серии выставок, имеющих целью осветить проблемы живописи, разрешаемые представителями новых течений. Нельзя не приветствовать этого начинания, которое может сильно помочь массовому зрителю разобраться в тех сложных явлениях, которые, как всякий новый факт, не укладывающийся в рамки, вызывает, частью, непонимание и насмешки, а частию, полное к себе равнодушие. А, между тем, рассматривая в целом то буйное и, подчас, раздражающее буржуазные вкусы движение новейшей живописи, мы видим, что, несмотря на все препоны, равнодушие и даже враждебность, художники упорно продолжают свои работы в поисках новых форм, новых средств выражения, которые помогли бы современному искусству выйти из того тупика, к которому логически привел ход развития буржуазного искусства». См.: Воинов В. В. А. Е. Карев // Красная панорама. 1927. № 15. 7 апреля. С. 15.

115

Кураторами выставки П. Н. Филонова в ГРМ стали Н. Н. Пунин и его ассистент В. Н. Аникиева. Музей решил не ограничиваться работами, которые Филонов хранил у себя для будущего «музея аналитического искусства». Его сотрудники обратились с просьбами о предоставлении работ мастера к тем его друзьям, кому он когда-то дарил свои произведения. Из-за «разного рода затруднений» открытие выставки было перенесено с весны 1929 на осень того же года, затем вновь отодвинуто. За это время изменилась ситуация: музейная конференция, проходившая в 1929 году, в своих решениях сузила функции музеев до задач политического просвещения. И, как следствие, изменилось отношение руководства музея к идее организации персональных выставок художников «левых» направлений, и соответственно — к выставке Филонова. Прежде всего был подвергнут переработке каталог: из него была изъята доброжелательная по отношению к творчеству Филонова статья В. Н. Аникиевой (см.: наст. изд.). Ее заменили статьей С. К. Исакова, на которого возложили задачу дать «четко выдержанную политическую оценку», и тот, не отрицая, что Филонов — большой художник, попытался весьма красноречиво доказать, что искусство его больное и массам не нужное (см.: наст. изд.). В подтверждение этого тезиса руководство музея устроило закрытые просмотры, на которые приглашались рабочие. Первый просмотр состоялся 30 декабря 1929 г. В январе 1930 года ленинградская «Красная газета» статьей В. Н. Гросса «Рабочая общественность на фронте ИЗО (Быть ли Филоновской выставке?!)» открыла полемику, в которую включились многие (см.: наст. изд., «Критика»). 7 октября 1930 художник получил из музея письмо: «Многоуважаемый Павел Николаевич. Государственный Русский музей настоящим извещает, что выставка Ваших картин музеем не может быть открыта, и просит Вас прийти для переговоров о свертывании выставки». 9 октября 1930 года в Русский музей на бланке Управления уполномоченного Наркомпроса поступило предписание: «На основании распоряжения зав. сектором вузов и научных] учреждений] предлагается вам намеченную к открытию выставку худ. Филонова не открывать для обозрения, а свернуть» (см.: Материалы об устройстве выставок в 1929 г. // ГРМ (BA). Оп. 6. Ед. хр. 771). В ноябре в защиту выставки Филонова подал голос И. И. Бродский (см.: наст. изд. «Критика». Бродский И. И. Открытое письмо). 16 декабря под рубрикой «За показ творчества Филонова» были напечатаны пять коллективных писем, подписанных В. А. Мешковым, Н. Э. Радловым, Н. П. Акимовым, В. В. Дмитриевым, коллективом МАИ. Там же была помещена заметка «Выставка не была „спрятана“», в которой инспектор по музеям Зайцев и инспектор изосектора искусств облоно Рабинович Л. С. писали, что выставка работ Филонова «не была разрешена к открытию инспектором музеев с ведома и согласия облоно. …Нужно, чтобы художник если не темой, то, во всяком случае, своим подходом к вещам и явлениям приближался к пролетарскому мировоззрению и мироощущению. Есть ли это у Филонова? По нашему мнению, нет…» (см.: Зайцев, Рабинович Л. С. Выставка не была «спрятана»// Красная газета, веч. вып. 1930. 16 декабря).

26 декабря в ГРМ был устроен еще один просмотр выставки, на сей раз без приглашения «пролетариата». Невзирая на то, что большинство присутствующих высказались за открытие выставки, «президиум объявил, что выставка открыта не будет. Единственный деловой довод отвода — музей не будет делать персональных выставок, а только групповые» (см.: Филонов П. Н. Дневники. С. 476). Последней точкой в затянувшемся споре стала статья критика Н. Богораза (псевд. В. Г. Тан-Богораза) с выразительным заголовком: «На фронте искусств. Классовая сущность филоновщины» (Красная газета, веч. вып. 1931.9 января).

116

Спектакль «Ленкина канарейка» был поставлен в клубе «Красный ткач» режиссером А. М. Лапшиным. Принимали участие Э. А. Тэннисман, Н. В. Иванова, Д. Н. Полозов, Р. М. Левитон, М. П. Цыбасов. Из-за «мизерной», по словам Е. А. Серебряковой, оплаты (100 руб. за всю работу), отказались от участия в оформлении Р. М. Левитон и Н. И. Евграфов. Не прислал и эскиз «Тайной вечери» Тэннисман. Их часть работы выполнил Филонов, возможно, вместе с Полозовым.

117

МОПР, Международная организация помощи борцам революции, в капиталистических странах Международная красная помощь. Создана в 1922 году. В международном масштабе действовала до Второй мировой войны. В СССР — до 1947 года.

118

Незавершенный черновой вариант автобиографии. РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 22. Л. 5–12.

119

Художественно-ремесленные мастерские.

120

Отец П. Н. Филонова, Николай Иванович, бывший дворовый графа Головина (Головнина?), позднее мещанин г. Рязани, возчик (Москва). В податных книгах Рязанской мещанской управы значится как «мещанин г. Рязани Николай Иванов (без фамилии)», которому в 1880 году по предписанию «установлена фамилия Филонов». См.: Пронина И. А. О реализме Филонова: Биографические мотивы в творчестве художника // Experiment/Эксперимент. Т. 11 (2005).С. 53. Далее: Пронина И. A. Experiment / Эксперимент…

121

Возможно, П. Н. Филонов копировал картину «Орфей и Эвридика» В. П. Верещагина, в 1914 году переданную Академией художеств Екатеринославскому (ныне Днепропетровскому) музею.

122

Евгения Максимилиановна Ольденбургская (1845–1925), дочь герцога Максимилиана Лейхтенбергского, жена принца А. П. Ольденбургского (1812–1881), внучка императора Николая I. Покровительница попечительного комитета о сестрах Красного креста и общества св. Евгении, Общества поощрения художеств и президент Минералогического общества. Под ее руководством Обществом в пригородных районах Санкт-Петербурга были открыты рисовальные школы для «лиц ремесленного сословья», а также учреждены художественно-ремесленные практические мастерские.

Имение Рамонь (Воронежская губ.) было подарено Евгении Максимилиановне императором Александром II. В 1901 году состоялось бракосочетание ее сына, князя П. А. Ольденбургского, и великой княгини Ольги Александровны. В имении Рамонь для молодых был построен небольшой дом «Уютный», отделку которого выполняли мастера из Санкт-Петербурга. В том же 1901 году по соседству с Рамонью у помещицы Чарыковой было куплено имение, где началось строительство новой усадьбы «Ольгино». Работами по перестройке усадебного дома руководили петербуржцы: архитектор Г. В. Войнович и художник Н. Н. Рубцов. Отделка была завершена в 1902 году. Нет точных сведений о том, принимал ли П. Н. Филонов участие во всех работах, которыми руководил Рубцов.

Что касается названия «свитский дом», упомянутого им, то трудно понять, о котором из зданий идет речь. Существуют два «свитских» дома (корпуса), один в Рамони (построен в 1886 году), второй в Ольгине (1905–1906). Может быть, так в процессе отделки называли корпус «Уютный».

123

Галкин Илья Саввин (1860–1915), автор портретов и «жанровых картинок» на темы, пользовавшиеся популярностью у художников академического типа в конце XIX века: «За прялкой», «В мечтах», «В старом парке», «Босяк» и др. В ГРМ в настоящее время хранится единственная работа художника «Украинка у плетня» (1887. Холст на картоне, масло. 24,5 × 13), которая поступила в фонды в 1940 г., а потому трудно понять, какую именно работу копировал Филонов.

124

Речь идет о картине исторического живописца Евграфа Романовича Рейтерна (1794–1865) «Авраам приносит Исаака в жертву», 1849. Холст, масло. 160 × 118. ГРМ.

125

Подробнее см.: наст. изд., Бубнова В. Д. Моя Академия; Бучкин П. Д. О том, что в памяти; Покаржевский П. Д. Мои воспоминания.

126

Великий князь киевский Святослав Игоревич в результате неудачной военной операции против Византии (ок. 971) вынужден был подписать договор с императором Иоанном Цимисхием об отказе от нападений.

127

Антоний (в миру Алексей Павлович Храповицкий) (1863–1936), церковный деятель, богослов. С 1902 архиепископ Волынский.

128

«Святая Екатерина». Икона. 1908–1910. Дерево, холст, темпера. 27 × 18. Частное собрание, Париж.

129

См.: наст. изд., Критика, Янчевецкий В. Художественная хроника.

130

Возможно, речь идет о картине «Герой и его судьба». 1909–1910. Холст, масло. 33,3 × 22,2. ГРМ. См. также: наст. изд. Покровский О. В.

131

П. Н. Филонов. «Крестьянская семья». 1910. Бумага, чернила коричневые, тушь. 6,2 × 17,5.

132

Возможно, речь идет об акварели «Корабли», 1912–1918, которая поступила в ГРМ под названием «Корабль во льдах. Будущее севера».

133

П. Н. Филонов. «Головы». 1910. Подробнее см.: наст. изд. Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

134

П. Н. Филонов. «Люди». 1911–1912. Холст дублированный, масло. 37 × 62. ГРМ.

135

Под названием «Ослиный хвост» выступила группа художников, недавних участников выставок «Бубнового валета», которые примкнули к более радикально настроенному М. Ф. Ларионову. В декабре 1911 — январе 1912 года члены группы участвовали в 3-й выставке «Союза молодежи» в Петербурге. В 1912 году в Москве с 11 марта по 8 апреля в залах МУЖВЗ проходила выставка «Ослиного хвоста», в которой участвовали и приглашенные члены «Союза молодежи», в том числе и П. Н. Филонов. В течение 1912-го велись переговоры о вступлении «Ослиного хвоста» в «Союз молодежи» в качестве его московского филиала, закончившиеся безрезультатно.

136

Правильно: Чивитавеккиа, небольшой город к северу от Рима.

137

Картина П. Н. Филонова «Ночь на Лиговке» 1911–1912. Картон, масло. 65 × 90, в настоящее время находится в ГМИИ Армении.

138

Выставка картин Внепартийного общества художников, 1913.

139

П. Н. Филонов. «Крестьянская семья (Святое семейство)». 1914. Холст, масло. 159 × 128. ГРМ.

140

П. Н. Филонов. «Коровницы». 1914. Холст, масло. 117 × 152,5. ГРМ.

141

П. Н. Филонов. «Рабочие». 1915–1916. Бумага, акварель, чернила. Коричневые, тушь, перо. 51,8 × 49,6; «Ломовые». 1915. Бумага, акварель, чернила коричневые, тушь, перо, кисть, карандаш. 46 × 51,7, обе ГРМ. Трудно установить, какие из рисунков Филонов назвал «Крестьянами» и «Купцами». Возможно, он имел в виду рисунки с изображением трапез, крестьянской и «городской» («Крестьянский обед», «Дворники», 1913, ГРМ), или картину «Трое за столом». Холст, масло. 99 × 99. Все — ГРМ.

142

Возможно, Филонов так назвал картину «Цветы мирового расцвета». 1915. Холст, масло. 154 × 117. ГРМ.

143

П. Н. Филонов. «Германская война». Холст, масло. 176 × 155.

144

П. Н. Филонов. «Две девочки». 1915. Холст, масло. 72 × 89. ГРМ. До 2006 года произведение носило название «Белая картина», под которым оно и было приобретено отделом ИЗО Наркомпроса в 1919 году согласно надписи на подрамнике. Название было изменено в 2006 году. См.: наст. изд., Правоверова Л. Л. Павел Филонов: мифы и реальность.

145

Богоявленск, с 1938 года Жовтневое, с 1973 — район г. Николаев. Судьба работы П. Н. Филонова неизвестна.

146

П. Н. Филонов. «Румынские офицеры». 1916–1917. Бумага в линейку, акварель. 20,8 × 33,4. ГРМ.

147

П. Н. Филонов. «Рыбак-липованин на Дунае». Бумага, акварель, графитный карандаш. 19,1 × 12,8. ГРМ.

148

П. Н. Филонов. «Разведчики (3-ей роты 2-го Морского полка)». 1917. Бумага, акварель, графитный карандаш. 10,5 × 21,3. ГРМ.

149

Воспользовавшись революционными событиями в России, ее недавняя «союзница» Румыния в ноябре 1918 года оккупировала Бессарабию и Северную Буковину.

150

Дальнейший текст утрачен.

151

Глебова Евдокия Николаевна (урожд. Филонова) (1888–1980), младшая сестра П. Н. Филонова. Концертирующая певица (1929–1939), педагог по классу вокала в Выборгском Доме культуры (1939–1941, 1945–1960) и в Доме культуры им. И. И. Газа (1949–1960), Ленинград. После смерти Павла Николаевича хранила его живописное и литературное наследие.

152

Е. Н. Глебова работала над воспоминаниями до 1978 года. В 1978-м рукописный вариант текста, датированный 1972 годом (в 5 тетрадях), был передан в ОР ГТГ (Ф. 151. Ед. хр. 1–5). Там же находится машинописный экземпляр текста (Ф. 151. Ед. хр. 6). Авторизованные машинописные экземпляры рукописи, датированные 1978 годом и незначительно отличающиеся от раннего варианта, хранятся в ОР ГРМ (Ф. 156. Ед. хр. 84); РГАЛИ (Ф. 2348. Оп.2. Ед. хр. 5). Судя по рукописному варианту, у автора не существовало четко сформулированного плана изложения. Воспоминания имеют фрагментарный характер с многочисленными хронологическими «сбоями» и повторами. Значительную часть мемуаров занимают цитаты из дневников П. Н. Филонова и его жены Е. А. Серебряковой, из произведений других авторов. Первые публикаторы воспоминаний не только сократили, но и значительно переработали текст (Глебова Е. Н. Воспоминания о моем брате [Предисл. Д. А. Гранина, послеслов. М. И. Земской] // Нева. 1986. № 10. С.147–176). Во избежание повторов исключены фрагменты текстов других авторов, помещенные в настоящем издании. Несколько сокращен и сам текст, преимущественно в той его части, где автор повествует о послевоенных событиях. Купюры отмечены отточиями. Текст подвергся незначительной редакторской и корректорской правке. Несколько его фрагментов перемещены в другие разделы (отмечены квадратными скобками).

153

В одном из стихотворений Твардовского я нашла фразу: «Но шаг и тот был дорог». Названия стихотворения я не помню. Я решилась сделать этот шаг и взяла эту строчку как эпиграф к моим воспоминаниям. — Прим. автора.

154

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

155

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

156

В 1894 году Александра Николаевна Филонова вступила в гражданский брак с Александром Андреевичем Гуэ и переехала в Санкт-Петербург. Гуэ Александр Андреевич (1855–1919), бельгиец по происхождению, инженер-электрик. С 1900 года — Председатель Высочайше утвержденного «Русского общества для эксплуатации электрической энергии» и «Общества электрического освещения Санкт-Петербурга». Кроме того, он был управляющим фирмой «Электрон» и владельцем нескольких домов в Петербурге. Венчание Александры Николаевны и Александра Андреевича состоялось 8 апреля 1915 года (для Гуэ это был второй брак). См.: Пронина И. А. Experiment/Эксперимент… С. 51.

157

П. Н. Филонов. «Московский дворик». 1894. Бумага, акварель, графитный карандаш, белила. 8,3 × 16,5. ГРМ.

158

Фокин Александр Михайлович (1877–1937) свою первоначальную известность заслужил как выдающий спортсмен, чемпион России по велосипедным и автомобильным гонкам. Некоторое время был владельцем велосипедного магазина в Санкт-Петербурге, который затем перепрофилировал на торговлю автомобилями. В 1911 году Фокин покончил с торговлей и организовал в Санкт-Петербурге Троицкий театр миниатюр. В интервью репортеру «Биржевых ведомостей» он так определил его задачи: «Мы не будем утомлять зрителя и постараемся его не стеснить. …На протяжении сорока минут перед зрителем пройдут остроумный легкий водевиль, красивый непродолжительный балет, отдельные номера, кинематограф». См.: Биржевые ведомости, веч. вып. 1911. 14 ноября. С. 7. Первым художественным руководителем театра был М. А. Долинов, его сменил В. Р. Раппопорт. В Троицком театре проходили диспуты, устраиваемые «Союзом молодежи» совместно с «Гилеей», а также репетиции спектаклей футуристов. Театр просуществовал до 1917 года. В 1927 году А. М. Фокин уехал в Латвию.

159

Фокин Михаил Михайлович (1880–1942), младший брат А. М. Фокина, артист балета, балетмейстер. Танцевал в Мариинском театре с 1898 года. В 1909, 1912, 1914 годы был руководителем балетной труппы «Русских сезонов» С. П. Дягилева в Париже. Занимался живописью, посещал мастерскую Л. Е. Дмитриева-Кавказского. С 1918 года жил за границей.

160

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.; Аникиева В. Н. Филонов.

161

В мастерской Л. Е. Дмитриева-Кавказского лекции по пластической анатомии читал приват-доцент Петербургской Медицинской академии С. Н. Делицын.

162

Ошибка мемуаристки. Г. Р. Залеман преподавал рисунок. См.: наст. изд., Покаржевский П. Д. Мои воспоминания.

163

См.: наст. изд., Бучкин П. Д. О том, что в памяти. Записки художника.

164

Слова В. А. Беклемишева, ректора ВХУ при ИАХ. См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

165

Об этом этюде, предположительно, последнем в Академии, пишет В. Д. Бубнова. См.: наст. изд., Бубнова В. Д. Моя Академия.

166

В «Дневнике» (запись от 2 июня 1936 года) П. Н. Филонов подтверждает рассказанную Е. Н. Глебовой историю изгнания из ВХУ, однако в описании столкновения с великой княгиней Марией Павловной форсирует социальный протест. По версии художника, «она дважды подошла вплотную к [его. — Л.П.] мольберту, посещая Академию как президент, а [он. — Л.П.], смотря ей в упор в глаза, дважды ей не поклонился, хотя оба раза она подходила с улыбкой». См.: Филонов П. Н. Дневники. СПб., 2000. С. 374.

167

См. также: наст. изд., Аникиева В. Н. Филонов.

168

Подробнее см.: наст. изд., Бубнова В. Д., Бучкин П. Д., Покаржевский П. Д.

169

В Воханово (Вохоново) находилось имение А. П. Платонова, внебрачного сына П. А. Зубова, фаворита Екатерины II, и Вохоновский Мариинский монастырь. Впервые в деревне Воханово П. Н. Филонов побывал еще в пору занятий в мастерской Л. Е. Дмитриева-Кавказского. См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

170

Ныне картина известна под названием «Головы», 1910. Картон, масло. 28,5 × 47,5. ГРМ. В ней художник впервые визуализировал эсхатологические пророчества, весьма популярные в художественных кругах России начала XX века. Действующие лица картины отчетливо разделены на три группы. К первой принадлежат персонажи, которые являют метафорический образ человечества, разобщенного, погруженного в собственные мелкие проблемы, не желающего видеть, что по улицам объятого пламенем города уже мчится белый конь Апокалипсиса. Вторую группу составляют «свидетели», сумевшие осознать смысл происходящего: Поэт, наделенный физиогномическим сходством с А. Блоком, и Художник (так можно прочитать смысл автопортрета, включенного в композицию). И, наконец, есть в картине еще три персонажа: рыжебородый король на белом коне, прекрасная женщина на белом коне (Жена, облеченная в Солнце?) и мальчик-отрок (Младенец мужеска пола, которому суждено пасти народы рукой железной?). Они появляются дважды. Первый раз — в царственной небесной ипостаси в безлюдном пространстве правой части картины. Второй — среди людей, где как бы пребывают «незримо». И лишь белый конь, возникающий среди языков пламени над головами свидетелей, доступен их «земному зрению». Отсутствие всадника на нем напоминает о том, что именно Блоку «стало ясно, кто молчит и на пустом седле смеется» (Блок А. А. Я вышел в ночь — узнать, понять… // Блок А. А. Собр. соч. В В т. М.; Л., 1960. Т. 1. С. 215). Подробнее см.: Правоверова Л. Л. От Апокалипсиса к «Вечной Весне». П. Н. Филонов и литература символизма // Человек. 2001. № 3. С. 113–128.

171

См.: наст. изд., Критика, Брешко-Брешковский Н. Н. Выставка «Союз молодежи».

172

Подробное описание работы, упоминаемой Е. Н. Глебовой, содержится в «Автобиографии» П. Н. Филонова (наст. изд., указ. соч. Прим. № 39) и в рецензии Н. Н. Брешко-Брешковского «О выставке „Союза молодежи“» (см.: наст. изд., раздел «Критика»).

173

Возможно, идея поездки родилась под впечатлением рассказов В. Матвейса и В. Д. Бубновой о том, как в июле 1911 года они «в старых, разрушенных церквах, в сельских часовнях, затерянных в горах, находили неизвестных примитивистов, открывали следы Византии». См.: Бубнова В. Д. Уроки постижения: Воспоминания, статьи, письма. М., 1994. С. 69.

174

По предположению Е. Ф. Ковтуна, первая поездка Филонова по Волге состоялась в том же 1907 году, что и паломничество в Святую землю. В качестве свидетельства назывался рисунок «Пейзаж. Кострома», датированный 1907 и воспроизведенный в изд.: Misler N., Bowlt J.-E. Pavel Filonov: A Hero and His Fate. P. 72. И. А. Прониной установлено, что на самом деле художник изобразил город Углич, а не Кострому (П. Н. Филонов. «Углич». 1905–1906. Бумага, карандаш. 13,9 × 21. ГТГ). См.: Пронина И. А. Experiment / Эксперимент… С. 48–49.

175

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

176

«Страшный Суд» Микеланджело, размещенный на западной стене Сикстинской капеллы, должен был представлять для Филонова особый интерес. Однако в небольших храмах, которые с неизбежностью должны были встречаться художнику во время пешего перехода, он мог видеть творения итальянских мастеров треченто и кватроченто, готическую скульптуру Франции, витражи с изображениями финала земной истории. В отличие от прославленного шедевра Микеланджело в них на первый план выходит судьба не индивидуума, а рода людского. Именно такое понимание истории должно было импонировать Филонову, содержанием творчества которого были визуализированные размышлениями о настоящем и будущем человечества.

177

В начале 1910-х годов атташе российского посольства в Риме и секретарем «Общества поощрения молодых художников в Риме» («Русского общества в Риме») был В. Б. Хвощинский. Скорее всего, именно он и выдал П. Н. Филонову 25 лир.

178

Подробнее см.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

179

П. Н. Филонов. «Итальянские рыбаки». 1913. Бумага, акварель, графитный карандаш. 16,5 × 16,4; «Французский рабочий». 1913–1918. Бумага, акварель, графитный карандаш. 20,2 × 15,3. Все в ГРМ.

180

Название «Девочки Гренобля» дано Е. Н. Глебовой ошибочно. На самом деле работа называется: «Мальчики в Гренобле». 1913–1928. Бумага, акварель, графитный карандаш. 18,2 × 10,5. ГРМ. См.: Павел Филонов: Каталог. Л., 1988. С. 8.

181

Речь идет о московском варианте выставки «Художники РСФСР за XV лет», организованной в залах ГИМ. В «Дневнике» П. Н. Филонова (запись от 1 апреля 1933 года) «Итальянские каменщики» упоминаются в числе работ, отобранных комиссией на одноименной выставке в ГРМ для экспонирования в Москве. См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 196.

182

См.: Павел Филонов и его школа: Каталог. Дюссельдорф, Кёльн, 1990. С. 70–71.

183

Книга состоит из двух поэм: «Песня о Ваньке ключнике» и «Пропевень про красивую преставленницу». Издана М. В. Матюшиным в принадлежащем ему издательстве «Журавль». На обложке указано иное название издательства — «Мировый расцвет», и это косвенно подтверждает, что в 1915 году Матюшин разделял идеи Филонова о Мировом расцвете. По словам А. Е. Парниса, он слыхал от Е. Н. Глебовой, что среди бумаг Филонова была тетрадь с его неизданными стихами. Впоследствии она «попала к Харджиеву и следы ее потерялись». См.: Парные А. Е. О метаморфозах мавы, оленя и воина: К проблеме диалога Хлебникова и Филонова// Мир Велимира Хлебникова: Статьи и исследования. М., 2000. С. 850.

184

Е. Н. Глебова цитирует строки из письма В. В. Хлебникова к М. В. Матюшину, Астрахань, апрель 1915. Приводим полностью посвященный Филонову фрагмент письма: «Книжка издана с наибольшим вкусом из всех изданных „Журавлем“. Хорошо, что в ней нет лишних страниц и что обложка лишена объявлений, — это всегда портит книгу. <…> От Филонова как писателя я жду хороших вещей, и в этой книге есть строки, которые относятся к лучшему, что написано о войне. Словом, книжка меня порадовала отсутствием торгашеского начала. „Мировый расцвет“ тоже очень хорошо звучит. Рисунок мне очень нравится пещерного стрелка, олени, собачки, разорванные своим бешенством и точно не рожденные, и осторожно-пугливый олень». См.: Хлебников В. В. Собр. соч. В 3 т. СПб., 2001. Т 3. С. 357.

185

Сохранилось несколько зарисовок, сделанных Филоновым предположительно с натуры на улицах бессарабских городов или, по крайней мере, по живым впечатлениям от южного быта, разительно отличавшегося от жизни городских окраин Петербурга и Москвы. Так, художник не без юмора изобразил поездку румынского офицера и двух нарядных дам на автомобиле (П. Н. Филонов. «Офицеры». 1916–1917. Бумага, акварель, гуашь. 20,8 × 33,4. ГРМ).

186

Křiž Jan. Pavel Nikolaevič Filonov. Praha. 1963.

187

Речь идет о выставке произведений П. Н. Филонова в Картинной галерее Сибирского отделения Академии наук СССР в г. Новосибирске в августе — сентябре 1967 года.

188

Выставка «Павел Филонов» состоялась в залах ЛОСХа в феврале 1968 года.

189

Выставка «Павел Филонов» была организована в Клубе Института имени И. В. Курчатова. Москва, февраль 1968 года.

190

Подвойский Николай Ильич (1880(1948), советский партийный и военный деятель. С 1918 года участвовал в организации Красной армии, был членом Революционно-военного совета.

191

Речь идет о Первой государственной свободной выставке произведений искусства, проходившей во Дворце искусств (бывш. Зимний дворец). Ее открытие назначалось на первые числа января 1919 года, но работы поступали с такими нарушениями сроков, что развеска затянулась на несколько месяцев. Выставка была открыта с 13 апреля по 29 июля 1919 года. Согласно предисловию к каталогу в ней участвовало 359 художников, однако в самом каталоге число экспонентов значительно меньше — 306, в том числе всего семнадцать мастеров авангарда. Филонов экспонировал 22 работы, объединенные в цикл «Ввод в миро́вый расцвет». В том же зале была выставлена скульптура из корней М. В. Матюшина.

192

Шкловский В. Б. Свободная выставка всех направлений // Жизнь искусства. 1919, № 149–150.

193

В мае 1918 года в Петрограде в Зимнем Дворце состоялось объединенное заседание образованных при Наркомпросе коллегий по делам музеев и по охране памятников старины. В июле 1918 года в Петрограде была организована комиссия по покупке произведений искусства для музеев. В нее вошли Н. Н. Пунин, А. Е. Карев, А. Т. Матвеев, П. И. Нерадовский, С. П. Яремич. Предполагалось, что иногда в их работе будет участвовать и нарком просвещения А. В. Луначарский. Произведения современных художников должен был приобретать ИЗО Наркомпроса. Для реализации программы создавались закупочные комиссии (в Петрограде — 11 сентября 1918 г.). У Филонова были приобретены 9 картин (протокол от 3 февраля 1919), ряд рисунков и акварелей. См.: Крусанов А. В. Футуристическая революция 1917–1921 года. М., 2003. Т. 2 (1). С. 219–237. Параллельно работала и комиссия по приобретению произведений искусства для Музея живописной культуры. В нее входили Н. Н. Пунин, Н. И. Альтман, И. С. Школьник и А. Т. Матвеев. В списках приобретений комиссии числятся и работы Филонова.

194

Anonymous. The Art of Russia… That Nobody Sees // Life (Chicago), 1960, 28 March. P. 102–104.

195

Křiž Jan. Pavel Nikolaevič Filonov. Praha. 1963. Речь идет о картине «Композиция. (Ввод в Миро́вый расцвет)». 1914–1915. Холст, масло. 156 × 172. ГТГ.

196

П. Н. Филонов. «Мать». 1916. Картон акварель, чернила, тушь, перо, кисть, графитный карандаш. 50,7 × 52; «Победитель города». 1914–1915. Картон акварель, чернила, тушь, перо, кисть, графитный карандаш. 42,1 × 34,2. Обе работы поступили в ГРМ в 1931 из МХК.

197

П. Н. Филонов. «Россия после 1905 года». 1912–1913. Бумага, дублированная на ватман, холст, масло. 116 × 153. ГРМ. Согласно каталогу несостоявшейся выставки П. Н. Филонова в ГРМ, экспонировалась на выставке «Союза молодежи» в 1913/1914 гг. В каталоги выставок 1988 и 1990 годов включена под названием «Композиция с всадником». Картина «Формула петроградского пролетариата» (1919. Холст, масло. 154 × 117. ГРМ) первоначально поступила в Музей революции, располагавшийся в залах Зимнего дворца до 1927 года.

198

Эссен Эдуард Эдуардович (1879–1931), ректор Вхутеина (1925–1929). Не все педагоги оценивали деятельность Эссена на посту ректора Вхутеина столь же отрицательно, как Филонов. Так, А. А. Рылов считал, что Эссен во время своего ректорства сделал немало полезного: начал восстановление исторических интерьеров Академии, возродил академический Музей, решил многие хозяйственные проблемы. Не вызывала у него раздражения и попытка ректора использовать элементы старой системы преподавания и тем самым улучшить уровень подготовки учащихся. См.: Рылов А. А. Воспоминания. М., 1954. С. 194–197. Но именно эти начинания Эссена встретили активное противодействие студентов и педагогов. Подробнее см.: наст. изд., Покровский О. В. Тревогой и пламенем. Прим. № 126, 127. В воспоминаниях Н. Г. Лозового происходящее описывается так: «Видя, что с рисунком в Академии что-то не ладится <…>, Эссен решил механически восстановить методы дореволюционной Академии. Там рисовали с гипсов, значит, нужно основательно усвоить рисование с гипсов. Греческих, конечно. В Академии пользовались итальянским карандашом, которым хорошо достигалась тушевка, светотень, т. е. все то, что так ценилось старой школой. Следовательно, нужно перейти к обязательному рисованию итальянским карандашом. Я на своем опыте убедился, какой вред приносила такая казенщина». См.: Лозовой Н. Г. Воспоминания о Филонове // Experiment/Эксперимент. Т. 11 (2005). С. 269–286.

199

См.: Филонов П. Н. План реорганизации Академии художеств//ОР ГТГ. Ф. 151. Ед. хр. 23.

200

Текст декларации впервые опубликован в журнале «Жизнь искусства», 1923, № 20, 22 мая. С. 16–18. Там же были напечатаны программные статьи известных мастеров авангарда: К. С. Малевича, М. В. Матюшина, П. И. Мансурова (См.: наст. изд., Покровский О. В. Тревогой и пламенем). На публикацию с рецензиями откликнулись многие критики. См.: наст. изд., Критика.

201

Часть названных текстов хранится в РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 5, 16 и др.

202

Речь идет о Государственном институте художественной культуры (Гинхуке). Подробнее см.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

203

Терентьев Игорь Герасимович (1892–1937), режиссер, поэт-футурист, теоретик искусства. Вместе с И. М. Зданевичем и А. Е. Крученых создал в Тифлисе группу «41º». В одноименной газете декларировалось: «„Компания 41º“ объединяет левобережный футуризм и утверждает заумь как обязательную форму воплощения искусства» (Цит. по: Великая утопия. Советский авангард 1915–1932. Берн, М., 1993. С. 700). В 1923 году в Москве сотрудничал с журналом «ЛЕФ». В 1924 году в Красном театре в Ленинграде поставил спектакль по книге Д. Рида «Десять дней, которые потрясли мир». В 1926 году организовал экспериментальный театр Дома печати. В 1927 году поставил в нем спектакль «Ревизор». Последние годы жизни работал на Украине. В 1931 году был арестован, освобожден в 1935. В 1937 году репрессирован.

204

Подробнее см.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

205

Подробнее см.: наст. изд., Филонов П. Н. Указ. соч.

206

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Указ. соч.

207

Так Филонов назвал произведения, экспонировавшиеся в ГРМ на несостоявшейся выставке. Об их судьбе он писал в дневниках: «13 янв[аря 1933 года]. Днем взял из Русского музея свои работы, остававшиеся там со времени разгрома моей выставки. <…> Взял я еще не все — только 146 рисунков и 9 маслом. 7 февр[аля 1933 года]. Днем привезли из Русского музея мои картины, всего 22 штуки (масло 20 и 2 рисунка) (всего двадцать две штуки). Это картины с моей разгромленной выставки. Сдавать эти работы на выставку я начал в апреле 1929 г. Получив их сегодня, я тотчас же начал развешивать их — ссыльнокаторжан — по пустым стенам моей комнаты согласно нашей формуле мастер плюс вещи, мастер минус вещи. Моя милая дочка полубольная помогала мне в развеске». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 176, 182.

208

Статью Луначарского на указанную тему в журнале «Жизнь искусства» обнаружить не удалось. Выставке русского искусства в галерее Ван Димена в Берлине нарком просвещения посвятил статью «Русская выставка в Берлине», опубликованную в газете «Известия ВЦИК», 1922, 2 декабря, № 273. Имя Филонова в ней не упоминается. В то же время работы П. Н. Филонова были названы «гвоздем» 3-й выставки Общины художников. См.: наст. изд., Критика. В.Б. У художников (на Петроградской стороне). (Третья выставка «Общины художников»).

209

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

210

Е. Н. Глебова ошибается с датой событий. На самом деле, в записи от 15 сентября 1936 года Филонов указывает, что автором идеи была Е. А. Серебрякова: «Жена с такой искренностью верит, что, если бы я разрешил ей ехать в Москву хлопотать, чтобы сделали выставку моих работ, ей удастся добиться согласия московских изо-дворян, с таким восторгом мечтает, что весь сбор с выставки пойдет на испанскую революцию, так рвется помочь, чем может, испанским товарищам, что мы с нею решили — она едет в Москву. Невозможно описать, как она хочет что-либо сделать для Испании и какова сила ее ненависти к фашистам». После долгих хождений по коридорам власти 8 ноября 1936 года Е. А. Серебрякова вернулась из Москвы. Филонов в «Дневниках» констатировал, что «результат не стоит ни одной копейки из тех кровных, чистых денег, которые дочка, экономя каждый грош на своей пище, израсходовала на путешествие по этим „святым местам“, по этим „святым людям“ „святого фронта Изо“». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 389–390, 397. В январе 1939 года больная Екатерина Александровна «десятки раз предлагала <…> снова обратиться в Комитет по делам искусств и требовать сделать выставку, чтобы помочь Испании». См.: там же. С. 453.

211

На Обводном канале в доме старшей сестры Екатерины Николаевны Филонов жил до отправки на фронт (1916). П. А. Мансуров, тогда еще начинающий художник, описал, как Павел Николаевич «в помещении привратника <…> сидел на табуретке перед малюсеньким, вернее подставкой, чем мольбертом, и выводил белой краской своих полярных, но довольно голых и первобытных, похожих на охотников, будетлян». См.: Павел Мансуров. Петроградский авангард. СПб., 1995. С. 17.

212

Буренин Николаи Евгеньевич (1874–1962), деятель революционного движения. С 1917 на культработе в Наркомвнешторге.

213

Галлен (Галлен-Каллела) Аксели Вольдемар (1865–1931), финский живописец, график-плакатист, иллюстратор и гравер, чье творчество пользовалось широкой известностью в России. Представитель ар нуво и символизма. Участвовал в выставке группы «Мост» в Дрездене (1910).

214

в 1914 году в связи с началом войны с Германией Санкт-Петербург был переименован в Петроград.

215

Коминтерн (Коммунистический, 3-й Интернационал), объединение коммунистических партий различных стран (1919–1943).

216

II конгресс Коминтерна проходил в Москве с 19 июля по 17 августа 1920 года, III конгресс — с 22 июня по 12 июля 1921 года.

217

Фрагмент перемещен из другого раздела воспоминаний. См.: Глебова Е. Н. Воспоминания о брате // ОР ГТГ. Ф. 151. Ед. хр. 6. Л. 165–166.

218

Серебрякова (Тетельман) Екатерина Александровна (1862–1942), жена П. Н. Филонова. Член организации «Народная воля». До революции жила в эмиграции в Лондоне. Деятель Ленинградского отделения Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев (1924–1935). Работала переводчицей, учительницей английского языка.

219

Серебряков Петр Эсперович (1898–1938), художник, сын Е.А. и Э. А. Серебряковых. Участвовал в выставке «Современные ленинградские художественные группировки» (1929) и в Первой общегородской выставке изобразительных искусств. Арестован в феврале 1938 года, осужден на «десять лет без права переписки». В сентябре того же года его имущество было конфисковано, частью сожжено на глазах Е. А. Серебряковой.

220

П. Н. Филонов. «Портрет Э. А. Серебрякова». 1922–1923. Бумага, графитный карандаш. 34,9 × 26,2. ГРМ. Кроме того, сохранился посмертный портрет Эспера Александровича, выполненный с натуры: «Портрет народовольца Э. А. Серебрякова». 1921–1927. Бумага, графитный карандаш. 29,1 × 38,8. ГРМ. На обороте указана дата: 14 марта 1921 г.

221

В варианте текста, хранящегося в РГАЛИ, есть такие строки: «Брат сказал (Петру Серебрякову. — Л.П.), что платить ничего не надо: „Ваши родители были народовольцами. Они делали революцию и за это денег не брали. Я тоже делаю революцию в искусстве и за это денег не беру“». См.: РГАЛИ. Ф. 2348. Оп.2. Ед. хр. 5. Л. 34.

222

В дневниках Серебряковой сохранилось описание еще одной причины ее сближения с Филоновым. В 1921 году у нее хранились анархические брошюры, которые она давала читать и Павлу Николаевичу. Когда возникла угроза обысков и репрессий, она пошла предупредить Филонова. Тот в свою очередь попросил отдать всю опасную литературу ему на хранение. Именно после этого Екатерина Александровна и предложила давать уроки английского языка художнику. Художник не захотел брать уроки бесплатно, и тогда Серебрякова предложила написать ее портрет. См.: Петрова Е. Н. Филонов глазами его жены // 73 Павел Филонов: Очевидец незримого. СПб., 2006. С. 82.

223

В каталоге несостоявшейся выставки работ П. Н. Филонова в Русском музее приводятся данные о произведении: «Портрет народоволки Екатерины Александровны Серебряковой». 1922. Холст, масло. 75 × 60. Упоминается, что впервые он экспонировался на 5-й выставке Общины художников в 1922 году. Портрет привлек внимание критиков. См.: наст. изд., Критика: Ростовцев Н. Выставка «Общины художников»; Гордин В. Н. Заметки. Нечто о художниках.

224

Точнее, был один экран, который ставился в прологе и эпилоге. См.: наст. изд. Ярцев П. М. Театр футуристов.

225

Человек со слезой, один из персонажей трагедии.

226

См.: наст. изд.: Мгебров А. А. Жизнь в театре.

227

Е. Н. Глебова имеет в виду писателя и поэта Николая Семеновича Тихонова (1896–1979), однако во время спектаклей театра футуристов тот был еще очень молод и далек от литературной деятельности. Скорее всего, мемуаристка по ошибке процитировала более поздний текст писателя, где идет речь о работах филоновцев в Доме печати. В 1920-е годы Тихонов был близок обэриутам, чьи собрания проходили в Доме печати (Шуваловский дворец). Безусловно, он видел оформление колонного зала и сцены, осуществленное коллективом МАИ, но, в отличие от Н. А. Заболоцкого, мог не разделять высокого мнения своих друзей о работах филоновцев. Известно, что и Филонов «не особенно доброжелательно относился к Тихонову». См.: Дмитроченко И. Т. Письмо к Е. Н. Глебовой. Цит. по: Филонов П. Н. Дневники. С. 542.

228

Асеев Н. Н. Стихотворения и поэмы. Л., 1967. С. 516–517.

229

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография. Прим. № 44.

230

Иногда в роли «красного обоза» выступала Мария Николаевна Филонова.

231

Так называли меня брат и муж. — Прим. Е. Н. Глебовой.

232

Ария из оперы А. Т. Гречанинова «Добрыня Никитич» (1901).

233

Речь идет об арии Нерона из одноименной оперы А. Г. Рубинштейна (1876).

234

П. Н. Филонов. «Портрет Евдокии Николаевны Глебовой». 1915. Холст, масло. 97 × 77,5. ГРМ.

235

Е. Н. Глебова пишет в «Автобиографии»: «[Я] училась в Василеостровской гимназии. По окончании учебы поступила на работу машинисткой. Вскоре совершенно случайно у меня был обнаружен хороший голос, и я стала заниматься у Медеи Ивановны Фигнер». (Глебова Е. Н. Автобиография // OP ГТГ. Ф. 151. Ед. хр. 35. Л. 1). Фигнер Медея Ивановна (1859–1952), русская певица (драматическое сопрано), по национальности итальянка. Пела в Мариинском театре (1887–1912).

236

П. Н. Филонов. «Семейный портрет (Пасха)» 1924. Бумага, акварель, графитный карандаш. 30,5 × 51,3. ГРМ.

237

П. Н. Филонов. «Портрет Армана Францевича Азибера с сыном». 1915. Холст, масло. 115 × 83. ГРМ.

238

Второй из портретов Александры Николаевны хранится в ГРМ: П. Н. Филонов. «Портрет А. Н. Гуэ». 1915. Холст дублированный, масло. 66,5 × 62,5 (овал). ГРМ. Первоначально находился в семье Александры Николаевны, позднее Е. Н. Глебова передала его в ГРМ под названием «Портрет сестры». Сотрудниками музея ошибочно было названо «Портрет М. Н. Филоновой». См.: Пронина И. А. О реализме Филонова: Биографические мотивы в творчестве художника. С. 50–51.

239

П. Н. Филонов. «Портрет Марии Николаевны Филоновой, сестры художника». 1923–1924. Бумага, акварель, графитный карандаш. 22,2 × 17,5. ГРМ.

240

Картина «Первая симфония Шостаковича» ныне находится в собрании ГТГ, куда она поступила из собрания Г. Д. Костяки в 1977 году. Долгое время не было единого мнения о времени создания картины. Чаще всего назывались более ранние даты: 1925, 1925–1927, 1927, 1930 годы. Были расхождения и в названии картины («Без названия», «Симфония Шостаковича», «Головы. Первая симфония Шостаковича»; «Первая симфония Шостаковича»). И. А. Прониной была подтверждена датировка, предложенная Е. Н. Глебовой. См.: Пронина И. А. «Симфония Павла Филонова». Материалы к передатировке картины // Реставрация и атрибуция произведений искусства: Материалы IV конференции. М., 2000. С. 174–177.

241

В дневниках Е. А. Серебрякова описывает обстоятельства уничтожения первого варианта портрета: «Сегодня я как-то плохо сидела. Он несколько раз делал замечания: „это хамство“ раза два сказал и, наконец, как-то я потянулась, схватил портрет и разорвал. Я не своим голосом вскрикнула, он опустился на колени, я вскочила и легла на диван. Он стал меня успокаивать и просил встать. Он говорил, что он чувствует, что в этот портрет входит, что у меня есть дурное и что он чувствует облегчение и что теперь он начнет новый…». Цит. по: Петрова Е. Н. Павел Филонов глазами его жены // Павел Филонов: Очевидец незримого. СПб., 2006. С. 85–86. В 1928–1929 годах был написан «Портрет Е.А. и П. Э. Серебряковых». Холст, масло. 49,5 × 68. ГТГ.

242

См.: прим. № 223.

243

П. Н. Филонов. «Портрет Е.А. и П. Э. Серебряковых». 1928–1929. Холст, масло. 49 × 68. Местонахождение неизвестно.

244

П. Н. Филонов. «Портрет певицы Е. Н. Глебовой». Два изображения. 1914. Бумага на картоне, акварель. 22,2 × 16,8.

245

П. Н. Филонов. «Портрет Е. Н. Глебовой, сестры художника». 1912–1913. Бумага, графитный карандаш. 37,3 × 26,9. ГРМ; «Портрет Евдокии Николаевны Глебовой». 1915. холст, масло. 97,5 × 77,5. Оба — ГРМ.

246

П. Н. Филонов. «Автопортрет». 1909–1910. Бумага, коричневые чернила, перо, кисть. 6,6 × 8,1. ГРМ.

247

Картина «Головы», 1910, поступила в ГРМ из Государственного музейного фонда в 1924 году. См.: прим. № 20.

248

П. Н. Филонов. «Живописец (Автопортрет)». 1925. Бумага, тушь, графитный карандаш. 10,2 × 7,5, ГРМ.

249

См.: прим. № 247.

250

П. Н. Филонов. «Портрет Н. Н. Глебова-Путиловского». 1935–1936. Бумага, акварель, тушь, перо. 59 × 46. ГРМ. Вариант: ГТГ. Воспроизведение портрета помещено в статье А. В. Луначарского «Изобразительное искусство на службе жизни» // Красная панорама. 1929. № 23. С. 5.

251

Е. Ф. Ковтун пишет об одной поездке на Святую Землю и датирует ее 1907 годом. См: Ковтун Е. Ф. П. Н. Филонов: от веры к атеизму // Мѣра 1/94. СПб, 1994. С. 110–121. П. Н. Филонов в «Автобиографии» упоминает о двух поездках в Иерусалим, совершенных в период занятий в мастерской Л. Е. Дмитриева-Кавказского, то есть не позднее 1908 г. См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография. В настоящее время установлено, что одна из поездок состоялась в мае 1905 года. См.: Халтурин Ю. Л. Ранние этюды Павла Филонова: Воспитание «видящего» глаза // Experiment / Эксперимент. Т. 11 (2005). С. 56–71. В 1920-е годы рассказы художника о поездках породили у учеников и у исследователей его творчества уверенность, что в молодые годы он был глубоко верующим человеком. См.: Ковтун Е. Ф. Указ. соч. С. 113–114.

252

П. Н. Филонов. «Палубные пассажиры». 1913. Бумага, акварель. 7,2 × 10,5; «Палубные пассажиры и торговка на берегу». 1913. Бумага, акварель, тушь, перо, кисть. 14,4 × 21,1. ГРМ.

253

См. также наст. изд., Крученых А. Е. О Павле Филонове.

254

В дневнике Е. А. Серебрякова цитирует фразу из письма Л. Ван Ойена к Филонову, где он пишет, что хотел бы «быть первым его провозвестником во Франции». Цит. по изд.: Филонов П. Н. Дневники. С. 48.

255

См.: наст. изд., «Критика», А. К. Буров, М. П. Цыбасов. Открыть выставку Филонова!

256

В декабре 1928 года американская художница Хелен Хантингтон-Хукер (1905–1993) пришла к П. Н. Филонову, представилась ему, попросила разрешения учиться и получила разрешение на 10 дней интенсивных занятий. С перерывами занималась до апреля 1929 года. Филонов делал ей «постановку на аналитическое искусство», надеясь, что она «распространит в Нью-Йорке» идеологию его метода. Из России ей пришлось уехать под давлением сестры в апреле 1929 года. При прощании Филонов выдал ей документ на английском языке о том, что «она работала у него 6 недель и что ей нужно еще поработать, чтобы окончить курс, и что он просит русское правительство помочь ее приезду обратно». В 1930 году Аделаида Хукер, сестра художницы, опубликовала в журнале «Good Housekeeping» статью о путешествии в Суздаль и Владимир, иллюстрированную зарисовками Хелен. В июле 1931 года в городе Дариен (штат Коннектикут) состоялась выставка «Советская Россия в акварелях и набросках Хелен Хукер». В 1935 году Хелен вышла замуж за ирландского писателя Эрни О’Малли и переехала в Ирландию. Занималась скульптурой, организовала свой театр, собрала обширную коллекцию. С 1952 жила в США. См.: Волхонович Ю. Американка Хелен Хантингтон-Хукер // Павел Филонов: Очевидец незримого. СПб., 2006. С. 105–107.

257

Ершов Иван Васильевич (1867–1943), певец (драматический тенор), педагог.

258

Акимов Николай Павлович (1901–1968), режиссер, театральный художник, книжный иллюстратор. Педагог. Главный режиссер Ленинградского театра комедии (1935–1949, с 1955).

259

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

260

Скорее всего, речь идет о картине П. Н. Филонова «Германская война». 1915. Холст, масло. 176 × 155. ГРМ. Экспонировалась на Первой Государственной свободной выставке произведений искусства (1919) в числе картин цикла «Ввод в Мировый расцвет». Ее название и образный ряд говорят, что художник воспринял начавшуюся войну как событие, способное ускорить приближение «Мирового расцвета». Загадочный двоящийся женский лик, возникающий среди массы «органической материи», можно рассматривать как параллель образам поэмы «Пропевень о Проросли Мировой», где есть такие строки: «Настала радость любовная / На немецких полях убиенные и убойцы прогнили цветоявом / Скот ест бабы доят люди пьют живомертвые дрожжи / Встает любовь жадная целует кости юношей русских». См.: Филонов П. Н. Пропевень о Проросли Мировой. Пг. 1915. С.4. Но возможно, что в нем слились два образа: Матери-земли и Души Мира, воспетой теургами.

261

В полемике о судьбе выставки произведений П. Н. Филонова в ГРМ, которая периодически возобновлялась в прессе, приняли участие художники, в том числе И. И. Бродский и ученики Филонова. См.: наст. изд., Критика.

262

Открытое письмо И. И. Бродского // Красная газета, веч. вып. 1930. 25 ноября № 278. См.: наст. изд., Критика.

263

Ивасенко-Чумак Константин Тарасович (1874—?), советский партийный и профсоюзный работник. В 1929–1931 гг. работал в ГРМ зам. директора по политпросветработе (по направлению Ленинградского обкома ВКП(б).

264

Софронов (или Сафронов) Александр Григорьевич (1900—?), заведующий сектором искусств ленинградских Гороно и Облоно (1930–1932), заместитель директора Академии художеств (1932–1934), директор ГРМ (1934–1937). В 1937 репрессирован.

265

Рабинович Любовь Семеновна (1907—?), живописец, педагог-методист. С 1930 работала инспектором изо-сектора искусств ЛООНО.

266

Андреев Александр Александрович (1887–1941), живописец, театральный художник. В 1934 — сотрудник горкома ИЗО, член правления Дома художников в Ленинграде.

267

См.: Филонов П. Н. Дневники. Запись от 13 января 1933. С. 176.

268

В «Дневнике» П. Н. Филонова сохранились записи об этих событиях: «23 марта [1932 г.] …Утром пришла Закликовская и сказала, что ее муж Суворов вчера в горкоме слышал, что мне поручено ехать на Днепрострой и завтра надо явиться в горком для подписания договора.

24 марта. Около 22 ½ мне позвонили из горкома, чтобы я приехал для заключения договора по заказу Реввоенсовета на поездку на Днепрострой. Около 4 ½ я пришел туда. Т. Бродский И.И. познакомил меня с т. Трофимовым — красным командиром. Тот удивился, что я ничего не знаю о том, что мне предложен заказ Реввоенсовета. От Днепростроя я отказался, прося дать мне тему в Ленинграде. Т. к. тов. Трофимов упорно отказывался дать мне тему, предлагая выбрать ее самому, мы решили, что я дам ответ завтра». См.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 134–135.

269

Бродский Исаак Израилевич (1883/1884–1939), живописец, учился в ВХУ при И АХ (1902–1908). В пору гонений на Филонова нередко выступал в его защиту. В книге воспоминаний «Мой творческий путь» Бродский писал: «Короткое время вместе со мной учился Филонов; работы его были очень своеобразны, но для академической школы не приемлемы. Он не поддавался никаким воздействиям, никого из педагогов не слушал и вскоре был исключен». См.: Бродский И. И. Мой творческий путь. М., 1940. С. 12.

270

Филонов П. Н. Дневники. С.135–138.

271

Цитируется по копии письма в дневнике П. Н. Филонова. Фамилия секретаря записана неточно, нужно — Звиноградская. См.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 143.

272

В 1920–1940-е годы в Исаакиевском соборе размещался Ленинградский государственный антирелигиозный музей (ЛГАМ).

273

Натансон Семен Григорьевич, астроном, предположительно сотрудник ЛГУ и Пулковской обсерватории. Прянишников Василий Иосифович (1890—?), астроном, профессор, автор научно-популярных книг и статей.

274

Филонов П. Н. Дневники. С. 229–230.

275

Е. Н. Глебова ошибается. На самом деле выставка работ коллектива МАИ в Доме печати проходила с 17 апреля по 17 мая 1927 года. Запись в Дневнике Е. А. Серебряковой сделана в конце 1926 года.

276

Шуваловский дворец (второе название дворец Нарышкина) был возведен в 1790-х на углу набережной Фонтанки и Итальянской улицы для графини Воронцовой. В начале XIX века приобретен обер-шталмейстером двора Л. А. Нарышкиным для сына Д. Л. Нарышкина. В 1820-е здание дворца было существенно расширено, к нему была сделана пристройка с танцевальным (колонным) залом. Затем дворец перешел в собственность графини С. Л. Шуваловой. Согласно ее желанию, в 1844–1846 годы архитектор Б. Симон реконструировал основное здание и пристройки к нему, а архитектор Н. Е. Ефимов оформил фасад в духе итальянского ренессанса. От старой постройки сохранились лишь вестибюль и колонный зал с фресками и лепным фризом. В начале XX века в колонном зале устраивались великосветские спектакли, для чего была построена сцена, исказившая облик помещения. Во время Первой мировой войны в особняке размещался лазарет. Весной 1919 года началась работа по восстановлению интерьеров, поврежденных за предшествующие годы, а в сентябре того же года на основе коллекции семейства Шуваловых, найденной в тайниках дворца, был открыт Музей быта. В 1923 году в прессе было высказано мнение, что «нет оснований считать особняк гр. Шуваловой музеем быта, так как таких музеев в Питере можно устроить десятки». См.: Назаренко Я. Барские особняки-усадьбы //Жизнь искусства. 1923. № 32. С. 14. В 1925 году музей был закрыт, а собрание Шуваловского дворца было передано Эрмитажу и другим музеям. Во дворце размещались: Дом печати (1927–1929), Дом техники (конец 1920-х — начало 1930-х), Дом инженерно-технических работников им. В. М. Молотова (с середины 1930-х).

277

В «Автобиографии» Е. Н. Глебова пишет: «С 1929 г. начался мой путь профессиональной певицы. Выступала в концертах, устраиваемых для рабочих и рабкоров „Красной газеты“, в камерных и симфонических концертах, организованных обществом ревнителей симфонической музыки. О моих выступлениях были хорошие отзывы в прессе». См.: Глебова Е. Н. Автобиография // ОР ГТГ. Ф. 151. Ед. хр. 35. Л. I.

278

Е. Н. Глебова указала год записи ошибочно, на самом деле она датируется 1926 годом.

279

На Большой Морской ул. (в 1920 году переименована в ул. Герцена) в доме № 38 находилось Общество поощрения художеств (до 1929). В 1932 году здание передали ЛОССХу.

280

В 1927 году планировалось открыть юбилейную выставку ленинградских художников, приуроченную к 10-летию Октябрьской революции. Председателем президиума выставочного комитета был выбран Э. Э. Эссен, за живопись отвечал П. С. Наумов. К участию были допущены все художественные объединения, однако было решено, что экспозиция должна представлять собой единое целое, а не «выставку отдельных обществ и кружков, состязающихся в качественности своих работ», и потому в развеске произведений следовало соблюдать «принцип художественной цельности и тематико-хронологической последовательности». Коллектив МАИ выразил готовность принять участие в выставке, но предъявил жюри непременное условие — «принять всю серию работ из „Дома печати“, кроме скульптуры, как целое». См.: Заявление жюри Юбилейной выставки от Мастеров аналитического искусства. ЦГАЛИ. Ф. 283. Оп. 2. Ед. хр. 1514. Жюри полностью приняло работы филоновцев, выполненные для Дома печати. Развеску произведений члены коллектива МАИ сделали самостоятельно. См.: Воинов В. В. Юбилейная выставка в Октябрьские дни в Ленинграде и Москве// Красная панорама. 1927. № 49. С. 8.

281

Открытие Юбилейной выставки сопровождалось скандалом. Выяснилось, что по распоряжению Э. Э. Эссена был снят портрет В. И. Ленина, выполненный Я. К. Лукстынем по прижизненной фотографии работы К. К. Буллы. Формальным предлогом для этого стало нарушение филоновцами положения о выставке: портрет якобы не был представлен жюри. В день открытия выставки Б. И. Гурвич от имени коллектива МАИ подал в президиум жюри заявление, где выразил протест против «незаконных» действий Эссена, поскольку портрет «через жюри прошел». Реакции президиума не последовало, и 9 ноября было послано повторное письмо, более жесткое по тону, в котором филоновцы потребовали возвращения портрета в экспозицию, в противном случае угрожали проведением «акции протеста» и даже назначили ее дату — 13 ноября. Угроза также осталась без внимания. Вечером означенного дня филоновцы сняли все свои работы и составили их вдоль стен, отвернув изображениями от зрителей. В ответ Эссен распорядился закрыть на время выставку под предлогом проведения перемонтировочных работ. Когда же выставка была вновь открыта, то вход в залы с работами филоновцев был занавешен холстом с надписью: «запасный выход». «Филоновский конфликт» на юбилейной выставке не был единственным. С протестом против ее организаторов выступали члены «Общества художников-индивидуалистов», «Общины художников», Общества им. А. И. Куинджи. Из противостояния, закончившегося поражением для коллектива МАИ, Филонов сделал выводы, и когда на выставке «Художники РСФСР за XV лет» возникла угроза, что будут сняты плакат-лубок «Ленин (ГОЭЛРО)» или картина «Тракторная завода „Красный путиловец“», решил воздержаться от столь же максималистского выражения протеста. К счастью, все названные работы остались в экспозиции. См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 165.

282

Баскаков Николай Павлович, директор Дома печати. Подробнее см.: наст. изд., Глебова Т. Н. Воспоминания о Павле Николаевиче Филонове. Прим. № 18.

283

Верхотурский — личность не установлена.

284

Галли-Курчи Амелита (1882–1963), итальянская певица, колоратурное сопрано. Выступала во многих оперных театрах, в том числе и в России, где пела с Л. В. Собиновым. В 1930–1938 в основном занималась концертной деятельностью.

285

В «Дневниках» Филонова есть запись: «3 (или 4) августа 1932 года. Миша (Цыбасов. — Л.П.) сказал мне, что горком Изо, говорят, выставил мою кандидатуру в члены правления организующегося Союза художников.

Я ответил: коли это так, горком не имел права делать этого без моего ведома, и я в правление не пойду». См.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 153. 5 или 6 августа Филонов получил сообщение о своем избрании и от П. Э. Серебрякова, но подтверждения от горкома не последовало, а указанного номера газеты он не смог достать (Там же. С. 154).

286

В каталоге выставки «Художники РСФСР за 15 лет» значатся 74 работы Филонова и 7 работ его учеников (М. П. Цыбасова, А. И. Порет и Т. Н. Глебовой).

287

Филонов П. Н. Дневники. С. 162–165.

288

Правильно: Миссарин Тимофей Иванович (род. 1902), живописец.

289

Филонов П. Н. Дневники. С. 241–242.

290

Филонов П. Н. Указ. соч. С. 260.

291

М. В. Матюшин преподавал в ПГСХУМ — Вхутемасе — Вхутеине на живописном факультете (в 1918–1926 годах), где организовал «мастерскую пространственного реализма».

292

Филонов П. Н. Указ. соч. С. 261–262.

293

В 1932 году начались допросы учеников Филонова в ОГПУ. Так, 5 сентября он записал в дневнике, что В. К. Луппиана вызывали в ГПУ, расспрашивали о коллективе МАИ и о причинах раскола. Филонов так расценил это событие: «Нам так или иначе ГПУ не миновать в силу моей значимости, значимости коллектива и нас вместе в современном искусстве. <…> И чем скорее ГПУ возьмется за наше дело, тем лучше — может быть, это поможет мне, нам, моей выставке и монографии, т. е. пролетарскому искусству, и поможет нам прорваться на педагогический фронт». См.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 155. В 1935-м объектом внимания органов стал В. В. Купцов. В «Дневнике» П. Н. Филонова есть записи от 17, 18, 19 октября 1935 года, где он повествует о своей последней беседе с Купцовым, рассказавшим о том, как накануне «двое людей пошли с ним в его комнату и стали делать обыск. Взяли, прежде всего, переписанную им мою идеологию ИЗО. После обыска, довольно грубоватого, когда „книжки летели во все стороны“, переждав остаток ночи в комнате Купцова, его повели в оперативный отдел. <…> Купцов думает, что обыск сделан по доносу. <…> Я сказал Купцову, что прежде всего он не должен волноваться или оскорбляться этим событием: обыск делают свои ребята и делают его с хорошей целью — сейчас не царские времена, когда обыск делали гады». См.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 322–323.

294

Филонов П. Н. Указ. соч. С. 324–327.

295

Чапыгин Алексей Павлович (1870–1937), писатель, автор исторических романов. В 1917–1918 годах вместе с А. А. Мгебровым, В. В. Чекан и Ф. К. Сологубом организовывал в рабочих районах Петрограда вечера и концерты. См.: Мгебров А. А. Жизнь в театре. В 2 т. М.; Л., 1932. Т. 2. С. 302. Роман А. П. Чапыгина «Степан Разин» был опубликован в 1926–1927 годах.

296

Филонов П. Н. Дневники. С. 354–355.

297

Филонов П. Н. Указ. соч. С. 156.

298

Терентьев Алексей Иванович (1901—?), учился в Академии художеств (1926). На втором курсе оставил институт из-за материальных затруднений. С П. Н. Филоновым познакомился 1 октября 1931 года. Первую постановку на аналитический метод получил 6 декабря 1932 года. См.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 115, 172.

299

Валя — жена Михаила Петровича Цыбасова.

300

Филонов П. Н. Дневники. С. 360–361.

301

В 1930-е годы К. Круглов был секретарем парторганизации АХ.

302

Филонов П. Н. Указ. соч. С. 363. Н. Н. Глебова-Путиловского часто упрекали в необъективном отношении к Филонову. Иногда такие обвинения попадали и в печать, вызывая резкие отповеди Глебова. См.: наст. изд., Критика. Род Б. Споры о Филонове; Глебов-Путиловский Н. Н. Письмо в редакцию.

303

Посещение И. И. Бродским мастерской Филонова состоялось 18 февраля 1936 года. См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 341–352.

304

Вигонь — название дешевой полушерстяной ткани.

305

В комментарии к «Дневникам» П. Н. Филонова приводится цитата из воспоминаний А. А. Гневушева: «П. Н. Филонов в последние годы жизни разработал новый способ живописи, этим способом им был написан натюрморт с яблоками. Способ давал возможность чрезвычайно реального изображения». См.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 571. В настоящее время в фондах ГРМ хранятся картина и рисунок с изображением яблок. Они выполнены в «аналитической манере»: «Композиция (Яблоки)». 1930. Бумага, дублированная на ватман и холст, масло. 62 × 88,5; «Композиция (Яблоки)». 1930. Бумага, тушь, перо, графитный карандаш. 10,9 × 10,6.

306

Возможно, речь идет о рисунке П. Н. Филонова «Цветы». 1912–1913. Бумага, графитный карандаш. 45,4 × 34. ГРМ.

307

С подобными просьбами Бродский обращался к Филонову и раньше. В «Дневниках» сохранилась запись от 9 сентября 1931 года: «Утром был в Изогизе. Там встретил И. И. Бродского. Он сказал, что очень хочет иметь мою работу в его музее в г. Бердянске. Он и ранее несколько раз говорил об этом мне и моей сестре (Е. Н. Глебовой. — Л.П.), что хочет иметь мою работу, но я отказывался. На этот раз я ответил, что поскольку дело идет о музее — я напишу ему доразвитое повторение с какой-либо моей вещи». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 113.

308

По инициативе И. И. Бродского был создан Бердянский художественный музей (открытие состоялось 30 ноября 1930 года). Бродский передал новому музею 250 картин из своей коллекции. В 1939, после смерти Исаака Израилевича, собранная им коллекция работ русских художников была передана его родственниками в дар государству, ныне экспонируются в музее-квартире И. И. Бродского, открытом по решению Совмина СССР.

309

На самом деле на эту тему было написано три произведения. В настоящее время названия произведений несколько изменены: П. Н. Филонов. «Нарвские ворота». 1930. Бумага, акварель, графитный карандаш. 18,1 × 14,5; «Нарвские ворота». 1929. Бумага, дублированная на ватман и холст, масло. 88 × 62; «Нарвские ворота». 1930–1932. Бумага, дублированная на ватман и холст, масло. 53,3 × 42,2. Все варианты в ГРМ.

310

Речь идет о ранней работе И. И. Бродского, выполненной еще в годы учебы: «Колка льда». 1906. Холст, масло. 66,5 × 140,5. НИМ РАХ.

311

И. И. Бродский. «Л. М. Бродская на террасе». 1908. Холст, масло. 205 × 202,5. ГРМ.

312

И. И. Бродский. «Торжественное открытие II конгресса Коминтерна», 1920–1924. Е. А. Кацман вспоминал о том впечатлении, которое картина произвела на современников: «В ноябре 1924 года был поднят вопрос об устройстве специальной выставки огромной картины Бродского „II конгресс Коминтерна“. Около этой выставки было много шума. АХРР ругали немало. Некоторые вхутемасовцы устроили несколько „буйных разговоров“, после которых около картины пришлось поставить барьер, а около барьера надежную охрану». См.: Кацман Е. А. Записки художника // Исаак Израилевич Бродский. М, 1973. С. 241. Филонов в дневниковой записи от 7 декабря 1932 года воспроизвел разговор с учащимися ИЖСА, которые спросили его: действительно ли он считает Бродского «лучшим реалистом в мире — как он говорил им. Я ответил, что действительно из всех представителей академического реализма считаю Бродского самым крупным и наиболее всех остальных, работавших на советский рынок, давшего нашему Союзу действительно толковых картин, из которых самая лучшая „Коминтерн“. Его же я считаю самым крупным и ловким торговцем искусством». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 173.

313

И. И. Бродский. «Расстрел 26-ти бакинских комиссаров». 1925. 332 × 500.

314

И. И. Бродский. «Художник с дочерью». 1911. Холст, масло. 72 × 99. Музей-квартира И. И. Бродского.

315

В дневниках П. Н. Филонов подробно описывает окончание визита Бродского: «Прощаясь, он [Бродский. — Л.П.] звал меня к себе — прочесть мою статью об Академии. Я предлагал, чтобы эта встреча была у Глебова, но Глебов поддержал предложение Бродского, и мы решили встретиться у Бродского 21-го». Однако встреча не состоялась, вначале из-за занятости Глебова, затем — сам Филонов под благовидным предлогом отказался от нее. Главной причиной отказа стало нежелание Филонова общаться с Бродским после того, как 19 февраля в вечернем выпуске «Красной газеты» вышла его статья «Против формализма в искусстве». Не называя фамилий художников, автор заявлял: «Нам совершенно незачем проявлять либерализм! Формалистические полотна представляют идеологическую опасность. <…> В этом „искусстве“ нетрудно увидеть отчетливое влияние художественных школ Запада — периода загнивания капиталистической культуры». Подробнее см.: Филонов П. Н. Дневники. С. 352–354.

316

Филонов П. Н. Указ. соч. С. 356–357.

317

У Е. Н. Глебовой ошибочно указан год — 1927, на самом деле запись сделана в 1937 году.

318

В комментарии к «Дневникам» П. Н. Филонова (С. 583) высказано предположение, что речь идет о «Выставке живописи, рисунка и скульптуры», открытой с 30 мая по 30 июня 1937 года в Ленинграде в залах Театрального клуба на Проспекте 25 Октября (такое название носил Невский проспект с 1918 по 1944 гг.). Однако, там же в записях от 16, 18 мая и 6 июня 1937 года зафиксирована история выступления А. И. Терентьева на этой выставке. Художник по совету Филонова предложил выставкому картину «Колхоз» и снятый с предыдущей выставки рисунок «Школа Филонова — Низовое ИЗО». На сей раз рисунок был отвергнут комиссией, а картина, первоначально одобренная, снята за день до выставки. См.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 424–431. Это заставляет предположить, что в воспоминаниях Глебовой речь идет о более ранних событиях. Единственной известной выставкой, проходившей в Ленинграде в конце февраля 1937 года, была организованная Ленинградским областным товариществом художников выставка картин, посвященных Красной Армии. Она открылась 23 февраля в Доме культуры промкооперации. Имя Терентьева в числе экспонентов не упоминается.

319

Луппиан Муза Владимировна (1912–1942), искусствовед. Дочь В. К. Луппиана. Училась рисовать у Филонова.

320

Филонов П. Н. Дневники. С. 401–402.

321

Герой Советского Союза Михаил Васильевич Водопьянов был не только известным летчиком-полярником, участвовавшим в спасении ледокола «Челюскин» (1934) и в экспедиции на Северный полюс (1937), но и писателем. Его пьеса «Мечта» издавалась несколько раз, впервые в 1937 году.

322

Тема освоения Севера присутствовала в русском искусстве с начала 1900-х годов. Особое значение тема приобрела в 1930-е в связи с освоением Северного морского пути, впервые пройденного в 1932 экспедицией О. Ю. Шмидта на ледоколе «Сибиряков». Наиболее соответствует описанию П. Н. Филонова работа «Корабли», 1912–1918. Бумага, акварель. 58,6 × 65,5. Поступила в ГРМ в 1977 году под названием «Корабли во льдах. Будущее севера». Близка ей тематически картина «Рыбачья шхуна». Бумага, масло. 105 × 100,5. ГРМ. Изначально оба произведения входили в цикл «Ввод в Мировый расцвет». Можно предположить, что их новые названия родились у Филонова уже в 1930-е годы, и, как это случалось с ним не раз, он трансформировал в соответствии с требованием времени свое толкование темы композиции.

323

Филонов П. Н. Дневники. С. 429.

324

Картина А. И. Терентьева включена в каталог выставки «Живопись, рисунок, скульптура. Клуб художников. Горком художников». Л., 1937.

325

Филонов П. Н. Указ. соч. С. 430–432.

326

Филонов П. Н. Указ. соч. С. 434–435.

327

В дневниках Филонова приводится другая дата описываемых Е. Н. Глебовой событий. Петр Эсперович был арестован и осужден на «десять лет без права переписки» в феврале 1938 года. Его имущество было конфисковано и частью сожжено на глазах Екатерины Александровны. Позже был заключен в тюрьму и Анатолий Эсперович, судьба которого оставалась неизвестной, и лишь 20 декабря жене сообщили, что он умер в тюрьме. Коснулись репрессии и самой Екатерины Александровны. 22 сентября 1938 года с нее взяли подписку о невыезде, которая 22 ноября была снята в отделении милиции, куда Серебрякова была вызвана повесткой. «В милицию она едва шла, была больная, с трудом дышала. Я почти тащил ее. Оттуда она шла легче; домой мы шли пешком» (Филонов П. Н. Указ. соч. С. 439). Ночью у Серебряковой произошел инсульт: «…небольшое кровоизлияние в левой части мозга, поэтому и поражена правая часть тела: язык, концы пальцев» (Там же. С. 441).

328

Больница им. Ф. Ф. Эрисмана, бывш. Петропавловская. Названа в честь Федора Федоровича Эрисмана (1842–1915), по национальности швейцарца, жившего в России с 1869 по 1896 год. Эрисман стал основоположником научной гигиены в России.

329

На выступления Филонова обычно приходило множество слушателей, что порой провоцировало конфликтные ситуации. Так, 18 февраля 1933 года Филонов делал доклад в Доме художника. Народу собралось около 500 человек, не все смогли войти, возникла давка. Е. Н. Глебова воспроизводит «Приказ № 7 по Областному Дому художника от 20 февраля 1933 года. Коменданту здания товарищу Русакову И. Г. объявляется выговор с предупреждением за непринятие соответствующих мер по охране порядка в Доме художника в день доклада Филонова 18-II сего года, вследствие чего дважды были взломаны входные двери публикой с улицы. Зам. зав. Дома х[удожни]ка Мазуренко. Делопроизводитель Зысина». Листок с отпечатанным текстом приказа В. В. Купцов снял с доски объявлений в Доме художников и принес Филонову. См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 189. См. также: РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 44. Л. 109–112. Купцов В. В. Роль Филонова в борьбе за пролетарское искусство// РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 44. Л. 109–112.

330

Постановление ЦК ВКП (б) от 13 апреля 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций».

331

Пакулин Вячеслав Владимирович (1900–1951), живописец, график, художник театра. Член объединений и участник выставок: «Объединение новых течений» (с 1922) и «Круг художников» (1926–1932, член-учредитель и председатель общества). С 1932 — член правления ЛОСХа.

332

О событиях, которые привели к снятию Э. Э. Эссена, см.: наст. изд., Покровский О. В. Тревогой и пламенем.

333

Филонов П. Н. Дневники. С. 264–271.

334

Филонов П. Н. Указ. соч. С. 272–273.

335

П. Н. Филонов изложил план, очень близкий тому, что ранее он сформулировал в докладе «…Я буду говорить». См.: Филонов. Художник. Исследователь. Учитель. В 2 т. М., 2006. С. 125–139.

336

Серов Владимир Александрович (1910–1968), живописец. Подробнее см.: наст. изд., Глебова Т. Н. Воспоминания о Павле Николаевиче Филонове.

337

См.: прим. № 333.

338

Рощин А. И., искусствовед, автор очерка о П. Н. Филонове. См.: Рощин А. И. «Формула весны» // Подвиг века. Л., 1969. С. 109–112.

339

Е. Н. Глебова не совсем точно воспроизводит рассказ О. К. Матюшиной. На самом деле речь шла о том, что Филонов выработал в себе способность так погружаться в работу, что уже не замечал посторонних звуков, даже и громких. См.: наст. изд., Матюшина О. К. Призвание.

340

В 1891 году известный журналист, историк и знаток Петербурга В. О. Михневич приобрел участок между набережной реки Карповки и улицей Литераторов (ныне ул. Профессора Попова). В 1899 по завещанию Михневича большая часть участка перешла Литературному фонду для устройства общежития для больных и нуждающихся писателей. Позднее часть территории, остававшаяся в собственности вдовы Михневича, была выкуплена литератором П. И. Вейнбергом, а в 1904–1905 годах по его же проекту было возведено общежитие Литературного фонда (Дом литераторов), где за небольшую плату нуждающиеся могли получить комнату. В 1919 году комендантом Дома стал художник П. А. Мансуров, с которым Филонов познакомился в предвоенные годы. По его протекции Филонов поселился в комнате на втором этаже, где и прожил до конца дней.

341

См.: наст. изд., Покровский О. В. Тревогой и пламенем.

342

П. Н. Филонов. «Лики». 1940. Бумага, дублированная на ватман и холст, масло. 64 × 56. ГРМ. На обороте авторская надпись: начал 17 мая 1940 г., перенесена на дублировочный холст.

343

П. Н. Филонов. «Лики». 1940. Бумага, масло. 57,5 × 52. ГРМ. На обороте авторская надпись: Начато 12 апр. 1940 г.

344

Серебрякова Мария Николаевна, жена Анатолия Эсперовича.

345

Тощаков Николай Аркадьевич (1902—?), писатель. Первые шаги на литературном поприще относятся к 1923–1924 годам. В 1934 году, увидев «Калевалу», попросил Филонова поручить кому-либо из мастеров аналитического искусства сделать обложку для его книги «Полярная магистраль», так как ему не понравился вариант, предложенный издательством. Заказ был передан М. П. Цыбасову. См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 230–231.

346

Правильно, Коваленко Николай Миронович (1904–1986), живописец, график. В 1925 поступил в Киевский единый художественный рабфак. С 1930 (с перерывами) учился в ИНПИИ, в мастерской Д. Н. Кардовского. Выбыл из института по своему желанию. В «Дневниках» Филонова указывается дата, когда он дал Коваленко «постановку на сделанность» — 10 февраля 1935 года.

347

В оригинале текст находился на листе № 54. См.: Глебова Е. Н. Воспоминания о брате // ОР ГТГ. Ф. 151. Ед. хр. 6.

348

Очевидно, речь идет об Архиве художественных произведений при Загорском историко-художественном музее-заповеднике (1951–1958), позднее — Архив художественных произведений при МК СССР (1958–1986).

349

Миколентная бумага, которая используется в хранении графики и в реставрации.

350

Anonymous. The Art of Russia… That Nobody Sees// Life (Chicago), 1960, 28 March, p. 102–104.

351

Правильно: Хржановский Юрий Борисович.

352

Постоянная картинная галерея открылась в Новосибирске 27 декабря 1958 года в здании Западно-Сибирского филиала Академии строительства и архитектуры.

353

Петров Всеволод Николаевич (1912–1978), историк искусства, критик, автор книг и статей о русском и советском искусстве. Заместитель председателя секции искусствоведения и критики ЛОСХа(1951–1969).

354

Алиханов Абрам Исаакович (1904–1970), физик, академик АН СССР. Под его руководством создан первый в СССР тяжеловодный ускоритель. Алиханьян Артем Исаакович (1908–1978), физик, автор трудов по физике атомного ядра и космических лучей. Член-корреспондент АН СССР. Лауреат государственных премий (1941, 1948, 1970). Брат А. И. Алиханова.

355

П. Н. Филонов. «Живая голова». 1926. Бумага, холст, масло. 105,5 × 72.5. ГРМ. Есть еще одна работа с таким названием: «Живая голова». 1923. Холст, масло. 85 × 78. Предположительно, именно она под названием «Голова в бытии процесс становления» упоминается в каталоге «Выставки картин художников Петрограда всех направлений за пятилетний период деятельности. 1918–1923».

356

П. Н. Филонов. «Человек в мире». 1925. Бумага, холст, масло. 107 × 71,5. ГРМ. В «Дневнике» Филонова есть запись от 13 июля 1934 года: «Взял из Русского [музея] 15 своих работ, бывших в Москве на выставке „15 лет советского искусства“ („Художники РСФСР за XV лет“. — Л.П.). Одну из этих работ, „Человек в мире“, мне вернули в следующем виде: картина (она написана маслом на целом листе александрийской бумаги) разорвана надвое, а одна из половин также надвое. <…> Сторож Русского музея — силач Новомлинский, получавший вещи в Москве, сдавая их мне, сказал, что кто-то из администрации выставки — женщина, — фамилии ее он не назвал, говорила ему при сдаче вещей в Москве: „Вещь разорвана нечаянно. Мы можем ее реставрировать. За порчу Филонов, если захочет, может получить денежное вознаграждение“». См.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 246.

357

П. Н. Филонов. «Пейзаж. Дома». 1925. Холст, масло. 44 × 35. ГРМ. И. А. Пронина высказала предположение, что пейзаж был выполнен Филоновым для того, чтобы продемонстрировать ученикам принцип работы «точь-в-точь». См.: Пронина И. А. О реализме Филонова: Биографические мотивы в творчестве художника // Experiment/Эксперимент. Т. 11 (2005). С. 49–50.

358

П. Н. Филонов. «Рабочие». 1915–1916. Бумага, акварель, чернила, тушь, перо. 51,8 × 49,6.

359

П. Н. Филонов. «Рабочие». Бумага, тушь, акварель. 46 × 50,5. Картинная галерея Армении.

360

Долгое время в большинстве публикаций и в документах называлась дата рождения Филонова — 27 декабря 1882 г. (8 января 1883 г. по н. ст.), в том числе и в хронике его жизни, помещенной в каталоге выставки в ГРМ (1930), и в сборнике Experiment. С. I. Мемуаристы (Е. А. Кибрик, Е. Н. Глебова) указывают иную дату: 21 января. Эта же дата названа и в дневниках Е. А. Серебряковой. «22.1. 1927. …Вчера в 6 час пришел П.Н., оживленный, красивый. Поздравила его с днем рождения». См.: Experiment/Эксперимент. Т. 11 (2005). С. 144. В каталоге выставки 2006 года указана дата: 8 (21) января 1921 года. См.: Павел Филонов: Очевидец незримого. СПб., 2006. С. 315.

361

Это уточнение позволяет предположить, что искусствоведом, имя которого Е. Н. Глебова тактично не называет, был Н. И. Харджиев. С Филоновым Харджиев познакомился в 1932 году. В «Дневниках» есть записи: «15 [июня 1932 года]. Днем 14 получил открытку от В. Н. Аникиевой — она просит сообщить по телефону, можно ли ей привести ко мне приезжего из Москвы т. Харджиева, желающего повидаться со мною. Пятнадцатого они пришли ко мне оба к 8 ч. <…> Мне пришлось удовлетворить любознательность т. Харджиева — литературоведа, как он себя называет, относительно русского футуризма до и после революции и дать оценку главнейших его представителей: Крученых, Хлебникова, Маяковского, Малевича, Татлина, Матюшина, Каменского, с кем мне приходилось видеть[ся] и отчасти работать». См.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 150. 11 или 12 декабря 1933 года Харджиев приходил расспросить Филонова о том, как он «по просьбе Маяковского делал постановку его трагедии „Владимир Маяковский“ в театре Неметти в 1913–1914 гг.» (Там же. С. 228.) Последняя запись о визите Харджиева датируется 20 декабря 1938 года. О посещениях мастерской Филонова сообщал и сам Харджиев, дав художнику весьма негативную характеристику. В интервью И. Голубкиной-Врубель он так отвечал на вопросы:

«Каково место Филонова в русском искусстве?

Он не живописец, поэтому и провалился в Париже. Лисицкий тоже не живописец, но его космические построения заставили парижан отнестись к нему милостиво. А Филонов для них, наверно, что немецкое — экспрессионизм. Он феноменальный рисовальщик — невероятный. У него была такая маленькая работа, он потом ее раскрасил и испортил. Там были изображены два маленьких заморыша с чахоточными ножками. Гольбейн бы так не нарисовал. Он был маньяк, безумное существо, считал, что главное нарисовать, остальное все приложится.

Вы с ним общались?

Он даже написал обо мне в своем дневнике, о том, что мы с ним разговаривали. Я помню, последняя встреча была очень страшная. Его жену разбил паралич, она не выносила света. Они жили в общежитии на Макартовке (Карповке. — Л.П.). Мы стояли в коридоре и разговаривали, и вдруг она закричала диким голосом, и он пошел к ней. И, представляете, он умер от голода в блокаду, а она пережила его. Он сам себя изнурил голодом. Его жена была старше его на 20 лет — рыжеватая, милая, опрятная и очень гостеприимная женщина. Я пришел к ним, она спекла какой-то пирожок к чаю. Филонов сидит, не ест. Я ему говорю: „Павел Николаевич, что же вы?“, а он: „Я не хочу сбиваться с режима“. Кроме того, была клюква с сахаром, она тогда стоила очень дешево и считалась немыслимым витамином. Он сказал: „Никому не говорите, что это целебная штука. Сразу все расхватают“ — такой благоразумный! А у него на табак и на черный хлеб только и было — так он и жил. Сам был похож на своих персонажей — руки костистые, глаза маниакальные, очень слабый такой, волевое, одержимое существо. У него был один рисунок, почти беспредметный, колесообразные формы и конструкции. Даже невероятно, что человеческая рука такое могла сделать.

Филонов ценил Крученых, хотя он был ему чужой. Крученых заказал ему рисунки к Хлебникову, и Хлебникову эти рисунки очень понравились. Вообще, Филонов был любимым художником Хлебникова. Он написал портрет Хлебникова, и этот портрет пропал. Он, вероятно, отвез его семье в Астрахань, а там не ценили нового искусства. <…>

А как возник Филонов?

Он учился в Академии художеств и был там чужой совершенно. Совершил долгое путешествие по Европе пешком, денег у него не было. Был во многих музеях. Ранние его работы были странные, символические, сновидческие. Рисовал он в Академии так, что старик Чистяков обратил на него внимание». См.: Голубкина-Врубель И. Н. Харджиев: будущее уже настало // Харджиев Н. И. Статьи об авангарде. В 2 т. М.,1997. С. 370–372.

362

Имеется в виду деноминация денег в 1961 году.

363

Слово «газетный» вычеркнуто автором.

364

Кондратьев Павел Михайлович (1902–1985), живописец и график. Учился (1921–1922) в Высших мастерских декоративно-прикладного искусства (бывш. ЦУТР) у А. Е. Карева. Во Вхутемасе — Вхутеине занимался (с 1922) у А. И. Савинова и у М. В. Матюшина. В 1925 начал посещать занятия у П. Н. Филонова. Работал с коллективом МАИ в Доме печати. После раскола коллектива остался с Филоновым, но в 1932 перешел к К. С. Малевичу, не порывая при этом связи с Павлом Николаевичем. В послевоенные годы занимался иллюстрацией. Создал живописные серии «Чукотка», «Снопы» и другие, где развивал традиции своих учителей. В начале 1970-х сблизился с В. В. Стерлиговым и Т. Н. Глебовой.

365

См.: наст. изд., Кибрик Е. А. Творческие пути Изорама.

366

Подробнее о М. П. Цыбасове см.: Соловьева Л. Михаил Цыбасов — ученик Павла Филонова // Русское искусство. 2006. № 2. С. 68–77; Михаил Цыбасов. Каталог выставки. СПб., 2004.

367

Сохранен вариант стихотворения, выписанный Е. Н. Глебовой из газеты. Новая редакция стихотворения под названием «Павел Филонов» опубликована: Вознесенский А. А. Собр. соч. в 5 т. М., 2000. Т. 1. С. 266–267.

368

Филонов П. Н. Идеология аналитического искусства // Филонов: Каталог. Л., 1930. С. 41.

369

Крученых А. Е. Сон о Филонове // Ковчег: Литературный журнал. Париж. 1978. № 1. С. 44.

370

Бучкин Петр Дмитриевич (1886–1965), живописец, рисовальщик, акварелист, офортист. Учился в ВХУ при ИАХ (1904–1912). Член общества им. А. И. Куинджи (с 1914). Преподавал в ИЖСА (1936–1940), Ленинградском высшем художественно-промышленном училище им. В. И. Мухиной (с 1947).

371

Главы из книги: П. Д. Бучкин. О том, что в памяти. Записки художника. Л., 1963. С. 35–54. Чтобы воссоздать атмосферу ВХУ при ИАХ в годы учебы в нем Филонова, для публикации выбраны и фрагменты, повествующие о педагогах и системе преподавания в ВХУ.

372

П. Д. Бучкин занимался в ЦУТР (1899–1904) у В. Е. Савинского, Н. А. Кошелева, А. Н. Новоскольцева. Ушел из Училища за два года до окончания, когда оставалось сдать общеобразовательные предметы.

373

Гольдблат Яков Семенович (1860—?), живописец. Содержал Рисовальные классы (Классы живописи, рисования, скульптуры), субсидируемые Академией художеств (1898–1917).

374

Зайденберг Савелий Моисеевич (1862–1942), живописец. Учился в ИАХ (1885–1891). Содержал рисовальный класс, где готовил начинающих художников к поступлению в ВХУ.

375

Залеман Гуго Романович (Робертович) (1859–1919), скульптор и педагог. Академик, действительный член ИАХ. Учился в ИАХ (1877–1884), позднее там же преподавал.

376

В натурном классе ВХУ преподавание велось по системе «дежурств»: ежемесячно преподаватели сменялись в соответствии с графиком. Кроме того, в училище, как и во всех художественных заведениях России, была принята система так называемых категорий в оценке работ учащихся, согласно которой они расставлялись в порядке категорий (номеров) от первой и до последней. Недостатки такой организации занятий были очевидны и педагогам, и учащимся. Так, Я. Ф. Ционглинский был убежден, что система дежурств является «одной из главных причин, подсекающих в корень живой успех школы. Преподавателям, едва завязавшим нравственные нити с учеником, приходится с ним расстаться на месяц, на два или три; получается что-то вроде сизифова труда, где скала все скатывается вниз, и в итоге является обоюдное равнодушие. Учение сводится со стороны профессоров к механической почти корректоре работ учеников, а со стороны ученика — к ловле категорий, необходимых для того, чтобы покинуть постылые классы, которые могли бы столь благотворное влияние оказывать на всю его жизнь». (Цит. по кн.: Молева Н. М., Белютин Э. М. Русская художественная школа второй половины XIX — начала XX века. М., 1967. С. 292). На практике же вокруг каждого из педагогов сосредотачивалась определенная группа учащихся, с которыми они преимущественно и занимались, наблюдая за их работой и в «недежурные месяцы».

377

Мясоедов Петр Евгеньевич (1867–1913), живописец, педагог. Учился в МУЖВЗ, затем в ИАХ, ВХУ при ИАХ (1891–1897). С 1899 преподавал в ВХУ.

378

Чистяков Павел Петрович (1832–1919), живописец и педагог. В разное время у него занимались В. М. Васнецов, И. Е. Репин, В. Д. Поленов, В. И. Суриков, В. А. Серов, М. А. Врубель и др. Своим ученикам Чистяков внушал, что рисунок, живопись и композиция должны превращаться в метод познания реального мира. Отличие непрофессионала от художника состояло для Чистякова в том, что первые ограничиваются собственно познавательным началом искусства, которое они постигают, знакомясь с основами изобразительной грамоты, тогда как для художника этот этап становится лишь первым шагом к обобщению познанного. Возможно, что именно уроки Чистякова и «чистяковцев» способствовали формированию некоторых положений аналитического метода Филонова.

379

На 3-й выставке «Союза молодежи» (4 декабря 1911–10 января 1912) экспонировались картины Д. Д. Бурлюка со следующими названиями: «Моменты разложения плоскостей и элементы ветра и вечера, интродуцированные в приморский пейзаж (Одесса), изображенный с 4-х точек зрения»; «Барышня» — свободн[ый] рисунок (цветовая инструментовка — красочный гиперболизм); «Портрет студента» (тюркский стиль, красочный гиперболизм); «Лейт-линия, концепированная по ассирийскому методу и принцип протекающей раскраски». И уж совсем экзотическое название дал своему полотну В. Д. Бурлюк — «Чукурюк». О том, как рождались все эти глубокомысленные словосочетания, см.: Лифшиц Б. К. «Полутораглазый стрелец». М., 1991. С. 57–58.

380

И. Е. Репин официально вышел в отставку с должности руководителя мастерской в ВХУ при ИАХ в ноябре 1907 года, его сменил Д. Н. Кардовский.

381

Отношение П. Н. Филонова к искусству предшественников не совпадало с мнением других мастеров авангарда. Так, он высоко ценил творчество передвижников К. А. Савицкого, В. И. Сурикова. См.: Филонов П. Н. Декларация Мирового расцвета // Жизнь искусства. 1923, № 20, 22 мая. С. 16–18.

382

Скалон Александр Васильевич (1874–1942), живописец, портретист, жанрист. Учился в ВХУ при ИАХ (1894–1902).

383

Покаржевский Петр Дмитриевич (1889–1968), живописец, педагог, путешественник, коллекционер. Учился в Киевском художественном училище (1905–1910), в батальной мастерской ВХУ при ИАХ у Н. С. Самокиша (1910–1916). Принимал участие в деятельности военно-художественного отряда на фронтах 1-й мировой войны. Работал в Художественном музее в Туле. Профессор МХИ им. В. И. Сурикова.

384

В РГАЛИ хранятся рукопись и авторизованный машинописный экземпляр мемуаров П. Д. Покаржевского (Ф. 3003. Оп. 1. Ед. хр. 24). На рукописи стоит авторская дата — 20 марта 1968. Для настоящего издания выбран фрагмент, где воспроизводится атмосфера в ВХУ в годы учебы там П. Н. Филонова (Указ. соч. С. 15–20, 27–28).

385

То есть с программой МХИ им. В. И. Сурикова.

386

Киплик Дмитрий Иосифович (1865–1942), живописец, автор жанровых картин и портретов. Участник выставок МОЛХ, Академии художеств, Санкт-Петербургского общества художников. Профессор ВХУ при ИАХ (1910–1915, руководитель мастерской техники декоративной живописи), Вхутемаса — ИЖСА (1923–1942). Автор трудов по технологии живописи.

387

П. Д. Покаржевский занимался в батальной мастерской ВХУ при ИАХ, которой руководил Н. С. Самокиш.

388

См.: наст. изд., Критика, Исаков С. К. Филонов.

389

Бубнова Варвара Дмитриевна (1886–1983), график, акварелист, литограф, ксилограф. Посещала Рисовальную школу ИОПХ (1903–1907). Училась в ВХУ при ИАХ (1907–1914). Жена художника В. Матвейса (Владимира Ивановича Маркова) (1911–1914). Член «Союза молодежи» (с 1912), участвовала в выставках с 1910. Училась в Археологическом институте (1913–1915), изучала древнерусское искусство и письменность. В 1922–1958 годах жила в Японии. Автор многочисленных станковых произведений. Иллюстрировала книги русских писателей для японских издательств.

390

Фрагменты главы «Моя Академия» из книги: Бубнова В. Д. Уроки постижения: Воспоминания, статьи, письма. М., 1994. С. 44–68.

391

Речь идет о Школе Я. С. Гольдблата. Подробнее см.: наст. изд., Бучкин П. Д. О том, что в памяти.

392

Савинский Василий Евменьевич (1859–1937), живописец, рисовальщик, педагог. Ученик П. П. Чистякова. Преподавал в Академии художеств до конца жизни. Был прекрасным мастером академического рисунка.

393

Творожников Алексей Иванович (1850–1913), гравер. Окончил Академию художеств в 1894 году по ксилографии. В Рисовальной школе ИОПХ вел класс гравирования (с 1897) и общий класс (до 1913).

394

А. В. Уханова, присутствовавшая при этом визите, пишет: «Жутко было подниматься по черной лестнице до чердака. Вошли на чердак, кругом пыль вековая, по пыли проложены доски, указавшие путь к низкой двери, мы постучали. Дверь открыла немолодая женщина, очень худая, сгорбившаяся и очень плохо и неряшливо одетая. Она показала на другую дверь, из которой вышел Филонов, тоже плохо одетый. Он ввел нас к себе. Комната как гроб, скат крыши и слуховое оконце, дающее скудный свет. На стенах гвоздиками прибиты картинки, но какие страшные. Сине-зеленые, черные переплетшиеся фигуры, эксцентричные и даже неприличные в своем движении. Их было так много… и всюду кошки. Кошки на кровати, если можно назвать кроватью кучу какого-то грязного тряпья, кошки на столе, на плите, ходят по крыше». См.: Филонов. Художник. Исследователь. Учитель. В 2 т. М., 2006. Т. 2. С. 31.

395

Крученых Алексей Елисеевич (1886–1968), писатель, литературовед, филолог. Один из активных деятелей русского авангарда. Член объединения «Гилея» (1910-е). Инициатор издания литографических книг футуристов.

396

Глава книги: Крученых А. Е. Наш выход. К истории русского футуризма. М., 1996. С. 63–66.

397

Речь идет о футуристических спектаклях, состоявшихся в Санкт-Петербурге в Театре на Офицерской (театр Неметти, театр Луна-Парка). Подробнее см.: наст. изд.: Глебова Е. Н. Воспоминания о брате. Прим. № 73, Жевержеев Л. И. Воспоминания; Томашевский К. Владимир Маяковский.

398

А. Е. Крученых в мемуарах (датированы 1945) вспоминает:

«В 1913 г. Маяковский, заметив в одной из комнат, занимаемых Е. Гуро и ее сестрой, картину Филонова, висевшую на стене и занавешенную марлей, спросил:

„Зачем это?“

Хозяйки дома молчали. Тогда я сказал:

— Вам не ясно зачем? Чтоб была тайна!

Маяковский:

— Да, если не в картине, то хоть сбоку!»

См.: Крученых А. Е. Из воспоминаний о Маяковском (рукопись) // РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 41. Л. 46.

399

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

400

В 1920-е годы П. Н. Филонов воспроизвел для своих учеников принцип оформления спектакля, набросав общее решение, композицию, но и эти рисунки то ли пропали, то ли существуют в запасниках как работы «без названия», каких много в наследии художника. В отличие от утраченных филоновских работ, эскизы его соавтора по оформлению спектакля, И. С. Школьника, были восстановлены Л. Т. Чупятовым. Они изображают город с причудливой путаницей улиц, трамваев, вывесок, телеграфных столбов. Очевидно, именно их описал А. Бродский в рецензии на спектакль: «Все это забирается друг на друга и напоминает один из моментов Вавилонского столпотворения». См.: Бродский А. Театральная жизнь Петербурга // Маски. 1913–1914. № 3. По свидетельству П. М. Ярцева задник был всего один и ставился в прологе и эпилоге спектакля. См.: наст. изд., Критика. Ярцев П. М. Театр футуристов.

401

По заказу Крученых Филонов выполнил одиннадцать рисунков к двум стихотворениям В. Хлебникова («Ночь в Галиции», «Перуну») для сборника стихов поэта, вышедшего в издательстве М. В. Матюшина «Журавль». См.: Хлебников В. В. Изборник стихов. 1907–1914. Пг., 1914. Он переписал тексты от руки, ввел орнаментальные украшения отдельных букв. Получив «Изборник стихов», Хлебников написал Крученых: «Кланяйтесь Филонову. Спасибо за хорошие рисунки». См.: Хлебников В. В. Собр. соч. Л., 1933. Т. 5. С. 349. В статье «Открытие художественной галереи», опубликованной в Астрахани в издании «Красный воин» под псевдонимом «Вех» (1918, № 85, 20 декабря), Хлебников пишет о «прекрасном страдальческом Филонове, малоизвестном певце городского страдания». См.: Хлебников В. В. Творения. М., 1986. С. 618.

402

П. Н. Филонов. «Охотник». 1913. Бумага, акварель, чернила, кисть, перо. Частное собрание.

403

Каверин В. А. «Художник неизвестен» и другие произведения. Иерусалим. 1982. С. 205.

404

Филонов П. Н. Про́певень о про́росли миро́вой. Пг., 1915. С. 23.

405

В искусстве 1920-х годов лидирующие позиции в формировании новой эстетики заняли конструктивисты: В. Е. Татлин, Л. С. Попова, Эль Лисицкий, братья Г.А. и В. А. Стенберги, архитекторы братья А.А., В.А., Л. А. Веснины, А. М. Родченко, В. Ф. Степанова. Станковые виды изобразительного искусства отрицались ими как не отвечающие требованию времени. Филонов был последовательным противником идей конструктивизма в их крайней форме, и в этом он не был одинок. Против крайностей конструктивизма выступали многие объединения, в том числе знаменитый ОСТ, в который вошли молодые художники, принадлежащие к послереволюционному поколению.

406

При написании мемуаров А. Е. Крученых обращался к П. Н. Филонову с просьбой помочь ему восстановить некоторые факты их общего прошлого. Этот факт отмечен Филоновым в дневниках: «8 августа (1932 года]. Получил из Москвы письмо от Ал[ексея] Крученых. Он говорит, что пишет для какого-то издательства статью — воспоминания о русских футуристах. Просит меня прислать имеющиеся у меня сведения об этом и фото моей постановки трагедии Маяковского. Свою статью он обещает выслать мне перед сдачей в редакцию для проверки. Я решил не отвечать ему». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 154.

407

Подробнее см.: наст. изд. Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

408

Панно филоновцев для Дома печати были выполнены маслом на холсте.

409

Выставка должна была состояться в 1929–1930 годах.

410

См.: наст. изд., Кибрик Е. А. Работа и мысли художника.

411

Жевержеев Левкий Иванович (1881–1942), предприниматель, знаток искусства, коллекционер, меценат, художник-любитель и мемуарист. В девятнадцать лет возглавил художественную часть на фабрике своего отца, выпускавшей парчу и церковную утварь. Принадлежал к числу защитников и последовательных пропагандистов новых форм в искусстве, был своим человеком в кругах творческой молодежи. Председатель и казначей «Союза молодежи», оставался на этих постах все время существования объединения.

412

Жевержеев Л. И. Воспоминания // Маяковскому. Сборник воспоминаний. Л., 1940. С. 132–136. Купюры отмечены отточиями.

413

Инициаторами создания объединения были Е. Г. Гуро и М. В. Матюшин. В конце 1909 года в их квартире на Лицейской ул. в Санкт-Петербурге состоялось общее собрание петроградской художественной молодежи, на котором было принято решение о создании «Союза молодежи». Устав объединения был принят в феврале 1910 года, и этот момент можно считать официальной датой его рождения. Текст его гласил:

1. Общество Художников «Союз молодежи» имеет целью ознакомление своих членов с современным течением в искусстве, развитие в них эстетических вкусов путем устройства музея художественных произведений и библиотеки книг, посвященных вопросам современного искусства, а также обменом мнений по вопросам искусства и способствовать сближению лиц интересующихся искусством.

2. Регионом деятельности Общества является город С.-Петербург.

3. Учредителями Общества являются лица, подписавшие проекты настоящего Устава. <…>

4. <…> Общество имеет право с соблюдением установленных правил:

а) иметь собственную мастерскую для совместных занятий членов.

б) устраивать для членов Общества в мастерской Общества вечера для совместного рисования, обмена мыслей по вопросам, касающимся искусства и т. п.

в) устраивать выставки и аукционные продажи художественных произведений, музыкальные вечера, концерты, драматические представления, прием пожертвований на цели развития искусства.

г) устраивать публичные чтения по вопросам, касающимся задач Общества.

д) назначать художественные конкурсы с выдачей премий и наград.

е) издавать всякого рода произведения графического и печатного искусства.

ж) входить в сношения с правительственными художественными музеями по вопросам, касающимся задач Общества (РГАЛИ Ф. 336. Оп. 5. Ед. хр. 4. Л. 1–4).

Во время подготовки первой выставки в обществе произошел раскол. Гуро и Матюшин отказались выступать вместе с его членами, представившими слабый материал, тогда как Школьник и Шлейфер настаивали на необходимости выставки. Гуро и Матюшин вышли из общества, передав дела Л. И. Жевержееву, приглашенному Школьником и Шлейфером. Общество объединило более 30 членов, кроме того в выставках «Союза молодежи» участвовало немало художников в качестве экспонентов. Секретарем объединения был избран И. С. Школьник. На Карповке была найдена мастерская, где по средам и субботам проводились общие собрания. Жевержеев представлял себе общество как «творческое объединение, двери которого широко распахнуты для всех начинающих, если они не традиционалисты и если они талантливы. Свободное от какой-либо сектантской узости, не опасаясь упреков в эклектичности, оно должно дать молодым то, что так не хватает их поколению, — атмосферы доброжелательной сплоченности и координации усилий. Экспериментальная лаборатория современного искусства, большой и хорошо укрепленный против любых враждебных выпадов лагерь». Роль идеолога объединения большинство исследователей отводит В. Матвейсу. Среди членов-учредителей упоминается имя Филонова. В ноябре 1910 года Филонов вместе с Э. К. Спандиковым, И. С. Школьником и С. Я. Шлейфером совершил поездку в Гельсингфорс (ныне Хельсинки). Возможно, этот шаг был продиктован желанием повторить эпизод из истории «Мира искусства»: одним из первых деяний С. П. Дягилева была организация русско-финляндской выставки, сделавшей знаменитым ее организатора. Инициатива «союзовцев» не была должным образом оценена их финскими коллегами.

414

«Гилея» — неформальное литературное объединение, в которое входили писатели-«будетляне». Датой рождения объединения считается 1910 год, когда был опубликован коллективный сборник стихов «Садок судей». Редактировал его В. В. Каменский, издал М. В. Матюшин.

415

Вышедшая в 1913 году в издательстве «Союз Молодежи» брошюра «Галдящие Бенуа и новое русское национальное искусство» отнюдь не способствовала примирению между враждовавшими лагерями. — Прим. автора.

416

В начале 1911 года под руководством режиссера М. М. Бонч-Томашевского участники «Союза молодежи» провели в Петербурге серию театрализованных вечеров под названием «Хоромные действа», которые стали одной из первых попыток кубофутуристической сценографии. Участники вечеров воссоздали русское народное представление «Царь Максемьян и ево непокорный сын Адольфа». Актеры были одеты в костюмы, созданные по старинным лубочным образцам, и действовали среди зрителей, вовлекая и их в действие. Спектакль был показан и в Москве. О событиях, предшествовавших выступлениям «первого футуристического театра» см.: наст. изд., Покровский О. В. Тревогой и пламенем. Прим. № 45.

417

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

418

Пародийное воспроизведение знаменитого «Дыр бул щыл» А. Е. Крученых из сб. Помада. М., 1913. См.: Крученых А. Е. Стихотворения, поэмы, романы, опера. М., 2001. С. 55.

419

Подробнее см.: наст. изд., Ярцев П. М. Театр футуристов.

420

Томашевский Константин, актер.

421

Статья К. Томашевского «Владимир Маяковский» была опубликована в журнале «Театр». 1937. № 7. С. 137–150. Печатается в сокращении. Купюры отмечены отточиями.

422

Подробнее см.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

423

Линская-Неметти (Колышко) Вера Александровна (Евтихиевна), актриса оперетты и антрепренер. В 1893 году в бывшем Демидовом саду на Офицерской улице в С.-Петербурге основала первый в России театр фарса (1893–1897), сочетая его с деятельностью опереточной труппы в летние месяцы на территории того же сада. С этого времени театр и сад на Офицерской улице получили имя В. А. Неметти. В 1897 труппа театра Неметти отделилась и образовала собственный театр «Фарс». В 1912 году в Демидовом саду открылся Луна-парк с разнообразным набором развлечений от театров («Восточный», «Электро», «Модерн») до «американских горок».

424

Дядя Ваня, Лебедев Иван Владимирович (1879–1950), известный российский атлет, цирковой конферансье. Возглавлял и судил чемпионаты французской борьбы в цирках в Санкт-Петербурге.

425

Автор не вполне точно излагает историю Театра В. Ф. Комиссаржевской. На самом деле актриса основала собственную антрепризу в 1904 году. В 1906 году театр перебрался в помещение на Офицерской улице (бывш. Театр Неметти). В том же году Комиссаржевская пригласила в качестве режиссера В. Э. Мейерхольда.

426

Незлобин Константин Николаевич (1857–1930), антрепренер, режиссер, актер. Держал антрепризы в Риге, Вильно, Новочеркасске, Санкт-Петербурге.

427

Автор не совсем точен. Судя по отзывам других зрителей спектаклей, Филонов выполнял и экран-панно для пролога и эпилога «Трагедии». См.: наст. изд., Ярцев П. М. Театр футуристов.

428

Народные дома, а их в Санкт-Петербурге в начале XX века было несколько, представляли собой увеселительные и культурно-образовательные учреждения для народа. В них были театральные, выставочные, гимнастические залы, учебные мастерские с читальней и картинной галереей, дешевые чайные и столовые. Самым большим и заметным был Народный дом императора Николая II на Петербургской стороне, открытый 25 октября 1900 года. В 1912 году к основному зданию был пристроен Новый, или Оперный театр.

Предположительно, Народный дом императора Николая II в Александровском парке.

429

Театр был открыт 6 февраля 1887 года на Большом проспекте Васильевского острова по инициативе интеллигенции промышленных предприятий на пожертвования владельцев предприятий и получил название Василеостровского для рабочих театра. Сначала сдавался частным антрепренерам. В 1906 году театр приобрело Попечительство о народной трезвости. В репертуаре были бытовые драмы из жизни средних и низших социальных слоев и бытовые комедии нравоучительного характера.

430

Гайдебуров Павел Павлович (1877–1960), актер, режиссер. В 1903 совместно с актрисой Н. Ф. Скарской организовал Общедоступный театр при Лиговском народном доме, просуществовавший до 1914 года. В 1905 году на базе Общедоступного театра Гайдебуров создал Первый Передвижной драматический театр, с которым объездил практически всю Россию. Театр был закрыт в 1928 году. В своих театрах утверждал художественный литературный материал и тщательную режиссерскую работу. С 1933 руководил Колхозно-совхозным театром им. Леноблисполкома.

431

См.: наст. изд., Ярцев П. М. Театр футуристов.

432

Орленев Павел Николаевич (1869–1932), актер. На сцене с 1886, играл в Москве и в Санкт-Петербурге, гастролировал по городам России. Актер трагедийного дарования, родоначальник нового амплуа в русском театре — «неврастеника».

433

Старинный театр был организован в Петербурге в 1907 году по инициативе Н. Н. Евреинова и при участии барона Н. В. Дризена. Цель театра заключалась в «реконструкции сценического представления во всей своеобразной прелести его архаических форм». Первый сезон: 7 декабря 1907–13 января 1908 года (по ст. ст.) был посвящен реконструкции средневекового театра, во второй (18 января 1911–5 февраля 1912 года по ст. ст.) ставились произведения испанских драматургов XVII века.

434

Кальдерон де ла Барка Энао де ла Баррера-и-Рианьо Педро (1600–1681), испанский драматург, автор многочисленных драм, священных ауто, комедий «плаща и шпаги». Произведения Кальдерона пользовались особой популярностью у русских театральных деятелей Серебряного века. Его драмы ставились В. Э. Мейерхольдом в «башенном театре» у Вяч. Иванова.

435

Мгебров Александр Авельевич (1884–1966), актер и режиссер. Играл в труппе П. Н. Орленева (1906), МХТ (1907), в Театре В. Ф. Комиссаржевской (1908–1910), в Старинном театре Н. Н. Евреинова (1911), в Товариществе артистов, художников, писателей и музыкантов в Терриоках. В 1918 организовал при Балтийском заводе рабочий театр, затем театр «Художественная арена Пролеткульта». В 1920 стал заместителем В. Э. Мейерхольда в ТЕО Наркомпроса. Играл в Театре РСФСР Первом (1920–1921). В начале 1920-х был организатором и художественным руководителем рабочего Революционно-Героического театра в Петрограде, автором и постановщиком революционных романтических постановок, осуществленных вместе с В. В. Чекан.

436

Фрагменты главы «Предвещание» из книги воспоминаний А. А. Мгеброва «Жизнь в театре», М.; Л., 1932. С. 271–281. Автор ознакомил с книгой Филонова, о чем тот записал в «Дневнике»: «11 мая 1932 года. Вечером неожиданно пришел т. Мгебров. В разговоре о своей книге воспоминаний (кажется „Жизнь в театре“), изданной „Академией“, он сказал, что из нее вычеркнуто место, где он описывает свою встречу со мною в 1914/15 г.» См.: Филонов П. Н. Дневники. СПб., 2000. С. 146. Е. А. Серебрякова познакомилась с Мгебровым в 1926 году в доме отдыха политкаторжан и описала в «Дневнике» разговор с ним: «Мгебров много видел и хорошо все передает. И любит рассказывать. На днях как-то отдельно с ним разговорились, и на мой вопрос, знаком ли с работами Филонова, ответил: „…Я предсказал ему по его маленькому рисунку великое будущее. Я его встретил в доме поэтессы Гуро: сидел юноша, очень внимательно слушавший, с интересным лицом, на котором написана психология“». См.: Серебрякова Е. А. Дневники. ГРМ (ОР). Ф. 156. Ед. хр. 35. Л. 33.

437

Точное название оперы: «Победа над солнцем». А. Е. Крученых был автором либретто, музыку написал М. В. Матюшин. См. также наст. изд., Жевержеев Л. И. Воспоминания; Томашевский К. Владимир Маяковский.

438

Россовский Н. Спектакль футуристов // Петербургский листок. 1913. 3 декабря. № 332. С. 4.

439

Хлебников Велимир (Виктор) Владимирович (1885–1922), знаменитый поэт-футурист, который по замечанию Н. Степанова, редактора недавно (в 1928–1933 г. — Л.П.) вышедшего полного собрания его сочинений, «сейчас заново входит в литературу». Это потому, что «он слишком далеко опередил свое время, чтобы остаться в его пределах». И действительно, в прошлом Хлебников был достоянием лишь очень ограниченного круга лиц и то, главным образом, из числа его же собратьев-поэтов, которые, благодаря своей специфической чуткости, могли оценить все достоинства его поэтического языка, все его богатство и всю оригинальность стиховой ритмики. Широкая публика прошла мимо Хлебникова, ничего в его творениях не поняв. Сейчас настает время тщательного изучения Хлебникова и усвоения его поэтического наследства. — Прим. автора.

440

В 1914 году П. Н. Филонов создал акварель «Победитель города», возможно, навеянную работой над спектаклем. См.: наст. изд. Покровский О. В. Тревогой и пламенем.

441

Матюшина (урожд. Громозова) Ольга Константиновна (1885–1975), писательница, автор мемуаров, художница. В юности участвовала в революционном движении. До революции сотрудник партийных издательств в Санкт-Петербурге. После смерти Е. Г. Гуро помогала М. В. Матюшину готовить ее наследие к публикации. В 1910-х стала женой М. В. Матюшина. Как художник принимала участие в оформлении павильонов Всесоюзной сельскохозяйственной выставки в Москве (1930-е). Ослепнув в результате контузии, полученной в годы блокады, Матюшина диктовала свои произведения и воспоминания.

442

Матюшина О. К. Призвание // Звезда. 1973. № 3. С. 137–163. № 4. С. 164–178. Публикуются фрагменты повести, в которых речь идет о П. Н. Филонове.

443

Дом № 10 на Песочной улице (ныне улица Профессора Попова) неоднократно менял владельцев и перестраивался. В 1891 году участок между набережной Карповки и Песочной улицей с находящимися там пятью деревянными домами приобрел В. О. Михневич. В 1899 по его завещанию часть участка перешла в пользование Общества Литературного фонда. В 1912 в доме № 10 поселились М. В. Матюшин, Е. Г. Гуро, Е. Г. Низен. Квартира и мастерская Матюшина и Гуро на долгие годы стала одним из центров жизни Петербурга — Петрограда — Ленинграда. Вначале здесь собирались художники и поэты, участники «Союза молодежи» и «Гилеи», затем ученики Матюшина по Академии художеств и Гинхуку.

444

Низен (наст. фам. Гуро) Екатерина Генриховна (1874–1972), литератор, переводчица.

445

Речь идет о 5-й выставке «Союза молодежи», оказавшейся последней в истории объединения. Она была открыта с 10 ноября 1913 по 12 января 1914 по адресу: Невский проспект, дом 73. Составной частью в нее вошла посмертная выставка Е. Г. Гуро, скончавшейся 23 апреля (6 мая) 1913 года.

446

Возможно, речь идет о картине К. С. Малевича «Крестьянка с ведрами и ребенком». 1912. Холст, масло. 73 × 73. Городской музей, Амстердам. В каталоге выставки она включена в группу произведений, названную «Заумный реализм».

447

В каталоге выставки «Союза молодежи» названы следующие работы М. В. Матюшина: «Красный звон», «Прощенный звон».

448

Все произведения Филонова были представлены на выставке как работы без названия: две «Картины», «Полукартина», «Проект лубочной картины», «Рисунок», «Эскиз», шесть раскрашенных рисунков.

449

В картине П. Н. Филонова «Крестьянская семья (Святое семейство)», 1914, ГРМ, облику Девы Марии приданы черты О. К. Громозовой. См.: Ковтун Е. Ф. Павел Филонов. От веры к атеизму // Мѣра. 1994. № 1. С. 115. П. А. Мансуров в письме Ковтуну высказал предположение: «Филонов был <…> к ней идеально неравнодушен. И на многих его композициях женщины с лицами и особенно с глазами Ольги Константиновны». См.: Там же.

450

Сборник «Трое», подготовленный Крученых, Малевичем и Матюшиным и посвященный памяти Е. Г. Гуро, вышел в августе 1913 года.

451

Сборник произведений Е. Г. Гуро «Небесные верблюжата» вышел в 1914 году.

452

На средства М. В. Матюшина в принадлежавшем ему издательстве «Журавль» в 1915 году вышла книга К. С. Малевича «От кубизма к супрематизму» (на обложке поставлен 1916 год и не указано название издательства).

453

Хлебников В. В. Время мера мира. Пг., 1916.

454

Так в публикации. На самом деле «Пропевень о проросли мировой».

455

В очерке «О Владимире Маяковском» О. К. Матюшина пишет о своем участии в спектаклях футуристического театра: «На следующий день, придя к назначенному часу в театр, я в полутьме ничего не могла различить. Постепенно привыкнув к темноте, я заметила Филонова с кистью в руке, Гулливером шагающего по неоконченным холстам декораций». См.: Матюшина О. К. О Владимире Маяковском // Маяковскому. Сборник воспоминаний и статей. Л., 1940. С. 29–30.

456

Ошибка автора. На самом деле К. С. Малевич был призван в армию лишь в июле 1916 года. Служил в 56-ом запасном пехотном полку (Москва, Вязьма, Смоленск).

457

Съезд комитетов деревенской бедноты Северной области проходил с 3 по 6 февраля 1918 года во Дворце искусств (бывш. Зимнем Дворце) в Петрограде.

458

Матюшина О. К. Песнь о жизни. Л., 1975. С. 94, 96–98, 109–110.

459

Милашевский Владимир Алексеевич (1893–1976), рисовальщик, акварелист, живописец. Автор пейзажей, портретов. Иллюстратор. Учился в реальном училище в Саратове (1903–1910), где учителем рисования был художник В. В. Коновалов, у которого в свое время занимались многие известные живописцы: В. Э. Борисов-Мусатов, П. И. Уткин и др. Занимался рисунком и живописью в Харькове в студии А. Грота и Э. Штейнберга (1911–1913). Учился в Петербурге в ВХУ при ИАХ на архитектурном отделении (1913–1915). В 1920-е годы входил в объединение «13». В собственном творчестве культивировал виртуозность линейного рисунка.

460

Милашевский В. А. Вчера, позавчера. Воспоминания художника. Л., 1972. С. 81, 84–87.

461

Очевидно, Милашевский имеет в виду последнюю выставку «Союза молодежи» (10 ноября 1913 года-10 января 1914 года).

462

Тархов Николай Александрович (1871–1930), живописец. Посещал частную мастерскую К. А. Коровина в Москве; частные студии в Париже. Член объединений: СРХ (1903–1910), «Мир искусства» (1910–1921). С 1899 года жил в Париже. Его работы насыщены светом, мажорны по мировосприятию, для них характерно соединение импрессионистических принципов с элементами пуантелизма. Персональная выставка Тархова состоялась в помещении журнала «Аполлон» в октябре 1910 года. В 1911 году Русский музей приобрел у художника картину «Материнство. Гармония в розовом». 1909.

463

В. А. Милашевский преувеличивает размеры увиденных им произведений П. Н. Филонова, сравнивая с картиной К. П. Брюллова «Последний день Помпеи» (456,5 × 651). За всю жизнь у Филонова не было средств для приобретения такого огромного холста. Самое крупноформатное его полотно «Формула вечной весны». Холст, масло. 249 × 283.

464

В каталоге выставки все экспонировавшиеся произведения Филонова не имеют названий («Картина», «Полукартина», «Картина», 6 раскрашенных рисунков, «Проект лубочной картины», «Рисунок», «Эскиз»), Отчасти проясняет ситуацию список произведений Филонова, опубликованный в каталоге выставки 1929 года. В. А. Милашевский мог видеть: «Пир королей». Холст, масло. 178 × 213; «Мужчина и женщина». Бумага, масло. 150 × 115. Возможно, в названии одного из полотен было указано общее название цикла «Ввод в Мировый Расцвет».

465

На выставке экспонировали свои произведения: Н. И. Альтман, Д.Д. и В. Д. Бурлюки, М. В. Матюшин, К. С. Малевич и др.

466

Пунин Николай Николаевич (1888–1953), искусствовед, теоретик искусства, художественный критик. Сотрудник ИЗО Наркомпроса (1918–1921); возглавлял Отдел общей идеологии Гинхука 1923–1926); руководил художественной частью ГФЗ, сотрудник ГРМ (1920-е — 1930-е), организовал в Музее отделение новейших течений в искусстве; один из организаторов искусствоведческого факультета в ИЖСА.

467

Фрагмент мемуаров Н. Н. Пунина «Квартира № 5» // Панорама искусств 12. М., 1989. С. 191.

468

Марков Владимир Иванович (наст. фамилия и имя Матвейс Вольдемар) (1877–1914), художник, теоретик искусства. Один из лидеров «Союза молодежи».

469

В 1918 году И. С. Школьник был членом Коллегии по делам искусств ИЗО Наркомпроса, заведующим театрально-декорационной секцией. В 1920 году при секции им была организована мастерская, в 1920 году переименованная в Декоративный институт. Школьник возглавил его. В 1919 году стал профессором-руководителем декорационного класса ПГСХУМ.

470

В. И. Марков был автором книг «Искусство острова Пасхи» (1914), «Искусство негров» (1918). Его программные статьи «Свирель Китая», «Принципы творчества в пластических искусствах. Фактура» были опубликованы в сборнике «Союз молодежи», редактором которых он был.

471

В 1915 году М. Ф. Ларионов и Н. С. Гончарова выехали во Францию по приглашению С. П. Дягилева. В Россию не возвращались.

472

Кузьмин Николай Васильевич (1890–1987), график, иллюстратор, мемуарист. Учился на графическом факультете Вхутемаса — Вхутеина (1922–1924). Участник объединения «13». Один из самых удачных иллюстраторов произведений А. С. Пушкина.

473

Фрагмент из кн.: Кузьмин Н. В. Давно и недавно. М., 1982. С. 262. В залах ОПХ в 1922 году экспонировалась 4-я выставка Общины художников, на которой было представлено несколько произведений Филонова, в том числе «Крестьянская семья» («Святое семейство»), 1914; «Формула Петроградского пролетариата», 1920–1921; «Формула периода 1904–1922 года», 1920–1922; «Портрет народоволки Екатерины Александровны Серебряковой», 1922.

474

Речь идет о картине «Формула петроградского пролетариата». Она была преподнесена художником в дар Петросовету и находилась в коллекции Музея революции (См.: наст. изд. Глебова Е. Н. Воспоминания о брате). Замысел родился еще в 1912–1913 годах: «Формула пролетариата». Бумага, акварель. 21,3 × 10,2. Скорее всего, Филонов дал акварели название уже post fact um как источнику более позднего замысла. В живописном варианте запечатлена динамика преображения городской среды и человека.

475

Речь идет о портрете Е. А. Серебряковой, жены художника.

476

Лизак Израиль Львович (1905–1974), живописец, педагог. Ученик А. А. Рылова, К. С. Петрова-Водкина. Член и экспонент Общины художников (1925–1932). Автор пейзажей и тематических картин.

477

Лизак И. Л. Воспоминания о художниках // Израиль Лизак: Каталог выставки. СПб., 1996. С. 42.

478

И. Л. Лизак. «Человек на тумбе (Инвалид империалистической войны)». 1925. Холст, масло. 316 × 215.

479

Егоров Н. Борьба за советскую власть на Дунае и Измаильский район в феврале — октябре 1917 года // Красная Бессарабия. 1928. № 3. С. 93–104. Для публикации выбраны фрагменты, имеющие отношение к пребыванию П. Н. Филонова на Румынском фронте Первой мировой войны.

480

Румыния вступила в войну 14 (27) августа 1916 года на стороне Антанты. Оккупация значительной территории этой страны германскими войсками поставило армию Юго-Западного фронта Антанты в тяжелое положение. Россия вынуждена была оказать военную поддержку союзнице.

481

Ныне все города находятся в составе Украины.

482

Ныне г. Болград Одесской обл. Украины.

483

Румчерод — Центральный исполнительный комитет советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесской области. Избран на 1-м фронтовом и областном съезде советов, состоявшемся в Одессе 10–17 мая (23 мая-9 июня) 1917 года. Преобладающее положение в нем заняли эсеры и меньшевики. На 2-й съезд Румчерода (10–23 декабря 1917 года) прибыла делегация большевиков из Петрограда во главе с В. В. Володарском. Большинство в исполкоме получили большевики. 13 марта 1918 австро-германское войска захватили Одессу. Румчерод переехал в Николаев. В мае 1918 прекратил свое существование.

484

Ненюков Дмитрий Всеволодович (1869–1929), вице-адмирал (1916). Участник Русско-Японской войны (1904–1905), георгиевский кавалер. В 1917–1918 годах был начальником Одесского центра Добровольческой армии. Командовал белогвардейским Черноморским флотом (октябрь 1919—февраль 1920). В составе белой армии покинул Россию. Умер в Югославии.

485

Румчерод участвовал в переговорах с королевской Румынией, завершившихся 5–9 марта 1918 года заключением договора о выводе румынских войск из Бессарабии в 2-х месячный срок, но соглашение было нарушено Румынией.

486

Гор Геннадий Самойловыч (1907–1981), писатель, эссеист, искусствовед. Автор биографии ненецкого художника К. Панкова.

487

Гор Г. С. Замедление времени // Гор Г. С. Геометрический лес. Л., 1975. С. 384–385, 395–396.

488

Křiž Jan. Pavel Nikolaevič Filonov. Praha. 1966.

489

Искусство Филонова можно отнести к историософской ветви русского авангарда. Подробнее см.: наст. изд., Правоверова Л. Л. Павел Филонов: реальность и мифы.

490

Речь идет о картине П. Н. Филонова «Пир королей» 1913. Холст, масло. ГРМ.

491

См.: Хлебников В. В. Ка // Хлебников В. В. Творения. М., 1986. С. 525.

492

Филонов часто писал свои картины маслом на бумаге, не имея достаточно средств на покупку холста.

493

Речь идет о картине П. Н. Филонова «Животные». 1925–1926. Картон, масло. 36 × 44. ГРМ. Поступила от Е. Н. Глебовой в 1977 году.

Животным и их судьбам в современном мире Филонов посвятил ряд произведений, в котором отчетливо выделяются две смысловые линии. Одна из них анализирует негативную сторону отношений человека и животных («Кабан». 1915. ГТГ). Позднее близкие идеи высказывал Н. А. Заболоцкий. Во второй группе работ художник создает визуальный аналог утверждениям био-космистов, будто «все живые существа друг за друга держатся и увлекаются одним и тем же неимоверным порывом. Точку опоры находит животное в растении, человек — в животном; и все человечество в пространстве и времени есть как бы великое воинство, движущееся с каждым из нас». См.: Бергсон А. Творческая эволюция. М., 1998. С. 264.

494

РАПП, Российская ассоциация пролетарских писателей (1925–1932). Используя лозунг партийности литературы, рапповцы стремились к административному руководству всеми литературными процессами, для рапповской критики характерен вульгарный социологизм.

495

Пролеткульт, объединение пролетарских культурно-просветительных организаций, возник в октябре 1917 года в Петрограде. К октябрю 1920 объединял в отделениях, секциях и студиях около 400 тысяч рабочих. В Пролеткульт входила группа критиков и теоретиков, выступавших по вопросам пролетарской культуры. Центральная идея Пролеткульта — выработка самостоятельной «пролетарской культуры» сообразно представлениям пролетариата о его роли в создании гармонически организованного общества будущего. Видным деятелем театрального отдела петроградского Пролеткульта был А. А. Мгебров.

496

В повести «Пять углов» Г. С. Гор пишет о том, что метод Филонова был опасен для некоторых его учеников: «…этот мастер навязывает ученикам свою манеру, лишая их малейшей самостоятельности». См.: Гор Г. С. Пять углов. Л., 1983. С. 53.

497

Владимир Иванович Вернадский выдвинул понятие нового эволюционного состояния биосферы, при котором разумная деятельность человека становится решающим фактором ее развития. Термин ноосфера был введен французскими учеными Э. Леруа и П. Тейяром де Шарденом.

498

Точнее, ноосфере.

499

Добычин Леонид Иванович (1896–1936?), писатель. Получил инженерно-техническое образование. Печатался с 1924. Автор двух сборников рассказов и романа «город Эн». Жил в Брянске, поддерживая связи с ленинградскими писателями. В 1934 переехал в Ленинград. В 1936 году во время кампании по «чистке литературных кругов от формалистов» был подвергнут безжалостной и незаслуженной критике, после чего, отправив прощальную записку друзьям, исчез, предположительно, покончил с собой.

500

Подробнее см.: наст. изд., Глебова Т. Н. Воспоминания о Павле Николаевиче Филонове.

501

На самом деле филоновцами были выполнены не фрески, а крупноформатные панно. Написанные на холстах, они размещались в промежутках между колоннами, создавая иллюзию настенных росписей. См.: наст. изд., Глебова Т. Н. Воспоминания о Павле Николаевиче Филонове.

502

Фрагмент повести Г. С. Гора «Пять углов». Л., 1983. С. 23–24.

503

Мысль о том, что творчество П. Н. Филонова можно уподобить «Божественной комедии» Данте, анализируется в статье: Правоверова Л. Л. «Божественная комедия» XX века // Искусствознание 2000/1. М., 2001. С. 401–417.

504

Курдов Валентин Иванович (1905–1989), рисовальщик, живописец, акварелист, литограф, иллюстратор, плакатист. Учился в Вхутеине в Ленинграде (1923–1926) у А. Е. Карева и А. И. Савинова, в Гинхуке (1926–1927) у К. С. Малевича. Работал в Ленинградском отделении Детского сектора Госиздата под руководством В. В. Лебедева. Иллюстрировал книги различных жанров, но наибольшую известность принесло ему оформление книг о животных. Дважды иллюстрировал финский эпос «Калевала» (1956, 1971–1978).

505

Главы из книги В. И. Курдова «Памятные дни и годы». СПб., 1994. С. 23–28.

506

Тронов Владимир Александрович, живописец, участник «Выставки картин петроградских художников всех направлений, 1919–1923», 1923; 6-й выставки «Общины художников», 1925 и др.

507

В 1917 году К. С. Петров-Водкин входил в комиссию по реорганизации высшей художественной школы (Академии художеств), в 1918 Советом Академии был избран профессором, преподавал до 1932 года. Однако никогда не возглавлял это учебное заведение.

508

Исходя из собственных наблюдений, а также из изучения древнерусской иконописи и искусства итальянского кватроченто, Петров-Водкин пришел к убеждению, что картину нужно строить на сочетании немногих цветов, восходящих к классической «трехцветке» (синий, красный, желтый), но взятых в определенном гармоническом ключе. При выборе колористического решения произведения художник должен учитывать особенности природы изображаемого региона. Для России характерны голубой (цвет неба и рек), зеленый (луга и леса) и красный (кумач женских сарафанов).

509

Сферическая перспектива, разработкой принципов которой Петров-Водкин занимался с 1910-х годов, должна была учитывать динамическую составляющую в жизни природы и человека. В соответствии с ее концепцией в живописи движение самого художника необходимо координировать с происходящим вне его, в результате чего с неизбежностью должно возникнуть ощущение сферичности земли.

510

Маяковский В. В. Верлен и Сезанн // Маяковский В. В. Соч. в 1 т. М., 1941. С. 251–252. Цитируется с неточностями. Правильно:

Бывало —

сезон,

наш бог — Ван-Гог,

Другой сезон —

Сезанн.

511

Костров Николай Иванович (1901–1996), график, живописец, акварелист, литограф. Занимался в Казанском университете (1919–1920). В 1923 поступил на факультет живописи. Учился в петроградском Вхутеине (1923–1926). Из всех преподавателей наибольшее влияние на него оказал М. В. Матюшин, чью мастерскую «Пространственного реализма» он посещал до 1926 года. Автор мемуаров, где есть строки, посвященные коллективу МАИ: «Очень сильна была группа художников, объединившихся вокруг П. Н. Филонова. Это было помимо Академии художеств и Гинхука. Филонов привлекал и объединял художников своим профессионализмом, глубокой убежденностью, фанатичной преданностью искусству, своим, овеянным романтикой, аскетическим образом жизни. Его творческий метод, „метод аналитического искусства“, также привлекал художников. В его группу входили интересные художники — П. М. Кондратьев, Глебова, Порет, Кибрик, Гурвич и другие.

Этот метод был ясный по задачам, доступный всем. Обещание П. Н. Филонова: „каждый может быстро сделаться художником, научиться выражать себя и свое отношение к миру и писать картины на любую тему“ — обольщало художников.

У Малевича, Матюшина, Филонова, Татлина были разные способы познания мира и пространства, разные методы обучения, даже разные нормы жизни и в искусстве получались разные результаты. Но всех их, наших наставников и учителей, а с ними и нас, молодых художников, объединяло главное — поиск новой, своей истины в новом искусстве. Группы часто спорили между собой, опровергали достижения друг друга, но вражды не было между ними. Все внимательно интересовались и присматривались друг к другу». См.: Костров Н. И. М. В. Матюшин и его ученики // Панорама искусств 13. М., 1990. С. 198.

512

Введенский Александр Иванович (1888–1946), идеолог и митрополит русской обновленческой церкви (с 1924). Одна из основных групп обновленцев в русской православной церкви («Церковное возрождение») возникла в 1922 году, самоликвидировалась в 1945 году. Диспут А. В. Луначарского с митрополитом А. И. Введенским проходил 20 и 21 сентября 1925 года. В первый день обсуждался вопрос «Христианство и коммунизм»; с докладом выступал Луначарский, с содокладом — Введенский. Второй день был посвящен теме «Идеализм или материализм» (доклад Луначарского, ответное слово Введенского и заключительное слово Луначарского). См.: На переломе. Философские дискуссии 20-х годов: Философия и мировоззрение. М., 1990. С. 290–318.

513

Премьера спектакля «Лес» по пьесе А. Н. Островского состоялась 19 января 1924 года в Театре им. В. Э. Мейерхольда, Москва.

514

В. И. Курдов неточно расшифровывает аббревиатуру Уновис. Правильно: «Утвердители нового искусства». Объединение возникло в 1919 году в Витебской Народной художественной школе после приезда в город К. С. Малевича. Наиболее активными его участниками были: преподаватели школы Л. М. Лисицкий, В. М. Ермолаева, студенты Н. И. Суетин, И. Г. Чашник, Л. А. Юдин и другие. Уновис имел устав и программу, пропагандировал идеи коллективного творчества. Витебский период Уновиса завершился в 1922 году выпуском дипломников Витебского художественно-практического института. Малевич и часть уновисцев переехали в Петроград. Деятельность объединения получила широкий резонанс в начале 1920-х годов.

515

Идея создания «махолета», использующего мускульную силу человека и уподобляющего его птице, была осуществлена В. Е. Татлиным в аппарате «Летатлин», 1929–1933.

516

Н. Г. Лозовой в своих воспоминаниях писал: «Слышал я о таком эпизоде из жизни Филонова. В 1925 году в Академии художеств на одном из собраний он выступал с резкими выпадами против работающих в Академии профессоров. Говорили, что он употребил по отношению к ним даже слово мерзавцы. Нецензурных выражений Филонов никогда не употреблял.

Кузьма Петров-Водкин, в свою очередь, обругал его, назвав хулиганом и сукиным сыном. Тогда Филонов хотел даже полезть в драку. Я не был на том собрании, но в 1927 году один из художников сказал мне: „А помните, когда Филонов впал в истерику и полез драться?“». См.: Лозовой Н. Г. Воспоминания о Филонове // Experiment/Эксперимент. Т. 11 (2005). Лос-Анджелес, 2006. С. 270.

517

См.: наст. изд., Матюшина О. К. Призвание.

518

Савина Мария Гавриловна (1854–1915), драматическая актриса, театральный деятель. Была в числе организаторов и председателей Русского театрального общества (1883–1884). В 1896 основала в Санкт-Петербурге Убежище для престарелых артистов. Что касается Русского литературного общества (РЛО), то оно было основано в 1879 году под названием Санкт-Петербургское общество сценического искусства, в 1888 году получило название РЛО. Женщины стали допускаться на заседания общества лишь с 1892 года. Имя М. Г. Савиной в числе его членов не значится.

519

На улице Литераторов в 1905 году по заказу А. Е. Молчанова, мужа М. Г. Савиной, был выстроен особняк, в котором прошли последние годы жизни актрисы.

520

Křiž Jan. Pavel Nikolaevič Filonov. Praha, 1963.

521

Глебова Татьяна Николаевна (1900–1985), живописец, график, художник театра, иллюстратор. С 1922 занималась росписью фарфора под руководством С. М. Чехонина. Посещала студию А. И. Савинова (1925–1927). Состояла в коллективе МАИ (1925–1932), участвовала во всех совместных работах и выставках. После раскола коллектива осталась с Филоновым, продолжала пользоваться его советами до 1941 года. В довоенные годы вместе с А. И. Порет была связана дружескими узами с обэриутами: Д. И. Хармсом, А. И. Введенским и др. В годы Великой Отечественной войны была в эвакуации в Алма-Ате, где познакомилась с художником В. В. Стерлиговым и стала его женой. С 1960 года вместе со Стерлиговым разрабатывала новый пластически-пространственный принцип.

522

Т. Н. Глебова написала первый вариант воспоминаний о П. Н. Филонове в 1967 году. В 1978 текст был переработан. Его сокращенный вариант опубликован с комментариями Е. Ф. Ковтуна: Панорама искусств 11. М., 1988. С. 108–127. В настоящем издании публикуется полный вариант текста, машинописный экземпляр которого хранится в РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 2. Ед. хр. 6.

523

Савинов Александр Иванович (1881–1942), живописец, педагог. Окончил ВХУ при ИАХ в 1908 году. Учился у Я. Ф. Ционглинского, И. Е. Репина и Д. Н. Кардовского. С 1922 года был профессором Вхутемаса — Вхутеина в Петрограде — Ленинграде.

524

Порет (Порэт) Алиса Ивановна (1902–1984), живописец, график, иллюстратор. Училась в Рисовальной школе ОПХ (1917–1919), в 1920 поступила в Художественно-промышленный техникум, откуда была переведена без экзаменов в петроградский Вхутемас (1921) в класс К. С. Петрова-Водкина. Мастерскую Филонова начала посещать с 1925 года. Много занималась книжной иллюстрацией. В конце жизни начала работать над циклом мемуаров. См.: Порет А. И. Воспоминания о Данииле Хармсе. Предисл. В. Глоцера // Панорама искусств 3. М., 1980. С. 345–359; Порет рассказывает и рисует: Из альбома художника. Предисл., публ. и примеч. В. Глоцер// Панорама искусств 12. М., 1989. С. 392–408.

525

Вальтер Ирина Владимировна, ученица М. В. Матюшина (1923–1926).

526

Ткаченко Наталия Алексеевна, ученица М. В. Матюшина (1922–1926).

527

Т. Н. Глебова занималась в музыкальной школе в г. Рыбинске (1918–1921), затем училась в Петроградской консерватории (1921–1922). Ее увлечение музыкой разделяла и А. И. Порет. Дружеские отношения связывали подруг с выдающимися музыкантами: М. В. Юдиной, И. И. Соллертинским, Д. Д. Шостаковичем.

528

См.: наст. изд., Лизак И. Л. Павел Николаевич Филонов.

529

Краткий текст «Идеологии аналитического искусства» воспроизводит Е. Н. Глебова. См.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

530

Карёв Алексей Еремеевич (1879–1942), живописец, педагог. В предреволюционные годы участвовал в выставках «Венок», «Золотое руно», «Мир искусства». В историю живописи вошел как мастер натюрморта и городского пейзажа. В его живописной манере стремление передать эффекты освещения сочеталось со стремлением выявить архитектонику объекта. В 1920–1930-е годы Карёв был профессором Вхутамаса — Вхутеина — ИЖСА, но его живопись казалась руководству института излишне «формалистичной». Филонов в «Дневнике» приводит эпизод, позволяющий понять отношение к Кареву «властей предержащих». И. И. Бродский, директор ИЖСА, «ответил ученикам Карева, когда они просили его, чтобы он дал Кареву индивидуальную мастерскую: „Я не могу этого сделать! Вы еще попросите, чтобы я Филонову дал индивидуальную мастерскую“». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 373. Что касается Филонова, то умеренные пластические новации Карева и традиционный выбор тем для произведений у него вызывали раздражение. Известны случаи выпадов учеников Филонова против Карева. Так, на юбилейной выставке «XV лет РСФСР» (1932) В. В. Купцов грубо обругал художника. См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 198.

531

Рисунок воспроизведен: Панорама искусств 11. С. 116.

532

Юдина Мария Вениаминовна (1899–1970), пианистка, педагог. Концертировала с 1921. Ее исполнению была присуща философская глубина интерпретаций. Отличалась независимым характером.

533

Шабанов Иван — ленинградский график и живописец.

534

Подробнее см.: РГАЛИ. Ф. 2348. Оп 1. Ед. хр. 44. Л. 109–112. Купцов В. В. Роль Филонова в борьбе за пролетарское искусство.

535

Картины В. В. Купцова находятся в коллекциях ГТГ, ГРМ, Псковского объединенного музея-заповедника.

536

Лукстынь Ян Карлович (1887–1930-е), живописец, график. Родился в Риге. В 1918–1919 годах участвовал в военных действиях гражданской войны, лишился руки. Латышской секцией РКП (б) в 1922 году был командирован в петроградский Вхутемас. В 1925 оставил учебное заведение. С 1925–1926 вошел в коллектив МАИ. Участвовал в большинстве работ объединения. На собрании, приведшем к расколу, не присутствовал. В работе над «Калевалой» участия не принимал. В 1930-е годы был репрессирован.

537

Ведерников Александр Семенович (1898–1975), живописец, рисовальщик, литограф. Пейзажист.

538

Баскаков Николай Павлович, журналист, сотрудник Наркомпроса. В конце 1920-х был назначен директором Дома печати в Ленинграде, который в те годы превратился в подлинный культурный центр города. Здесь проводились встречи с литераторами, диспуты по проблемам искусства, был свой театр. В 1928 году был арестован по обвинению в троцкизме и отправлен в лагерь, затем отбывал ссылку. Предположительно, умер в 1930–1940-е годы. В дневниках П. Н. Филонова есть запись от 27 сентября 1932: «Получил открытку от Н. П. Баскакова. Он пишет из Саратова, куда переведен из г. Камень, где был в ссылке как член оппозиции». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 159.

539

Е. А. Кибрик писал картину на тему «1-е мая». Подробнее см.: наст. изд., Кибрик Е. А. Работа и мысли художника.

540

Сулимо-Самуйлло Всеволод Ангелович (1903–1965), живописец, график, театральный художник. Учился в Ленинграде в Художественно-промышленном техникуме (1924–1926) у П. А. Мансурова и М. П. Бобышова, затем у Филонова (1926–1930). Работал над оформлением физкультурных парадов, театральных и цирковых представлений (1928–1933), оформлял экспозиции дворцов-усадеб в пригородах Ленинграда (1933–1935).

541

Е. Н. Борцова работала вместе с К. В. Вахрамеевым над картиной «Чубаров переулок (Чубаровщина)».

542

Гершов Соломон Моисеевич (1906–1989?), живописец. Учился в Художественных мастерских в Витебске у М. З. Шагала, в Ленинградском художественно-промышленном техникуме (1921–1924). В 1927–1928 годах был членом коллектива МАИ. Ушел после ссоры с Филоновым и другими участниками объединения.

543

Хржановский Юрий Борисович (1905–1987), живописец, график, художник театра, актер. Учился в Академии с 1922 года (с 1923 — у К. С. Петрова-Водкина). С приходом на пост ректора Э. Э. Эссена перешел в Гинхук к К..С. Малевичу, а затем (в конце 1926) — к Филонову. Вскоре после выставки в Доме печати начал выступать в Ленинградском театре миниатюр в оригинальном жанре «Куклы, маски, звукоподражание, особенно лай собаки». В 1939 переехал в Москву. С изобразительным искусством не расставался. Сохранились обширные серии работ, в основном акварели. См.: Вострецова Л. Н. Новая яркость и ясность // Наше наследие. 2006. № 78. С. 124–131.

544

Федоров Арсений Дмитриевич (1894–1942?), живописец, график. При работе над картиной «Ссыльнопоселенцы в Сибири» ему помогала жена, Валентина Афанасьевна Федорова. Работал в ГРМ (1927–1931) сторожем, музейным смотрителем, научным сотрудником художественного отдела. Во время раскола ушел из коллектива МАИ. Умер в блокадном Ленинграде.

545

См.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

546

Хлебников В. В. Ка // Хлебников В. В. Творения. М., 1986. С. 525.

547

В сезон 1926–1927 О. Ф. Берггольц, тогда еще школьница, занималась в молодежном литературном объединении «Смена» при одноименной ленинградской комсомольской газете. Позднее в очерке «Продолжение жизни» она описала свои впечатления от интерьеров Шуваловского дворца: «„Смена“ перебралась в Дом печати на Фонтанке, где формалистически настроенные молодые художники под руководством Филонова изукрасили зрительный зал такими картинами и скульптурами, что в зале было страшновато находиться. Но именно в этом зале мы слушали, как Владимир Маяковский читал свое „Хорошо“». (Берггольц О. Ф. Избран. соч. В 2 т. М., 1967. Т. 2. С. 599).

548

Кузмин Михаил Александрович (1872–1936), поэт, прозаик, переводчик, композитор, музыкальный критик. Примыкал к символизму, позднее к акмеизму.

549

Паппе Аркадий Матвеевич (1891–1927), искусствовед, специалист по голландской живописи. Сотрудник Эрмитажа (1922–1927). Автор ряда научных публикаций. Муж А. И. Порет.

550

Рабинович Саул Львович (1906—?), скульптор. Ученик А. Т. Матвеева. Впервые применил приемы аналитического искусства в работе «Сидящий натурщик» в 1924 или в 1925 году. Пробыл в коллективе МАИ около года. В Доме печати выполнил (вместе с И. И. Суворовым) рельеф «Свержение буржуазии». В 1927–1938 годы жил в Париже. Работая с Филоновым, пришел к выводу, что «принцип „от частного к общему“ не применим к скульптуре, ориентирует на поверхность, в то время как в пластике форма в объеме развивается из глубины. „Сделанность“ приводит к академизму». Цит. по изд.: Филонов П. Н. Дневники. С. 529.

551

Прокофьев Сергей Сергеевич (1891–1953), композитор, пианист, дирижер. В 1918–1933 жил за границей.

552

Шванг Иосиф Александрович (1900–1937), живописец. Пришел в коллектив МАИ не позднее 1926 года. Ушел в 1929 «по семейным обстоятельствам».

553

Одна из таких бесед, состоявшаяся 1 апреля 1932 года перед отъездом И. А. Шванга в Батуми, воспроизведена П. Н. Филоновым в «Дневниках» (запись от 25 июня 1932 года): «Я с первых же слов разговора спросил его, являются ли его религиозные убеждения причиной разрыва с нами? Он ответил, что действительно теперь уверен, что Бог существует, а религия дает ему все, а наука бессильна в сравнении с нею. Он сказал, что видел Бога и снова может увидеть его». <…> На мои слова — если дальше идти по той дороге, на которую он стал, непременно будешь в контакте с белогвардейцами <…> он ответил следующее: «Вовсе не обязательно, что мистик непременно белогвардеец. Ваши работы потому так и дороги мне, что я вижу в них мистический момент, а вы не белогвардеец». На это я возразил: «Такой сволочи в моих работах нет и не будет — мы выводим мистику и мистиков из искусства, где они так сильны, особенно в педагогике, что до сих пор водят партию за нос». Уходя, он сказал: «Вы мне очень, очень дороги». См.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 152.

554

Существует гипотеза, будто картина И. А. Шванга «Плодовый сад» была послана художником А. Матиссу в 1936 году. Подробнее см.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 509.

555

П. Н. Филонов предполагал, что Н. В. Александровская стала причиной ухода И. А. Шванга из коллектива МАИ: «Я опять прямо спросил его, не является ли та женщина из Психо-Технического института, приходившая в Дом печати, причиною того, что он порвал со мною, с моею идеологией, уничтожил все свои работы, сделанные за его бытие с нами, и стал религиозным?

Он уклончиво, но коротко ответил, что женщина не может иметь на него влияния». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 152.

556

В конце 1920-х годов И. А. Шванг служил в Музее города в Ленинграде, но уже в первой половине 1930-х начал ездить в геологические экспедиции. Был арестован в Батуми, предположительно, за попытку перейти границу. Последние сведения о нем в дневниках Филонова датируются 5 сентября 1932 года: «…Шванг прислал своей матери письмо из батумской тюрьмы. Обращаются с ним хорошо, компанией доволен — народ интересный. Он просит выслать ему красок, кистей и бумаги. Обращаться плохо с ним не за что. Если бы не религия — его бы можно было поставить заведовать продовольствием Ленинграда». См.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 154. Расстрелян в сентябре 1937 года.

557

Авлас Владимир Дмитриевич (1904–1975), живописец, график. Художественное образование получил в Тенишевской гимназии (1917–1919) и в Академии художеств (1920–1926). Посещал мастерскую П. Н. Филонова в конце 1920-х годов.

558

Добычина Надежда Евсеевна (1884–1949), в 1911 году основала в Санкт-Петербурге Художественное бюро. Цель Бюро она видела в «живом посредничестве между художниками и публикой по сбыту произведений и исполнению всевозможных художественных забот». После революции научный сотрудник и заведующая отделением советского искусства художественного отдела ГРМ (1932–1934). Позднее работала в Государственном Музее революции. Коллекционировала произведения искусства.

559

Рахтанов И. А. Рассказы по памяти. М., 1966. С. 74.

560

Выставка открылась 17 апреля 1927 года, вечером того же дня состоялась и премьера спектакля «Ревизор». К выставке была издана афиша: «Дай дорогу аналитическому искусству. (Дом печати. Фонтанка. Д. № 21). С 17 апреля по 17 мая. Выставка работ мастеров аналитического искусства. Школа Филонова. Картины, раскрашенная скульптура и проекты постановки „Ревизора“. Издание Дома печати».

561

Для спектакля филоновцами были исполнены пять огромных задников. Они представляли собой иронически-гротескные коллажи, где в едином образном ряду соединялись разнородные и разнохарактерные элементы. Так, на эскизе дома городничего (автор Р. М. Левитон) были суммированы элементы интерьера, характеризующие вкусы владельцев, законодателей мод в российском захолустье: гардероб с зеркалом, где отразилась половина лица, бра с огромными свечами, птичья клетка, комнатные цветы и др. Еще более явственно дух глухой провинции ощутим в трактовке трактира. Здесь главной характеристикой быта стали висячая керосиновая лампа, зеркало, украшенное бумажными розами, лестница и окно с распахнутыми и покосившимися створками, за которыми можно было увидеть типичный провинциальный пейзаж с покосившимся фонарем, церковь, дощатое здание с множеством вывесок. Костюмы были выполнены из белой ткани, расписанной наподобие картин. Они представляли подробные изобразительные рассказы о персонажах, нанесенные на поверхности одеяния актеров. Так получил творческое развитие прием, найденный Филоновым при работе над постановкой трагедии «Владимир Маяковский» в театре «Луна-парка». См.: наст. изд., Мгебров А. А. Жизнь в театре; Томашевский К. Владимир Маяковский.

562

М. А. Волошин приезжал в Ленинград на открытие своей персональной выставки, состоявшееся 14 апреля 1927 года. Жил в Ленинграде с 31 марта по 19 апреля.

563

Бродянский Борис Львович, театральный критик. Фрейдист, автор «очерков-характеристик» актеров.

564

В апреле 1927 года в Доме печати состоялся литературный вечер, на котором с чтением поэмы «Хорошо» выступил В. В. Маяковский. Он «читал поэму „Хорошо“ с огромным вдохновением, потом как обычно отвечал на записки и, отвечая на одну из них, после острого ответа, он указал на стены — эти картины — живопись настоящего и будущего! — громко сказал В.В.». См. Дмитроченко И. Т. Воспоминания // ОР ГРМ. Ф. 156. Ед. хр. 84. Л. 6.

565

Неменова Герта Михайловна (1905–1986), живописец, литограф. Мастер театральных зарисовок. Училась во Вхутеине (Ленинград, 2 пол. 1920-х), считала себя ученицей К. С. Петрова-Водкина и Н. И. Альтмана. Занималась в Academie Moderne Ф. Леже в Париже (1929).

566

Н. П. Баскаков был арестован в 1928 году по обвинению в троцкизме и сослан в лагерь.

567

Коллектив мастеров аналитического искусства был официально зарегистрирован в ноябре 1927 года. В уставе объединения было записано: «В члены коллектива могут быть приняты исключительно только лица, поставленные на принцип аналит[ического] иск[усства] старшим мастером, исследователем-организатором Филоновым, или же лица, поставленные на сделанность кем-либо из мастеров коллектива, уже поставленных на принцип анал[итического] иск[усства] Филоновым». См.: Материалы для устава и программы коллектива Мастеров аналитического искусства // РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 13. Л. 2.

568

Подробнее см.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

569

Капитанова (Арапова) Юлия Григорьевна (1889–1976), живописец, график, художник театра. См.: наст. изд., Капитанова Ю. Г. Портрет художника Филонова.

570

Асеев Н. Н. Маяковский начинается. См.: наст. изд. Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

571

См.: наст. изд., Кетлинская В. К. Вот что это такое.

572

См.: наст. изд., Критика. Кибрик Е. А. Творческие пути ИЗОРАМа.

573

В «Дневниках» П. Н. Филонова сохранилась хроника событий, приведших к разрыву с Ю. Г. Капитановой. «21 янв[аря 1932 года]. <…> Капитанова принесла очень крепкую иллюстрацию, но ведет себя на собраниях настолько двусмысленно, если не провокационно, что я решил не иметь с нею никаких отношений в дальнейшем. <…> 24 января. Утром был Вахрамеев. <…>Он сказал, что она [Капитанова. —Л.П.] и Береснев пытались склонить его работать вместе с целью перехватить, если удастся, от нас иллюстрацию „Калевалы“, а затем добиться, чтобы следующая работа — предполагаемое издание „Академией“ полного собрания сочинений Бальзака — тоже попала в их руки». См.: Филонов П. Н. Указ соч. С. 126–127.

574

Т. Н. Глебова вспоминает: «Зимой 1931 г. <…> художник Дмитриев предложил мне участвовать вместе с ним в оформлении Р. Вагнера „Мейстерзингеры“ в Малом оперном театре. Я согласилась при условии, что декорации будут представлять собой живописное полотно, выполненное по принципу аналитического искусства. <…> Дмитриев согласился, хотя к этому методу отношения не имел». Цит. по ст.: Перц В. Г. Зримая музыка//Творчество. 1983. № 8. С. 18.

575

В этой работе Т. Н. Глебовой удалось высказаться как автору декораций, а устремления сценографов не вошли в противоречие с идеями и замыслами режиссера и балетмейстера. Художница сумела найти очень точную конструктивную деталь — трехгранные портальные башни, расписанными таким образом, что, поворачиваясь различными гранями к зрителям, они становились единой сценической композицией с задниками, представлявшими тщательно исполненные панно, наподобие оформления постановки «Владимира Маяковского» в театре футуристов.

576

Вознесенский А. А. Художник Филонов // Вознесенский А. А. Собр. соч. в 5 т. М.,2000. Т.1.С. 267.

577

Скорее всего, Глебова присутствовала на втором общественном просмотре выставки работ П. Н. Филонова, состоявшемся 26 декабря 1930 года.

578

Гастроли театра «Кабуки» с огромным успехом проходили в Ленинграде и Москве в августе 1928 года.

579

См.: прим. № 543.

580

Глебова Людмила Николаевна (1917–1990), художница, младшая сестра Татьяны Николаевны. В «Дневнике» П. Н. Филонова есть запись от 30 января 1930 года: «Видел вещи Порет и Глебовой. В этот же день сестра Глебовой купила краски и решила начать работу». См.: Филонов П. Н. Указ соч. С. 99. Там же, в записи от 7 декабря 1934 года, он пишет: «По предложению т. Глебовой ходил смотреть ее работы. Работы очень хороши, но не совсем доведены. <…> Ее сестра <…> показала мне свою скульптуру из какой-то замечательно крепкой, без обжига, серо-желтой глины. Она хочет идти в Академию учится скульптуре. Я отсоветовал ей и сказал, чтобы она работала дома, а время, что намерена потратить на Академию, пусть употребит на общее образование. <…> Люся, показывая мне свои рисунки акварелью лет пять тому назад, была девчонка — теперь она уже девушка». Там же. С. 293.

581

Речь идет о Хелен Хантингтон-Хукер, художнице из Нью-Йорка. См.: наст. изд.: Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

582

См.: наст. изд., Покаржевский П. Д.

583

Подробнее см.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

584

Филонов П. Н. «Интимная мастерская живописцев и рисовальщиков „Сделанные картины“». Первая печатная декларация аналитического искусства, см.: Павел Филонов и его школа. Дюссельдорф, Кёльн, 1990.

585

Персональная выставка П. А. Мансурова состоялась в 1960 году в Брунсвике. Был издан каталог на немецком языке.

586

См.: Иоффе И. П. Синтетическая история искусств: Введение в историю художественного мышления. Л., 1933. С. 482–485.

587

Фрагмент машинописного экземпляра рукописи воспоминаний Т. Н. Глебовой, датируемых 1973 годом// РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 34.

588

Воспоминания записаны Е. Спицыной 4 февраля 1975 года. Рукопись в частном собрании, Санкт-Петербург. Опубликованы: Театр. 1991. № 11. С. 127–128.

589

Обэриу (Обериу, Объединение реального искусства), литературная группа, существовавшая в Ленинграде (1927— нач. 1930-х). В него входили К. К. Вагинов, Н. А. Заболоцкий, А. И. Введенский, Д. И. Хармс и др. Они провозглашали себя «создателями нового ощущения жизни и ее предметов». Искусству обэриутов были присущи алогизм, абсурд, гротеск, которые должны были выражать конфликтность мироуклада. Официально Объединение реального искусства было организовано при Доме печати. Здесь же 24 января 1928 года состоялся театрализованный вечер «Три левых часа», в программе которого впервые была поставлена абсурдистская пьеса Д. И. Хармса «Елизавета Бам», костюмы И. В. Бехтерева.

590

Стерлигов Владимир Васильевич (1904–1973), живописец, теоретик искусства. Ученик К. С. Малевича. Создал новую пластическую форму окружающего пространства, названную им «чашно-купольной» и задуманную как развитие идей супрематизма. В противоположность прямым линиям метода Малевича, основными элементами своей системы он сделал кривую, чашу и купол. Был окружен многочисленными учениками («Школа Стерлигова»). Муж Т. Н. Глебовой.

591

И. Г. Терентьев решил ставить «Ревизора» как «пьесу, рисующую прежде всего провинциализм, который в свете нашего сегодняшнего отношения к нему равен „обывательщине“». Он намеревался поставить не просто комедию, но фарс, как и положено фарсу, грубоватый, а то и по-настоящему грубый.

Инициатива приглашения Филонова в качестве художника спектакля принадлежала Баскакову. Филонов же решил хотя бы отчасти повторить свой давний театральный эксперимент, полагая, что и «в театре можно проявить действие изобразительной силой и сделанностью, как в картине». Цит. по изд.: Рудницкий К. Л. Вдогонку за Терентьевым //Театр. 1987. № 5. С. 69–70.

592

Луппиан Мария Сысоевна (1897–1983), жена В. К. Луппиана, на самом деле была не «портнихой», а актрисой. Е. А. Серебрякова записывала в своих дневниках: «Луппиан их шьет прекрасно, и раскрашены они великолепно, только страшно, какая судьба их ждет с анилиновыми красками, так как неизвестно, как их закрепить». См.: Серебрякова Е. А. Дневники. Рукопись// ОР ГРМ. Ф. 156. Ед. хр. 37. Л. 31 (об).

593

Фрагменты блокадного дневника Т. Н. Глебовой. См.: Глебова Т. Н. Рисовать как летописец (Страницы блокадного дневника) // Искусство Ленинграда. 1990. № 1. С. 39. № 2. С. 15–17.

594

Серов Владимир Александрович (1910–1968), живописец. Автор картин, посвященных в основном событиям октябрьской революции и первых лет советской власти, интерпретированным в духе официальной историографии 1930–1950-х годов. С 1962 года был президентом Академии художеств СССР.

595

Андреев Александр Александрович (1887–1941), живописец, театральный художник.

596

Успенский Алексей Александрович (1892–1941), живописец, пейзажист.

597

Речь идет о Евдокии Николаевне Глебовой.

598

Кибрик Евгений Адольфович (1906–1978), живописец, график. Учился в Одесском художественном институте (1922–1925), во Вхутеине в Ленинграде (1925–1927). Познакомившись с Филоновым, увлекся его идеями и вступил в коллектив МАИ, став в нем одним из лидеров. Принимал участие в выставках филоновской группы. После раскола МАИ покинул объединение.

599

Главы книги воспоминаний: Кибрик Е. А. Работа и мысли художника. М., 1984. С. 32–47.

600

Митя — Крапивный Дмитрий Павлович (1904–1940), живописец. Учился в Вхутеине (1922–1926). Член коллектива МАИ (с 1926). Вместе с Кибриком покинул П. Н. Филонова в 1930 году.

601

Рылов Александр Аркадьевич (1870–1939), живописец и педагог. Ученик А. И. Куинджи. Автор книги мемуаров, значительная часть которой посвящена истории Академии художеств в начале XX столетия. См.: Рылов А. А. Воспоминания. М., 1954.

602

А. И. Савинов. «Купание лошадей на Волге». 1908. Холст, масло. 250 × 600. ГРМ.

603

К. С. Петров-Водкин жил во Франции (Париж, Версаль) с августа 1924 по июль 1925 года.

604

«Община художников» была основана в Петербурге в 1908 году выпускниками ВХУ при ИАХ при близком участии И. Е. Репина, который в 1915 стал его почетным председателем. Первоначально (1908–1910) носила название — Новый союз передвижных выставок. Устав Общины был утвержден лишь в 1910 году. По преимуществу «Община» стояла на позиции сохранения реалистических традиций. В предреволюционные годы организовывала выставки в основном за рубежом (Лондон, Гаага, Амстердам и др.). В 1920-е годы Община располагалась в особняке на Большой Пушкарской (дом 48). Здесь были организованы: студия для художников, библиотека, музей, концертный зал и несколько гостиных, выставочные залы. В 1921–1928 общество провело семь периодических выставок, в которых участвовало более двухсот художников всех направлений (в том числе и Филонов). Просуществовала до 1930 года.

605

Общество им. А. И. Куинджи было основано в 1909 году в Петербурге по инициативе и на средства Куинджи, который хотел, чтобы объединение стало профессиональным союзом художников разных школ и направлений, независимым от власти рынка и официальных учреждений. Учредителями общества стали художники и архитекторы В. А. Беклемишев, К. Я. Крыжицкий, В. Е. Маковский, Н. К. Рерих, А. А. Рылов, Н. П. Химона и др. Общество просуществовало с перерывом (1919–1922) до 1930 года. Летом 1930 года левое крыло куинджистов вместе с «Общиной художников» и «Обществом художников-индивидуалистов» образовали новое общество «Цех художников».

606

Ассоциация художников революционной России (АХРР; с 1928 — Ассоциация художников революции, АХР) была основана в Москве по инициативе П. А. Радимова, А. В. Григорьева, Е. А. Кацмана и других участников ТПХВ и СРХ. Толчком к созданию АХРР послужил диспут о реалистическом искусстве, состоявшийся 1 марта 1922 года накануне открытия 47-й выставки ТПХВ. В конце марта 1922 года родилась Ассоциация художников, изучающих революционный быт. В мае 1923 года на ее основе было создано новое объединение, получившее название АХРР. Опираясь на традиции передвижников, стремилась к созданию произведений, отражающих современную действительность. Боролась с установкой ЛЕФ на отмирание станковой живописи и с лозунгом «искусство для искусства». К лету 1923 года АХРР насчитывала до 300 членов. Основным направлением работы АХРР стала выставочная деятельность. Ассоциация ввела тематический принцип выставок, придав им характер творческих отчетов. Выставки АХРР организовывались с большим размахом, чему во многом способствовала поддержка Реввоенсовета, ВЦСПС и других общественных организаций. В 1932 году АХР была ликвидирована в связи с постановлением ЦК ВКП (б) от 23 апреля 1932 о создании единого Союза художников. Филонов был страстным и последовательным критиком АХРР. См .: Филонов П. Н. Выступление на диспуте в АХРР. ОРГТГ. Ф. 151. Ед. хр. 8.

В. С. Гингер вспоминает о том, как осенью и зимой 1924 года проходили споры Филонова с членами АХРР: «Первую выставку Ленинградского филиала АХРР (она была устроена в выставочных залах бывшего Общества поощрения художеств, на улице Герцена, где сейчас помещается ЛОСХ) посетило много зрителей. На выставке, естественно, происходили жаркие споры по вопросам искусства. Помню большой спор двух больших художников: реалиста Е. М. Чепцова и весьма своеобразного художника П. Н. Филонова. Ко всем этим спорам жадно прислушивались посетители». См.: Гингер В. С. Ячейка АХРР в Академии художеств // АХРР. Ассоциация художников революционной России. М., 1973. С. 149.

607

Ярославский Емельян Михайлович (наст. фам. и имя: Губельман Миней Израилевич) (1878–1943), государственный деятель, академик АН СССР (с 1939). Возглавлял Общество воинствующих безбожников.

608

Полное название картины И. И. Бродского «Торжественное открытие II конгресса Коминтерна во Дворце Урицкого в Петрограде». Подробнее см.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

609

Капман Августа Эрнестовна (1893-?), живописец, искусствовед. В 1927 окончила Академию с дипломом художника-живописца за картину «Вести из Шанхая» и научную работу «Методология искусства». Работала хранителем в ГМФ (1927–1929), была сотрудником ГЭ (с 1929). В 1944 была направлена в ЦК КП (б) Латвии.

610

Ошибка автора. Дом, где жил П. Н. Филонов, находится в том месте, где ул. Литераторов переходит в набережную реки Карповки.

611

Е. А. Кибрик ошибочно называет «Пир королей» самой ранней из картин Филонова. Судя по списку произведений, опубликованному в каталоге несостоявшейся выставки в ГРМ (1929–1930), самые ранние тематические картины созданы еще в ВХУ при ИАХ: «Кентавр». 1909–1910. Холст, масло. 24 × 23. Местонахождение неизвестно; «Герой и его судьба (Две головы)». 1910. Холст, масло. 33,5 × 22. ГРМ.

612

Предположительно, речь идет о картине «Бегство в Египет». 1918. Холст, масло. 71,1 × 88,9. Коллекция Т. П. Уитни. Рисунок на ту же тему был помещен на обложке книги П. Н. Филонова «Пропевень о проросли мировой», СПб, 1915.

613

П. Н. Филонов в «Дневниках» (С. 164, 167) приводит другое название композиции: «Формула вечной весны». В 1920-е годы Филонов создал несколько вариантов «Формулы», все в ГРМ.

614

Речь идет о Серебряковой Екатерине Александровне.

615

См.: наст. изд., Филонов П. Н. «…Я буду говорить».

616

Судя по описанию, Е. А. Кибрик вспоминает картину Филонова «Головы», 1910, ГРМ. Подробнее см.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

617

В «Дневниках» П. Н. Филонова неоднократно встречаются записи о том, что он давал своим ученикам и уроки английского языка.

618

Речь идет о Л. Ван Ойене. См.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

619

Возможно, речь идет о картине И. И. Бродского «Аллея Летнего сада осенью». 1928. Холст, масло. 126 × 107,5. Музей-квартира И. И. Бродского.

620

Есть и вторая версия посещения А. В. Луначарского учениками П. Н. Филонова. См.: наст. изд. Мордвинова А. Е. О встрече с А. В. Луначарским, наркомом просвещения.

621

Речь идет о 1-й Общегородской выставке изобразительных искусств, организованной Ленинградским отделением Сорабис и состоявшейся в залах Академии художеств в 1930 году. В ней участвовали члены Коллектива МАИ.

622

В дневнике (запись от 19 ноября 1934 года) П. Н. Филонов воссоздает встречу с бывшим учеником, состоявшуюся, как следует из текста, не в трамвае, а в горкоме ЛОССХа: «…В это время из гардеробной в переднюю проходил Кибрик. Я отвернулся. Проходя мимо, он своим обычным звонким, приятным голосом сказал: „Здравствуйте, Павел Николаевич!“ Я, не оборачиваясь, ответил тихо: „Здороваться — не будем“». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 275.

Г. А. Щетинин, посещавший Филонова в 1940 году, в мемуарах описал его реакцию на упоминание имени бывшего члена коллектива МАИ: «Помню, как кто-то сказал плохое о Кибрике. Кибрик в течение долгого времени был верным учеником Филонова, а потом резко и, как говорят, не совсем красиво порвал со „школой“. Думаю, для Филонова уход Кибрика был серьезной раной. Однако в ответ на выпад о Кибрике Филонов ответил резко: „Это его дело“, и прекратил разговор на эту тему». См.: Щетинин Г. А. Павел Николаевич Филонов (Из воспоминаний) //Журнал наблюдений: Альманах. М., 2004. С. 82.

623

Křiž Jan. Pavel Nikolaevič Filonov. Praha. 1968.

624

Филонов П. Н. «Декларация „Мирового расцвета“» // «Жизнь искусства», 1923, № 20, 22 мая. С. 16–18.

625

П. Н. Филонов. «Цветы мирового расцвета». 1915. Холст, масло. 154 × 117. ГРМ.

626

Кетлинская Вера Казимировна (1906–1976), прозаик, публицист. Начинала как журналист. Автор романов и повестей.

627

Над воспоминаниями В. К. Кетлинская работала с 1964 по январь 1975 года. Они имеют форму самостоятельных очерков. Машинописный экземпляр с авторской правкой хранится в РГАЛИ. Ф. 2816. Оп. 1. Ед. хр. 54. Один из очерков посвящен истории знакомства автора с П. Н. Филоновым (Л. 18–25).

628

В 1924 году С. Я. Маршак возглавил Детский сектор Государственного издательства в Ленинграде. Заведующим художественным отделом стал В. В. Лебедев. Оба руководителя поощряли поиски новых принципов оформления книги, что превратило редакцию в чрезвычайно интересное художественное явление. В 1920–1930-е с детским отделом сотрудничали многие молодые и одаренные художники: В. М. Конашевич, Ю. М. Васнецов, Е. И. Чарушин, А. Ф. Пахомов и другие. Для них работа в Детгизе превратилась в школу мастерства и принесла известность.

629

Первая повесть В. К. Кетлинской «Натка Мичурина», посвященная жизни рабочей молодежи, была опубликована в 1929 году. Это позволяет датировать события 1929 — началом 1930 года.

630

Как можно понять из контекста автобиографического очерка В. К. Кетлинской «Разрыв», речь идет о ее первом муже, Павле Илларионовиче Соколове, журналисте, комсомольском деятеле. В 1927 году при его участии был открыт Театр рабочей молодежи (ТРАМ) в Москве (ныне Московский драматический театр «Ленком»), Выступал в качестве режиссера спектаклей ТРАМа. Вместе с Е. А. Кибриком принимал участие в деятельности Изорама в Москве. См.: Кетлинская В. К. Разрыв. Машинописный экземпляр рукописи // РГАЛИ. Ф. 2816. Оп. 1. Ед. хр. 54. Л. 9–17. В декабре 1930 года Соколов брал у П. Н. Филонова рукопись «Идеологии аналитического искусства» для того, чтобы снять с нее машинописную копию. В письме от 27 декабря 1930 года предложил Филонову выступить с публичным докладом в Москве. Е. А. Серебрякова цитирует в дневнике ответное письмо Филонова, где он назвал тему, сопроводив ее тезисами: «Революция в искусстве и его педагогике и пролетаризация искусства». Тезисы доклада: 1) Идеология и педагогика современного искусства. 2) Идеология и педагогика пролетарского искусства. 3) Педагогика как решающий фактор пролетарского искусства. 4) План пролетаризации искусства. 5) Изо-школа, изо-рам, изо-комсомол. Оговаривал Филонов и условия проведения доклада: «Вы, до известной степени, берете на себя ответственность за мою идеологию и именно вам как организатору доклада надо поставить его как можно скромнее и проще, для людей только тщательно подобранных, заинтересованных и работающих по этому делу, чтобы окончательно выверить то, что я буду говорить. Затем, если потребуется, доклад можно повторить и поставить шире». См.: Серебрякова Е. А. Дневник. ОР ГРМ. Ф. 156. Ед. хр. 41. Л. 10. Доклад был намечен на февраль 1931 года, но не состоялся по неизвестным причинам. Нет сведений и о дальнейших переговорах Филонова и Соколова.

631

Дружба Е. А. Кибрика и Д. П. Крапивного началась еще в 1923 году во время их учебы в Одесском институте изобразительного искусства. Вместе они отправились в Ленинград поступать во Вхутеин, вместе пришли к Филонову.

632

Правильно: Сулимо-Самуйлло Всеволод Ангелович (1903–1965). Подробнее см.: наст. изд., Глебова Т. Н. Воспоминания о Павле Николаевиче Филонове.

633

В 1929–1930 годах почти все произведения Филонова были в ГРМ на выставке, которая так и не открылась. «Пир королей» также включен в каталог выставки.

634

Из контекста воспоминаний трудно понять, удалось ли В. К. Кетлинской посмотреть персональную выставку П. Н. Филонова в Русском музее (1929) или же она имеет в виду раздел выставки «Новейшие течения в искусстве», открывшейся в ноябре 1927 года.

635

П. Н. Филонов. «Пир королей», 1912. Бумага, акварель, тушь, перо, кисть, карандаш. 21× 32. ГРМ. В истолковании акварели В. К. Кетлинская пребывает под влиянием идеологии 1920-х годов, слишком буквально воспринимая ее название. На самом деле оба варианта «Пира королей» анализируют идею о «вечном возвращении», популярную у литераторов начала XX века. В акварели оно трактуется как закон, неизменно довлеющий над людьми (и в инобытии короли остаются королями), тогда как картина утверждает, что есть выход из тягостного круговорота к Мировому расцвету (не случайно картина экспонировалась в названном цикле), и указывает этот путь Душа Мира (Вечная Женственность). Подробнее см.: Правоверова Л. Л. «Вечное возвращение» и рифмы истории: К вопросу о мифологии Павла Филонова // Experiment/Эксперимент. Т. 11 (2005). С. 27–46.

636

Авторская вставка (карандашом на полях).

637

В. К. Кетлинская не вполне критично восприняла легенду о странствиях Филонова по Средиземноморью. На самом деле пешие переходы были лишь между Неаполем и Римом (Чивитавеккиа?), а затем от Генуи до Лиона. Подробнее см.: наст. изд.: Филонов П. Н. Автобиография.

638

Автор пишет о Юлии Григорьевне Капитановой (Араповой) (1889–1976). См.: наст. изд., Капитанова (Арапова) Ю.Г. Портрет художника Филонова.

639

Речь идет о рисунке Ю. Г. Капитановой «Марсово поле». Скорее всего, столь вызывающе название звучало в интерпретации Е. А. Кибрика, пересказывавшего суть событий Кетлинской, женой которого она была в эти годы. См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 457.

640

См.: наст. изд., Кибрик Е. А. Работа и мысли художника; Мордвинова А. Е. О встрече с А. В. Луначарским, наркомом просвещения.

641

Мордвинова Алевтина Евгеньевна (1900–1980), график, книжный иллюстратор. Занималась во Вхутемасе — Вхутеине (1921–1926) у К. С. Петрова-Водкина, А. Е. Карева. Ученица П. Н. Филонова. Входила в первоначальное ядро коллектива МАИ (с 1925). Принимала участие в оформлении Дома печати (1927). Работала в Детском отделении Госиздата под руководством В. В. Лебедева. Жена Н. И. Евграфова.

642

В РГАЛИ (Ф. 2348. Оп. 2. Ед. хр. 7) хранится машинописный экземпляр воспоминаний А. Е. Мордвиновой и черновые наброски к ним. Публикуются оба варианта. Рукописный выделен квадратными скобками. О «командировке» в Москву, подобной той, что описывает Мордвинова, повествует и Е. А. Кибрик. См.: наст. изд., Кибрик Е. А. Работа и мысли художника.

643

См.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

644

Подробнее см.: наст. изд. Покровский О. В. Тревогой и пламенем.

645

Рукописный вариант воспоминаний. Л. 1, 1 об. 2.

646

Машинописный вариант рукописи. Л. 1–7.

647

В «Дневнике» П. Н. Филонова сохранилась запись об истории работы над упомянутым заказом. 13 июля [1931 г.] «В 6 ч. Звонил из Изогиза т. Рудштейн. Он сказал, что Изогизу нужны два портрета героев-ударников, награжденных орденом. Портреты надо сделать с натуры. 13 июля. Был в Изогизе. Говорил с Рудштейном. <…> Он предложил мне написать портреты двух ударников, награжденных трудовым орденом на „Красной заре“. <…> 14 июля. Глазков направил меня к ударнику Никифорову в автоматное отделение, но он в отпуске. Тогда он послал меня к ударнице т. Елене Васильевой в шнуровочное отделение. Это пожилая, видимо, спокойная, хорошая женщина. Сделал ее зарисовку за станком, в лист полуватмана. <…> [Рудштейн], посмотрев рисунок, сказал, что „это пожилая женщина — не тип ударника. Здесь нужен пафос!“. Он сказал, чтобы эту работу далее не вел, он пошлет меня на другой завод искать более подходящий тип. Я согласился, решив писать т. Васильеву для себя.

15 [июля]. Утром окончил рисунок на „Красной заре“. Нарисовал в портрете т. Васильевой четыре фигуры, кроме нее, и станки, т. к. вещь стала иметь иное значение, чем раньше. <…> 10 сентября. Был Гурвич (личность не установлена. —Л.П.), смотрел картину. Просил меня окончить ее к 18 сентября, чтобы Изогиз успел ее отпечатать к октябрьским торжествам. Он сказал: „Вы не знаете, что вас ожидает, если картина будет также хорошо доведена, как она есть сейчас, помимо головы и руки Васильевой. Мы вырвем вас из этой обстановки. Вы получите квартиру из 5 комнат и командировку в Кузбасс, Днепрострой — куда хотите. Мы вас законтрактуем по 300 руб в месяц“. <…> Я ответил, что буду вести вещь как и до этого, изо всех сил, а <…> если, с моей точки зрения, она не будет готова, я ее не дам…». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 108–114. 18 сентября художник отвез-таки картину в типографию, получив за работу 345 рублей. В конце того же 1931 года художник получил еще один «производственный заказ» («Тракторная мастерская Путиловского завода». 1931–1932. Холст на фанере, масло. 71 × 96). В 1932 году группа учеников Филонова приступила к работе над иллюстрированием «Калевалы», поэтому мастер уже не соглашался на такие предложения.

648

Покровский Олег Викторович (1919–1999), художник, искусствовед, мемуарист. Учился в ИЖСА на факультете теории и истории искусств (конец 1930-х), одновременно занимался в мастерской П. Н. Филонова. Участник Великой Отечественной войны, автор воспоминаний о Р. Ч. Мандельштаме, П. Н. Филонове, распространявшихся в самиздате.

649

В 1963 году О. В. Покровский написал первый краткий вариант «Воспоминаний о П. Н. Филонове». Машинописный экземпляр: РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 45а. В 1973 году был написан более подробный очерк, машинописные авторизованные экземпляры: РГАЛИ.Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 45 б; ОР ГТГ. Ф. 151. Ед. хр. 39; ОР ГРМ. Ф. 100. Ед. хр. 385. Опубликован в сокращении в 1989 году. См.: Покровский О. В. Высшая мера жизни // Белые ночи: Очерки, зарисовки, воспоминания, документы. Л., 1989. С. 496–510. Фрагменты включены в издание: Филонов. Художник. Исследователь. Учитель. В 2 т. М., 2006. Т. 2. С. 261–269. В настоящее издание включен текст 1973 года с небольшими сокращениями, отмеченными отточиями. Орфография и синтаксис приведены в соответствие с современными нормами. По возможности уточнены цитируемые автором фрагменты литературных произведений, квадратными скобками отмечены восстановленные строки.

650

О. В. Покровский цитирует строки первой редакции стихотворения Ф. И. Тютчева «Цицерон». Известен и его второй вариант: «Счастлив, кто посетил сей мир / В его минуты роковые!» См.: Тютчев Ф. И. Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М., 1988. С. 43.

651

Кроме П. Н. Филонова и А. П. Чапыгина на набережной р. Карповки в доме № 17а (ныне улица Литераторов, № 19), жили и другие известные художники и писатели. Об этом доме поэт Г. Н. Петников писал Д. И. Митрохину: «Мне было так приятно читать Ваши строки о нашей Карповке, о Доме литераторов: я как будто с Вами прошел вместе по этим деревянным мостам, выйдя направо, маленькая литературная улица, налево — мост, а там недалеко и Новая деревня — к морю. Или путь к Ботаническому саду: чудесные места. <…> Вы, конечно, помните наш огромный двор на две улицы, и на Песочную, и на Литераторов, двор, где жил Михаил Васильевич Матюшин, „Журавль“ (издательство Матюшина. — Л.П.), „Небесные верблюжата“ — все это как чистый осенний сон». («Небесные верблюжата», сборник стихов Е. Г. Гуро, выпущенный посмертно; «Осенний сон» — название ее пьесы. — Л.П.) <…> Деревья <…> были в нашем дворе на Петроградской стороне старые, высокие; а потом — огороды. Мой милый сосед Борис Владимирович Эндер (прекрасный художник), а напротив, визави — Павел Николаевич Филонов. Внизу — Чапа, Алексей Павлович Чапыгин, старинный приятель, читавший по главкам «Разина Степана» (помню, как в летние, то ли поздневесенние дни мы были с Хлебниковым в гостях). См.: Петников Г. Н. Письмо Д. И. Митрохину от 13 марта 1964 года. Старый Крым // Книга о Митрохине: Статьи, письма, воспоминания. Л., 1986. С. 263–264. Подробнее о Доме литераторов см.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

652

См.: наст. изд., Глебова Е. Н. Указ. соч.

653

Энсор Джеймс (1860–1919), бельгийский художник, англичанин по происхождению. Один из предшественников экспрессионизма. Тема «маски», скрывающей бессмысленность и отчуждение жизни, появляется в творчестве Энсора с 1883 года, когда он пришел к мнению, что «маска дает свежесть тонов, сверхострую выразительность, пышный декор, неожиданные широкие жесты, хаотичность движений, изысканную неугомонность». Цит. по изд.: Энциклопедический словарь живописи. Западная живопись от средних веков до наших дней. М., 1997. С. 1121–1122. Чтобы усилить атмосферу ирреальности, рядом с масками художник часто изображал скелеты, разнообразных монстров.

654

Предположительно речь идет о ленинградском варианте выставки «Художники РСФСР за XV лет», на которой было представлено более 80 работ П. Н. Филонова. См.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

655

П. Н. Филонов. «Победитель города». 1914–1915. Бумага, акварель, чернила коричневые, тушь, перо, кисть, карандаш. 42,1 × 34,2. ГРМ. Акварель помещена на обложку издания: Глебов-Путиловский Н. Н. Дом здоровья. Рассказ эмигранта. Л., 1930.

656

Очевидно, автор имеет в виду строки из сверх-повести В. Хлебникова «Ка», по свидетельству ученых, посвященные Филонову: «Я встретил одного художника и спросил, пойдет ли он на войну? Он ответил: „Я тоже веду войну, только не за пространство, а за время. <…>“ Он всегда писал людей с одним глазом. Я смотрел в его вишневые глаза и бледные скулы». См.: Хлебников В. В. Творения. М., 1986. С. 525.

657

В мае 1933 года И. И. Иоффе, работавший над книгой «Синтетическая история искусств: Введение в историю художественного мышления», посетил П. Н. Филонова. Художник дал согласие на этот визит, так как «Иоффе определенно положительно» относился к его работам, а на несостоявшейся выставке Филонова в ГРМ «с группою своих учеников осматривал <…> работы и признавал их настоящими пролетарскими и исключительными по идеологии и мастерству». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 202. Посещение состоялось 7 мая, Филонов был разочарован его итогами, записав в дневнике: «Иоффе слушал и молчал. Объясняя ему, по его просьбе, нашу идеологию и показывая вещи, я еще раз понял, <…> что ни с каким искусствоведом разговора заводить не надо и пояснений не давать». То же. С. 203. Возможно, причиной разочарования художника стало то, что автор книги рассматривал его творчество в контексте экспрессионизма, а в литературе связал с Л. Н. Андреевым. См.: Иоффе И. И. Синтетическая история искусств: Введение в историю художественного мышления. Л., 1933. С. 461–484. Однако, экземпляр книги Иоффе был в библиотеке Филонова, и он не без гордости подчеркивал, что автор поставил его имя в один ряд с прославленными мастерами прошлого, тем самым утвердив его «прочное, неоспоримое положение» в истории искусства. См.: Филонов П. Н. Указ. соч. С. 351.

658

Мунк Эдвард (1863–1944), норвежский художник, рисовальщик, гравер. Один из предвестников экспрессионизма в искусстве. Посвятил цикл из 22 картин «Фриз жизни» темам рождения, расцвета, гибели любви и экзистенциальной тоски. Творчество Мунка, духовно близкое искусству В. Ван Гога, оказало влияние на развитие живописи в Германии, Австрии, Чехии.

659

Кубин Альфред (1877–1959), австрийский живописец, рисовальщик, иллюстратор; писатель. Был знаком с Ф. Кафкой. Изучал творчество И. Босха и П. Брейгеля. Вначале был близок символизму, постепенно перешел к экспрессионистической поэтике. Автор циклов: «Семь смертных грехов»,1915; «Дикие звери», 1920; «Пляска смерти», 1925, 1947; «Демоны и призраки», 1926.

660

Дикс Отто (1891–1969), немецкий живописец и график. Первую мировую войну провел в окопах. Тему войны соединял с критикой современного общества («Окоп», 1920–1923; цикл из 50 гравюр «Война», 1923–1924). Лидер группы «Новая вещественность» (1925–1930). В пластическом языке его полотен проявилось влияние экспрессионизма.

661

Л. С. Бакст. «Античный ужас (Terror Antiquus)». 1908. Холст, масло. 250 × 270. ГРМ.

662

Факультет теории и истории искусств был открыт в ИЖСА в 1937 году.

663

Правильно — Фалек Александр Михайлович (1912–1941/42), художник. В 1929 учился на рабфаке искусств в Москве, откуда был переведен в Ленинград на рабфак ИНПИИ. В 1932 поступил на живописный факультет Института живописи, скульптуры и архитектуры (такое название институт получил в 1931 году).

664

Абиссиния, ныне Эфиопия, была захвачена фашистской Италией в результате Итало-Абиссинской войны (1935–1936).

665

На самом деле размеры «Пира королей» не так уж велики: 178 × 213 см.

666

Цитируется с неточностями. Правильно: «Художник писал пир трупов, пир мести. Мертвецы величаво и важно ели овощи, озаренные подобным лучу месяца бешенством скорби». См.: Хлебников В. В. Ка // Хлебников В. В. Творения. С. 525–526.

667

Речь идет об акварельном варианте композиции «Пир королей». 1912. Бумага, акварель, тушь, кисть, перо. 21,5 × 32,2. ГРМ.

668

Автор не вполне точен, так как в картине «Пир королей» нагими предстают лишь персонажи, пребывающие в «мире ином» (левая верхняя часть картины). Остальные одеты в подобия античных хитонов.

669

См.: наст. изд. Кетлинская В. К. Вот что это такое!

670

Н. К. Рерих. «Зловещие». 1901. Холст, масло. 103 × 230. ГРМ.

671

Начиная с первых послереволюционных лет Государственный фарфоровый завод (Императорский фарфоровый завод, с 1924 — Ленинградский) стал местом приложения сил для многих живописцев и скульпторов, увлеченных проблемами обновления языка искусства. В разные годы здесь работали: А. А. Лепорская, С. В. Чехонин, Е. Е. Лансере, Н. Я. Данько и др. Росписями так называемого агитационного фарфора занимались многие мастера авангарда (К. С. Малевич, В. В. Кандинский, Н. М. Суетин, И. Г. Чашник и другие). В 1932 года Н. М. Суетин стал главным художником творческой лаборатории завода.

672

Шостакович Дмитрий Дмитриевич (1906–1975), композитор, пианист, доктор искусствоведения. Первую известность получил, став лауреатом конкурса Ф. Шопена (1927). В 1927 выступал в Берлине с исполнением собственных произведений.

673

Цыбасов Михаил Петрович (1904–1967), живописец, график, художник театра и кино. В описываемый момент ему было около 34 лет.

674

Архив художника и его записи по методике преподавания находятся у сестры художника Евдокии Николаевны Глебовой. Евдокия Николаевна спасла картины и рукописи брата после его смерти и сдала их на хранение в Русский музей. В условиях блокады, массовых смертей от голода и мороза ее действие было подвигом. Будем благодарны мужественной русской женщине, которая спасла для России наследие ее живописца. Автору данных строк архив остался недоступен. — Прим. автора. В настоящее время большинство перечисленных О. В. Покровским документов хранится в РГАЛИ, ОР ГТГ, ОР ГРМ.

675

В 1930-е годы произведения В. В. Хлебникова издавались неоднократно: Хлебников В. В. Зверинец. М., 1930; Хлебников В. В. Собр. соч. в 5 т. Л., 1933; Хлебников В. В. Неизданные произведения. М., 1940.

676

Вейнингер Отто (1880–1903), немецкий философ. Его книга «Пол и характер» (1903) пользовалась сенсационным успехом в Европе в начале XX века.

677

Шпенглер Освальд (1880–1936), немецкий философ, историк, представитель философии жизни. Развил учение о культуре как о множестве замкнутых организмов, проходящих определенный жизненный цикл. Главное сочинение Шпенглера «Закат Европы» (т. 1–2) было опубликовано в 1918–1922 годах.

678

Роман австрийского писателя-экспрессиониста Л. Перуца «Мастер Страшного суда» (1923) на русском языке вышел в Ленинграде в 1927 году (издательство «Прибой»).

679

П. Н. Филонов. «Две головы (Герой и его судьба)». 1909–1910. Холст, наклеенный на картон, масло. 33,3 × 22,2. ГРМ.

680

Контраст пластических характеристик персонажей на картине «Герой и его судьба» действует настолько завораживающе, что многие предпочитают не замечать разницы черт их лиц, принимая их за «изображение одной и той же головы, показанной и в фас, и в профиль. Две кошмарные головы с остекленевшими глазами создают жуткую картину, воссоздающую в памяти мистерии загробного мира». См.: Křiž J. Pavel Nikolaevič Filonov. Praha. 1966. P. 9. На самом деле, лицо, обращенное в профиль, наделено резкими, характерными чертами, а анфас — подчеркнуто «антикизировано», напоминая скорее учебный слепок, чем живого человека. Но, возможно, Филонов и в самом деле изобразил не двух различных персонажей, а одного и того же индивидуума на грани жизни и смерти. Тогда различия можно объяснить тем, что переход в инобытие стер с лица «героя» индивидуальные черты, уподобив его гипсовой маске.

681

Покровский в своем толковании следует мнению, будто в нижней части композиции Филонов воссоздал один из подвигов Геракла — охоту на киренейскую лань. Этому предположению противоречит то, что сошедшиеся в схватке бойцы заняты лишь друг другом и вовсе не обращают внимания на бегущих ланей. Сталкивая в картинном пространстве эпизод битвы и «двойничество» главного персонажа, застывшего на грани жизни и смерти, художник, возможно, хотел визуализировать идею, что лишь момент перехода в инобытие способен заставить индивидуума осознать трагизм земного существования, свою обреченность вести «вечный бой».

682

Грин А. С. Искатель приключений // Грин А. С. Собр. соч. в 6 т. М., 1965. Т. 2. С. 270.

683

Там же. С. 257.

684

Маяковский В. В. Облако в штанах // Маяковский В. В. Соч. в 1 т. М., 1941. С. 21.

685

Возможно, О. В. Покровский неточно цитирует следующую фразу В. Хлебникова: «В дни расцвета каждому народу свойственно понимать свое будущее как касательную к точке его настоящего». См.: Хлебников В. Радио будущего // Хлебников В. В. Творения. С. 640.

686

Хлебников В. В. Жуть лесная // Хлебников В. В. Собр. соч. в 3-х т. СПб., 2001. С. 506.

687

Чекрыгин (у О. В. Покровского — Чакрыгин) Василий Николаевич (1897–1922), рисовальщик, живописец. В 1912 участвовал в оформлении первой книги стихов В. В. Маяковского «Я!». Один из создателей Союза художников и поэтов «Маковец» (1921–1926, до 1924 — Союз художников и поэтов «Искусство — жизнь»). Находился под влиянием идей Н. Ф. Федорова. В начале 1920-х создал почти полторы тысячи рисунков, которые были подготовительной работой для грандиозной фрески «Воскрешение мертвых», посвященной будущему преображению человечества.

688

Под влиянием «Философии общего дела» находились многие художники и литераторы начала XX века. Мечта о «всеобщем воскрешении» воодушевляла В. В. Хлебникова, В. В. Маяковского. Преобразовательно-космические и воскресительные мотивы привлекали и крестьянских поэтов, в первую очередь Н. А. Клюева. О близости искусства Филонова к идеям Федорова см.: Правоверова Л. Л. «Историческое чувство» Павла Филонова // Человек. 1995. № 2. С. 121–134; Семенова С. Г., Гачева А. Г. Философ будущего века (личность, учение, судьба идей) // Н. Ф. Федоров: pro et contra: Антология. СПб., 2004. С. 51; Правоверова Л. Л. Вечное возвращение и рифмы истории: К вопросу о мифологии Павла Филонова // Experiment/Эксперимент. С. 27–46.

689

Концепция истории П. Н. Филонова соединила в себе идеи Н. Ф. Федорова и В. С. Соловьева. Подробнее об идеологических корнях искусства П. Н. Филонова см.: наст. изд., Правоверова Л. Л. Павел Филонов: реальность и мифы.

690

Строка из стихотворения А. Блока «Рожденные в года глухие» из цикла «Родина», датированного 8 сентября 1914 года и посвященного З. Н. Гиппиус. Полностью строфа звучит: «Рожденные в года глухие / Пути не помнят своего. / Мы — дети страшных лет России — / Забыть не в силах ничего» // Блок А. А. Собр. соч. в 8 т. М.; Л., 1960. Т. 3. С. 278.

691

Стихотворение впервые опубликовано в журнале «Огонек» в 1956 году под названием «Зрелость». Цит. по кн.: Асеев Н. Н. Стихотворения и поэмы. Л., 1967. С. 364.

692

П. Н. Филонов мог получить приглашение от В. В. Маяковского к сотрудничеству не раньше осени 1913 года. Правильность такой даты подтверждает хроника создания футуристического театра. Так, еще в марте 1913 года на диспуте, организованном объединением «Мишень» в Политехническом музее в Москве, М. Ф. Ларионов декларировал намерение организовать свой театр, где не будет традиционной сцены. Ее «аналог» разместится на месте партера. Зрители в зависимости от хода действия будут располагаться или на возвышении в центре зала, а то и на проволочной сетке, натянутой под потолком. Во время действия не только актеры, но и пол сцены, и декорации будут находиться в непрерывном движении. Декорации будут лучистыми комбинациями сменяющихся форм. Для участников «Гилеи» и «Союза молодежи» декларации москвичей послужили сигналом к ответным действиям. В противовес замыслам Ларионова, с которым у К. С. Малевича к этому времени возникло отчетливо выраженное соперничество, они задумывают организовать собственный театр. В июле на дачу М. В. Матюшина в Уусикиркко прибыли Малевич и А. Е. Крученых для выработки программы совместных действий. Столь «узкий» состав группы не помешал ее участникам громко назвать свое совещание «Первым всероссийским съездом футуристов-баячей». Была разработана программа действий и намечены спектакли. Крученых и Маяковский получили заказ сдать тексты к осени. Работа над постановками началась лишь в октябре. Скорее всего, именно в этот момент Филонов и И. С. Школьник были приглашены к участию в оформлении «Трагедии». Спектакли состоялись 2 и 4 декабря («Трагедия. Владимир Маяковский»), 3 и 5 декабря («Победа над солнцем»).

693

См.: наст. изд.: Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

694

П. Н. Филонов. «Автопортрет». 1909–1910. Бумага, сепия. 6,8 × 10,5. ГТГ.

695

О. В. Покровский пользуется лексикой Филонова, который называл картинами все свои произведения независимо от того, в какой технике они исполнены. На самом деле известны три произведения Филонова с названием «Мужчина и женщина» — рисунок, акварель, масло. Все они исполнены в 1912–1913 годах.

696

Скорее всего, Покровский имеет в виду акварельный вариант произведения: «Мужчина и женщина (Адам и Ева)». 1912–1913. Бумага, акварель, чернила коричневые, тушь, перо, кисть. 31 × 23,3. ГРМ. Исторический процесс в нем более конкретизирован, чем в живописной композиции. Небольшие фигурки в костюмах различных эпох, возникающие на поле картины, последовательно актуализируют судьбы многих поколений потомков прародителей человечества. Подробнее см.: Правоверова Л. Л. «Историческое чувство» Павла Филонова. С. 121–134; Правоверова Л. Л. Павел Филонов: от предметности к «формулам». В печати.

697

Стремление О. В. Покровского связать замысел «Мужчины и женщины» с книгой О. Вейнингера «Пол и характер» в значительной мере можно объяснить тем, что он рассматривает картину изолированно от других произведений мастера. Это не позволило ему «прочитать» эсхатологичность ее замысла.

698

Выстрел Гаврилы Принципа (1894–1918), убившего 28 июня 1914 года в Сараево австрийского престолонаследника эрц-герцога Франца Фердинанда, стал поводом к началу 1-й мировой войны.

699

Возможно, автор сделал эпиграфом свободное переложение известных строк из стихотворного цикла «На поле Куликовом» А. Блока: «Идут, идут растерзанные тучи, закат в крови». См.: Блок А. А. Собр. соч. в 8 т. М.-Л., 1960. Т. 3. С. 249.

700

Самсонов Александр Васильевич (1859–1914), генерал от кавалерии (1910). В начале Первой мировой войны командовал 2-й армией. В ходе Восточно-Прусской операции 1914 года в результате бездействия командующего Северо-Западным фронтом ген. Я. Г. Жилинского и командующего 1-й армией генерала П. К. Ренненкампфа 2-я армия потерпела поражение, а часть ее была окружена. При выходе из окружения Самсонов погиб (предположительно, застрелился).

701

Сверх-повесть В. Хлебникова «Ка» имеет точную дату создания: 22 февраля —10 марта 1915 года. Филонов был призван в армию осенью 1916 года. Сопоставление дат позволяет предположить, что если даже поэт и передал впечатления от разговора с Филоновым, то вряд ли стоит связывать его с какой-то конкретной их встречей. Скорее всего, упоминая «битву за время», поэт подчеркивал хорошо известный ему факт: произведения Филонова были визуализацией мифологизированной истории человечества. Художник отказался от утвердившегося со времен Ренессанса принципа: уподоблять картину «окну в мир», когда в хронотопе доминировала пространственная координата, и сосредоточил внимание на временной составляющей.

702

Хлебников В. В. Ка //Хлебников В. Собр. соч. в 3 т. СПб., 2001. Т. 3. С. 62.

703

Идея познать законы времени родилась у В. В. Хлебникова в 1904 году и стала делом его жизни. До конца своих дней Хлебников выстраивал ряды событийных соответствий, пытаясь с помощью числовых «рифм» познать законы истории. В книге «Доски судьбы» он запечатлел «чистые законы времени». См.: Хлѣбников Велимiр. Доски судьбы. В. Н. Бабков. Контексты досок судьбы. М., 2000.

704

П. Н. Филонов. «Без названия». 1912–1915. Бумага, акварель. Музей Людвига, Кёльн.

705

Французский художник Бюффе, переживший Вторую мировую войну и оккупацию, использовал тот же мотив — скелет рыбы в картине «Агрессия». — Прим. автора.

Бернар Бюффе (род. 1928) — представитель так называемого «мизерабилизма», течения, возникшего в западноевропейском искусстве в середине XX века. В работах 1950-х годов он отразил умонастроения поколения, пережившего войну. Писал мрачные, почти монохромные картины с подчеркнуто грубыми, геометризированными фигурами, сумрачные пейзажи и натюрморты.

706

Макензен Август (1849–1945), германский генерал-фельдмаршал. В 1-ю мировую войну был командующим корпуса в Восточной Пруссии, с 1915 — группой армий при разгроме Сербии и Румынии (1916).

707

См.: Хлебников В. В. Творения. С. 75. Стихотворение датировано 1912 годом.

708

Подробнее см.: наст. изд., Егоров Н. Борьба за советскую власть на Дунае и Измаильский район в феврале — октябре 1917 года.

709

Хлебников В. В. Ночь в окопе // Хлебников В. В. Творения. С. 280.

710

Блок А. А. Скифы // Блок А. А. Собр. соч. в 8 т. Т. 3. С. 360.

711

Над циклом произведений под названием «Ввод в Мировый расцвет» Филонов начал работать еще в 1912–1913 годах, превратив его в грандиозный проект всей жизни. Часть картин цикла, объединенная указанным названием, экспонировалась на Первой государственной свободной выставке произведений искусства, проходившей в залах Зимнего дворца в 1919 году.

712

На самом деле Филонов подарил «победившему пролетариату» две картины. См.: наст. изд. Глебова Е. Н. Воспоминания о брате. 66

713

Маяковский В. В. Левый марш (матросам) // Маяковский В. В. Соч. в 1 т. М., 1941. С. 56.

714

Шкловский В. Б. Свободная выставка всех направлений // Жизнь искусства. 1919. № 149–150.

715

Пумпянский перед Отечественной войной — декан факультета теории и истории искусств при Академии художеств. — Прим. автора.

716

См.: наст. изд., Критика. Пумпянский Л. И. Искусство и современность. Очерк одиннадцатый. Выставка картин всех направлений.

717

Речь идет о художнике Иване Альбертовиче Пуни (1894–1956), одном из основоположников петербургского футуризма. Входил в «Союз молодежи». Последователь супрематизма К. С. Малевича. В 1919 (летом) преподавал в Витебской художественной школе. О работе, упоминаемой О. В. Покровским, см.: наст. изд., Критика, Пумпянский Л. И. Указ. соч.

718

В то же время аналогичные архитектурные проекты разрабатывал германский архитектор-экспрессионист — Гропиус, — подошел к той же идее.

Бельгийский художник Мондриан независимо от Малевича на другой философской основе создавал близкие по духу вещи. — Прим. автора.

Гропиус Вальтер (1883–1969), немецкий архитектор, дизайнер и теоретик. Основоположник функционализма, разрабатывал рационалистические принципы в архитектуре и дизайне. Основатель и директор (1919–1928) «Баухауза», архитектурно-художественной школы, оказавшей большое влияние на европейскую архитектуру и дизайн.

Мондриан Пит (наст. имя Питер Корнелис Мондриан, 1872–1944), нидерландский живописец. Создатель одного из геометрических вариантов абстракции, неопластицизма, в основе которой лежали идеи своеобразно переосмысленного пифагореизма. Мондриан стремился найти и выразить живописными средствами то общее и непреходящее, что существует в основе «форм творения» и что есть некая универсальная и идеальная гармония. В картинах Мондриана композиция строится на сочетании прямых линий и прямоугольных плоскостей, окрашенных в основные цвета спектра.

719

Первые послереволюционные годы К. С. Малевич жил между Москвой (1917 — начало 1918, январь 1919) и Петроградом (вторая половина 1918, с февраля 1919). В начале ноября 1919 переехал в Витебск. В 1922 вернулся в Петроград.

720

Возможно, О. В. Покровский пишет о «Формуле петроградского пролетариата». 1920–1921. Холст, масло. 154 × 117. ГРМ.

721

Экспрессионизм возник в европейском искусстве еще в предвоенные годы. Впервые в 1911 году этот термин употребил Х. Вальден, редактор журнала «Штурм». На позициях экспрессионизма стояли участники объединения немецких художников «Мост» (1905) и интернациональной группы «Синий всадник» (1911). После 1-й мировой войны в Германии экспрессионизм переродился в своеобразный сюрреализм «социального протеста».

722

Дом искусств, сокращенно ДИСК (1919–1922), был создан по инициативе А. М. Горького как первый творческий клуб писателей. Разместился на углу набережной Мойки и Невского проспекта (Невский пр. 15), в доме, первым владельцем которого был генерал-полицмейстер С.-Петербурга Н. И. Чичерин. Для него на Невском проспекте было построено четырехэтажное здание (1768–1771). Впоследствии оно неоднократно меняло владельцев, и в 1858 году перешло к купцам Елисеевым. После ремонта и перестройки парадные помещения были сданы ими в аренду Благородному танцевальному собранию, просуществовавшему здесь до 1914 года. В предреволюционные годы дом принадлежал Петру Степановичу Елисееву, члену правления страхового общества «Русский Ллойд». Дом искусств разместился в жилых комнатах, выходивших на набережную Мойки. Открытие состоялось 19 декабря 1919 года. Был избран Совет: А. М. Горький (председатель), Н. Э. Радлов, Ю. П. Анненков, А. К. Глазунов, К. С. Петров-Водкин, М. В. Добужинский, К. И. Чуковский и др. В Доме искусств функционировала художественная и литературная студии, клуб литературно-художественной молодежи, ядром которой было общество «Серапионовы братья». По понедельникам Дом искусств открывал двери для всех желающих. Отапливаемое помещение и столовая позволяли поселившимся в Доме писателям и художникам выжить в голодные годы. Весной 1920 года у членов Совета возникла идея об устройстве по средам публичных диспутов. Подтверждения тому, что и Филонов был в числе обитателей «Сумасшедшего корабля», как назвала Дом искусств О. Д. Форш, найти не удалось. Возможно, что художник всего лишь посещал понедельники, диспуты и другие мероприятия.

723

Форш Ольга Дмитриевна (1873–1961), писательница. В 1920–1922 жила в Доме искусств. События этих лет описала в романе «Сумасшедший корабль», опубликованном в 1930 году.

724

ОПОЯЗ (Общество изучения поэтического языка), русская ветвь «формального метода» в литературоведении. Было образовано 2 октября 1919 г. (официально зарегистрировано 19 декабря 1919). Возникло на основе кружка литераторов, которые с 1915 года собирались на квартире О.М. и Л. Ю. Бриков (В. Б. Шкловский Б. М. Эйхенбаум, Р. О. Якобсон и др.). Участники кружка выпускали «Сборники по теории поэтического языка» (1916, 1917). С конца 1917 по начало 1919 выступления группы были редки и эпизодичны. Активная деятельность возобновилась лишь в конце 1919. К ОПОЯЗу принадлежали: В. Б. Шкловский, Б. М. Эйхенбаум, Р. О. Якобсон, Ю. Н. Тынянов и др.

725

Серапионовы братья, литературная группа, возникла в Петрограде в 1921 году. В нее входили Ю. Н. Тынянов, В. Б. Шкловский, М. М. Зощенко, К. А. Федин, Н. С. Тихонов, В. А. Каверин и др.

726

Дом искусств был закрыт в 1923 году. Время расцвета школы Филонова приходится на вторую половину 1920-х.

727

Возможно, О. В. Покровский имеет в виду рисунок П. Н. Филонова «Автопортрет». 1920-е. Бумага, тушь. 26,1 × 11,5. ГТГ.

728

Василий Васильевич Чекрыгин трагически погиб 3 июня 1922 года в результате несчастного случая, попав под поезд между станциями Пушкино и Мамонтовка под Москвой.

729

В. Хлебников относил «Зангези» к изобретенному им жанру «сверхповести», суть которого он изложил во «Введении» к названному произведению.

730

См. Татлин В. Е. О «Зангези» //Жизнь искусства. 1923. № 18. С. 15.

731

В. Е. Татлин писал: «Играет молодежь: художники, студенты академии художеств, горного института и университета. Это сделано нарочно: актеры-профессионалы воспитаны в традициях старого и современного театра. „Зангези“ слишком новая вещь для того, чтобы подчиниться каким бы то ни было существующим традициям. Поэтому лучше для выявления творчества Хлебникова как революционного события мобилизовать молодых и не задетых театром людей» // Татлин В. Е. Там же.

732

Хлебников В. В. Творения. С. 94.

733

Три представления спектакля, поставленного по «сверхповести» Хлебникова «Зангези», состоялись в мае 1923 года.

734

Дом Мятлева (Исаакиевская пл., 9), памятник архитектуры классицизма. Построен в 1760-х годах (автор неизвестен), перестроен в 1809–1811. Первым его владельцем был Л. А. Нарышкин. В конце XVIII века дом был куплен П. И. Мятлевой (1772–1859), матерью поэта И. П. Мятлева (1796–1844). Вначале 1920-х в доме Мятлева размещалось общество «Старый Петербург», затем, с 1923, Музей живописной культуры и Гинхук.

735

См.: прим. № 56.

736

Авторская приписка карандашом на обороте листа № 51.

737

Н. И. Харджиев посвятил статью сравнительному анализу поэзии В. В. Маяковского и В. В. Хлебникова. См.: Харджиев Н. Н. Статьи об авангарде в 2 т. М., 1997. Т. 2. С.72–98. Что же касается отношений поэтов, то наибольшая близость связывала их в первой половине 1910-х годов.

738

Впервые статья Н. Н. Пунина «Зангези» была опубликована в журнале «Жизнь искусства». 1923. № 20, 20 мая. С. 10–12.

739

Пунин Н. Н. Зангези // Пунин Н. Н. О Татлине. М., 2001. С. 62.

740

Пунин Н. Н. Указ. соч. С. 62–63.

741

Сун, императорская династия в Китае (960–1279). Пала в результате монгольского завоевания.

742

«Струны времени» — возможно, автор имеет в виду книгу В. Хлебникова «Доски судьбы». В ней путем сложных вычислений Хлебников вывел закон исторических рифм, подчиненных определенным числам (например, 317, 365).

743

См.: Хлебников В. В. Зангези // Хлебников В. В. Творения. С. 473.

744

Макаров Михаил Константинович (1904— вторая половина 1960-х), живописец. Учился в ЦУТР в Петрограде (1920–1922) и в Академии художеств (1922–1926). В коллектив МАИ пришел после 1927 года, хотя и раньше был знаком с Филоновым.

745

Первая русская художественная выставка состоялась в Берлине в середине октября 1922 года в галерее Ван Димена.

746

Джойс Джеймс (1882–1941), ирландский писатель. Художественный метод Джойса включает «поток сознания», пародии, стилизации, мифологические и символические слои смысла.

747

Стайн Гертруда (1874–1946), американская писательница, теоретик литературы. Автор формально-экспериментальной прозы, написанной в русле литературы «потока сознания».

748

Давид Жак Луи (1748–1825), французский живописец. Представитель классицизма. Восприняв античность как пример гражданственности, придал произведениям общественное звучание.

749

С конца XIX века Императорская Академия художеств (ИАХ) пережила многочисленные реформы. В 1893 она была преобразована, старое название сохранила Академия как административное учреждение, при ней было создано Высшее художественное училище. В 1918 году училище преобразовано в Петроградские государственные свободные художественные мастерские (ПГСХУМ, с 1919 — Свомас). В 1921–1923 годы учебное заведение носило название Высшие государственные художественно-технические мастерские (Вхутемас). С 1922 по 1929 — Вхутеин (Высший художественно-технический институт).

750

«Выставка картин петроградских художников всех направлений. 1918–1923» была открыта в мае 1923 года в залах Академии художеств. Именно к ее открытию были написаны манифесты П. Н. Филонова, М. В. Матюшина, К. С. Малевича, П. А. Мансурова, опубликованные в еженедельнике «Жизнь искусства». 1923. № 20.

751

Малевич К. С. Супрематическое зеркало. Манифест уточнен по тексту публикации.

752

На самом деле, «Черный супрематический квадрат» К. С. Малевича впервые появился на Последней футуристической выставке картин «0,10», открывшейся 17 декабря 1915 года в помещении художественного бюро Н. И. Добычиной, Санкт-Петербург.

753

Мансуров П. А. Декларация // Жизнь искусства. 1923. № 20. С. 15.

754

Матюшин М. В. Не искусство, а жизнь // Жизнь искусства. 1923. № 20. С. 15.

755

См.: наст. изд., Критика, Николаев-Бергин Н. М. Борьба за новую метафизику (К оценке деклараций художников Филонова и друг.).

756

Пунин Н. Н. Государственная выставка // Жизнь искусства. 1923. № 22.

757

Суетин Николай Михайлович (1897–1954), живописец, дизайнер. Ученик К. С. Малевича.

758

Сейчас Дом Дружбы народов, бывший Шуваловский дворец. — Прим. автора.

Шуваловский дворец сильно пострадал в годы блокады. В 1940-е были проведены ремонтные работы, а в 1964 — комплексная реставрация здания. В 1965 в отреставрированном дворце открылся Дом дружбы и мира с народами зарубежных стран.

759

Берггольц О. Ф. Преодоление жизни // Берггольц О. Ф. Избранное. 1967. Т. 2. С. 599.

760

Корнилов Борис Петрович (1907–1938), поэт. Муж О. Ф. Берггольц. Стихи и поэмы Корнилова проникнуты романтикой борьбы за новый мир. Арестован за антисоветскую деятельность и расстрелян.

761

Очевидно, в колонном зале Дома печати.

762

Внизу страницы карандашом авторская подпись: Мордвинова Алефтина (так. — Л.П.) Евгеньевна.

763

Скорее всего, описка автора. На самом деле речь идет о керосине, используемом художниками во время работы масляными красками для мытья кистей.

764

Панно было выполнено К. В. Вахрамеевым и Е. Н. Борцовой. Темой для него послужило дело о групповом изнасиловании девушки-работницы в Чубаровом переулке в ночь с 21 на 22 августа 1926 года. Особую остроту делу придал тот факт, что среди двадцати двух насильников оказалось несколько комсомольцев и член партии, секретарь ячейки ВЛКСМ завода «Кооператор». Суд состоялся в декабре 1926 года и получил название «Чубаровского дела», которое широко комментировалось в прессе. Открытые заседания шли под председательством ответственного редактора «Ленинградской правды» М. А. Рафаила. Семеро преступников были приговорены к расстрелу, остальные — к разным срокам заключения.

765

Правильно: Ривера Диего (1886–1957), мексиканский живописец и общественный деятель. Один из основателей национальной школы монументальной живописи.

766

Ороско Хосе Клименте (1883–1949), мексиканский живописец. Участник мексиканской революции (1910–1917). Один из основателей мексиканской школы монументальной живописи. Росписи Ороско отличаются яркой экспрессией.

767

Сикейрос (Алфаро Сикейрос) Давид (1896–1974), живописец. Один из основателей мексиканской школы монументальной живописи. Разрабатывал новые изобразительные средства, занимался вопросами технологии живописи. Автор грандиозных росписей общественных зданий в Мехико.

768

Автор неточно указывает название статьи и номер журнала. Правильно: Луначарский А. В. Изобразительное искусство на службе жизни // Красная панорама. 1929. № 23. С. 3–11.

769

Подробнее см.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

770

Луначарский А. В. Указ соч. С. 10.

771

См.: наст. изд., Критика. Воинов В. В. Ленинградские художники.

772

Правильно: 1927 год.

773

Ермаков И. Д. Очерки по анализу творчества Гоголя (Органичность произведений Гоголя) // Психологическая и психоаналитическая библиотека. Выпуск XVI. Серия по художественному творчеству. М.-Пг., 1923.

774

Правильно: Ляндсберг Артур Мечиславович (1905–1963), художник. Уроженец г. Великие Луки. Учился в Художественном техникуме в Ленинграде. В группе Филонова с 1926 года. Начиная с 1930-х годов — видный ленинградский художник-оформитель и прикладник. Выполненный им эскиз задника ко второму действию спектакля «Ревизор» в Доме печати хранится в ГУ «Санкт-Петербургский музей театрального и музыкального искусства».

775

Обэриуты (обериуты), литераторы, члены объединения Обэриу (Объединение реального искусства), существовавшего в Ленинграде с 1927 по начало 1930-х. В Объединение входили Н. А. Заболоцкий, А. И. Введенский, Д. И. Хармс. Играя со смыслами слов, обэриуты старались увидеть за парадоксами истинную реальность, непохожую на обыденную пошлость окружающей жизни. Как драматурги, они предвосхитили европейский театр абсурда.

776

Скорее всего, О. В. Покровский имеет в виду роман В. А. Каверина «Художник неизвестен», где образ П. Н. Филонова возникает дважды. Впечатлениями от личности художника навеян один из главных героев, Архимедов, претендующий на роль «преобразователя мира». «На прошлое он смотрел как на черновик. С душевной ясностью человека, свободного от сожалений, он вмешивался в прошлое, придавая новый смысл тому, что ничего не значило в действительности, для него уже не существовавшей». См.: Каверин В. А. «Художник неизвестен» и другие произведения. Иерусалим. 1982. С. 189. Есть в романе и строки, посвященные самому Филонову: «Если нажать на яблоко глаза, — раздвоится все, что он видит перед собой, и колеблющийся двойник отойдет вниз, напоминая детство, когда сомнение в неоспоримой реальности мира уводило мысль в геометрическую сущность вещей. Нажмите — и рисунки Филонова, на которых вы видите лица, пересеченные плоскостью, и одна часть темнее и меньше другой, а глаз с высоко взлетевшей бровью смотрит куда-то в угол, откуда его изгнала тушь, станут ясны для вас». См.: там же. С. 205.

777

О влиянии П. Н. Филонова на формирование творческого метода и мировоззрения Н. А. Заболоцкого писали многие современники и исследователи. См.: Степанов Н. Л. Памяти Заболоцкого // Тарусские страницы. Калуга. 1961. С. 309; Альфонсов В. Н. Слова и краски. М.-Л., 1966. С. 180–189; Македонов А. В. Николай Заболоцкий: Жизнь. Творчество. Метаморфозы. Л., 1987. С. 36. В сборнике «Воспоминания о Заболоцком» (М., 1984) об отношении поэта к искусству Филонова пишут Н. Л. Степанов, Д. Е. Максимов, И. В. Бахтерев. См.: указ. изд. С. 128, 130–131, 158. Подробно повествует об отношениях поэта и художника Никита Николаевич Заболоцкий. См.: Заболоцкий Н. Н. Жизнь Н. А. Заболоцкого. СПб., 2003. С. 95–100.

778

П. Н. Филонов. «Кабачок». 1924. Бумага, тушь, перо, кисть, графитный карандаш. 39,4 × 46,3. ГРМ.

779

П. Н. Филонов. «Животные». 1925–1926. Бумага, масло. 35 × 43. ГРМ. Подробнее см.: наст. изд. Гор Г. С. Замедление времени. Прим. № 8.

780

Очевидно, речь идет о рисунке П. Н. Филонова: «Без названия (Люди и звери)». 1923–1924. Бумага, тушь, перо, графитный карандаш. 19,8 × 25,4. ГРМ.

781

П. Н. Филонов. «Каторжник». Бумага, чернила. 10,2 × 5,5. ГРМ.

782

С 1925 по 1929 год ленинградский Вхутеин возглавлял Э. Э. Эссен. «Придя в Академию с целью воссоздать серьезную школу искусства, вместо былых свободных мастерских, где гласно или негласно признавалось, что учить искусству нельзя, Эссен, однако, ставил знак равенства между школой и старой Академией, полностью отождествлял эту школу с программами и методикой дореволюционной Академии». См.: Рабинович Л. С. //Александр Иванович Савинов: Письма, документы, воспоминания. Л., 1983. С. 293. Он пригласил к преподаванию старых профессоров академического толка, в том числе В. Е. Савинского, восстановил рисование с гипсов, что вызвало особенно бурное недовольство и части профессуры, и студентов. Их требования заменить гипсы живой натурой, пригласить новых преподавателей встречали сопротивление руководства и студентов. Как вспоминает участница событий тех лет, Л. С. Рабинович, «буря все нарастала и зимой 1928 года вылилась в общестуденческое собрание, на котором после доклада Эссена выступили члены студенческого исполкома и пришедшие на собрание члены объединения „Круг“. Все это получило тогда название „Большой бузы“. В результате одиннадцать студентов старших курсов подали заявление о выходе из Академии». См.: Рабинович Л. С. Указ. соч.

В тезисах доклада на собрании во Вхутеине Филонов упоминает о «двадцати с лишним» студентах, подавших заявление о выходе из Академии, что больше согласуется с версией Покровского о «большой бузе» и об уходе из института двадцати учащихся. См.: Филонов П. Н. Кому это нужно. (Педагогика живописного факультета Ленинградской Академии Художеств) // РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 17. В 1928 году в журнале «Жизнь искусства» был помещен ряд статей, где указывалось «на происходящую во Вхутеине реставрацию дореволюционной Академии художеств и на реакционную его роль в <…> художественной жизни». См.: «Художества» в Академии художеств // Жизнь искусства. 1928. № 36. С. 4. В статье с красноречивым заголовком: «Пора положить этому конец» С. К. Исаков указал, что в отличие от московского Вхутеина, стоящего на «производственной платформе», в ленинградском вузе «культивируются старые академические традиции», а обучение ориентировано на поддержку станковизма. См.: Жизнь искусства. 1928. № 46. С. 4–5.

783

В марте 1928 года в Ленинград приехала комиссия Наркомпроса во главе с А. В. Луначарским. Состоялось закрытое собрание институтского коллектива ВКП (б) и ВЛКСМ, что возмутило студентов, жаждавших разговора с наркомом. Они организовали собственное открытое собрание, в резолюции которого назвали Эссена «реакционером в вопросах изобразительного искусства». Главное обвинение состояло в том, что «стоя во главе ВУЗ’а, т. Эссен своим диктаторским зажимом, управляя единолично, не дает возможности развернуть работу в ВУЗ’е как наиболее культурным силам профессуры (Петров-Водкин, Карев, <…> Матвеев и др.), так и студентам, предпринимая демагогическими приемами выживание названных профессоров из Академии или сведение их педагогической значимости на нет, а равно не привлекая новые силы». См.: Жизнь искусства. 1928. № 36. С. 4. На ближайшем собрании профессоров Эссен выступил с заявлением, что «в ВУЗ’е часть профессоров совместно с частью студенчества ведет работу, аналогичную с шахтинскими вредителями». См.: Там же. С. 5. (Эссен намекает на известное «шахтинское дело», одно из первых судебных процессов против «врагов народа», май — август 1928 года). Э. Э. Эссен был отстранен от должности в 1929 году.

784

В 1929 году Вхутеин был преобразован в Институт пролетарского изобразительного искусства (ИНПИИ). Руководил институтом (1929–1932) Ф. А. Маслов, чье правление за начавшееся наступление на традицию получило название «маслобойка». В эти годы «…система учебы совершенно переменилась. Решительно сократились сроки обучения с пяти до четырех лет. Вместо живописи и рисунка — работы над натурой — был введен метод проектов, то есть проектирование росписей несуществующих объектов на монументальном отделении и педагогический уклон — на станковом. Защита дипломов была отменена». См.: Рабинович Л. С. Указ. соч. С. 293–294. Музей Академии художеств был расформирован, а ведущие педагоги освобождены от работы.

785

См.: наст. изд.: Кибрик Е. А. Работа и мысли художника.

786

Правильно: П. Н. Филонов. «Колхозник». 1931. Холст, масло. 69,5 × 53. ГРМ.

787

О. В. Покровский приводит ошибочную дату. Репрессии на наиболее верных учеников и друзей Филонова обрушились уже в 1932 году, когда допросам подвергся В. К. Луппиан, в 1935 в поле зрения ГПУ попал В. В. Купцов, была арестована и месяц провела в заключении В. Н. Аникиева. Затем, уже в 1938, были репрессированы сыновья Е. А. Серебряковой. См.: наст. изд., Глебова Е. Н. Указ. соч.

788

См.: прим. № 657.

789

И. И. Иоффе выстраивает логическую цепочку эволюции экспрессионизма: Ван Гог — Мейднер — Филонов. Отмечая, что картины Филонова полны «того же мрачного напряжения, тех же космических метафизических проблем», что и произведения Мейднера, Иоффе подчеркивает, что в отличие от работ немецкого живописца, они «строго организованы, сконструированы, не как мгновенные видения, а как сущности явлений». См.: Иоффе И. Л. Синтетическая история искусств: Введение в историю художественного мышления. М., 1933. С. 482.

790

О. В. Покровский описывает посещение мастерской Софьи Людвиговны Закликовской (1899–1975), жены скульптора И. И. Суворова, ученика Филонова. Училась во Вхутеине (1922–1926) у А. Е. Карева и К. С. Петрова-Водкина. Вступила в коллектив МАИ, будучи ученицей Вхутеина.

791

«На Псковщине» (1926) — дипломная работой С. Л. Закликовской, написанная под руководством П. Н. Филонова. Ныне в ГРМ.

792

Во время Великой Отечественной войны С. Л. Закликовская жила в эвакуации в Комсомольске-на-Амуре, занималась росписью плафонов городского Дома Советов. После войны работала в системе Ленизо.

793

«Фабианское общество», организация английской буржуазной интеллигенции. Создано в 1884. Пропагандировало реформистские идеи постепенного преобразования капиталистического общества. Одним из его учредителей был Б. Шоу. Названо по имени римского полководца Фабия Максима (275–203 до н. э.). При создании лейбористской партии фабианское общество вошло в ее состав (1900).

794

Вебб Беатриса (1858–1943), английский экономист, историк рабочего движения, идеолог тред-юнионизма. Работала вместе с мужем, Сиднеем Веббом (1859–1948).

795

М. К. Макаров для «Калевалы» выполнил иллюстрацию и обложку. После Великой Отечественной войны, предположительно, занимался монументальной живописью.

796

Правильно — Куллерво (Калервы сын, Куллервойнен).

797

Стр. 191, 192. — Прим. автора.

798

Куллерво, одна из самых трагических фигур «Калевалы». Унтамо, родной дядя героя, убил его отца Калерву, а Куллерво превратил в раба, вначале собственного, затем продал Ильмаринену. Куллерво бунтует против дяди, против Ильмаринена и его жены. Случайно обесчещивает сестру, которая, узнав имя соблазнителя, от позора кончает с собой. Куллерво громит имение Унтамо, а затем убивает себя на месте гибели сестры.

799

Ошибка, на самом деле Калма. См. прим. № 800.

800

Ответ Куллерво жене Ильмаринена, молящей о пощаде. См.: Калевала. Руна тридцать третья//Калевала. Петрозаводск. 1956. С. 229. Цитируется с неточностями. Правильно:

«Умирать, так умирай уж,

Погибай ты поскорее!

Под землей тебе найдется

Место славное у Калмы:

Там сильнейшие — в покое,

Там могучие — в дремоте».

801

Когда писались эти строки, пришла весть о смерти Софьи Людвиговны Закликовской. — Прим. автора. С. Л. Закликовская скончалась 1 марта 1975 года.

802

Покойные А. Н. Изергина и Н. Н. Лифшиц. — Прим. автора.

Изергина Антонина Николаевна (1906–1969), искусствовед. Сотрудник ГЭ (с 1929). Знаток немецкого искусства XVII–XIX вв. Лифшиц Нина Николаевна, искусствовед. Сотрудник ГЭ.

803

Бостанжогло Вероника Герасимовна (1914–1987), живописец, график. По материнской линии происходила из рода князей Гагариных. Отец (по сцене Догмаров) был артистом Оперного театра С. И. Зимина. В дневниках Филонова есть запись от 22 сентября 1933 года: «Вечером <…> пришел пианист, работающий с известной пианисткой Юдиной. Одновременно с ними пришла Вероника — 17–18-летняя девушка. Обе ноги Вероники отрезаны выше колена под колесами трамвая, ходит она на протезах, с палкою. Она привела с собой товарища— оба исключены из педтехникума». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 222. В комментарии приводятся сведения о том, что несчастный случай произошел, когда Веронике было одиннадцать лет. С 1963 жила в Москве. См.: Там же. С. 546.

804

Произведения Дж. Дос Пассоса впервые были опубликованы на русском языке в середине 1920-х годов, но наибольшую популярность его творчество приобрело в начале 1930-х. На русском языке вышли в свет романы «42-я параллель» (1931), «1919» (1933). Романам американского писателя были посвящены многочисленные критические статьи, трактовавшие их как яркую социально-политическую литературу. Неудовольствие вызывали лишь формальные новации, увлечение фрейдизмом. В 1936 году вышел роман Дос Пассоса «Большие деньги», где образы «рядовых коммунистов» не отвечали творимому в СССР мифу. Имя писателя было надолго вычеркнуто из художественной жизни страны.

805

Первая книга стихов Н. А. Заболоцкого «Столбцы» вышла в свет в Ленинграде в начале 1929 года и сразу привлекла к себе внимание читателей. Критики обрушились на молодого поэта, обвиняя его в политической слепоте, мистицизме и причастности к буржуазному лагерю. В 1938 году Заболоцкий был арестован. Это позволяет предположить, что эпизод с литературным кружком Вероники на самом деле происходил в начале 1930-х, до знакомства О. В. Покровского с П. Н. Филоновым.

806

Назаренко Вадим Афанасьевич (род. 1914), живописец, художник, оформитель, литературовед, ученик Филонова.

807

Авторская приписка карандашом на обороте с. 101.

808

В опубликованном варианте воспоминаний О. В. Покровского: «Вероника пришла к Филонову на протезах, пришла, опираясь на костыли… Драма Вероники тяжело отразилась и на всех нас. Павел Николаевич стал еще сдержанней и суровей. <…> Она выжила, она преодолела апатию и меланхолию, у нее появилось желание стать художником.

Сейчас, через столько промчавшихся десятилетий, я думаю, что Веронику спасло творческое начало, которое умел пробуждать Филонов в каждом…

Как ни к кому, бережно и внимательно относился он к девушке. Она имела возможность приходить к нему не только по пятницам на общие занятия, но в любое другое время. Вопреки всему Филонов будил в ней художника, будил личность. Вероника поверила в себя. Преодолев свое несчастье, стала много работать в области графики». См.: Покровский О. В. Высшая мера жизни. С. 507–508.

809

Автор данных строк описывает систему работы своего умершего друга так, как он ее помнит. Если сохранились воспоминания друзей Юрия, то в них его работа дана совсем в другом освещении. Так же, как иначе описана его смерть. — Прим. автора.

810

Роман Л. Ф. Селина «Путешествие на край ночи» (1932) написан в форме «потока сознания» и воспроизводит страх современного «сумеречного» существования.

811

Удалось найти упоминание о Бекетове Якове Григорьевиче, принимавшем участие в Выставке ленинградских художников (1937). Возможно, это один из братьев Бекетовых, о которых пишет О. В. Покровский.

812

Речь идет о цикле Б. Д. Григорьева «Расея», в которую входили живописные и графические работы, выполненные в 1917–1918 годах. Впервые экспонировались (частично) на выставках «Мира искусства» (1917,1918) и на Первой государственной свободной выставке (1919).

813

На картине Филонова, известной под названием «Человек в мире» и датированной 1925 годом, изображение менее конкретно, чем в описании О. В. Покровского. Более соответствует ему рисунок «Казнь (После 1905 года»), нынешнее название которого, скорее всего, появилось уже в послереволюционные годы. Рисунок визуализирует представления теургов о том, что бывает апокалипсис общий и апокалипсис частный: крестный путь, который был преодолен Мессией при его Первом пришествии, человечество вынуждено будет повторить, чтобы перейти к состоянию мирового расцвета. В усложненном пространстве рисунка «Казнь» соединяются разнохарактерные и разновременные эпизоды — изображения тяжелых каменных крестов, прямых и перевернутых, соседствуют с всадниками, а в замкнутых, подобных пещерам уголках угрюмые люди продолжают выполнять какие-то свои доведенные до автоматизма дела. Они напоминают тех, «кому нечего терять», но им уже есть, что обрести: всадники, как вестники Апокалипсиса, возвещают о том, что конец испытанию уже близок. Подробнее см.: Правоверова Л. Л. Корабли Мирового расцвета. Мифотворчество русского авангарда// Искусствознание 2/02. М., 2002. С. 481–499.

814

Руо Жорж (1871–1958), французский живописец и график. Начал выставляться вместе с друзьями А. Матисса и заслужил репутацию фовиста, но такое определение носило чисто внешний характер. Творчество Руо было более экспрессивным и более сложным, чем у большинства фовистов. В начале творческого пути Руо, подобно Филонову, изучал искусство старинного витража, которое подсказало ему особенности пластического языка: резкий контур, насыщенный, сияющий цвет. Сближает их мистико-символический смысл, придаваемый многим образам, и круг тем: Руо часто обращался к теме Страстей Христовых. Есть у него и свой цикл «Королей».

815

Шумерийская клинописная повесть — «Разговор господина со своим слугой» Гераклит, «Экклезиаст», Полибий «История», Вико «Обоснование новой науки об общей природе наций», Гиббон «История падения Римской империи», Данилевский «Россия и Европа», Федор Шмит «Законы истории» (искусствоведческая работа), Освальд Шпенглер «Закат Европы», «Причинность и судьба», Тойнби — «Исследование истории», «Прогресс и регресс в общественном развитии». Эдуард Мейер «Экономическое развитие древнего мира». Поль Валери «Заметки о величии и упадке Европы». — Прим. автора.

816

Адлер Альфред (1870–1937), австрийский психолог и психиатр, создатель так называемой «индивидуальной психологии». Некоторое время примыкал к кружку З. Фрейда. Постепенно выработал свою концепцию психической болезни, в основе которой лежала идея компенсации неполноценности. Адлер подверг критике учение Фрейда за преувеличение роли сексуальности и бессознательного в детерминации поведения людей.

817

Копылов Иван Лаврович (1883–1941), живописец, педагог. Художественное образование получил в Академии Р. Жюльена в Париже (1906–1910). В 1910 году открыл в Иркутске художественную мастерскую, которую в 1918 году передал Обществу Иркутского народного университета. В 1929 окончил Вхутеин в Ленинграде, преподавал в ИЖСА с 1932 года.

818

Слово выпущено из текста О. В. Покровским.

819

Брандт П. Л. Савонарола // Брандт П. Л. Люди пустыни: Стихи, поэмы, проза. СПб., 2000. С. 37.

820

Ахматова А. А. В сороковом году // Ахматова А. А. Соч. в 2 т. М., 1986. Т. 1. С. 195–196.

821

Бородин Сергей Петрович (1902–1974), писатель. За роман «Дмитрий Донской» (вышел в 1941) удостоен Сталинской премии (1942).

822

Капитанова (Арапова) Юлия Григорьевна (1889–1976), живописец, график, художник театра. Жена художника Анатолия Афанасьевича Арапова (1876–1949). Занятия живописью начала под его руководством. Училась в Москве во Вхутемасе (1923–1926) у П. П. Кончаловского и А. А. Осмеркина. В коллектив МАИ поступила предположительно в 1929–1930 гг. После разрыва с Филоновым (1932) работала в театрах Москвы и Ленинграда как помощница А. А. Арапова. В ОР ГТГ находится обширный рукописный фонд художницы, включающий дневники, переписку, воспоминания, стихи.

823

Авторизованный машинописный экземпляр текста. ОР ГТГ Ф. 146. Ед. хр. 30.

824

Приписка от руки.

825

Приписка от руки. Личное дело в ОР ГТГ датируется 1940 годом. Как следует из текста, воспоминания был написаны в начале 1940-х годов.

826

У Е. А. Серебряковой было два сына: Анатолий Эсперович (1890–1938), Петр Эсперович (1898–1938). Наиболее близок Филонову был младший из сыновей. См.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

827

Очевидно, речь идет о В. А. Сулимо-Самуйлло.

828

Матюшин Михаил Васильевич (1861–1934), живописец, музыкант, теоретик искусства, педагог. Принимал участие в деятельности Гинхука, где руководил отделением органической культуры. Автор теории «зор-вед».

Наиболее близкие отношения связывали его с Филоновым в первой половине 1910-х годов. Вместе участвовали они в деятельности «Союза молодежи», в спектаклях футуристического театра. Филонову удалось заинтересовать Матюшина идеей Мирового расцвета, что позволило тому глубже большинства критиков понять концепцию искусства создателя «аналитического искусства». Однако в трактовку метода Филонова он привносит собственное понимание мира, вынося на первый план пространственность и новую его меру.

829

Статья была написана в 1916 году. Впервые опубликована: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1977 год. Л., 1979. С. 232–235.

830

М. В. Матюшин в своих статьях развивал идею, что творчество его друзей (П. Н. Филонова, К. С. Малевича и др.) осуществляет прорыв в пространство четвертого измерения. См.: Матюшин М. В. Опыт художника новой меры. 1926// РГАЛИ. Ф. 134. Оп. 2. Ед. хр. 21.

831

О. В. Покровский очень наглядно проиллюстрировал, как у Филонова «каждый новый слой» в картине превращался в «живой вывод» из предыдущих, описав процесс работы Ю. Филиппова над своим автопортретом (см.: наст. изд., Покровский О. В. Тревогой и пламенем…). Такой же зависимостью связаны между собой произведения, анализирующие этапы движения человечества к «Мировому расцвету». Для более четкого выявления эволюции мира и человека Филонов анализирует отдельные ее аспекты, используя традиционные иконографические схемы (застолья, корабли, цветы и т. д.).

832

Филонов П. Н. Интимная мастерская живописцев и рисовальщиков «Сделанные картины» // Филонов и его школа: Каталог. Дюссельдорф, 1990. С. 70.

833

Издательство «Журавль» было организовано Е. Г. Гуро и М. В. Матюшиным в начале 1910-х годов. Оно выпустило ряд брошюр и сборников футуристов (статьи и стихи В. Хлебникова, Е. Г. Гуро, К. С. Малевича, А. Е. Крученых и др.)

834

В данном разделе публикуются фрагменты прижизненных критических статьей, посвященных творчеству П. Н. Филонова, и обзорных статей, в которых речь идет о его искусстве. Купюры отмечены отточиями. Для того чтобы точнее передать художественную атмосферу эпохи, в некоторых текстах сохранены фрагменты, где речь идет и о других мастерах русского авангарда.

835

Фрагмент статьи: Янчевецкий В. Художественная хроника // Россия. 1910, 12 марта. № 1321. С. 3. Речь идет о первой выставке «Союза молодежи», которая проходила с 8 марта по 11 апреля 1910 года в Санкт-Петербурге (Б. Морская, 28, угол Гороховой). Кроме петербуржцев, в ней приняли участие московские экспоненты: М. Ф. Ларионов, Н. С. Гончарова, И. И. Машков.

836

Ежегодная периодическая «Весенняя выставка» открылась в марте 1910 года.

837

В настоящее время местонахождение картины П. Н. Филонова «Самсон» неизвестно. Не указывается она и в каталоге несостоявшейся выставки художника в ГРМ (1929–1930).

838

Брешко-Брешковский Николай Николаевич (1874–1943), прозаик, журналист, художественный критик. В газетах «Биржевые ведомости», «Речь» и др. выступал с публикациями о спорте, моде, искусстве. Автор романов, писал сценарии для кинематографа. После революции эмигрировал в Германию.

839

Брешко-Брешковский Н. Н. Искусство и художники. Выставка «Союз молодежи» // Биржевые ведомости. 1911, 13 апреля. № 12 267. С. 6.

840

Вторая выставка «Союза молодежи» была открыта с 13 апреля по 10 мая 1911 года в доме кн. Н. А. Барятинской на углу Адмиралтейского и Вознесенского проспектов, 10/2.

841

Речь идет о картине П. Н. Филонова «Головы», 1910. ГРМ. Подробнее см.: наст. изд., Глебова Е. Н.

842

Брешко-Брешковский Н. Н. О выставке «Союза молодежи» // Биржевые ведомости. 1912, 4 января. № 12 710. С. 6.

843

Третья выставка «Союза молодежи» была открыта с 4 января по 12 февраля 1912 года по адресу: Инженерная выставка, 2, кв. 1 (дом, принадлежащий ИАХ).

844

«Петербуржцы» — Санкт-Петербургское общество художников (1890–1918, с 1914 — Петроградское общество художников). Объединяло в основном художников академического направления. Организовывало регулярные выставки в Петербурге и в Москве, в том числе и «Народные выставки» с дешевыми билетами для представителей низших сословий.

845

Зельманова (в замуж. Чудовская) Анна Михайловна, художница. Участвовала в выставках с 1910 («Союз Молодежи», «Мир искусства» и другие).

846

Под названием «Ослиный хвост» в 1911–1912 выступала группа молодых художников, примкнувших к М. Ф. Ларионову вскоре после 1-й выставки «Бубновый валет». В декабре 1911 — январе 1912 члены группы участвовали в 3-й выставке «Союза молодежи» в Петербурге. В Москве в выставочном зале МУЖВЗ выставка «Ослиного хвоста» проходила с 11 марта по 8 апреля 1912 года. В ней приняли участие Н. С. Гончарова, В. С. Барт, К. С. Малевич, В. Е. Татлин, М. З. Шагал и др., а также приглашенные члены «Союза молодежи», в их числе В. Д. Бубнова, В. И. Марков (Матвейс), О. В. Розанова, П. Н. Филонов.

847

П. Н. Филонов. «Люди». 1911–1912. Холст дублированный, масло. 37 × 62. Сохранилось авторское разъяснение замысла картины. См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

848

Воинов Всеволод Владимирович (1880–1945), график, живописец, художник театра, искусствовед, художественный критик, музейный деятель. В начале 1900-х учился в Рисовальной школе ИОПХ. С 1912 участник выставок. Член и экспонент многих объединений. В 1921–1924 преподаватель Вхутемаса-Вхутеина в Петрограде. Сотрудник ГЭ (1919–1922), ГРМ (1922–1932).

849

Воинов В. В. Художественные письма из Петербурга // Студия. 1912. № 16. С. 17.

850

В одном из разделов «Писем» В. В. Воинов подверг резкой критике выставку «Санкт-Петербургского общества художников». Он назвал работы экспонентов «не более как скверными олеографиями», добавив, что «выставки общества всегда носят характер эстампного магазина-базара» (То же. С. 16–17).

851

Денисов Владимир, художественный критик, журналист.

852

Денисов В. «Союз молодежи» //День. 1913, 19 ноября, № 308. С. 3. Речь идет о последней выставке «Союза молодежи». См.: наст. изд. Матюшина. О.К. Призвание. Прим. № 5.

853

Ярцев Петр Михайлович (1871–1930), театральный критик, драматург. В 1906–1907 годы был членом литературного бюро Театра В. Ф. Комиссаржевской.

854

Ярцев П. М. Театр футуристов// Речь. 1913, 7 декабря. № 335. С. 6. Печатается с сокращениями. Купюры отмечены отточиями.

855

В статье П. М. Ярцева анализируется лишь один из спектаклей футуристического театра: трагедия «Владимир Маяковский».

856

Речь идет об известных спектаклях В. Э. Мейерхольда. Премьера постановки спектакля «Балаганчик» (автор А. А. Блок, худ. Н. Н. Сапунов, музыка М. А. Кузмина) состоялась 30 декабря 1906 года, премьера спектакля по комедии Ж. Б. Мольера «Дон Жуан» (худ. А. Я. Головин, муз. Ж. Ф. Рамо) —9 ноября 1910 года.

857

Панно было выполнено П. Н. Филоновым.

858

Пумпянский Лев Иванович (1889–1943), художник, искусствовед, художественный критик. В 1931 году руководил изо-сектором Сорабиса. В первые послереволюционные годы был связан с Изо Пролеткульта. А. А. Мгебров писал: «Я никогда не забуду первой выставки Изо, необыкновенно быстро возникшей в стенах Пролеткульта под руководством художников Льва Ивановича Пумпянского и Андреева. Выставка эта казалась мне в то время большим детским альбомом». См.: Мгебров А. А. Жизнь в театре. М.;Л., 1929.Т. 1.С.316. Возможно, речь идет об Александре Александровиче Андрееве. В ГРМ хранится панно «Революция», 1928–1929, выполненное А. А. Андреевым в соавторстсве с Н. Д. Ульяновым в Изо лаборатории Пролеткульта.

859

В журнале «Пламя» в 1919 году публиковался цикл статей Л. И. Пумпянского под общим названием «Искусство и современность». Одиннадцатый выпуск цикла автор посвятил итогам Первой государственной свободной выставки произведений искусства. Публикуется с сокращениями. См.: Пламя. 1919. № 52. С. 9–10.

860

Журнал «Искусство Коммуны», орган Отдела ИЗО Наркомпроса, издавался в Петрограде в 1917–1919 годах.

861

На выставке экспонировались двадцать две работы П. Н. Филонова, объединенные в цикл «Ввод в Мировый расцвет». Их список восстановлен И. А. Прониной. См.: Пронина И. А. В поисках символа. «Мировый расцвет» П. Н. Филонова // Символизм в авангарде. М., 2003. С. 210–223.

862

Речь идет о работах П. Н. Филонова «Цветы мирового расцвета» и «Две девочки (Белая картина)», образный ряд которых визуализирует стержневую мысль цикла: цель исторического процесса — движение человечества к грядущему преображению, к переходу из «царства материи» в «царство Духа». Адептами этой идеи, распространенной в художественных кругах России, были многие из пионеров российского авангарда: В. В. Кандинский, Филонов, К. С. Малевич. Они переходили к абстракции для того, чтобы визуализировать «духовную» вселенную. Четко выявленное содержание названных произведений Филонова противоречит обвинениям Л. И. Пумпянского в том, что в них «нет ни плана, ни последовательности».

863

К закрытию выставки во Дворце искусств//Жизнь искусства. 1921. 15 ноября. № 817. С. 5. Аннотация к картине П. Н. Филонова «Крестьянская семья» из цикла «Ввод в мировой расцвет», воспроизведенной в рубрике «К закрытию выставки во дворце искусств». Название картины неоднократно менялось. А. Е. Крученых упоминает о ней как о «Семействе плотника». Известна она и как «Святое семейство». В первые послереволюционные годы Дворцом искусств называли Зимний дворец.

864

В. Б. У художников (на Петроградской стороне). (Третья выставка «Общины художников») //Жизнь искусства. 1921, 15 ноября. № 817. С. 5.

865

Объединение «Община художников» существовало в С.-Петербурге с 1908 по 1930 год. Основано выпускниками ВХУ при ИАХ при близком участии И. Е. Репина. В 1920-е годы Община располагалась в особняке на Большой Пушкарской (дом 48). Здесь были организованы: студия для художников, библиотека, музей, концертный зал и несколько гостиных, выставочные залы. В 1921–1928 годы Община провела семь периодических выставок. Третья выставка художников состоялась в 1921 году.

866

П. Н. Филонов. «Портрет Евдокии Николаевны Глебовой». 1915. Холст, масло. 97 × 77,5, ГРМ.

867

См.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминание о брате.

868

Возможно, автор уподобляет живописную манеру Филонова «заумному языку» участников группы «Гилея» (заумный, то есть лежащий за пределами обыденного разума). Согласно А. Е. Крученых, «заумь — первоначальная (исторически и индивидуально) форма поэзии. Сперва — ритмически-музыкальное волнение, пра-звук <…> Заумная речь рождает заумный пра-образ». См.: Крученых А. Е. Декларация заумного языка // Крученых А. Е. К истории русского футуризма: Воспоминания и документы. М., 2006. С. 296. Крученых также указал на единство методов живописцев и поэтов: если первые «любят пользоваться частями тел, разрезами», то «будетляне речетворцы разрубленными словами, полусловами и их причудливыми хитрыми сочетаниями». См.: Крученых А. Е., Хлебников В. В. Слово как таковое. Там же. С. 146.

869

Воинов В. В. 5-я выставка Общины художников // Среди коллекционеров. 1922. № 9. С. 60–63. Печатается с сокращениями.

Исторически сложилось так, что под порядковым номером пять значатся две выставки «Общины художников»: 1922 и 1924 годов. Возможно, причиной путаницы, существующей и до сих пор, стало проведение «Общиной» в июле 1922 года выставки в саду Народного дома. Иногда выставку 1922 года называют четвертой. См.: Мислер Н., Боулт Д. Э. Филонов: Аналитическое искусство. М., 1990. С. 235.

870

Френц Рудольф Рудольфович (1888–1956), живописец, педагог. Автор батальных и жанровых картин. Ученик В. Е. Савинского и Н. С. Самокиша. Преподаватель Вхутеина-ЛИНЖСА-ИЖСА (1929–1956). В 1910–1920-е годы для живописи Френца были характерны примитивизация пластического языка и насыщенность колорита. Впоследствии он перешел к вполне традиционной (академической) живописной манере.

871

Глебов-Путиловский Николай Николаевич. Подробнее см.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

872

Отрывок из статьи: Глебов-Путиловский Н. Н. «Масляная выставка. (На 5-й выставке Общины художников)» // Красная газета, веч. вып. 1922. 15 авг.

873

Булла Карл Карлович (1853–1929), родоначальник отечественной фотожурналистики.

874

В 1918 году в честь годовщины революции Невский проспект был переименован в проспект 25-го Октября. Старое название было возвращено проспекту в 1944 году.

875

Анатема — герой одноименной философской драмы Л. Н. Андреева.

876

Ростовцев Н. М. Выставка «Общины художников» // Последние новости. 1922, 20 августа. № 4. С. 3. Публикуется с купюрами.

877

Н.Р. (Ростовцев Н. М.). Выставка общины художников // Последние новости. 1922, 4 сентября. С. 3. Фрагмент.

878

Гордин Владимир Николаевич (1882 - после 1926), прозаик, журналист. Сотрудничал со многими периодическими изданиями, в том числе «Речь», «Весь мир», «Нива», «Лукоморье», «Огонек» и др.

879

Гордин В. Н. Заметки. Нечто о художниках (К закрытию выставки) // Жизнь искусства. 1922, 19 сентября. № 37 (860).

880

Согласно каталогу несостоявшейся выставки П. Н. Филонова в ГРМ (1930) на 5-й выставке Общины художников в 1922 году, кроме «Портрета народоволки Екатерины Александровны Серебряковой», экспонировались также «Формула Космоса». 1918–1919; «Формула петроградского пролетариата», 1920–1921; «Формула периода 1904–1922 года», 1920–1922.

881

Б. Э. О выставке Общины художников (в Народном доме) // Петроградская правда. 1922, 17 ноября. № 259. Публикуется в сокращении. Народный дом — см.: наст. изд., Томашевский К. Владимир Маяковский. Прим. № 9.

882

П. Н. Филонов. «Перерождение человека». 1914–1915. Холст, масло. 105,5 × 153. ГРМ.

883

Янов А. Выставка Народного Дома // Жизнь искусства. 1922. № 47 (870). С. 6. Публикуется с купюрами.

884

Чернышев Тихон Павлович (1882–1942), живописец, график, общественный деятель. Окончил ВХУ при ИАХ (1914) по мастерской Д. Н. Кардовского. Организатор «Общины художников», после революции ее староста.

885

Наумов Павел Семенович (1884–1942), живописец, профессор Академии художеств. С 1932 заведующий живописным факультетом, с 1934 — кафедрой живописи

886

БЭК. Театр и искусство. Среди картин о революции // Петроградская правда. 1923, 29 июня. № 143. Речь в статье идет о «Выставки картин художников Петрограда всех направлений за 5-летний период деятельности. 1918–1923».

887

Статья из цикла, посвященного «Государственной выставке художников Петрограда всех направлений. 1918–1923» // Жизнь искусства. 1923. № 21,22, 24.

888

Речь идет о журнале «Жизнь искусства», 1923, 22 мая. № 20 (895), где были опубликованы манифесты П. Н. Филонова, М. В. Матюшина, К. С. Малевича и П. А. Мансурова, предварявшие открытие «Выставки картин художников Петрограда всех направлений за 5-летний период деятельности. 1918–1923», проходившей в мае 1923 года в залах Академии художеств.

889

Н. Н. Пунин цитирует завершающие фразы из манифеста П. А. Мансурова. Полностью цитата звучит так: «Я не перестану утверждать, что эстетика (искусство) принадлежность дикаря. Через строгую систему кубо-супрематизма мы имеем выход (из абстракции) в Технику. Только Техника (Утилитаризм — Экономия) является двигателем жизни. Ее победы — наша Свобода — Свобода Животных». См.: Мансуров П. А. 1) От Кубизма к Беспредметности. 2) Через Беспредметность (как Экономия) — к Утилитаризму. (К порядку) // Жизнь искусства. 1923. № 21. С. 7.

890

Матюшин М. В. Не искусство, а жизнь // Жизнь искусства. 1923. № 20. С. 15. Фрагмент текста см.: наст. изд., Покровский О. В. Тревогой и пламенем.

891

Текст «Супрематического зеркала» почти полностью воспроизведен в воспоминаниях О. В. Покровского. См.: наст. изд., Покровский О. В. Указ. соч.

892

Марксист. Государственная выставка. В порядке дискуссии // Жизнь искусства. 1923. № 24. С. 16. В статье речь идет о «Выставке картин петроградских художников всех направлений. 1918–1923». Печатается с сокращениями.

893

Николаев-Бергин Николай Мартынович (1892–1955), художественный критик, библиограф-коллекционер, педагог. Автор многочисленных литературно-критических статей. Профессионально литературной деятельностью занимался с 1925 года, публикуясь в газетах и журналах.

894

Николаев-Бергин Н. М. Борьба за новую метафизику (К оценке деклараций художников Филонова и друг.) // Жизнь искусства 1923. № 23.

895

См.: прим. № 886.

896

На выставке экспонировались следующие картины П. Н. Филонова: «Формула Космоса». 1918–1919; «Формула Петроградского пролетариата». 1920–1921; «Формула периода 1904–1922 года». 1920–1922; «Живая голова». 1922.

897

Исаков С. К. Художники и революция //Жизнь искусства. 1923, 5 июня. № 22 (897). С. 1–2.

898

См.: прим. № 886.

899

Очевидно, автор имеет в виду картину В. Е. Татлина «Матрос». 1911. Холст, темпера. 71,5 × 71,5. ГРМ.

900

Голлербах Э. Ф. Школа Филонова (Выставка в Доме печати) // Красная газета, веч. вып. 1927, 5 мая.

901

Подробнее см.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

902

В.В. Выставка «филоновцев» в Доме Печати // Красная панорама. 1927. № 24. С. 14.

903

См.: наст. изд., Покровский О. В.

904

Возможно, автором статьи был Гурвич Иосиф Наумович (1895–1985), живописец, график. Один из руководителей Сорабиса (1922–1923), в 1927 году он был директором Ленинградского радиоцентра.

905

Гурвич И. Три выставки (в порядке дискуссии). Выставка школы Филонова // Жизнь искусства. 1927, 31 мая. № 22.

906

Загорский Н., Гвоздев А. Ревизор на Удельной // Жизнь искусства. 1927, 19 апреля. № 16. С. 5. Публикуется с сокращениями.

907

Лефовец — участник литературно-художественного объединения ЛЕФ. (Левый фронт искусств, 1922–1929, с 1929 — Революционный фронт искусства, РЕФ). В ЛЕФ входили В. В. Маяковский, Н. Н. Асеев, А. М. Родченко, А. Е. Крученых, О. М. Брик, В. Е. Татлин и др. Члены ЛЕФа считали себя преемниками идей кубофутуризма. Они ставили перед собой задачу создания действенного революционного искусства, которое должно стать подлинно «пролетарским». Главным они считали «жизнестроение»: формирование новой жизненной среды и «нового человека». Отрицая классические формы творчества, пропагандировали «производственное искусство».

908

Падво М. Фельетон о «Ревизоре» // Рабочий и театр. 1927. № 16. С. 8–11. Печатается с сокращениями. Купюры отмечены отточиями.

909

Ак’ключ — «академический» ключ, намек на то, что Н. В. Петров с 1920 года возглавлял Петроградский (с 1924 — Ленинградский) академический театр драмы (бывш. Александрийский, в прессе 1920-х — ак’театр, актеатр). В 1927 году Петров поставил спектакль «Ревизор».

910

Возможно, автор намекает на «заумь», принцип, культивировавшийся русскими футуристами, а позднее и обэриутами.

911

Воинов В. В. Юбилейные выставки в октябрьские дни в Ленинграде и Москве. В Русском музее // Красная панорама. 1927. № 49. С. 8–10. Публикуется с сокращениями.

912

Денисов В. Ложка дегтя (выставка изо-искусства за 1917–1927 гг.) // Жизнь искусства. 1927. № 48. С. 5.

913

Работы филоновцев можно было увидеть на выставке лишь в первые дни после ее открытия, затем произошел инцидент с работой Я. К. Лукстыня «Портрет В. И. Ленина», которая без всяких объяснений была снята с выставки. Подробнее см.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

914

Художественные общества: Диспут о юбилейной выставке ИЗО // Жизнь искусства. 1927. № 49. С. 14. В отчете речь идет о юбилейной Выставке изо-искусства за 1917–1927 гг., организованной в залах Общества поощрения художеств.

915

Шмит Федор Иванович (1877–1941), искусствовед, создатель теории прогрессивного циклического развития искусства. В конце 1924 года назначен директором Государственного института истории искусств, одновременно стал профессором ЛГУ, действительным членом Государственной академии материальной культуры (ГАИМК). В 1930 снят с должности директора ГИИИ, в том же году преобразованного в Институт театра и музыки. В 1933 подвергся репрессиям. Отбывал ссылку (1934–1937) сначала в Акмолинске (ныне Астана), затем в Ташкенте. Продолжал научную работу.

916

Выставка «Графическое искусство в СССР. 1917—X—1927 гг.» была открыта с 17 января по 15 октября 1927 года в Ленинграде в залах Академии художеств.

917

Выставка «Театрально-декорационное искусство 1917—X—1927» была открыта в 1927 в Ленинграде в залах Академии художеств.

918

Об ИЗО-болезнях (Собеседование в Доме Печати) // Жизнь искусства. 1927. № 51. С. 13.

919

«Октябрь» (Объединение новых видов художественного труда «Октябрь») было основано живописцами, художниками-прикладниками, архитекторами, деятелями кино, искусствоведами и критиками в 1928 году и просуществовало до 1932. Устав утвержден в 1929. Его создатели видели цель в «содействии развитию классовых пролетарских течений в области пространственных искусств», в коммунистическом воспитании трудящихся путем повышения культуры быта, развития промышленных форм искусства и архитектуры. Многие члены объединения тяготели к конструктивизму, считая это направление самым близким к художественной культуре пролетариата. Теоретические положения «Октября» были близки установкам ЛЕФ. Филонов, который претендовал на то, что лишь аналитическое искусство можно признать подлинно пролетарским, находился в оппозиции.

920

Очевидно, речь идет о Бродском Моисее Соломоновиче (1896—?), живописце, графике. Работал в театре, создавал методики оформления клубных площадок. Был ответственным руководителем Изорама (1929–1936), возглавлял художественную часть, декорационную и плакатную мастерские. Был членом правления Дома художника (в 1935).

921

Воинов В. В. Ленинградские художники // Красная панорама. 1929, 7 июля. № 23. С. 11–15.

922

Общество «Круг художников» (Ленинград, 1926–1932) было основано выпускниками ленинградского Вхутеина, учениками К. С. Петрова-Водкина, А. Е. Карева, А. И. Савинова: А. Н. Самохваловым, А. Ф. Пахомовым, Г. Н. Трауготом, В. В. Пакулиным и др. Три основные выставки «Круга» состоялись в залах Русского музея (1927, 1928, 1929). Общество утверждало станковые формы творчества, отвергало сведение произведения к средству политической агитации и стремилось к отражению явлений современной действительности, опираясь на традиции мирового искусства. Программные установки и художественная практика «Круга» подвергались резкой критике. В 1929 часть художников перешли в объединение «Октябрь».

923

Исаков С. К. Выставка в Московско-Нарвском доме культуры // Жизнь искусства. 1929. № 51 С. 4–5.

924

Для Дома печати И. И. Суворов вместе с С. Л. Рабиновичем выполнил из гипса раскрашенный рельеф «Борьба труда и капитала» (другие названия «Свержение буржуазии», «Рабочий и буржуй», «Борьба»). Предположительно, в конце 1927 — начале 1928 года ряд помещений Дома печати был передан Международному клубу инженеров, члены которого сочли неуместным присутствие подобной скульптуры. Невзирая на протесты П. Н. Филонова и заступничество художественной общественности рельеф был разрушен.

925

Фрагменты коллективной статьи: «Основные моменты в развитии советской живописи». См.: Ежегодник литературы и искусства на 1929 г. М., 1929. С. 472–483. Купюры отмечены отточиями.

926

«Цех живописцев» (Общество художников «Цех живописцев») было основано в Москве в конце 1926 года по инициативе А. В. Шевченко, распалось в 1930 году. Созданию общества предшествовали выставки «Цветодинамос и тектонический примитивизм» (12-я Государственная выставка, 1919) и «1-я Выставка станковых художников» (1923), которые в дальнейшем рассматривались как первые выставки «Цеха живописцев».

927

«4 искусства» (Общество художников «4 искусства», 1924–1931) было основано по инициативе участников выставок «Голубая роза» и «Мир искусства». Его члены провозглашали приоритет высокого профессионального мастерства и эмоциональной содержательности искусства. К концу 1920-х общество объединяло около 70 живописцев, графиков, скульпторов и архитекторов из Москвы, Ленинграда, Саратова и других городов.

928

Открытое письмо коллектива МАИ к художникам, сформулированное по правилам вызова на социалистическое соревнование. (Коллектив мастеров аналитического искусства (школа Филонова). Художники на фронт безбожия // Смена. 1930. 14 мая).

929

Ассоциация художников революционной России (АХРР), с 1928 (Ассоциация художников революции (АХР). См.: наст. изд., Кибрик Е. А. Работа и мысли художника.

«Октябрь» (Объединение новых видов художественного труда «Октябрь»).

АРМ (У), Ассоциация революционного искусства Украины (Ассоціація революційного мистецтва Україні, 1925–1932) первоначально объединяла художников всех направлений. Позднее в ней стали доминировать «бойчукисты» (М. Л. Бойчук), возвышавшие монументальное искусство с ориентацией на проторенессанс.

930

Изорам (Изо рабочей молодежи) организован в Ленинграде в 1928 году по решению Ленгубполитпросвета на основе объединения художественных кружков при клубах и домах политического просвещения. Члены Изорама исходили из представлений о постепенном отмирании профессионального искусства и вытеснении его самодеятельным творчеством.

931

Гросс Виталий Николаевич, художественный критик. Неоднократно писал о П. П. Филонове и коллективе МАИ.

932

Гросс В. Н. Филонов в театре // Красная газета, веч. вып. 1929, 29 апреля. № 107.

933

«Король Гайкин 1-й, или Похождения активиста Гайкина», клубное обозрение в десяти картинах, было поставлено в 1929 году в клубе «Василеостровский металлист» режиссером А. М. Лапшиным. Подробнее см.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

934

Гросс В. Н. Искусство. Рабочая ответственность на фронте ИЗО // Красная газета, веч. вып. 1930. 3 янв.

935

Тьмутараканские дела в Русском музее. Бюрократы и чиновники прячут художника от рабочих: Бродский И. И. Открытое письмо; Буров А., Цыбасов М. Открыть выставку Филонова! // Красная газета, веч. вып. 1930, 25 ноября. № 278.

936

Цыбасов Михаил Петрович (1904–1967), живописец, график, художник театра и кино. Его судьбе посвящена статья: Соловьева Л. Михаил Цыбасов — ученик Павла Филонова// Русское искусство. II / 2006. С. 69–77. Значительная часть работ Цыбасова хранится Музее изобразительных искусств Республики Карелия. Предположительно, соавтором Цыбасова был Буров Андрей Константинович (1900–1957), архитектор.

937

Род Б. Споры о Филонове // Красная газета, веч. вып. 1930, 30 декабря.

938

Статья Е. А. Кибрика «Творческие пути Изорама» (Советское искусство. 1932, 27 мая. № 24, С. 2) была воспринята его бывшими товарищами по коллективу МАИ и самим Филоновым как акт предательства. В настоящем издании печатается с сокращениями.

939

В конце 1930 по аналогии с Ленинградским Изорамом в Москве при Траме (Театре рабочей молодежи) был создан Московский Изорам под руководством Ев. А. Кибрика и П. И. Соколова.

940

Грабарь И. Э. Художники РСФСР за 15 лет// Известия. 1933, 7 февраля. Статья посвящена ленинградскому варианту выставки, проводившемуся в ГРМ, где были представлены 82 наиболее значительных произведения самого Филонова и работы его учеников: М. П. Цыбасова, А. И. Порет, Т. Н. Глебовой.

941

Бескин Осип Мартынович (1892–1969), искусствовед. В 1949 году в резолюции III сессии Академии художеств СССР Бескин, наряду с Н. Н. Пуниным, А. М. Эфросом, назван «представителем буржуазного эстетизма и космополитизма», чья деятельность носит антипатриотический, антинародный характер. (Резолюция III сессии Академии художеств СССР. М., 1949. С. 6).

942

Бескин О. М. Формализм в живописи // Искусство. 1933. № 6. С. 2, 3, 15.

943

Против формализма в живописи // Красная газета. Веч. вып. 1936, 7 марта.

944

Буш М. А., искусствовед. Найти подробных сведений о личности не удалось. Замошкин Александр Иванович (1899–1977), живописец, искусствовед, музейный работник. Автор книг и статей по вопросам советского, русского и зарубежного искусства. С середины 1930-х много занимался выставочной деятельностью.

945

Фрагмент программной статьи, подводящей итоги выставки «Художники РСФСР за 15 лет» // Искусство. 1933. № 1–2. С. 93.

946

Судя по перечисленным названиям произведений, авторы статьи были знакомы не только с московским, но и с ленинградским вариантом выставки, где работам Филонова и его учеников был отведен целый зал.

947

Эфрос Абрам Маркович (1888–1954), художественный критик, общественный деятель. Был хранителем фондов ГТГ, ГМИИ. Заведовал художественной частью МХАТ (1920–1926). С 1930-х занимался в основном литературной деятельностью.

948

Фрагмент статьи, посвященной итогам выставки «Художники РСФСР за 15 лет». См.: Эфрос А. М. Вчера, сегодня, завтра // Искусство. 1933. № 6. С. 39–40.

949

В группу «Комфутов» (коммунистов-футуристов) входили поэты и критики, в числе ее членов — О. М. Брик. Своей задачей они ставили формирование нового «коммунистического сознания». Для ее выполнения предполагалось создать широкую сеть образовательных и культурно-просветительных организаций, развернуть издательскую деятельность и «устную пропаганду и агитацию». Организационные собрания коллектива проходили 13, 19 и 28 января 1919 года при Выборгском РК РКП(б). Декларация группы и ее устав опубликованы в «Искусстве коммуны». 1919. № 8.

950

На выставку «Художники РСФСР за 15 лет» в Москве в Историческом музее было отправлено около 16–18 работ П. Н. Филонова, но экспонировались всего лишь три: «Портрет Е. Н. Глебовой», «Формула петроградского пролетариата» и «Живая голова». В. В. Купцов, посетивший экспозицию, попытался выяснить причины такого поведения у устроителей выставки и услышал в ответ, что это сделано «по распоряжению т. Бубнова. Пусть и за это будет благодарен». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 219.

951

Аникиева Вера Николаевна (1893–1942), искусствовед, сотрудник Государственного Русского музея, Государственного Эрмитажа, Всесоюзной Академии художеств, издательства «Искусство». Автор печатных работ и каталогов к выставкам произведений ленинградских художников: А. Е. Карева, В. В. Лебедева, А. Ф. Пахомова, П. С. Уткина, П. Н. Филонова и др. В 1935 году была арестована по доносу: обвинялась в наличии «родственных связей с лицами, имеющими отношение к высшей придворной аристократии». В Доме предварительного заключения содержалась почти месяц (31 мая — 28 июня). См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 587. В 1937 году навестила Филонова, осмотрела новые произведения и выразила желание написать новую статью. См.: то же. С. 422.

952

Вступительная статья к каталогу несостоявшейся выставки П. Н. Филонова в ГРМ в 1929/1930 годах. Машинописная копия // РГАЛИ Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 44. Л. 72–89. 1983. Впервые опубликована на английском языке в кн. Misler N., Bowlt J. E. Pavel Filonov: A Hero and His Fate. Austin (Texas), 1983; на русском языке в кн.: Филонов. Художник. Исследователь. Учитель. В 2 т. М., 2006. Т. 2. С.320–328. Текст публикуется с незначительными купюрами.

953

См.: Филонов П. Н. Письмо В. Шолпо // Ежегодник Пушкинского дома 1977. Л., 1979. С. 226–232.

954

О близости творчества П. Н. Филонова экспрессионизму писали многие. См.: наст. изд., Глебова Т. Н. Воспоминания о Павле Филонове. Прим. № 46; Покровский О. В. Тревогой и пламенем. Прим. № 10. Н. Н. Пунин писал: «Экспрессионизмом больны многие мои современники; одни — бесспорно: Кандинский, Шагал, Филонов; теперь — Тышлер и Бабель; <…> ранний Маяковский — поэт, Мейерхольд, <…> чем дальше, тем больше, многое в современной живописи, той, которая съедена литературой, налилось и набухло экспрессионистической кровью». См.: Пунин Н. Н. Квартира № 5//Панорама искусств 12. М., 1989. С. 177.

955

Цитата из «Идеологии аналитического искусства» П. Н. Филонова.

956

Дюрер Альбрехт (1471–1528), немецкий живописец, рисовальщик, гравер. Основоположник искусства немецкого Возрождения. В серии гравюр «Апокалипсис» (1498) в напряженно-экспрессивных формах выразил ожидание всемирно-исторических перемен. Близость искусства П. Н. Филонова творчеству Дюрера и других мастеров Северного Возрождения проанализировал Дж. Э. Боулт. См.: Мислер Н., Боулт Дж. Э. Филонов: Аналитическое искусство. М., Советский художник, 1990. С. 34–44.

957

Грюневальд Матиас (между 1470 и 1475–1528), немецкий живописец эпохи Возрождения. Для его творчества характерна драматическая сила и напряженность образов. В главном произведении — алтаре для Изенгеймского монастыря (1512–1515) — мистические образы соседствуют с гуманистически просветленными.

958

Возможно, автор ошибочно называет Соколовского создателем театра «Скоморох». Театр с таким названием был открыт в Москве М. В. Лентовским (1885). Подробнее см.: наст. изд. Филонов П. Н. Автобиография.

959

Художественно-ремесленные мастерские (ХРМ при ИОПХ, 1896–1923) были преобразованы в Петроградский (с 1924 — Ленинградский) художественно-промышленный техникум (1923–1934), Ленинградское художественно-педагогическое училище (ЛенХПУ, 1937–1943), Ленинградское художественное училище (1943–1992, с 1968 им. В. А. Серова); с 1992 — Санкт-Петербургское художественное училище им. Н. Рериха.

960

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Автобиография.

961

Точнее, в натурный класс Рисовальной школы Императорского Общества поощрения художеств.

962

Браз Осип (Иосиф) Эммануилович (1873–1936), живописец, литограф, педагог. Автор портретов, натюрмортов, пейзажей. Ученик И. Е. Репина. Преподавал в Рисовальной школе ИОПХ в СПб. в 1902–1904 годах.

963

«Всемирная иллюстрация», журнал, издавался в Санкт-Петербурге (1869–1898).

964

П. Н. Филонов. «Портрет Пономарева». 1903. Холст, масло. 141 × 88. Местонахождение неизвестно.

965

П. Н. Филонов. «Вид дачи Пономарева в Шувалове». 1904. Холст, масло. 185 × 119, Местонахождение неизвестно.

966

Зоологический музей основан в 1832 году при Санкт-Петербургской Академии наук.

967

Книга А. Глеза и Ж. Метценже «Кубизм» была переведена Е. Г. Низен, сестрой Е. Г. Гуро, и издана в 1911 году в издательстве М. В. Матюшина и Е. Г. Гуро «Журавль». Вступительную статью написал Матюшин, где изложил собственное понимание принципов кубизма.

968

См.: наст. изд.: Жевержеев Л. И. Воспоминания.

969

Правильно: «Владимир Маяковский», трагедия. Подробнее см.: наст. изд.: Жевержеев Л. И. Воспоминания; Томашевский К. Владимир Маяковский.

970

Здесь имеется в виду, конечно, не пуризм в современном понимании термина, обозначающем особую пост-кубистическую теорию, выдвинутую французскими художниками Озанфаном и Жаннере, ставящую себе целью сделать искусство системой «математической упорядоченности чувств» и базирующейся на данных биологии и физиологии, а пуризм в том смысле, как этот термин понимался в художественных кругах 1911–13 годов. Тогда «пуризм» означал так называемую чистую живопись Сезанна, Гогена и других французов. Отметим попутно, что именно эта струя, в противоположность московским обществам, в «Союзе молодежи» была представлена сравнительно слабее других. — Прим. В. Н. Аникиевой.

971

Ошибка автора. На самом деле книга вышла в 1915 году, на обложке же указан 1916 год.

972

Одна сажень равна 2,1336 м, то есть картина была более 24 кв. м.

973

См.: П. Н. Филонов. Автобиография.

974

Перечень воинских частей и занимавшихся должностей дан согласно справке, полученной от П. Н. Филонова. — Прим. В. Н. Аникиевой.

975

См.: Филонов П. Н. Автобиография.

976

См. наст. изд., Правоверова Л. Л. Павел Филонов: реальность и мифы. Прим. № 49.

977

П. Н. Филонов. «Головы». 1910. ГРМ. Подробнее см.: наст. изд., Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

978

П. Н. Филонов. «Люди». 1911–1912. Картон, масло. 62 × 37,5.

979

П. Н. Филонов. «Формула Космоса». 1918–1919. Холст, масло. 71 × 98.

980

Исаков Сергей Константинович (1875–1953), искусствовед, художественный критик, скульптор, музейный работник. Учился на физико-математическом факультете Московского университета (1894–1898). Историю искусства изучал самостоятельно. С 1908 участвовал в выставках как художник-анималист. Выпустил книгу «Скульптура из бумаги» (1909, переизд. 1911). Работал помощником хранителя Музея Императорской Академии художеств. Ему принадлежала известная в художественных кругах «квартира № 5» в доме для педагогического состава ВХУ — Вхутемаса, где собирались мастера авангарда. См.: Пунин Н. Н. Квартира № 5. Глава из воспоминаний // Панорама искусств 12. М., 1989. С. 162–196. В 1914 году участвовал в подготовке «Юбилейного справочника Императорской Академии художеств». В 1915 году вышли два каталога Музея Академии художеств, составленные Исаковым. До революции Исаков «был радушным, живым и откликающимся на все человеком!.. Он сотрудничал в дешевеньких популярных изданьицах, вроде „Журнал для всех“… Носился с пропагандой бумажной скульптуры, на настоящую скульптуру у него денег не хватало. Человеком он был „не задающимся великими целями“, а такие люди всегда приятны. Кроме того, он был человеком, несомненно, внутренне талантливым и „революционным“ в гораздо большей степени, чем потом <…> впоследствии». См.: Милашевский В. А. Вчера, позавчера… М., 1989. С. 67–68.

В 1920-е активно занимался художественной критикой. Его позиция была близка левым течениям в искусстве. Так, член АХРР B. С. Гингер называл Исакова в числе самых активных недоброжелателей объединения. Он пишет: «На квартиру Исакова собирался в первые годы революции „штаб левых сил“. Он очень активно помогал формалистам, помещал весьма нехорошие (с явным передергиванием) анти-ахрровские статьи в журнале „Жизнь искусства“ (журнал этот был определенно формалистической ориентации)». См.: Гингер В. С. Ячейка АХРР в Академии художеств // АХРР. Ассоциация художников революционной России. М., 1973. С. 146. С 1929 года заведующий художественным отделом и заместитель директора ГРМ. В 1932 был снят с работы, в чем «приняло участие ГПУ». См.: Филонов П. Н. Дневники. C. 159. В 1934–1953 годы работал в ИЖСА.

981

Вступительная статья к каталогу несостоявшейся выставки произведений П. Н. Филонова в ГРМ в 1929–1930 годах. Написана вместо статьи В. Н. Аникиевой, одобренной самим Филоновым. В статье сняты ссылки на каталог произведений, представленных на выставке.

982

Вернер Зомбарт, автор капитального исследования «Современный капитализм», не чужд марксизму. Труд его построен на попытке соединить начала буржуазной «психологической» школы Шмоллера с положениями «Капитала» Маркса. — Прим. автора.

Зомбарт Вернер (1863–1941), немецкий экономист, историк и социолог, философ-неокантианец. Вначале испытал влияние идей К. Маркса. Один из авторов теории «организованного капитализма».

Шмоллер Густав (1838–1917), немецкий историк, экономист, ведущий представитель так называемой новой (молодой) исторической школы в политэкономии.

983

Мартине (Мартинэ) Марсель (1887–1944), французский поэт, прозаик, драматург. В первые послереволюционные годы его произведения привлекли внимание деятелей театра в России. В 1922 году С. М. Городецкий перевел на русский язык белыми стихами пьесу Мартине «Ночь» и в ноябре того же года передал ее В. Э. Мейерхольду. По поручению театра и с ведома Городецкого С. М. Третьяков существенно переработал текст пьесы. В новой редакции она получила название «Земля дыбом». Спектакль был поставлен Мейерхольдом в стиле политического обозрения. Премьера состоялась 4 марта 1923 года.

984

П. Н. Филонов. «Шкеты». 1925–1926. бумага, тушь, перо, карандаш. 29 × 22; «Петроградская ночь (Налетчики)». 1922. Бумага, тушь, перо, акварель, карандаш. 25,2 × 24,1; «Ломовые». Бумага, акварель, чернила коричневые, тушь, перо, кисть, карандаш. 43,5 × 63; «Рабочие». 1915. Бумага, акварель, чернила коричневые, тушь, перо. 28 × 26. Все ГРМ.

985

П. Н. Филонов. «Улица». 1925. Бумага, карандаш, тушь, перо. 8,6 × 7. ГРМ.

986

О рисунке П. Н. Филонова «Кабачок» см.: наст. изд.: Покровский О. В. Тревогой и пламенем.

987

П. Н. Филонов. «Перерождение человека». 1914–1915. Холст, масло. 116,5 × 154.

988

Автор цитирует фрагмент сверхповести В. Хлебникова «Ка» с неточностями. См.: наст. изд., Покровский О. В.

989

П. Н. Филонов. «Формула мирового расцвета». 1915–1924. Бумага, акварель. 17,3 × 21,7; «Формула Вселенной». Бумага, акварель. 35,6 × 22,5; «Формула Космоса». Холст, масло. 71 × 98; «Формула современной педагогики ИЗО». 1925. Бумага, акварель. 17,5 × 20,5. Все ГРМ.

990

П. Н. Филонов. «Формула городового». 1912–1913. Бумага, акварель, тушь, перо. 19,2 × 25,3; «Формула комсомольца». 1924. Бумага, тушь, перо, акварель. 20 × 15,4. ГРМ.

991

Филонов П. Н. …Я буду говорить. 1923–1924// РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 15.

992

П. Н. Филонов. «Понятие „смотреть и видеть“». 1922–1928. Бумага, чернила. 15 × 10,3; «Понятие „смотреть и видеть“». 1922–1928. Бумага, чернила. 34 × 29,5; «Понятие „смотреть и видеть“». 1923–1924. Бумага, чернила. 26 × 21,5.

993

П. Н. Филонов. «Пропагандист». 1924–1925. Бумага, тушь, перо, кисть. 11 × 14,2.

994

П. Н. Филонов. «Семейный портрет». 1924. Бумага, акварель. 30,5 × 51,6. ГРМ.

995

П. Н. Филонов. «Коровницы». 1914. Холст, масло. 117 × 152. ГРМ.

996

П. Н. Филонов. «Трое за столом». 1914–1915. Холст, масло. 98 × 101. ГРМ.

997

П. Н. Филонов. «Крестьяне». 1912. Бумага, акварель. 22,1 × 24,3.

998

П. Н. Филонов. «Крестьянская семья (Святое семейство)». 1914. Холст, масло. 159 × 126. ГРМ.

999

П. Н. Филонов. «Мать». 1916. Бумага, акварель, чернила, тушь, перо, кисть. 50,7 × 52. ГРМ.

1000

Оригинал: ОР ГТГ. Ф. 25. Ед. хр. 11. Опубликовано Е. Ф. Ковтуном: Павел Филонов и его школа. Каталог выставки. Дюссельдорф. 1990. С. 72–74.

1001

В 1915 году М. В. Матюшин всерьез увлекся идеями Мирового расцвета, о чем неодобрительно отзывался К. С. Малевич. «В последний год жизни Матюшин рассказывал своей ученице М. Эндер, которая систематически записывала его воспоминания: „Помню, как под влиянием Филонова я начал композицию „Жизнь“, Малевич мне сказал: „Зачем ты это делаешь, это сделаем мы, делай свое“. Но мне надо было нащупать новое, чтобы делать свое“». См.: Матюшин М. В. Дневники, тетрадь № 15. Цит. по публ. А. А. Повелихиной и Е. Ф. Ковтуна // Наше наследие. 1989. № 2. С. 135.

1002

Бурлюки: Давид Давидович (1882–1967), живописец, поэт, мемуарист; Владимир Давидович (1887–1917), живописец и рисовальщик; Николай Давидович (1890–1920), поэт.

1003

Возможно, Филонов имеет в виду чрезвычайно активную деятельность Д. Бурлюка и его братьев по пропаганде нового искусства: многочисленные лекции и доклады в городах России в период «бури и натиска» авангарда.

1004

На последней выставке «Союза молодежи», проходившей с 10 ноября 1913 по 10 января 1914 года на Невском пр. д. 73, К. С. Малевич экспонировал свои произведения под рубрикой «заумный реализм» (1912) и «кубо-футуристический реализм». В первом разделе были представлены: «Крестьянка с ведрами»; «Лицо крестьянской девушки»; «Крестьяне на улице»; «Утро после вьюги в деревне»; «Усовершенствованный портрет Ивана Васильевича Клюнкова». Название метода, очевидно, восходит к понятию «Заумь». Ко второму разделу были отнесены «Жница», «Керосинка», «Стенные часы», «Лампа», «Самовар», «Портрет помещицы».

1005

В противоположность П. Н. Филонову, высоко ценившему эксперименты К. С. Малевича, последний не без иронии воспринимал идеи Павла Николаевича и его резкие высказывания в адрес современных художников: «Грех Филонову, питающемуся корнями кубизма и футуризма, лаять на него; Гри, Пикассо, Брак, Леже, итальянец Боччони — вот расцветшие цветы кубофутуризма.

И если Филонов хочет быть мировым расцветителем, то какого толка цветок будет, если останется то же течение, тот же сдвиг, то же выявление пространства.

Да, мы тоже расцвели, но расцвели футуризмом. И мы выдвигаем новое, может быть, обратное». См.: Малевич К. С. Письмо М. В. Матюшину. Москва. 1915//Органика. Беспредметный мир природы в русском авангарде XX века. М., 2000. С. 105 (датировано 1918 г.).

1006

Речь идет об Интимной мастерской живописцев и рисовальщиков «Сделанные картины», основанной в 1914 году.

1007

«Всероссийское филаретовское общество народного образования» было основано в 1914 году В. М. Пуришкевичем (1870–1920), одним из лидеров крайне правых во Второй — Четвертой Государственных думах. Названо в честь митрополита Московского (с 1826) Филарета (в миру: Дроздов Василий Михайлович, 1782–1867), проповедника и идеолога православия.

1008

Палата архангела Михаила, точнее «Союз Михаила Архангела» (с 1908), монархическая организация, которую возглавлял В. М. Пуришкевич.

1009

Бурцев Александр Евгеньевич (1863–1937), библиофил и публицист, издавал «Мой журнал для немногих» (СПб., 1912–1914).

1010

Розанова Ольга Владимировна (1886–1918), художница, поэт, член «Союза молодежи».

1011

См.: наст. изд., Аникиева В. Н.

1012

В упомянутом письме К. С. Малевича к Матюшину (май 1915) есть такие строки: «…мне нужен человек, с которым я мог бы откровенно говорить и который бы совместно со мною помог мне изложить теорию на основании живописных возникновений. Думаю, что таким человеком можете быть только Вы, несмотря на то, что Вы связаны идеей „Мировый Расцвет“ (курсив мой. — Л.П.), с которой я как честный человек могу сказать, не согласен…». (РО ИРЛИ. Ф. 656).

1013

Об отношениях К. С. Петрова-Водкина и П. Н. Филонова см.: наст. изд., Курдов В. И. Памятные дни и годы. Вхутеин (1920-е).

1014

Любавина Надежда Ивановна, художница, участник выставок «Союза молодежи», друг Е. Г. Гуро.

1015

Возможно, что П. Н. Филонов напоминает об истории довольно сложных отношений М. В. Матюшина с Н. И. Кульбиным и его последователями. В ноябре 1909 года Матюшин, Е. Г. Гуро и бывшие члены группы Н. И. Кульбина «Треугольник» (И. С. Школьник, С. Я. Шлейфер и Э. К. Спандиков) выступили с инициативой создания «Союза молодежи». Незадолго до официального утверждения устава (16 февраля 1910) Матюшин и Гуро вышли из общества из-за эстетических разногласий с «кульбинистами». В ноябре 1912 года Матюшин вернулся в общество.

1016

Речь идет о художниках, входивших в московские объединения «Бубновый валет» и «Ослиный хвост».

1017

Нерадовский Петр Иванович (1875–1962), живописец, график, музейный деятель. Хранитель (1909–1912), заведующий художественным отделом ГРМ (1912–1929), действительный член ГРМ.

1018

Оригинал: ОР ГТГ. 31/1639. Опубликовано впервые: Experiment/Эксперимент. Том 11 (2005). Лос-Анджелес. 2006. С. 10–11.

1019

Предположительно, речь идет о Выставке новейших течений в искусстве, проходившей в Ленинграде в ГРМ с 1 ноября 1927 года. См.: наст. изд., Воинов В. В. Юбилейные выставки в октябрьские дни в Ленинграде и Москве. В Русском музее.

1020

Григорий Степанович — Ятманов Григорий Степанович (1878–1949), заведующий музейным отделом Наркомпроса.

1021

Шолпо Вера Александровна (1902–1970), живописец и театральный художник. Летом 1928 года проходила практику в Алма-Ата и обратилась к Филонову с просьбой объяснить ей принципы аналитического искусства. Филонов ответил подробным письмом. Позднее его многократно переписывали ученики и последователи мастера, поэтому в нем с неизбежностью появились ошибки, пропуски, что привело к тому, что отдельные его фрагменты можно понять с трудом. Опубликовано Е. Ф. Ковтуном // Ежегодник Пушкинского дома 1977. Л., 1979. С. 226–232. Оригинал в частном собрании. Фотокопия письма хранится в ОР ИРЛИ (Р. 1. Оп. 31. № 210). Письмо сопровождалось рисунками.

1022

См.: наст. изд., Филонов П. Н. Краткое пояснение к выставленным работам.

1023

Возможно, Филонову был известен эпизод из жизни В. Е. Татлина, весьма живо пересказанный В. П. Комарденковым: «Татлин очень интересовался „кухней“ Пикассо и, будучи в Париже, чтобы попасть к нему в мастерскую, придумал такую мистификацию: достал пестрый халат, темные очки и с бандурой, которую он возил с собой, уселся недалеко от мастерской Пикассо, рассчитывая, что будет замечен. Так и случилось. Он был приглашен как натурщик и, улучив минуту, когда Пикассо вышел, заглянул в комнату рядом. Там, на нитках, в разных плоскостях, висела распиленная на части скрипка. Татлин снял очки и быстро стал зарисовывать, но за этим занятием был застигнут Пикассо и с шумом удален из мастерской». См.: Комарденков В. П. Дни минувшие. (Из воспоминаний художника). М., 1972. С. 56. И даже если эта история была всего лишь художническим фольклором, то в своем неприятии «механистичности» кубизма Филонов, кажется, мог бы придумать нечто подобное.

1024

Письмо опубликовано: Искусство. 1988. № 8. С. 40.

1025

Евграфов Николай Иванович (1904–1941), живописец, график, художник театра. Был одним из первых учеников Филонова, однако есть расхождения в датировке его членства в коллективе МАИ: 1927–1930 гг. и 1925–1932 гг. Принимал участие в оформлении спектакля «Ревизор» Н. В. Гоголя в Доме печати, исполнил эскизы пяти костюмов и задника к I акту. Погиб на Ленинградском фронте.

1026

Единица действия — понятие, введенное Филоновым и ставшее одним из важнейших в аналитическом методе.

1027

Письмо к Е. Н. Глебовой хранится в деле под названием: П. Н. Филонов. Тетрадь с письмами // ОР ГТГ. Ф. 151. Ед. хр. 32. Л. 2–3.

1028

К. и М., очевидно, Екатерина Александровна Серебрякова и ее невестка Мария Николаевна Серебрякова.

1029

В 1934 году имя Н. Н. Глебова-Путиловского фигурировало в деле об убийстве С. М. Кирова. Возможно, этим объясняется беспокойство П. Н. Филонова.

1030

Опубликовано: Филонов. Художник. Исследователь. Учитель. В 2 т. М., 2006. Т. 2. (Далее: Филонов. Художник…). С. 212. Оригинал: РГАЛИ. Ф.2348. Оп. 1. Ех 29. Л. 9 об. В августе 1937 года против Н. Н. Глебова-Путиловского было заведено «дело». Возможно, эти события отразились в тексте письма.

1031

Филонова Мария Николаевна, сестра художника.

1032

Так П. Н. Филонов называл визиты сестер Евдокии Николаевны и Марии Николаевны, которые в трудные минуты приносили ему какие-то продукты. См.: наст. изд. Глебова Е. Н. Воспоминания о брате.

1033

Возможно, речь идет о новом месте работы Е. Н. Глебовой.

1034

Толя, Анатолий Эсперович Серебряков (1890–1938), сын Е.А. и Э. А. Серебряковых. Сотрудник АН СССР. Автор статьи «Зоологический кабинет Кунсткамеры». Неоднократно подвергался репрессиям (1920-е, 1932 и 1938). В последний раз осужден на «десять лет без права переписки». По свидетельству о смерти умер 8 июля 1938 года в тюрьме. Маруся — Серебрякова Мария Николаевна, жена А. Э. Серебрякова.

1035

Опубликовано: Филонов. Художник… С. 213. Оригинал: РГАЛИ. Ф.2348. Оп. 1. Ех 29. Л.10.

1036

Тагрина Любовь Николаевна (1884–1955), живописец, график, художник-прикладник. Пришла в коллектив МАИ около 1929 года. Во время раскола коллектива осталась с Филоновым. Принимала участие в иллюстрировании «Калевалы».

1037

Миша — Цыбасов Михаил Петрович.

1038

Дормидонтов Валентин Константинович (1912–1941), живописец, график. Мастерскую П. Н. Филонова начал посещать с 1935 года.

1039

В 1931 году Япония оккупировала Маньчжурию, в 1937 — начала войну за захват всего Китая.

1040

Опубликовано: Филонов. Художник… С. 213. Оригинал: РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 35. Л. 14, 14 об.

1041

Леваневский Сигизмунд Александрович (1902–1937), летчик, Герой Советского Союза (1934). В 1934 участвовал в спасении экипажа ледокола «Челюскин». В 1936 совершил беспосадочный перелет Лос-Анджелес — Москва. Пропал без вести при попытке совершить перелет через Северный полюс (1937). В дневнике Филонова запись от 12 августа 1937 года: «Сейчас 22 ч. 35–45 м. ночи. Радио говорит: Леваневский сегодня в 18 ч. вылетел через Северный полюс на Аляску. Леваневский говорит, что сделает посадку в г. Фербенксе и продолжит полет через Канаду, Чикаго в Нью-Йорк. …Леваневский почти подлетал к Аляске. Его радио говорило: „Позади осталась ночь. Ожидаем солнца. Высота 6000 м“». См.: Филонов П. Н. Дневники. С. 435–436.

1042

Речь идет об экспедиции парохода «Челюскин», на котором в 1933 году была предпринята попытка пройти за одну навигацию по Северному морскому пути из Мурманска во Владивосток. Был раздавлен льдами в Чукотском море (13. 2. 1934). Участники экспедиции были спасены летчиками.

1043

Папанин Иван Дмитриевич (1894–1986), полярный исследователь. Возглавлял первую советскую дрейфующую станцию «Северный полюс-1» (1937–1938).

1044

Опубликовано: Филонов. Художник… С. 213–214. Оригинал: РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 35. Л. 15.

1045

Опубликовано: Филонов. Художник… С. 217. Оригинал: РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 35. Л. 16.

1046

Терентьев Алексей Иванович (1901—?), живописец. В 1930-е пользовался уроками П. Н. Филонова. Работал как художник-шрифтовик в Военной Академии.

1047

Опубликовано: Филонов. Художник… С. 217–218. Оригинал: РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 35. Л. 18, Л 18 об. Не датировано.

1048

Как следует из письма № 5, Е. А. Серебрякова занималась редактированием записей в своих дневниках, а Филонов выступал в роли ее «научного руководителя».

1049

Гапон Георгий Аполлонович (1870–1906), священник, агент охранки. В 1904 организовал и возглавил «Собрание русских фабрично-заводских рабочих С.-Петербурга». Инициатор петиций рабочих Николаю II и шествия к Зимнему дворцу 9 января 1905 года, закончившегося расстрелом. До октября 1905 был в эмиграции. После разоблачения связей с охранкой казнен рабочими-дружинниками.

1050

Опубликовано: Филонов. Художник… С. 215–216. Оригинал: РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 35. Л. 22. Приписка, сделанная Е. А. Серебряковой: «После сердечного приступа, продолжавшегося три часа, он написал мне это письмо».

1051

Опубликовано: Филонов. Художник… С. 216. Оригинал: РГАЛИ. Ф. 2348. Оп. 1. Ед. хр. 35. Л.23. Предположительно, Е. А. Серебрякова лечилась в санатории под Ленинградом.

1052

Вылугин Г. И., художник, учился в ИЖСА в конце 1930-х, посещал П. Н. Филонова с 1937 года. Имя Вылугина упоминается в дневниках Филонова до января 1939 года.

Content

Павел Филонов: реальность и мифы

Л. Л. Правоверова ПАВЕЛ ФИЛОНОВ: РЕАЛЬНОСТЬ И МИФЫ

П. Н. Филонов АВТОБИОГРАФИЯ

ВОСПОМИНАНИЯ О ФИЛОНОВЕ

Е. Н. Глебова Воспоминания о брате

П. Д. Бучкин О том, что в памяти

П. Д. Покаржевский Мои воспоминания

В. Д. Бубнова Моя Академия

Л. Е. Крученых О Павле Филонове

Л. И. Жевержеев Воспоминания (Отрывок)

К. Томашевский Владимир Маяковский

А. А. Мгебров Жизнь в театре (Главы)

О. К. Матюшина Призвание

О. К. Матюшина Песнь о жизни (Фрагменты)

В. А. Милашевский Вчера, позавчера

Н. Н. Пунин Квартира № 5

Н. В. Кузьмин Давно и недавно

И. Л. Лизак Павел Николаевич Филонов

Н. Егоров Борьба за советскую власть на Дунае и Измаильский район в феврале — октябре 1917 года(Воспоминания участника)

Г. С. Гор Замедление времени

В. И. Курдов Памятные дни и годы Вхутеин(1920-е)

Т. Н. Глебова Воспоминания о Павле Николаевиче Филонове

Е. А. Кибрик Работа и мысли художника

В. К. Кетлинская Вот что это такое!

А. Е. Мордвинова О встрече с А. В. Луначарским, наркомом просвещения

О. В. Покровский Тревогой и пламенем (Воспоминания о П. Н. Филонове)

Ю. Г. Капитанова (Арапова) Портрет художника Филонова

КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ

М. В. Матюшин Творчество Павла Филонова

Критика В. Янч(евецкий) Художественная хроника

Н. Н. Брешко-Брешковский Выставка «Союз молодежи»

Н. Н. Брешко-Брешковский О выставке «Союза молодежи»

В. В. Воинов Художественные письма из Петербурга Выставка «Союз молодежи»

В. Денисов «Союз молодежи» Недоразумения

П. М. Ярцев Театр футуристов

Л. И. Пумпянский Искусство и современность Очерк одиннадцатый ВЫСТАВКА КАРТИН ВСЕХ НАПРАВЛЕНИЙ

В.Б У художников (на Петроградской стороне) (Третья выставка «Общины художников»)

В. В. Воинов 5-я выставка Общины художников

Н. Н. Глебов-Путиловский Масляная выставка(На 5-й выставке Общины художников)

Н. Ростовцев Выставка «Общины художников»

Н.Р. (Н. Ростовцев) Выставка Общины художников

В. Н. Гордин Заметки Нечто о художниках(К закрытию выставки)

Б.Э О выставке Общины художников(в Народном доме)

А. Янов Выставка Народного дома

БЭК Театр и искусство Среди картин о революции

Н. Н. Пунин Государственная выставка

Марксист Государственная выставка

Н. М. Николаев-Бергин Борьба за новую метафизику(К оценке деклараций художников Филонова и друг.)

С. К. Исаков Художники и революция

Э.Г. (Э. Ф. Голлербах) Школа Филонова(Выставка в «Доме печати»)

В.В Выставка «филоновцев» в Доме Печати

И. Гурвич Три выставки (в порядке дискуссии) Выставка школы Филонова

Ревизор на Удельной

М. Падво Фельетон о «Ревизоре»

В. В. Воинов Юбилейные выставки в октябрьские дни в Ленинграде и Москве В Русском музее

В. Денисов Ложка дегтя (Выставка изо-искусства за 1917–1927 гг.)

В. В. Воинов Ленинградские художники

С. К. Исаков Выставка в Московско-Нарвском доме культуры

Художники на фронт безбожия

В. Н. Гросс Филонов в театре

В. Н. Гросс Искусство Рабочая общественность на фронте ИЗО

Тьмутараканские дела в Русском музее. Бюрократы и чиновники прячут художника от рабочих И. И. Бродский

А. К. Буров М. П. Цыбасов Открыть выставку Филонова!

Б. Род Споры о Филонове

Н. Н. Глебов-Путиловский Письмо в редакцию

Е. А. Кибрик Творческие пути ИЗОРАМА

И. Э. Грабарь Художники РСФСР за 15 лет

О. Бескин Формализм в живописи

Против формализма в живописи

М. Буш, А. И. Замошкин Путь советской живописи

А. М. Эфрос Вчера, сегодня, завтра

В. Н. Аникиева Филонов

С. К. Исаков Филонов

Филонов П. Н. ПИСЬМА

1 П. Н. Филонов — М. В. Матюшину

2 П. Н. Филонов — П.И Нерадовскому

3 П. Н. Филонов — В. А. Шолпо

5 П. Н. Филонов — Н. И. Евграфову

6 П. Н. Филонов — Е. Н. Глебовой

Письма П. Н. Филонова к Е. А. Серебряковой

ПРИЛОЖЕНИЯ

Летопись жизни

БИБЛИОГРАФИЯ

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

Примечания