Михаил Арцыбашев

Бунт

I

Это было большое, казарменного вида, белое и скучное здание, плакавшее отекшей от сырости штукатуркой. Оно было построено как больница: такие же ровные и пустые коридоры, такие же большие, но тусклые, с непрозрачными нижними стеклами, окна, такие же высокие беловатые двери, с номерками и надписями, и даже пахло здесь так же: мытым чистым бельем и карболкой. А самое неприветливое было то, что все здесь было чересчур чисто, пусто и аккуратно, как будто здесь жили не живые люди, а статистические цифры.

В этот день богатая, хорошей фамилии, молодая дама в первый раз приехала для осмотра приюта, так как ее только вчера выбрали вице-председательницей того общества, которое устроило этот приют «для кающихся». Волоча по блестящему полу длинный шлейф и с любопытством и легким смущением оглядываясь по сторонам, она прошла в чистую и хорошо обставленную комнату «для членов комитета», а за нею, размашисто и свободно переваливаясь и шаркая подошвами, прошел секретарь общества, красивый, статный человек в золотом пенснэ.

— Ну-с, Лидия Александровна,— с небрежной шутливостью избалованного женщинами мужчины сказал секретарь,— начнем с приема… новых питомиц нашего высоконравственного учреждения.

— Ну, ну, не смеяться!— кокетливо погрозила ему Лидия Александровна и на мгновение задержала на нем свои большее, красивые и слегка подрисованные глаза.

Надзирательница приюта, желтая и сухая дама, вдова офицера, угодливо улыбнулась и, отворив дверь в коридор, громко и отчетливо сказала, точно считая:

— Александра Козодоева.

За дверью послышались неуверенные и торопливые шаги и вошла небольшая, полная, с крутыми плечами и темными глазами женщина.

Лидия Александровна, сомневаясь, так ли делает и шумя платьем, поднялась ей навстречу.

«Вот они какие… эти… женщины!» — подумала она с интересом, и хотя была очень воспитана, прямо, с брезгливым недоумением, несколько секунд рассматривала ее. И ей все казалось, что это не настоящая женщина, а что-то такое искусственное, специально для приюта сделанное.

Александра Козодоева испуганно и некрасиво косила глазами и молчала.

Секретарь быстро взглянул на нее, но убедился, что не знает, и успокоился.

— Вы, кажется, Александра Козодоева?

— Да-с,— ответила девушка, тяжело и подавленно вздыхая.

Ее давно уже все звали Сашкой или Сашей, и ей было странно отзываться на полное имя и фамилию.

— Вы добровольно желаете вступить в приют?— официально и небрежно спросил секретарь.

— Да-с,— опять испуганно ответила Саша.

Вблизи близорукий секретарь, щурясь, оглядел ее, точно цепляясь взглядом за все круглые и мягкие части ее тела. Саша поймала этот ищущий взгляд и сразу ободрилась, будто натолкнувшись на что-то знакомое и понятное среди чужого и страшного.

— Мы получили уже ее документы, Лидия Александровна… Я распорядился устроить ее на место Федоровой, — слегка пришлепывая губами и уступая ей место, сказал секретарь.

Глаза Лидии Александровны стали испуганными; она почувствовала, что теперь ей следует сказать что-то хорошее и не знала что.

— Это очень хорошо… что вы задумали, — торопливо и путаясь проговорила она,— вам будет теперь гораздо лучше и… вас там поместят… вы идите, я распоряжусь… Корделия Платоновна!..

— Не беспокойтесь, Лидия Александровна,— говорком проговорила надзирательница. — Идемте, Козодоева.

Когда девушка уходила, Лидия Александровна в зеркало увидела прищуренные глаза секретаря, и ей вдруг показалось, что он просто и близко сравнивает их обеих. Что-то оскорбительное ударило ей в голову, она странным голосом произнесла какую-то французскую фразу и нехорошо засмеялась.

«Чего она смеется?» — промелькнуло у Саши в голове.

— А она — ничего! — сказал секретарь, когда дверь затворилась.

Лидия Александровна презрительно вздернула головой.

— У вас нет вкуса… она груба,— с бессознательным, но острым чувством физической ревности неловко возразила она.

Секретарь, щурясь, посмотрел на нее.

— Нет, я не нахожу… А вкус, гм…— многозначительно и самодовольно произнес он и, инстинктивно дразня женщину, прибавил: — она прелестно сложена.

Лидия Александровна почувствовала и поняла, что он знал много таких женщин, и, несмотря на то, что такой разговор нестерпимо шокировал ее, ей пришло в голову только то, что она гораздо лучше, красивее, изящнее. И, невольно изгибаясь всем телом с лениво-сладострастной грацией, Лидия Александровна повернулась к нему своей стройной мягкой спиной. С минуту она, чувствуя на себе раздражающей определенный взгляд мужчины, мучительно старалась вспомнить что-то важное, несомненное, что совершенно исключало всякую возможность сравнения ее с этой женщиной, но не вспомнила и только презрительно и таинственно улыбнулась, и глаза у нее, томные и большие, прикрылись и побелели.

Желтая дама повела Сашу по коридорами, где встречные женщины, в скверно сшитых платьях из дешевенькой синей материи, с равнодушным любопытством смотрели на них, и привела в большую комнату, заставленную громоздкими шкафами и тяжело пропахшую нафталином.

Две толстые простые женщины, возившиеся с грудами грязного прокисшего белья, сейчас же бессмысленно уставились на Сашу.

— Тут мне и жить?— с робким и доверчивым любопытством спросила Саша.

Желтая дама притворилась, что не слышит.

— Как фамилия?— отрывисто и в упор спросила она.

И голос у нее был такой странный, что Саша невольно подумала:

«Как у дохлой рыбы!..»

— Чья?— машинально спросила она.

Глаза желтой дамы стали злыми.

— Ваша, конечно!

— Козодоева, моя фамилия, — тихо ответила Саша, с недоумением припоминая, что желтая дама уже звала ее по фамилии.

— Вам это… переодеться надо, — отрывисто, мельком взглядывая на ее платье, сказала надзирательница.

Если бы Саше в эту минуту сказали, что ей надо выпрыгнуть в окно с четвертого этажа, она бы и это сделала, так была она сбита с толку. Когда она решила уйти от прежней жизни, ей казалось, что встретит ее что-то светлое, простое, теплое и радостное. А то, что с нею делали теперь, было так сложно, странно, ненужно ей и непонятно, что она совсем не могла разобраться в нем.

«Так значит, нужно… они уж знают»,— успокаивала она себя.

Саша, торопясь и путаясь в тесемках, стала раздеваться, покорно отдавая свои кофточку, юбку, башмаки, чулки.

— Все, все,— махнула рукой дама, когда Саша осталась в одной рубашке.

Саша торопливо спустила с круглых полных плеч рубашку и осталась голой.

Все три женщины быстро осмотрели ее с ног до головы, и вдруг лицо желтой дамы перекосилось каким-то уродливым чувством. Она думала, что это было презрение к тому, что делала Саша своим телом, а это было смутное, инстинктивное чувство зависти безобразного, состарившегося тела, которое никому не было нужно, к молодому, прекрасному, которое звало к себе всех.

Саша стояла, согнув колени внутрь, и тупилась. Было что-то унизительное в том, что она была голая, когда все были одеты, и в том, что ей было холодно, когда всем было тепло. Колени ее вздрагивали, и мелкая, мелкая дрожь пробегала по нежной бело-розовой коже, покрывая ее мелкими пупырышками. Желтая дама нарочно, сама не зная зачем, медлила, копаясь в белье.

Саша старалась не смотреть вокруг и стояла неподвижно, не смея прикрыться руками.

«Хоть бы уж скорее…— думала она,— ну, чего она там… стыдно… холодно, чай»…

— Пожалуйста, скорей, — опять с тою же ищущей мягкостью и робостью попросила она.

И опять надзирательница с удовольствием притворилась, что не слышит.

Саша тоскливо замолчала, и что-то тяжелое, недоумевающее будто поднялось с пола и наполнило все и отодвинуло всех от нее.

— Вот это ваше платье,— сказала дама и с радостью кинула Саше такое же дрянненькое синенькое платье, какое Саша уже видела в коридоре.

— А… белье?— с трудом выговорила Саша и вся покраснела.

Ей пришло в голову, что может быть, здесь и белья не полагается.

— А, да… берите, вот…

И белье было грубое и дурное, совсем не такое, какое привыкла носить Саша.

— Скорей, вы!— приказала желтая дама.

Саша, опять торопясь и путаясь, оделась в сшитое не по ней платье. Ей было неловко в нем и стыдно его, и тогда на одну секунду шевельнулась в ней мысль:

«И с какой стати?»…

Но сейчас же она вспомнила, что она уже, почему-то, не имеет права желать быть хорошо и красиво одетой, и тихо, путаясь в подоле слишком длинной юбки, пошла, куда ее повели.

Опять прошли по коридору и вошли в высокую больничного вида комнату.

— Вот вам кровать, а вот тут будете свои вещи держать. Вам потом скажут, что полагается делать, и когда обед, чай и все… там…

Желтая дама ушла.

Саша села на краешек своей кровати, почувствовала сквозь тоненькую материю синенькой юбки жесткое и колючее сукно одеяла и стала искоса разглядывать комнату.

Тоненькие железные кровати тоже стояли как в больнице, только не было дощечек с надписями, но Саше сначала показалось, что и дощечки есть. Возле каждой кровати стоял маленький шкафчик, очевидно служивший и столиком, и деревянная, выкрашенная густой зеленой краской табуретка. В комнате было еще пять женщин, которые сначала показались Саше будто на одно лицо.

Но потом она их рассмотрела.

Рядом, на соседней кровати, сидела толстая, рябая женщина и угрюмо поглядывала на Сашу, лениво распуская грязноватые тесемки чепчика.

— Тебя как звать-то? — басом спросила она, когда встретилась глазами с Сашей.

— Александрой… Сашей…— ответила Саша, и ее саму поразил робкий звук собственного голоса.

— Так… Александра!— помолчав, безразлично повторила рябая и почесала свой толстый, вялый живот.

— Фамилия-то, чай, есть,— вдруг сердито пробурчала она,— дура!

И повернувшись спиной к Саше, стала искать блох в рубашке.

Саша удивленно на нее посмотрела и промолчала.

Другая, совсем худенькая и маленькая блондинка, с круглым животом и длинным лицом, отозвалась:

— Вы ее не слушайте… она у нас ругательница… По фамилии у нас говорят.

— Козодоева, моя фамилия,— застенчиво и торопливо сказала Саша.

Блондинка с животом сейчас же встала и пересела на Сашину кровать.

— Вы, милая, из комитетских? — спросила она ласково.

— Я…— замялась Саша, не понимая вопроса.

— Вам сколько лет-то?

— Два… двадцать два,— пробормотала Саша.

— Значит, по своей охоте?

— Сама,— отвечала Саша и застыдилась, потому что совершенно не могла в эту минуту отдать себе отчета, дурно это или хорошо.

— А почему? — с любопытством спросила блондинка.

— Да… так,— с недоумением сказала Саша.

— Да оставь ты ее!— сказала третья женщина, и голос у нее был такой простой, ласковый и мягкий, что Сашу так и потянуло к ней.

Но маленькая красивая женщина только весело кивнула ей головой и отошла.

II

Ночью, когда потушили огонь и Саша свернулась комочком под холодным и негнущимся одеялом, все, что привело ее в приют, пронеслось перед нею, как в живой фотографии, и даже ярче, гораздо ярче и ближе к ее сознанию, чем в действительности…

Саша тогда сидела у окна, смотрела на мокрую улицу, по которой шли мокрые люди, отражаясь в мокрых камнях исковерканными дрожащими пятнами, и ей было скучно и нудно.

Откуда-то, точно из темноты, вышла тощая кошка и хвост у нее был палочкой.

Далеко, за стеклами, где-то слышался стихающий и подымающийся, как волна, гул какой-то могучей и неведомой жизни, а здесь было тихо и пусто, только кошка мяукнула раза два, Бог знает о чем, да по полутемному залу молчаливо и проворно шмыгали ногами худые полотеры.

Саша, как-то насторожившись, смотрела на заморенных полотеров, чутко прислушиваясь к отдаленному гулу за окном, и ей все казалось, что между полотерами и той жизнью есть что-то общее, а она этого никогда не узнает.

Полотеры ушли, и терпкий трудовой запах мастики и пота, который они оставили за собой, мало-помалу улегся. Опять кошка мяукнула о чем-то.

Саша боязливо оглянула это пустое, мрачное место, с холодной ненужной мебелью и роялем, похожим на гроб, и ей стало страшно: показалось ей, что она совсем маленькая, всем чужая и одинокая. Люди за окном сверху казались точно придавленными к мостовой, как черные безличные черви, раздавленные по мокрым камням.

Саша нагнулась, подняла кошку под брюхо и посадила на колени.

— …Ур… м-мурр…— замурлыкала кошка, изгибая спину и мягко просовывая голову Саше под подбородок.

Она была теплая и мягкая, и вдруг слезы навернулись у Саши на глазах, и она крепко прижала кошку обеими руками.

— …Урр… м-ммуррр… ур…— мурлыкала кошка, закрывая зеленые глаза и вытягивая спинку.

— Милая…— с страстным желанием в одной ласке вылить всю бесконечно мучительную потребность близости к кому-нибудь шепнула Саша. И ей казалось, что она и кошка— одно, что кошка понимает и жалеет ее. Глаза стали у нее мокрые, а в груди что-то согрелось и смягчилось.

— …Уррр… — проурчала кошка и вдруг расставила пальцы и выпустила когти, с судорожным сладострастием впившись в полное, мягкое колено Саши.

— Ух!— вздрогнула Саша и машинально сбросила кошку на пол.

Кошка удивленно посмотрела не на Сашу, а прямо перед собою, точно увидела что-то странное. Села, лизнула два раза по груди и, вдруг подняв хвост палочкой, торопливо и озабоченно побежала из зала.

А Саше стало еще тяжелее, точно что-то оборвалось внутри ее.

Пробило семь часов. Швейцар пришел и, не обращая на Сашу никакого внимания, делая свое дело, нашарил шершавыми пальцами кнопку на стене, и сразу вспыхнул веселый холодный свет. Заблестел паркет, стулья вдруг отчетливо отразились в нем своими тоненькими ножками, рояль выдвинулся из темного угла.

Одна за другой пришли Любка и толстая рыжая Паша. Любка села у рояля, понурившись, точно рассматривая подол своего светло-зеленого платья, а рыжая Паша стала вяло и бесцельно смотреть в окно.

Саша повертелась перед зеркалом, тяжело вздохнула и что-то запела. Голос у нее был сильный, но неприятный.

— Не визжи,— вяло заметила Паша и прижала лицо к стеклу.

— Чего там увидала?— спросила Саша, без всякого любопытства заглядывая через ее толстое плечо.

— Ни-че-го,— сказала Паша, медленно поворачивая свои глупые, красивые глаза, за которые ее выбирали мужчины,— так, смотрю… что там.

Саша тоже прижалась лбом к холодному стеклу, за которым теперь, казалось, была холодная и бездомная темнота. Сначала она ничего не видела, но потом темнота как будто раздвинулась и отступила, и Саша увидела ту же мокрую и пустую улицу. По ней, уходя тоненькой ниточкой вдаль, тускло и дрожа, горели, неведомо для кого фонари. И опять Саша услышала отдаленный могучий гул, от которого чуть слышно дрожали стекла.

— Что оно там?— с глубокой тоской, непонятной ей самой, спросила Саша.

— Будто какой зверь рычит… где…— равнодушно проговорила Паша и отвернулась.

Саша посмотрела в ее прекрасные, глупые глаза, и ей захотелось сказать что-то о том, что она чувствовала сегодня, глядя в окно. Но это чувство только смутно было понято ею и глубже было ее слов. Саша промолчала, а в душе у нее опять появилось чувство неудовлетворенного и мучительного недоумения.

«И чтой-то со мной поделалось сегодня?…»— с тупым страхом подумала она и, подойдя к Паше вплотную, сказала тоскливо и невыразительно:

— Ску-учно мне, скучно, Пашенька…

— Чего?— вяло спросила Паша.

Саша помолчала, опять мучительно придумывая, как сказать. Ей ясно представилось, как она сидела в пустом, как могила, зале, одна-одинешенька, какою маленькой, никому ненужной, забытой чувствовала она себя, и как где-то далеко от нее гудела и шумела незнакомая большая жизнь, и опять ничего не могла выразить.

— Жизнь каторжная!— с внезапной, неожиданной для нее самой, злобой сказала она негромко и сквозь зубы.

Паша помолчала, тупо глядя на нее.

— Нет… ничего…— лениво проговорила она:— вот там… — припомнила она, называя другой «дом», подешевле, где женщина стоила всего полтинник…— точно, нехорошо… всякий извозчик лезет, грязно, дух нехороший… дерутся… А тут ничего: мужчинки все благородно, не то чтобы тебе… и кормят хорошо… Тут ничего, жить можно…

Она опять помолчала и вдруг, немного оживившись, прибавила:

— У нас в деревне такой пищи вовек не увидишь!

— А ты из деревни?— опросила Саша со странным любопытством.

— Я деревенская,— спокойно пояснила Паша,— у нас иной раз и об эту пору уж хлеб кончается… из недородных мы… земли тоже мало… Картошкой живут, извозом мужики занимаются, а то и так… Деревня наша страсть бедная, мужики, которые, пьяницы… Кабы пошла замуж, натерпелась бы… Сестру старшую, мою то есть, муж веревкой до смерти убил… В острог его взяли потом…— совсем уже лениво договорила она и встала.

— Куда ты?— спросила Саша.

— Чаю пить, — ответила Паша, не поворачиваясь.

Саша опять повертелась перед зеркалом, выгибая грудь и рассматривая себя через плечо, но уже ей было тяжело оставаться одной в наполненном пустым, холодным светом зале. Она подошла к роялю, за которым по-прежнему, понурившись, сидела Любка.

Когда Саша подошла близко, Любка подняла голову и долго смотрела на нее. И большие печальные глаза были недоверчивы и растерянны, как у со всех сторон затравленного зверя.

— Любка,— машинально позвала Саша.

Она налегла на рояль полной грудью и смотрела, как в его черной полированной поверхности отражалась она сама и Любка, со странными в густом коричневом отражении темными лицами и плечами.

Любка не отозвалась, а только придавила пальцем клавишу рояля. Раздался и растаял одинокий и совсем печальный звук.

— А-ах!— зевнула Саша и стала пальцем обводить свое отражение. Опять раздался тот же упорно печальный плачущий звук. Саша вслушалась в него и с тоской повела плечами. Любка неуверенно взяла две-три ноты, точно уронила куда-то две-три хрустальные тяжелые капли.

— Оставь,— с тоской сказала Саша.

Но Любка опять придавила ту же ноту, и на этот раз еще тихо и протяжно загудела педаль. Саша с досадой быстро подняла голову и вдруг увидела, что Любка плачет: большие глаза ее были широко раскрыты и совершенно неподвижны, а по лицу сползали струйки слез.

— Во…— удивленно проговорила Саша с пугливым недоумением.

Любка молчала, а слезы беззвучно капали и падали ей на голую грудь.

— Чего ты?— спросила Саша, пугливо глядя на медленно ползущие по напудренной коже слезы, и чувствуя, что ей самой давно хочется заплакать и, почему-то боясь этого.

— Перестань, чего ты?.. Любка, Лю-бочка…— заговорила она и подбородок у нее задрожал.

— Обидел тебя кто?.. Да чего… Любка!

Любка тихо пошевелила губами, но Саша не расслышала.

— Что?.. А?..

— За… заразилась я… — повторила Любка громче и повалилась головою на рояль.

Что-то мрачное и грозное пронеслось над душой Саши. Хотя заражались, и очень часто, другие товарки Саши, и хотя она знала, что это может случиться и с нею самой, ее здоровое молодое тело, сильное и чистое еще, не принимало мысли об этом, и она скользила по ней, не оставляя в душе мучительных борозд. И только теперь, когда она в первый раз увидела такое страшное отчаяние, только теперь впервые она совершенно сознательно поняла, что это действительно безобразно, ужасно, что из-за этого стоит так заплакать в голос, закричать и начать биться головой, с безнадежной пустотой и бессильной злобой в душе. И ей даже показалось, что именно из-за этого ей было так тяжело сегодня целый день, так страшно, так грустно и обидно. И Саша тоже заплакала, сквозь слезы глядя на затуманившееся в чёрной поверхности рояля свое отражение.

— Чего вы ревете?— спросила подошедшая девушка и стала смеяться.— Вот дуры, стоят друг против дружки и ревут!

— Сама дура!— не с задором, как в другое бы время, а тихо и грустно возразила Саша, но все-таки перестала плакать и отошла от рояля. В душе у нее было такое чувство, точно кто-то громадный и беспощадный встал перед нею и страшно ярким светом осветил что-то безобразное, несправедливое, непоправимо ужасное, делающееся с нею и во всем вокруг.

Когда стали приходить мужчины, Саша в первый раз увидала ясно, что им нет никакого дела до нее; между собою они пересматривались что-то говорящими глазами, даже иногда обменивались непонятными Саше словами о чем-то таком, чего не было в ее жизни, а когда поворачивали глаза к Саше и другим, вдруг становились точно бездушными, жадными, как звери, безжалостными и непонимающими… А чаще это были такие тупые или пьяные люди, что они, видимо, и не понимали того, что делали.

—  И всегда-то так…— с ужасом захолонуло в груди Саши.

Пришел тапер и сразу заиграл что-то очень громкое, но вовсе не веселое. Девушки, точно выливаясь из темной и грязной трубы, выходили из темного коридора. Музыка становилась все громче и нестройнее, и от ее преувеличенно наглых звуков шумело в голове. Стало жарко, душно. Все сильнее и сильнее пахло распустившимся, потным человеком, пахло приторными духами, табаком, мокрым шелком, пылью. Музыка сливалась с шарканьем и топотом ног, с криком, с самыми ненужными гадкими словами, и не было слышно ни мотива, ни слов, а висел в воздухе только один отупелый озверелый гул. В ушах начинало нудно шуметь и казалось, что весь этот переполненный ополоумевшими от скверной, нездоровой жизни людьми, табаком, пивом, извращенными желаниями, скверной музыкой дом— не дом, а какая-то огромная больная голова, в которой мучительно шумит и наливается тяжелая, гнилая, венозная кровь, с тупой болью бьющая в напряженные, готовые лопнуть виски.

И Саша против воли танцевала и кричала, и ругалась и смеялась.

— Ску-учно,— сказала она старенькому чиновнику, присосавшемуся к ней.

— Ну, и дура!— с равнодушной злостью сказал чиновник и неудержимо сладострастным шепотком прибавил:— пойдем что ли!

Тогда Саша стала жадно пить горькое пиво, проливая его на пол, на себя, на смятую кровать. Она пила захлебываясь, а когда напилась, ею овладело тупое, больное, равнодушное веселье. Опять она пела, ругалась, танцевала и забыла, наконец, свое чувство и Любку, так что, когда в коридоре началась страшная суматоха, и кто-то пронзительным и тонким голосом, с каким-то недоумением закричал: — «Любка удавилась!»— то Саша не могла даже сразу сообразить, какая такая Любка могла удавиться и зачем?

Но когда тапер сразу оборвал музыку, и нестройно протяжно прогудела педаль, Саша вдруг вспомнила и свой разговор с Любкой, и все, громко ахнула и побежала по коридору.

Там уже была полиция, городовые и дворники, запорошенные снегом, кинувшимся в глаза Саше, стучавшие тяжелыми валенками и нанесшие странного в узком душном коридоре, бодрящего, холодного чистого воздуха. На полу был натоптан и быстро темнел и таял мягкий свежий, только что выпавший снег. И Саше показалось, будто вся улица вошла в коридор, со всеми своими закутанными мокрыми людьми, суетой, шумом, холодом и грязью. Дворники и городовые равнодушно делали какое-то свое дело, непонятное Саше, точно работали спокойную и полезную работу, и только толстый усатый околоточный, в толстой серой, с торчащими блестящими пуговицами, шинели, в которую злобно впивались черные ремни шашки, ожесточенно и громко кричал и ругался.

Слышно было, как «экономка» слезливым и хриплым басом повторяла:

— Разве ж я тому причиной?.. Какая моя вина?..

Лицо у нее было желтое и совсем перекошенное от недоумелой злости и страха.

Саша ткнулась в отворенную дверь Любкиной комнаты, и хотя ее сейчас же с грубым и скверным словом равнодушно вытолкнул городовой, она все-таки успела увидать ноги Любки, торчавшие из-под скомканной и почему-то мокрой простыни. Ноги были босые, потому что Любка так и не оделась после приема гостя; они неподвижно торчали носками врозь, и странно и жалко было видеть эти бело-розовые, прекрасные, с тонкими, нужными и сильными пальцами, ноги неподвижными и ненужными, брошенными на затоптанный, точно заплеванный, пол.

Саша вылетела обратно в коридор, больно проехалась плечом о стену и пошла прочь, машинально потирая рукою ушибленное место.

И в эту минуту ей стало противно, обидно, страшно и жалко себя, и захотелось уйти куда-нибудь, перестать быть собою, такою, как есть.

В необычное время потушили огни, гости разошлись и все сразу стало пусто и тихо-тихо. Дом как будто притаился в зловещем молчании. Девушки боялись идти спать и толпились в кухне, одни одетые, другие растрепанные, измятые; лица у них у всех были одинаково искривлены в тревожные, слезливые, точно чего-то ожидающая гримасы. Дверь в комнату Любки заперли, и возле нее расположился, почему-то в шубе и шапке, дюжий спокойный дворник. Дверь эта была такая же, как и все в доме, невысокая, белая, но именно тем, что произошло за нею, она как будто отделилась от всех дверей и даже от всего мира и стала какой-то особенной, таинственно страшной. Девицы то и дело бегали взглянуть на нее и сейчас же со всех ног бежали обратно.

Одна девушка, больше других дружившая с Любкой, сидела в кухне у стола и плакала, и от жалости, и оттого, что на нее смотрят со страхом и любопытством.

Было страшно и непонятно, точно перед всеми встало что-то неразрешимо ужасное и печальное.

Пришла экономка, сердитая и желтая, как лимон. Она с размаху села за стол и стала дрожащими руками наливать и пить, как всегда, приготовленное для нее пиво. Губы у нее тоже дрожали, а глаза злобно косились на девушек. Она помолчала, наслаждаясь тем, что всё притихли, глядя на нее испуганными и покорными глазами, а потом проговорила сквозь зубы:

— Тоже… как же… ха!.. Подумаешь!

И в этих словах было столько бесконечного удивленного презрения, что даже привыкшим к самой грубой и злой ругани девушкам стало не по себе, неловко и грустно. И потому особенно стыдно и обидно, что каждая из них, ничтожная и загаженная, в самой глубине души, непонятно для самой себя, как-то гордилась поступком Любки.

И все стали потихоньку и не глядя друг на друга расходиться.

— Сашенька, — шепотом позвала Сашу одна из девиц, Полька Кучерявая.

— Чего?

— Сашенька, душенька… боюсь я одна… возьми к себе… будем вместе спать…

Она заглядывала Саше в лицо боязливыми, умоляющими глазами и собиралась заплакать.

— И то, пойдем… Все не так…

Когда они уже лежали рядом на постели, им было неловко и странно, потому что они давно привыкли лежать только с мужчинами. Обе стыдились своего тела и молча старались не дотрагиваться друг до друга.

Было темно и жутко. Саше, которая лежала с краю, все казалось, будто что-то черное и холодное с неодолимой силой ползет по полу, медленно, медленно. В ушах у нее звенело мелодично и жалобно, а ей казалось, что где-то там, далеко в темном, как могила, пустом, холодном зале падают куда-то и звенят хрустальные и тоскливые капли рояля. Там сидит мертвая и неподвижная, холодная, синяя и страшная Любка, сидит за роялем и слезы капают на рояль, и мертвые глаза ничего не видят перед собой, но Сашу видят оттуда, страшно видят, тянутся к ней. А по полу что-то медленно-медленно подползает.

— Спишь?— не выдержала Саша.— А?— позвала она поспешно и прерывисто, не поворачивая головы и зная наверное, что рядом лежит Полька, и зная, что это вовсе не Полька… И голос ее в темноте показался ей самой чужим и слабым.

Полька шевельнулась. Ее невидимые, мягкие, курчавые волосы слегка скользнули по щеке Саши, но отозвалась она не сразу…

— Нет, Сашенька,— тихо и жалобно сказала она.

И Сашу неудержимо потянуло на этот нежный и слабый голос. Она быстро повернулась и сразу всем телом почувствовала другое мягкое и теплое тело, но не увидела ничего кроме все той же, все облившей, иссиня-черной тьмы. И вдруг две невидимые худенькие и горячие руки скользнули по ее груди и осторожно боязливо нашли и обняли ее шею.

— Са-ашенька,— тихо прошептала Полька,— отчего мы такие несчастные?..

И в темноте послышались просящая и покорные всхлипывания. Волосы ее щекотали шею Саши, слезы тихо мочили грудь и рубашку, а руки судорожно дрожали и цеплялись.

Саша молчала и не двигалась.

— Лучше бы мы померли, как… или лучше, как еще маленькие были… Я, когда еще в гимназии училась, так больна была… воспалением легких… и все радовалась, что выздоровела… и волосы виться стали… Лучше б я тогда умерла!..

Саша все молчала, но каждое слово Польки стало отзываться где-то внутри ее, как будто это она сама говорила и плакала.

— Что мы теперь такое?— продолжал стонать и жаловаться плачущий в темноте одинокий голосок.— Вон Люба повесилась, а Зинку в больницу взяли; говорят у нее даже и нос провалился… хорошенькая, ведь, была Зинка… И как будто так и надо… так мы и остались… никто не придет и не уведет, чтобы и с нами… не…

— А… чего захотела… Ха!.. — вдруг злобно, задыхаясь и трясясь вся, пробормотала Саша.

— И нас свезу-ут… Никому до нас и дела нет… До всех дело есть, всех людей берегут… там, и все… А мы, как проклятые какие… А за что?

— Известно,— сквозь зубы проговорила Саша и отвернулась, хотя и ничего не было видно.

— Я помню, — шептала в темноте Полька, точно жалуясь не Саше, а кому-то другому,— какая я была в гимназии… чистенькая… Иду, и все на меня смотрят и улыбаются… Мама встретит: «Ну, что, моя дочка?..» Ничего неизвестно…— вдруг порывисто, горячо и тоскливо перебила она себя:— я и не виновата в этом вовсе!

— А кто виноват?— спросила Саша тихо и с каким-то трепетным и жалобным ожиданием:

Полька вдруг дернулась всем телом.

—  Кто?.. А разве я знаю!.. Ничего я не знаю, ничего не понимаю… А только я, может, теперь дни и ночи плачу… пла-ачу…

И Полька заплакала тоненьким, тихим и бесконечно бессильным плачем. Казалось, будто это не человек плачет, а муха звенит.

— Жалко мне, жалко, Сашенька, — опять зашептала она, захлебываясь слезами,— и себя жалко, и тебя жалко, и Любку… всех…

Она затихла. Долго было совершенно тихо и как-то глухо. Потом стало слышно, как ветер воет в трубе. Так, застонет тихо, помолчит и опять протянет долгий тоскливый звук: у-у-у… как будто у него зубы болят.

— Я деточек люблю,— вдруг тихо и стыдливо сказала Полька, — мне бы детку своего, я бы… Боже мой, как бы я его любила!.. Са-ашенька!..— с каким-то исступленным восторгом отчаяния всхлипнула она.

Саше казалось, что ее насквозь пронизывает этот исступленный, тонкий как иголка, шепот, и ей стало невыносимо. Захотелось крикнуть, порвать что-то.

— Мы что тут?.. Так… падаль одна! Живем, пока сгнием… А другие же живут… свету радуются… Я в гимназии все книжки читала… теперь не читаю, забыла… да и что читать!.. А тогда мне казалось, что все это и я переживу… будто у меня в груди что-то громадное… будто все счастье, какое на земле есть, я переживу, все мое будет… вся жизнь, и люди все мои, для всех людей… и… и не могу я этого выразить… Са-ашенька…

— Как быть? — вдруг спросила Саша сдавленным, глухим горловым голосом.

Полька замолчала так неожиданно, что Саше показалось, будто теперь темнота шепчет.

— Уйти… бы…— шепнула Полька, и Саша услыхала растерянный и робкий голос.

Саша вслушалась в его придавленный звук и вдруг почувствовала себя большой и сильной, в сравнении с худенькой, слабой Полькой, которая могла только плакать и жаловаться. Она даже как будто почувствовала всю могучую красоту своего молодого, сильного тела, двинула руками и ногами и громко заговорила, точно грозя:

— И уйдем… что!

В комнате уже стало светлеть; и когда Саша повернула голову, то увидела рядом неясные очертания белого и маленького тела и у самого лица большие, чуть-чуть блестящие в темноте, испуганные глаза.

Полька молчала.

— Ну?— со злобой страха и неуверенности почти крикнула Саша.

—  Куда? — робко и чуть слышно проговорила Полька.— Куда я теперь уж пойду?

Будто что-то, на мгновение мелькнувшее перед Сашей, светлое и отрадное померкло и бессильно стадо тонуть в мутной мгле! И, хватаясь за что-то, почти физически напрягаясь, Саша крикнула в бешенстве:

— Там видно будет… Хуже не будет! Уйти бы только!..

И вскочила обеими горячими ногами на холодный пол, ясно, с леденящим ужасом чувствуя, что мертвая Любка из темной бездонной дыры под кроватью сейчас схватит ее за ноги и потащит куда-то в ужас и пустоту. И преодолевая слабость в ногах, Саша босиком добежала до окна, ударила, распахнула его на темный, как бездонный колодезь, двор и высунулась далеко наружу, повиснув над сырой и холодной пустотой. Ветер рванул ее и вздул рубашку пузырем, леденя спину. На волосы сейчас же стал мягко и осторожно откуда-то сверху падать невидимый снег; вверху и внизу было пусто, серо и молчаливо, пахло сыростью и холодом. У Саши сдавило в груди, сжало голову, и судорожно схватив горшок с цветами, она со всего размаха, напрягая все силы в страшной неутолимой злобе и ненависти, швырнула его в темную пустоту за окном. Что-то только метнулось вниз, и глухой тяжкий удар донесся снизу:

—  А-ах!..

— Уйду… же!— сжав зубы, так что скулам стало больно, прошептала Саша.

На кровати тихо и бессильно закопошилась маленькая Полька.

— Сашенька… холодно… затвори окно… Что ты там?.. Я боюсь…

III

И целый день потом Саша была тиха и молчалива и ясно ощущала в себе присутствие чего-то нового, что было ей совершенно непонятно, но так хорошо, что даже страшно: было похоже на то, как если во сне почувствуешь способность летать, но еще не летишь, и хочешь и боишься того прекрасного и нового, страшного именно своей совершенной новизной, ощущения, которое должно явиться с первым же взмахом крыльев. И, несмотря на этот страх, Саша уже знала, что это будет, что это бесповоротное.

Весь «дом», со всем, что в нем двигалось и было, как будто отодвинулся от нее куда-то вниз, стал чужим, и сначала ей даже любопытно было наблюдать его жизнь, точно у нее открылись новые, ясные глаза. Но тут-то она и поняла, первый раз в жизни, совершенно сознательно, каким уродливым, противоестественным было все то, что здесь делалось: был ясный и светлый день, а все спали; все ненавидели друг друга, дрались и бранились самыми скверными словами, а жили вместе, вместе страдали, вместе танцевали; завлекали мужчин, выманивали у них деньги, доставляя им величайшее удовольствие,— не для себя и даже не для своих хозяев, как казалось, а так, совершенно бесцельно, потому что никто даже и не спрашивал себя о цели, и никому не было до того дела; отнимали здоровье, распространяли болезнь, хотя никому не желали зла; заражались сами и безобразно погибали, а желали только веселой и счастливой жизни. И когда Саше пришло это в голову, весь публичный дом и все люди в нем вдруг, с потрясающей силой, стали ей противны. Все, и глупые стулья в зале, и рояль, похожий на гроб, и желтые лица, и яркие платья, и бледно-серый полусвет в узких комнатах с тусклыми полами, стало возбуждать в ней почти физическое, нудное, тяжелое чувство.

Полька Кучерявая все вертелась возле нее и заглядывала в глаза, с немым и трусливым вопросом. Саша хмурилась и отворачивалась от нее, боясь, чтобы Полька не спросила, а Полька печально боялась спросить. Наконец, Саша ушла от всех в пустой зал и опять стала смотреть в то же окно.

Теперь был ясный вечер, и нападавший за ночь мягкий, чистый и пухлый снег лежал по краям дороги ровным белым полотенцем, а посредине весь был взрыхлен комочками, легко разлетаясь под ногами лошадей, рыжел и таял. Извозчичьи санки быстро и легко скользили и, забегая на бок, оставляли широкие и такие гладкие, что приятно было смотреть, накаты. Было светло и тихо, а потому спокойно и хорошо. На белом снегу все казалось удивительно отчетливым и чистым, красивым, как дорогая игрушка. По противоположной панели прошел студент, маленький и белокурый мальчик; он на кого-то весело смотрел и весело улыбался. И хотя Саша не видела кому и чему он улыбается, но все-таки ей стало так же весело и легко. И когда она смотрела на него, в душе у нее явилось, наконец, определенное, необходимое, чтобы не впасть в отчаяние и злобу, глубокое и доверчивое чувство: она вспомнила «знакомого» студента и радостно подумала, что он ей все устроит. И тотчас же ей начало казаться, что все уже, самое главное, по крайней мере, сделано, и она уже как бы отделилась от этого дома. Порвалась какая-то тяжелая и дурная связь, и оттого «дом» стал как будто еще темнее и пустее, а она сама— светлее и легче, точно вся душа ее наполнилась этим разлитым по снегу, по улицам, по крышам, по белому небу и людям радостным и чистым дневным светом.

Когда пришел вечер, ей надо было сделать над собой большое тяжелое усилие, чтобы хотя с отвращением и тоскливым недоумением делать то же, что и всегда.

Тот самый студент, красавец и силач, о котором она думала, пришел в этот же вечер, веселый и выпивший. Он еще издали увидал и узнал Сашу, и так как она очень понравилась ему в прошлый раз, сейчас же подошел, спокойно и весело. Но тут-то Саша почему-то и заробела его; это было потому, что она хотела просить его, как человека, и увидала в нем человека в первый раз с тех пор, как была в этом доме, и «человек» казался ей высшим и страшным существом, каким-то судьей души. Весь вечер она была такой тихой и смущенной, что он даже удивился и стал, шутя и смеясь, звать ее.

И только в своей комнате Саша, уже раздеваясь, точно кто-то толкнул ее, сразу сказала ему, что хочет уйти отсюда.

Студент сначала удивился, рассмеялся и, видимо, не поверил, но когда Саша растерялась и потихоньку заплакала бессильно обиженным плачем, он сконфузился и вспомнил, что, по его убеждениям, ему не удивляться, а верить и радоваться надо. Тогда он смутился, как мальчик, и хорошим, даже как-то чересчур задушевным голосом, больше думая, чем чувствуя, что это хорошо, сказал:

— Ну, что ж… и молодца… Молодец Сашка!.. Это мы все живо устроим!..

И опять удивился и смутился, потому что хотя и имел в этом твердые убеждения, но пришел к Саше совсем не за тем, и оттого сбился, запутался, почувствовал что-то пустое и недоумелое.

— Так, так…— пробормотал он, густо краснея, чувствуя себя глупым и неловким и изо всех сил глядя в сторону от голой Саши, ложившейся на постель. Потом решительно встал и сказал хрипло и отрывисто:

— Так я того… устрою…— и подошел к Саше.

Саша смотрела на него наивно доверчиво, просительно, но все-таки лежала в привычной, бесстыдно ожидающей позе. Студенту стало неловко, скверно, но жгучее желание туманило его голову и, весь краснея и холодея от презрения к себе, он разделся и лег.

— «Ну… что ж… не переродилась же она… сразу…» — старался он успокоить себя, обнимая ее.

Но в самой глубине его сознания осталось какое-то тяжелое, неудовлетворенное и обидное чувство…

С этого момента жизнь Саши, выбитая из той глубокой и прямой колеи, по которой шла без всякого усилия с ее стороны, точно покрылась каким-то хаотическим туманом, среди которого, как ей казалось, бессильно и бестолково вертелась она сама, как щепка в водовороте.

Студент, которого она просила о помощи, оказался таким хорошим человеком, что ему недостаточно было только подумать или высказать что-нибудь хорошее, а искренно хотелось и сделать. У него было обширное и хорошее знакомство, а потому ему очень скоро удалось устроить Сашу в приют для «раскаявшихся».

Саша узнала об этом прежде всего из его же письма, которое принес ей посыльный в красной шапке. Но письмо сначала прочитала «тетенька». Рано утром она ворвалась в комнату Саши и пронзительным злым голосом стала кричать и браниться. Ей не было никакого убытка, и на место Саши было очень легко достать десять таких же молодых и хорошеньких женщин, но «тетеньке» казалось, что ей нанесли личную обиду и что Саша неблагодарная тварь.

Она швырнула Саше в лицо скомканным письмом и стала стремительно хватать все вещи Саши, будто боясь, чтобы она не унесла чего с собою.

— Чего хватаетесь?.. Не кричите…— пробормотала Саша, вся красная и растерянная.

В коридоре уже столпились девушки и смеялись над ней, сами не зная почему. И Саше невольно стало казаться, что и вправду это очень стыдно то, что она задумала. Одну минуту она даже хотела отказаться от всего, но вдруг нахмурилась, съежилась и озлобилась.

— Не унесу… не бойтесь… ваше вам и останется…— только пробормотала она.

— Ладно, ладно!— злобно кричала «тетенька».— Ладно!.. Знаем мы вас!..

Девицы хихикали.

— У, дура!— кричала полная и красная «тетенька».— Подумаешь, тоже… в честные захотела!.. Да ты видала ли когда, честные-то какие бывают?.. Ах, ты!..

Красное бархатное платье, которое Саша только раз и надевала и которого она так давно страстно желала, скомканное полетело в общий узел. У Саши навернулись слезы жалости и обиды.

— Да что вы, в самом деле! — дрожащими губами проговорила она, делая невольное движение в защиту своих платьев.

Но «тетенька» быстро, точно этого и ждала, загородила ей дорогу, ударила по руке, и когда Саша охнула от испуга и боли, пришла в восторг злости, ударила Сашу еще два раза по щеке и потянула за волосы.

— Вот тебе!— закричала она уже в решительном исступлении, так что крик ее был слышен на подъезде и пришел швейцар, рябой и равнодушно злой человек.

— Ишь ты… представление!— сказал он.

Саша вспыхнула вся, хотела что-то сказать, но вдруг отвернулась к стене и бессильно заплакала.

— Скоты вы все неблагодарные!— вдруг сладострастно разнеживаясь от побоев и слез, плаксиво прокричала «тетенька», потом вспомнила Любку, из-за которой у нее были большие неприятности с полицией, и опять осатанела:

— Маешься с вами, одеваешь, обуваешь, а вы… Ну, узнаешь ты у меня, как собаки живут!— стиснула она зубы, так что в глазах у нее все завертелось.

— Я… т… тебя пррокл…

Саша замерла, побледнела и так и села на пол, прикрываясь руками.

—Те… тетенька…— успела проговорить она.

Толстое жирное колено тетеньки ударило ее в лицо, так что она стукнулась затылком о подоконник, и на голову ее и спину градом посыпались удары, от которых тупо и больно вздрагивало сердце. Саша только закрывала лицо и стонала.

— Вот…— запыхавшись и шатаясь, остановилась «тетенька».

Глаза у нее стали совсем круглые и дикие, так что даже странно и страшно было видеть ее лицо на человеческом теле. Она еще долго и скверно ругалась и смотрела на Сашу так, как будто ей было жаль так скоро уйти и перестать бить.

— Смотри, придешь опять, я тебе это высчитаю!— наконец прокричала она и ушла, громко ругаясь и дыша тяжело и возбужденно.

Саша, оглушенная и избитая, встала, машинально поправила волосы и задвигалась по своей комнате, испуганно оглядываясь. Дверь она потихоньку затворила и уже тогда села на кровать и стала плакать, закрывшись руками. Но плакала она не столько от боли и от обиды, сколько от того, что перед ней вдруг открылась какая-то неопределенная страшная пустота, и ей стало так страшно, что она едва не побежала просить кого-то, чтобы ее не трогали и оставили тут навсегда, как была.

Потом потянулся долгий и томительный вечер.

В зале, по обыкновению, весело и громко играла музыка, и Саша знала, что там сейчас светло и людно. Ей по привычке хотелось туда, но она не смела выйти и сидела одна в пустой и полутемной комнате, прислушиваясь к глухо доносившейся сквозь запертые двери музыке и говору и смеху проходивших по коридору девушек с их выпившими гостями.

Саша целый день ничего не ела и ей было нехорошо. Потом она помнила только, что в комнате от свечи ходили большие молчаливые тени, было холодно и как-то глухо; а в черный четырехугольник окна опять стучал невидимый дождь. Вечер ей казался не то что длинным, а каким-то неподвижным, точно времени вовсе не было.

И никаких мыслей и чувств не было в ней, кроме чувства бесконечного, удручающего все существо одиночества.

На другой день ей пришлось побывать в участке, где тоже было страшно и тоскливо. Большие белые окна смотрели как мертвые, столы были черные, люди грубые и любопытно злые. И Саше казалось, что эти уже имеют право сделать над ней все, что угодно.

Над ней смеялись и даже издевались. Кто-то сказал:

— Кающаяся!..

И слово это выговорил со вкусом, сочно и зазвонисто. Саша уже не плакала, потому что ее сознание охватил точно туман, в котором она почти уже не понимала, что с ней делают.

У нее отобрали какую-то подписку, куда-то послали, сначала в одно, а потом в другое место, и голодную, усталую, совершенно утратившую человеческое чувство, доставили в приют.

IV

Саша не спала почти всю ночь и все думала. Ибо перед ней, маленькой женщиной с маленьким и слабым умом, встал какой-то громадный и неразрешимый вопрос.

Было темно и тихо. Свет от уличных фонарей падал через окна на потолок и неясно ходил там, вспыхивал и темнел. С улицы слабо, больше по дрожанию пола, доносилось редкое дребезжание извозчичьих дрожек по оттаявшей к ночи мостовой. Была сильная мокрая оттепель и слышно было, как за окном падали на железный карниз крупные тяжелые капли. Все спали и на всех кроватях смутно чернели неопределенные темные бугры, прикрытые такими же твердыми, с деревянными складками, одеялами.

Саша блестящими глазами из-под уголка одеяла как мышь, оглядывала комнату и чутко прислушивалась ко всякому звуку, и к падению грустных капель за окном, и к скрипу дальней кровати, и к тяжелому долгому дыханию, и к непрестанному хриплому храпу, откуда-то из темноты разносившемуся по комнате.

Саше было странно, что все так тихо и спокойно, что не шумят, не танцуют, не дерутся, не пьют, не курят и не мучают. И вдруг какое-то теплое, легкое и радостное чувство охватило ее всю, так что Саша даже вздрогнула и порывисто уткнулась лицом в жидкую подушку, на которой наволочка лежала грубыми складками.

Саша только теперь поняла, что прежняя жизнь кончена. Что уже никогда не будут ее заставлять ласкать пьяных и противных мужчин. Не будут бить, ругать, что весь этот чад ушел и не повторится. А впереди, точно восходящее в тихом радостном сиянии солнце, стало светить что-то новое, грядущее, радостное, чистое и счастливое. И уже от одного сознания его Саше показалось, что она сама стала легче, чище, светлее. Что-то сладкое давнуло Сашу за горло, и горячие тихие слезы сразу наполнили ее глаза и смочили возле щек нагревшуюся, пахнущую мылом подушку.

«Господи, Господи… дай, чтобы уж больше… чтобы стать мне такой… как все… дай, Господи, дай!..»— с напряженным и рвущимся из груди чувством непонятного ей восторга и умиления, почти вслух прошептала Саша.

Было что-то жалкое и слабое в этой молитве, и странно было, что так молилась здоровая, красивая, горевшая от силы жизни женщина.

Саша хотела вспомнить все обиды, Польку, «тетеньку», Любку, но мысленно отмахнулась рукой.

«Бог с ними!.. Было и прошло… и быльем поросло! Теперь уж все, все будет совсем по новому… Буду ж и я, значит, человеком, как все… тогда уж никто не крикнет… как тот усатый в участке. Господи, Господи… Создатель мой!.. До чего ж хорошо это я надумала… Будто уж и не я вовсе… Знакомые у меня теперь будут настоящие… Сама буду в гости ходить… работать буду так… чтобы уж никто-никто и не подумал»…

Как-то незаметно для самой Саши всплыл перед нею образ того студента, который устроил ее в приют.

«Красавец мой милый!» — бессознательно, с бесконечной важностью и благоговением прошептала Саша, и уже когда прошептала, тогда заметила это.

Ей было привычно, ничего не чувствуя, называть всех, бывших у нее, мужчин ласкательными словами, но теперь ей стало стыдно, что она подумала так о нем. Но так хорошо стыдно, что слезы легко опять набежали на блестящие широко раскрытые на встречу слабому свету из окон, глаза. Саша тихо и радостно улыбнулась себе.

«Миленький, золотой мой», — с невыразимым влекущим чувством, прижимаясь к подушке, стала подбирать все известные ей нежности Саша. И все ей казалось мало, и хотелось придумать еще что-то, самое уж нежное, хорошее и жалкое.

«Спаситель вы мой!»— почему-то на «вы» вдруг придумала Саша, и именно это показалось ей так хорошо, нежно и жалко, что она заплакала.

«Чего ж я плачу?»— спрашивала она себя, но крупные и теплые слезы легко, сладко струились по ее щекам и расплывались по подушке.

Твердое одеяло сползало с ее разгоревшегося тела и подушка смялась в совсем крошечный комочек, на котором было твердо и неудобно лежать.

«Какие тут постели скверные», — машинально подумала Саша, не переставая улыбаться сквозь слезы своим другим мыслям.

И тут только Саша в первый раз совершенно ясно вспомнила и поняла, почему именно она ушла из дома терпимости. Она припомнила, как ей было тяжело и грустно еще до смерти Любки, как все было ей противно и грустно.

«Что Любка бедная, царствие ей небесное, повесилась, только, значит, меня на мысль натолкнуло… и Полька Кучерявая тоже… Полечка Кучерявенькая!— ласково жалеючи вспомнила Саша:— надо и ее оттуда вытащить, она, глупенькая, сама и не додумается как… а и додумается, так побоится!.. Слабенькая она»…

Вдруг в комнате стало совсем темно. Саша подняла голову, но сразу ничего не увидала, кроме иссиня-черного мрака. Из темных окон уже не падал на потолок свет, а стекла только чуть-чуть серели в темноте.

«Фонари тушат… поздно…» — подумала Саша.

И, закрыв глаза, стала опять вспоминать, почему «это» вышло, и когда все началось, и почему именно студенту сказала она об этом. С самого начала ей было противно, грустно и трудно привыкнуть к такой жизни; и пошла она на это только от тяжелой, голодной и безрадостной жизни. Она всегда считала себя, и действительно была, очень красивой и больше всего в мире ей хотелось, чтобы в нее влюбился какой-то невероятный красавец и чтобы у нее было много прекрасных костюмов.

«Иная рожа рожей, а оденется, так глаза слепнут… а ты, тут, идешь, по грязи подолом шлепаешь… на башмаках каблуки съехали, подол задрипанный, кофточка старая, мешком сидит… красавица!.. Так мне обидно было… Тогда около ресторана… гусар даму высаживал, а я загляделась и даму толкнула, а он меня как толкнет!.. Посмотрела я на нее: старючая да сквернючая… и так мне горько стало… А тут «тетенька» обхаживать начала… я ей сдуру все про гусара и как мне обидно, рассказала… а она так и зудит, так и зудит, что будут и гусары, и все… и что красавица я первая, и что мне работать, гнуться да слепнуть— глупость одна… с какой радости?.. А я себе и думаю: «и вправду глупость одна… с какой радости?..»

Потом она вспомнила то ужасное, беспросветное, невероятное, точно в кошмаре, грязное пятно, которым представлялся ей долго после первый день, когда она протрезвилась.

«А ведь я тогда тоже удавиться хотела!» — с холодным ужасом вспомнила Саша и сразу широко открыла глаза, точно ее толкнул кто. Ей почудилось, что тут возле кровати стоить неподвижная, мертвая, длинная-длинная Любка.

А все было тихо, слышалось ровное дыхание спящих и стало будто светлее. Опять были видны темные бугорки на кроватях и мало-помалу становилось все серо, бледно и как-то прозрачно. По-прежнему храпел кто-то, томительно и нудно, а за окном капали на подоконник одинокие тяжелые капли.

«Так и хотела… Помню, напилась здорово… думала, как напьюсь, легче будет, не так страшно… и крючок приколотила… А за мной, значит, следили… за всеми первое время следят… «Тетенька» меня тут и избила… чуть не убила!.. А потом и ничего… скучно стало…».

Саша припомнила, не понимая, что потом нашла на нее глубокая, тяжелая апатия, и когда прошла, то унесла с собой всякую нравственную силу и стыд, не было уже ни силы, ни желания бороться. Потом было пьянство, разврат, шум и чад, и она привыкла к этой жизни. Но все-таки Саша помнила очень хорошо, что совсем весело и спокойно ей никогда не было, а все время, что бы она ни делала, где-то в самой глубине души, куда она сама не умела заглядывать, оставалось что-то ноющее, тоскливое, что и заставляло ее так много пить, курить, задирать других и развратничать.

«А почему ему… почему ему сказала?.. Да потому, что он меня и взбередил тогда… слова эти сказал, милый мой красавчик!..».

И опять Саша придумывала нужные слова и припоминала весь тот вечер, когда этот студент был у них в первый раз, пьяный, веселый, и очень ей понравился, смеялся, пел, а Саше сказал:

— Цены тебе, Сашка, нет!.. Ты— красавица! Прямо красавица! Кабы ты не была девкой, я бы на тебе женился! Ей-Богу, женился бы, потому что ты лучше всех женщин, каких я знаю… И зачем ты, Сашка, в девки пошла?

Саша смеялась и вылила на него полстакана пива, но он не рассердился, а вдруг загрустил пьяной, слезливой грустью.

— И неужели ты не понимаешь, что ты над собой сделала… а? Сашка!— горестно покачивал он красивой взлохмаченной головой, залитой пивом.

И сразу напомнил ей этими «жалкими» словами все, что она вынесла. И тут все точно поднялось в ней, давнуло за сердце, резнуло. Саша стала неудержимо плакать, отталкивать студента от себя, биться головой. Было это и потому, что она была пьяна, и потому, что она поняла, что сделала над собой что-то ужасное и непоправимое, как ей тогда казалось.

«Всю ночь тогда проревела», — задумчиво и тихо подумала Саша, глядя в посеревшие окна, печально и неподвижно смотревшие в большую, холодную и скучную комнату.

«С того и началось… это самое… затосковала я тогда насмерть!»

V

Следующий день был приемным днем во всех больницах, и почему-то его сделали приемным и в приюте.

Небо посветлело, солнце ярко светило в окна, так что, казалось, будто на дворе радостная весна, а не гнилая осень. Было так много света, что даже на угрюмые мутно-зеленые столы и табуреты было приятно и легко смотреть. Чай пили в общей комнате, пили чинно и молча, потому что боялись надзирательницы, у которой было много испорченной желчи.

Но Саше казалось, что так тихо и чинно вовсе не потому, а оттого, что здесь, в этой совершенно иной жизни, так и должно быть: светло, тихо и чинно. И все это ужасно нравилось Саше, даже возбуждало в ней чувство восторженного умиления. Глаза у нее поминутно делались влажными и тихо блестели.

«Господи, как хорошо-то…»

А когда Саша вспомнила те радостные и светлые думы, которые передумала она в эту «великую» (именно так, как называла она всегда ночь под светлое Христово Воскресение, Саша назвала себе первую ночь, проведенную в приюте), ей стало так радостно, что она начала тихо и широко улыбаться навстречу полному золотой пыли солнечному лучу, падавшему через всю комнату блестящей полосой.

Но в ту же минуту она поймала на себе пристальный и колючий взгляд надзирательницы, вдруг загадочно прищурившейся, и смутилась так, что даже испугалась. Густой румянец стал разбегаться по ее молодому и еще совсем свежему лицу.

«Чего обрадовалась?» — с грустью, откуда-то вынырнувшей незаметно для нее самой, подумала Саша, стараясь не глядеть по сторонам.— «Уж и забыла… подумаешь!.. Так тебе и смеяться… сидела бы, коли уж Бог убил».

И как будто в столовой стало темней, скучно и глухо, и золотой столб пыли куда-то пропал.

«Исправляющаяся! — с иронией думала надзирательница, машинально помешивая ложечкой жидкий простывший чай и не спуская с Саши злого и презрительного взгляда.— Мысли-то их в комитет бы представить!.. У, дурачье!— подумала она о комитетских дамах.— Да этих потаскух хлебом не корми… Разве могут они не то что оценить, а хотя бы понять смысл этих забот о них общества?— вдруг поджав губы, мысленно произнесла она где-то слышанную, очень ей понравившуюся и не совсем ясно понимаемую фразу.

И потом ей почему-то страстно захотелось схватить Сашу за косу и дернуть по полу так, чтобы в пальцах клочки волос остались.

«Тварь подлая…. не спасать тебя, а в остроге сгноить!..»

После чаю все сразу заторопились и, еле сдерживаясь, чтобы не побежать, разошлись по комнатам, стали шушукаться и хлопотать.

Саша сидела возле своей кровати, к жесткому коричневому цвету и мертвым прямым складкам которой она все не могла привыкнуть, и смотрела с удивлением и любопытством, как прихорашивались ее товарки. На них оставались те же странные неуклюжие платья, но все как-то подтянулись: талии стали тоньше, платья опрятнее застегнулись. Блондинка с красивым голосом взбила чуб и стала прелесть какой хорошенькой, а женщина с животом украсила свои бесцветные жидкие волосы голубой ленточкой. И эта ленточка наивно и робко, не в такт ее движениям, болталась у нее на голове.

«Вовсе не хорошо!» — мелькнуло в голове у Саши.

Блондинка улыбнулась, поймав ее взгляд на голубую ленточку.

Саша ответила радостной улыбкой.

— Какая вы хорошенькая!— с искренним восторгом сказала она.

— Правда? — коротким горловым смешком возразила блондинка.

— Ей-Богу!— улыбнулась Саша.— Только платье бы вам другое… и совсем бы красавицей стали… У меня одно было, красное, и вот тут…

Саша подняла руку, чтобы показать, но вдруг вспомнила, разом замолчала и, растерянно мигая, потупилась.

«Разве можно про это вспоминать?» — укорила она себя, с усилием подавляя в себе жалость о красном платье и желание рассказать о нем.

Блондинка не поняла Сашу и хотела переспросить, но в это время дверь отворилась, надзирательница на мгновение всунула желтую голову в комнату и отрывисто выкрикнула, точно скрипнула дверью:

— Полынова… к вам…

Полыновой оказалась женщина с большим животом. Должно быть, она, хоть и нацепила ленточку, никак не ожидала, что к ней придут. Она сильно и болезненно вздрогнула и как-то вся бестолково засуетилась, хватая руками и обдергивая ленточку и платье. Ее невыразительное длинное лицо побледнело, а тусклые голубенькие глазки выразили-таки растерянность и жалкий испуг.

— Ну?— крикнула надзирательница, и голова ее выскользнула.

Полынова, путаясь и торопясь, ушла за нею, все с тем же испуганным лицом, и Саше показалось, будто она перекрестилась на ходу, быстрым и мелким движением.

— Пришел-таки, — с выражением и сочувствия и насмешки, сказала блондинка.

Рябая отозвалась равнодушным басом:

— Все один черт… Не женится он… охота ему!.. А она— дура!

Тут только Саша заметила, что одна эта рябая и не думала прихорашиваться, а неподвижно сидела на своей кровати, придавив ее каким-то странно тяжелым телом.

Опять отворилась дверь и опять скрипнул сухой голос:

— Иванова.

Блондинка встала и засмеялась.

— Вы чего радуетесь? — сухо и недоверчиво спросила надзирательница.

Ее всегда злило и даже оскорбляло, когда эти женщины, которых она считала неизмеримо ниже себя и недостойными даже дышать вольно на свете, радовались или хоть оживлялись.

Но блондинка, не отвечая и все смеясь, поправила на себе волосы и пошла из комнаты.

Потом вызвали Сюртукову, ту самую толстую и дурнорожую женщину, которая ночью храпела, и Кох, бледную тощую девушку с бородавкой на длинной шее. Они ушли, и в комнате стало совсем пусто и тихо. Воздух был чистый, и всякий звук раздавался чересчур отчетливо и дробно, еще больше усиливая тишину и пустоту.

Рябая неподвижно сидела спиной к Саше, и по ее широкой обтянутой толстой спине нельзя было догадаться, дремлет она или смотрит в окно…

Саша почему-то стеснялась двигаться и тоже сидела тихо. Было что-то странное и тоскливое в этой неподвижности и тишине двух живых людей, в этой светлой и чистой комнате. И Саша начала томиться неопределенным тяжелым чувством.

Она стала припоминать то, что думала ночью, но оно не припоминалось, вставало бледно и бессильно. Саша старалась уже насильно заставить себя испытывать то радостное и светлое чувство, которое так легко и всесильно охватывало ее душу, притаившуюся в темноте под жестким темным одеялом. Но вокруг было светло бледным, ровным светом и пусто молчаливой пустотой, и в душе Саши было так же бледно и пусто. Саша поправилась на кровати, сложила руки на коленях, потом стала крутить волосок, потом тихо и осторожно зевнула, и ей становилось все тяжелей и скучней.

Рябая зашевелилась и не поворачиваясь спросила:

— А к тебе придут?

Голос ее раздался сипло и глухо.

Саша вздрогнула и поспешно ответила:

— Не знаю…— и удивилась.

«Кто ко мне придет? — вдруг с тихой жалобной грустью подумала она, и как-то ярко и мило ей вспомнились Полька Кучерявая, рыжая Паша и другие знакомые лица. Она вздохнула.

Рябая что-то тихо сказала.

— Чего?— робко переспросила Саша.

—  Ко мне-то придти некому… я знаю,— повторила рябая с странным выражением не то злобы, не то насмешки.

Саша, широко и жалобно раскрыв глаза, смотрела в ее широкую спину и не знала что сказать.

— У вас родных нет… значит? — неуверенно пробормотала она.

Рябая помолчала.

— Как нет… сколько угодно… Купцы, богатые, родные братья и сестры есть…

— Почему ж они?..

— Потому…

Рябая оторвала это со злостью и замолчала.

А тут дверь опять скрипнула, и когда Саша быстро обернулась, желтая голова смотрела прямо на нее. Что-то в роде какой-то смутной, совсем неопределенной, но радужно радостной надежды вздрогнуло в груди Саши.

— Козодоева… к вам…— проговорила надзирательница.

Саша даже вскочила и сердце у нее забилось. Но ей сейчас же представилось, что это ошибка.

— Ко мне?— срывающимся голосом переспросила она, странно улыбаясь.

Перед нею промелькнули все знакомые лица из публичного дома.

— Да уж к вам,— неопределенно возразила надзирательница и не ушла, как прежде, а ждала в дверях, пока Саша пройдет мимо нее.

Лицо у нее было такое, точно она Сашу увидала в первый раз и чему-то удивлялась и не доверяла. А Саше, во все время, пока она шла по коридору, казалось, что вот-вот она сейчас крикнет ей: «Куда?.. А ты и вправду думала, что к тебе пришли?.. Брысь на место».

Но надзирательница шла сзади молча, сильно постукивая задками туфель.

Совсем уж робко и нерешительно Саша вошла в отворенную дверь приемной и в первую секунду ничего не могла разобрать, кроме того, что в приемной три окна, стоят черные стулья, блестит пол и в комнате много людей.

Но сейчас же ей кинулся в глаза студенческий мундир и знакомое лицо. Будто ее качнуло куда-то, все смешалось в глазах, вздрогнуло и мгновенно разбежалось, оставив во всем мире одно, слегка красное, чудно-красивое и бесконечно милое, улыбающееся лицо над твердым синим воротником.

Студент неестественно улыбался и сделал несколько шагов ей навстречу.

— Здравствуй… те,— сказал он нерешительно.

Саша хотела ответить, но задохнулась — и только, и то как сквозь туман, поняла, что он протягивает ей руку. Неумело и растерянно она подала свою, и ей показалось, будто она пролежала себе руку, так неловко и трудно было ей.

— Ну, что ж… сядемте…— опять сказал студент и первый отошел в угол и сел.

Саша поспешно села рядом с ним, но как-то боком. Ей было неудобно, а скоро стало даже больно, но она не замечала этого.

Все смотрели на нее и на студента с любопытством и недоумением, потому что к приютским, бывшим проституткам, никогда не приходили такие люди. Одна блондинка Иванова улыбалась и щурила глаза на красивого студента.

Студент, смущенно и из всех сил стараясь не показать этого, смотрел на Сашу и не знал с чего начать, у него даже мелькнула мысль:

«Чего ради я пришел?..»

Но сейчас же он вспомнил, что делает благородное, хорошее дело и ободрился. Даже привычно-самоуверенное выражение появилось на его лице.

— Ну, вот вы и на новом пути!..— слишком витиевато начал он, почти бессознательно всем, и голосом, и складом фразы, и слегка насмешливым и снисходительным лицом, подчеркивая для всех, что он, собственно, ничего не имеет и не может иметь общего с этой женщиной, а то, что он пришел сюда, есть лишь каприз его, бесконечно чуждого всяких предрассудков «я». И ему все казалось, что это недостаточно понятно всем, и хотелось доказать это.

Саша в некрасивом странном платье, не завитая и не подрисованная, казалась ему незнакомой и гораздо хуже лицом и фигурой.

— Да,— сказала Саша таким голосом, как будто у нее во рту была какая-то вязкая тяжелая масса.

— Ну… это очень хорошо,— еще громче и еще снисходительнее сказал студент, разглядывая Сашу, и почувствовал, что ему как будто жаль, что Саша так погрубела и подурнела.

«А впрочем, она и сейчас хорошенькая»,— утешающе подумал он и, поймав себя на этой мысли, с болью рассердился:— «ка-акой, однако, я подлец!»

Эта мысль была не искренна, потому что он глубже всего на свете был уверен, что он не подлец, но все-таки и ее было достаточно, чтобы он стал проще и добрее.

— Если вам что-нибудь понадобится, вы скажите,— заторопился он,— то есть напишите… потому что я, может быть… не скоро… или там… я вам дам адрес… на всякий случай… вот…

Он торопливо достал очень знакомый Саше кошелек и достал из него карточку.

Саша робко взяла ее и держала в руке, не зная, куда ее деть и что говорить.

— Спасибо…— пробормотала она.

«Дмитрий Николаевич Рославлев»,— прочла она машинально одними глазами.

И вдруг, точно кто-то ударил ее по голове, Саша с ужасом подумала:

«Что ж я… ведь он сейчас уйдет!»

И, торопясь и путаясь, заговорила:

— Я вам очень, очень благодарна… потому как вы меня… из такой жизни…

— Ну, да, да… — заторопился студент, весь вспыхивая, но уже от хорошего чувства, приятного и просто гордого. — Вы поверьте… что я вам искренно желал добра и… желаю, и всегда готов…

«Что собственно готов?»— подумал он, и против его воли вдруг такой ответ пришел ему в голову, юмористический и циничный, что ему стало стыдно и гадко.

«Нет, я ужасный подлец!»— с искренним отчаянием, но еле-еле удерживаясь от невольной улыбки, подумал он, и это чувство было так мучительно, что он, сам не замечая того, встал.

Саша тоже встала торопливо, и лицо у нее было убито и жалко.

«Уйдет, уйдет… дура… Господи!»— с тоской пронеслось у нее в голове.

Она всем существом своим чувствовала, что надо что-то сказать, что-то необычайное, и совершенно не знала, что.

Но в эту минуту ей казалось, что если она не скажет этого и он уйдет, то тогда уж все куда-то исчезнет, будет что-то пустое и мертвенно-холодное.

— Так вы если что-нибудь… там подробный адрес,— бормотал студент и протягивал руку, как-то слишком высоко для Саши.

Саша дотронулась до его руки холодными пальцами и еле перехватила желание схватить эту руку обеими руками и изо всей силы прижаться к ней.

— До свиданья,— проговорил студент.

— Прощайте,— ответила Саша и спохватилась:— до свиданья…

И побледнела.

Студент нерешительно, оглядываясь на нее, пошел из комнаты.

Саша пошла за ним. Они вышли в коридор и на лестницу.

— Так вы… — начал студент и замолчал, заметив, что повторяет одно и то же.

Вдруг Саша схватила его за руку и, прежде чем он успел сообразить, прижала к губам, опустила немного и опять, крепко прижавшись мягкими влажными губами, поцеловала.

— Что вы!— вспыхнул студент.

Это было новое, стыдное и приятное ощущение.

— Козодоева! Вы куда?— крикнула сверху надзирательница.— Этого нельзя!

От негодования у нее вышло: «нельса!»

— Я… еще приду… непременно приду! — весь красный и растерянный, почему-то ужасно боясь надзирательницы, торопливо пробормотал студент, сильно пожимая руку Саши.

Саша молчала и глядела на него бессмысленно блаженными мокрыми глазами.

— Ступайте назад! — крикнула надзирательница.

Когда студент шел по улице, у него было какое-то странное чувство, будто он сделал не то, что было нужно, и в душе у него была чуть-чуть тоскливая тревожная пустота; то же самое чувство, которое было у Саши, когда она отошла от Любки, плакавшей за роялем. Но у него это чувство было мучительнее и сознательнее.

«Но ведь я же поступил с нею хорошо… вообще… и никто, — с удовольствием подумал он, — из моих… знакомых не сделал бы этого!»

И это соображение, бывшее искренним и уверенным, обрадовало и успокоило его.

VI

Как у громадного большинства мужчин любовь начинается с физического влечения, так у женщин она проявляется идеализацией достоинства мужчины. И чем женщина более угнетена и обижена нравственно, тем больше склонна она к идеализации и любви. Если женщины дурного поведения редко любят искренно, то это только оттого, что мужчины подходят к ним так, что не остается места ни для какого чувства, кроме самого грубого ощущения. И у тех из них, которым не пришлось любить до своего падения, именно после него способность к идеализации и любви вырастает в более чистом и сильном виде, чем у так называемых порядочных женщин, ожидающих себе мужа постоянно и постоянно треплющих свою душу в попытках любить.

Как только студент принял живое, человеческое участие в Саше,— такое, какого ей недоставало в жизни, так сейчас же забитая потребность любви вспыхнула в ней с захватывающей силой и вылилась в бесконечно покорное обожание этого человека, как самого лучшего в мире. Все в нем, от голоса, прически, мундира до смысла слов и поступков, казалось Саше невыразимо прекрасным, благородным и вызывало в ней сладкий, умиленный, всю душу вытягивающий восторг…

В приемную она вошла, шатаясь, как пьяная, все с тем же бессмысленно-блаженным лицом, почти не слыша, что выговаривает ей надзирательница.

— Это черт знает что такое! Вы, кажется, воображаете, что вас взяли сюда исключительно для вашего удовольствия? Для своих любвей можно было и не покидать… вашего прелестного института!— со злобой и насмешкой кричала надзирательница.

В приемной по-прежнему было много людей, и они опять мелькнули, как-то не попав в сознание Саши, но когда она уже была в дверях, раздался такой дикий крик, что Саша остановилась как вкопанная.

Все поднялось и засуетилось.

— Подлец ты! Подлец!— истерически кричала худая и бледная, с отвисшим толстым животом Полынова.

Ее жидкие волосики водянистого цвета растрепались, голубая ленточка свалилась на лоб, а лицо пошло красными пятнами. В решительном исступлении, она всем телом кидалась на приземистого мужчину в черном сюртуке и все вытягивала длинные крючковатые пальцы к его черноватому лицу с бегающими бойкими глазами. Мужчина в сюртуке слегка отстранял ее локтем, вовсе не смущался, хотя и притворялся смущенным, и даже как будто был рад скандалу.

— Полегче, полегче-с… потише, Авдотья Степановна! Помилуйте-с… здесь не полагается!— насмешливым говорком произносил он, отступая к двери.

— Изверг!

— Что? Что у вас такое? Это что за безобразие? Полынова! Как вы… молчать!..— кидаясь к ним, закричала надзирательница.

— Не могу я молчать!— отчаянно завопила Полынова.— Он… он меня погубил, проклятый! Он мне сам говорил: «брось эту жизнь, я тебя обзаконю,..» деньги взял!

— Какие деньги?— вскинулась надзирательница.

Вокруг стеснилась толпа, многие даже на стулья повставали, чтобы лучше видеть.

Мещанин в сюртуке немного смутился, нос у него закраснел, а глаза забегали низом.

— Это так можно все говорить!— пробормотал он, оглядываясь кругом исподлобья.

— Какие деньги?.. Мои!.. Кровные триста рублев! Как одна копеечка… — хлипающим голосом и все нелепо шевеля пальцами перед лицом мещанина, точно желая вцепиться ему в бороду, которая была скверно выбрита, вопила Полынова.

— Он взял у вас триста рублей? Когда?

В толпе послышались и смеющиеся и негодующие голоса.

— Он, проклятый… жениться обещал… с тем и деньги взял! Ты, говорит, в исправительное, чтобы скверну… скверну очистить… а я на эти деньги торговлю… а опосля… Обманул!— вдруг пронзительно закричала Полынова и как-то сразу, всплеснув руками, как мешок, осела на пол к ногам обступивших людей.

— Ай, батюшки!

— Вот так история!

— Ты это что же, голубчик!— беря мещанина почти за ворот черного сюртука, с сердитой веселостью спросил полный, хорошо одетый, с пушистой, светлой бородой господин, тот самый, который пришел к Ивановой.

Мещанин злобно оглянулся и вывернулся движением скользких тонких лопаток.

— Вы не хватайтесь!— угрожающе пробормотал он.— Я за их поклепы не ответствен… Жениться я, может, и точно хотел… Это что говорить… Потому как питал я такое чувство… А… все, значит, смеются: ты на такой женишься!.. тоже при своем самолюбии… Нам тоже нежелательно!..

Полынова, сидевшая на полу с тупым и ошалевшим взглядом, вдруг сорвалась и изо всей силы вцепилась в полу его сюртука, но мещанин ловко отскочил, и Полынова звонко шлепнула худыми ладонями по гладко крашенному полу.

— Прокл…— прохрипела она, стоя на четвереньках.

— Да деньги-то ты взял?— настаивал господин с бородой.

Но мещанин вдруг нахохлился.

— А вам что?— вызывающе ухмыльнулся он. — Вы видели? А не видели, так и соваться нечего!.. Да если бы и отдали они свой капитал кому, так в том их добрая воля… Как любимши, я им, может, больше, чем на триста рублев, денег переносил…

— Врешь, врешь, подлец!— захрипела, теряя голос, Полынова.— Сам с меня тянул… проклятый!..

Вдруг она замолчала, стиснула зубы и уставилась на всех таким странным, наивно-удивленным взглядом, что от нее отшатнулись, и даже мещанин опасливо замолчал…

— Чего ты?— спросила Иванова наклоняясь.

Зубы Полыновой стучали, она судорожно разводила руками по полу и вдруг ухватилась за живот и закричала тоненьким пронзительным голосом.

— Да она рожает!— крикнул кто-то и совершенно глупо захихикал.

Сразу все заговорили и задвигались. Послышались советы, сожаления, и кто-то побежал зачем-то за водой. Господин с бородой хотел опять захватить за шиворот мещанина, но тот плюнул, надел шапку тут же в комнате и с обиженным видом пошел вон.

— Это уж Бог, знает что такое!— возмущенно бормотал он.

Подымавшийся снизу по лестнице дворник тупо посмотрел ему в спину.

VII

К вечеру, когда все мало-помалу успокоилось, когда зажгли огонь и все разошлись по своим комнатам, Саша сидела на своей кровати с хорошенькой Ивановой. Сюртукова опять, хоть и не полагалось спать раньше времени, тихо похрапывала, опершись головой на столик. Рябая неподвижно сидела спиной к Саше, но по ее спине Саша и Иванова чувствовали, что она их слушает. Кох в дальнем углу шила что-то у свечки. Было тихо.

— Мы в этой палате, — говорила Иванова, смеясь одними глазами,— все «новенькие», которые еще к делу не пристроены, а то у них тут скоро… Даром кормить не будут…

— А вы как сюда, душенька, попали?— робко спрашивала Саша и сама удивлялась, какая она тут стала тихая и ласковая.

— Да так,— весело засмеялась Иванова, встряхивая волосами:— надоело по улицам шляться… устала… Поживу тут, отдохну… Как к работе приставят, уйду.

— Куда?— еще робче спросила Саша.

Ей было странно и даже неприятно слышать, что и отсюда уходят.

— Да куда… Туда, откуда и пришла! — звонко и нисколько не смущаясь, ответила Иванова.

Саша смотрела на нее с недоумением.

— Чего ж вы удивляетесь? Неужто ж мне и вправду здесь исправляться? — делая комически большие глаза, спросила Иванова.

— А зачем же вы и пришли, как не для того.

— Да уж не за исправлением!.. Бог с ними, что у них святости отбирать… Самим им она очень пригодится… Вас кто принял?

— Дама… красивая такая… брюнетка… не знаю…

— Фон-Краузе, — глухо отозвалась рябая, не поворачивая спины.

— То-то и есть,— засмеялась Иванова, как показалось Саше, даже радостно:— у этой Краузе любовников не оберешься… а тоже… исправляет… Ну их к черту!.. Все они один другого грешней, коли правда, что есть грех на свете!..

— Ну-у…— недоверчиво протянула Саша, но ей приятно было слышать и охотно верилось этому.

— Вот и ну!.. С ихними же мужьями мы гуляем, пока они нас спасают! У этой Лидки Краузе, что ни туалет, то и тысяча, а для спасения… Ради мужчинок же одеваются да оголяются, а что денег за это не берут, так только потому, что свои есть! Спасают!.. Было бы от чего!..

— Да как же, — застенчиво пожала плечами Саша.

— Что, как же?.. Лучше бы от голода да от тоски спасали, когда я в магазине платья шила, целый-то день спины не разгибая… за четыре рубля в месяц! — со странным для ее мягкого красивого личика озлоблением говорила Иванова.

— Я тоже в магазине была прежде,— с тяжелым вздохом проговорила Саша.

Иванова помолчала.

— Исправляться… было бы хоть для чего,—  заговорила она, глядя в сторону:— ну, вот я исправлюсь… ну… а дальше что?

— Честная будете, — с убеждением проговорила Саша.

Иванова с веселым озлоблением всплеснула руками.

— Эк, радость!.. Да я тогда и была честная, когда голодала… Так от честности я и на улицу пошла!.. Потому всякому человеку жить хочется, а не… Что ж, я скажу, правда— и на улице не мед, я и не радовалась, когда на улицу пошла… А все-таки… Я вот, говорят, хорошенькая!— улыбнулась Иванова.

— Очень вы хорошенькая,— с умилением сказала Саша.

— Вот… чудачка вы!.. Так, ведь, красота— дар Божий, говорят… счастье… Что ж мне с этим счастьем так бы и сидеть да думать: сошью вот это, а там надо юбку для офицерши перешить, а потом лиф кончать, а потом еще… что принесут, а там состарюсь, все лифы перешивать буду… и так до могилы… и в могиле, должно быть, по привычке пальцами шевелить буду… А там на кресте хоть написать: честная была, честная померла,— извините, что от этого никому ни тепло, ни холодно!.. Ха!

Саша молчала. Ей было грустно, точно померкло что, а в то же время стало и легче на душе.

Иванова помолчала опять, а когда заговорила, то голос у нее был нежный и мечтательный.

—  Я понимаю, если всю эту муку есть для кого терпеть… или там задача в жизни какая есть… А нам ведь только и радости в жизни— нацеловаться покрепче!..

— Будто?— отозвалась рябая так неожиданно, что Саша вздрогнула.

— Да, может быть, у кого и другие радости есть, ну… и слава Богу— его счастье!— радуйся и веселись!.. А какая у меня, например, или вот у нее,— показала она на Сашу,— или у Кох…

Кох опустила работу на колени и смотрела на них тупо и скучно.

— А?

Рябая молчала.

— И кто от меня может требовать, чтобы я, дура темная, свою одну радость— красоту и молодость засушила так… ради спасения одного?.. Ты мне укажи, для чего, для кого, дай такое, чтобы я от спасения моего так вот прямо и радость почувствовала, чтобы мне, спасшейся, жить легче стало! Вот!.. Таких, чтобы так, для Бога, вериги носили, может, на всем свете два, три, да и те не здесь, а где-нибудь на Афоне спасаются… А всем…

В это время отрывисто звякнул и задребезжал колокольчик в коридоре…

И сейчас же Кох встала, аккуратно сложила шитье и стала стлать постель. Проснулась и Сюртукова, и рябая тоже встала, потягиваясь.

— Ну, вот и бай-бай!— засмеялась Иванова.— Черти, электричества жалко!

— А мне спать-то еще неохота,— не поняв, сказала Саша:— посидите душенька.

Иванова с насмешкой на нее посмотрела.

— Неохота!.. Мало ли чего тут неохота!.. Такой тут порядок. Что, не нравится? Ложитесь, а то Корделия наша придет!..

— Чего?— не разобрала Саша.

— Кордeлия, Корделия Платоновна… надзирательница наша,— пояснила Иванова.

— Пора спать, — сказала в дверях скрипучая дама.

— Сейчас,— вяло отозвалась Иванова.

Через минуту уже все лежали под несгибающимися твердыми одеялами. Кох сейчас же захрапела.

— Ишь, дьявол добродетельный! — со злостью сказала о ней Иванова.— Ско-олько в ней этой самой добродетели!

Электричество разом потухло. Раскалившаяся дужка еще краснела в темноте, и слышно было слабое придушенное сипение.

А когда это сипение затихло и воцарилась совсем мертвая тишина, робкий голос, который самой Саше показался странным, произнес во мраке:

— А если у меня есть для чего… это самое?…

— Дура!— отозвался с непоколебимым презрением сиплый и глухой бас.

VIII

Саша притихла. Опять по давешнему через окна падали на потолок полосы колеблющегося света, было темно и тихо.

Саша смотрела в темноту под соседней кроватью, а перед нею роем кружились и плавали лица, образы и мысли дня. И уже совершенно определенно и понятно ей дорогим выплывал образ студента Дмитрия Николаевича.

«Имечко какое милое,— думала Саша:— Митя… Митенька… А что ж, и правда: все мы одинаковые… и та, что по-французски смеялась, и Полынова… все одно! У каждого грех есть и каждый может свой грех перед Господом замолить, перед людьми исправиться… Ну, была девкой… что ж… буду честная, как все… не грешней! И коли он меня и вправду любит»…

«А любит?»— вдруг с испугом спросила она себя и побледнела.

«Не любил, так и не хлопотал бы… А может, из жалости?.. Нет, сам говорил, что цены мне нет, что— красавица… А что девкой была, так я слезами то отмою… А уж как я любить буду… Миленький мой, красавчик мой золотой!»

И поплыло что-то светлое, радостное. Темнота наполнилась золотыми искорками и кругами, они жались и разбежались, разлилось золотое море. На глаза набежали слезы; Саша сморгнула их и все думала, не отрываясь. Все существо ее переполнилось горячим чувством беспредельной любви и могучего желания счастья. Вся она дрожала мелкой дрожью от бессознательной силы, красоты и молодости.

Было темно и тихо, и во всем громадном мире для Саши были только двое: она сама и человек, которого она любила. И не было больше ни раскаяния, ни страха перед людьми, которые что-то старались с ней сделать, не было прошедшего, а было только желание счастья.

IX

На другой день Сашу перевели в женскую частную лечебницу, куда набирали сиделок откуда угодно, потому что труд их был тяжел и опасен и не давал ни радости ни денег.

А дня через три Дмитрий Николаевич Рославлев ехал на извозчике в эту лечебницу. Ему было холодно и почему-то досадно. Всегда он посещал кафе-шантаны, трактиры, бильярдные и публичных женщин, но никто не интересовался его частной жизнью, а история с Сашей вдруг стала известна всем и всех заинтересовала. Тот самый господин, пожилой чиновник, которого он просил за Сашу, с удовольствием рассказал об этом при первом удобном случае. Узнали и его родные. Они были воспитанные люди и не сказали ему, и он знал, что не скажут ни одного слова, но по страдающему лицу матери, по тревожно-любопытным взглядам сестры и тому неприятному сосредоточенному молчанию, которое внезапно воцарялось при его появлении, Дмитрий Николаевич видел, что им все известно и что они недовольны им. А всего неприятнее было Дмитрию Николаевичу то, что над ним начали подшучивать товарищи, и, не смотря на свои убеждения, он чувствовал, что это достойно шутки.

Конечно, если бы с ним стали спорить, он совершенно справедливо ответил бы, что не только не смешно, но даже очень хорошо, что он помогает человеку выбиться из дурной жизни, что так и следует поступать. Но в тоже время он чувствовал себя так, как будто к нему прилипло что-то грязное и пошлое.

«Надо непременно кончить эту глупую историю!»— думал Дмитрий Николаевич, хватаясь за сиденье, когда санки забегали на поворотах.

Оттого, что погода была хороша, светла и морозна здоровым, бодрящим морозцем, все люди имели веселый и бойкий вид, и такой же вид был у самого Рославлева. Но ему казалось, что в нем есть и всем видно что-то дурное.

«А как она мне руку… тогда!» — с неопределенным чувством жалости и сознания, что он достоин этого, подумал Дмитрий Николаевич.

Больница была совсем старое, мрачное, облупленное здание. Старый швейцар, почему-то пахнущий канифолью, отворил дверь Рославлеву и принял его шинель.

— Вам кого?— спросить он, шамкая.— Нынче приема нет.

— Знаю, знаю, — заторопился Дмитрий Николаевич.— Я по делу; мне нужно видеть сиделку Козодоеву.

— Такой у нас нет,— ответил швейцар и полез доставать с вешалки его шинель.

Дмитрий Николаевич испуганно придержал его за рукав.

— Она недавно, вы может быть, не знаете!

— А может и то,— равнодушно ответил швейцар.— Вы наверх пройдите, там скажут.

Дмитрий Николаевич торопливо поднялся по широкой, но темной лестнице.

Швейцар что-то пробормотал.

— А, что?— поспешно переспросил Дмитрий Николаевич, останавливаясь с приподнятой на ступеньку ногой.

— Много у нас их тут, говорю, всех-то не упомнишь,— повторил швейцар равнодушнее прежнего.

— Ну, да… конечно, — торопливо согласился Дмитрий Николаевич, осклабляясь.

И улыбка у него вышла какая-то подобострастная.

«Черт знает, что такое!— с мукой в душе подумал он, поднимаясь дальше. — Я, кажется, начинаю бояться всех… Точно я сделал что-то такое, за что у всех обязан прощения просить. А ведь я очень хорошо сделал… лучше всех сделал!..»

Он прошел три площадки и на четвертой столкнулся с Сашей.

Она видела в окно, как он подъехал, и с замирающим сердцем, радостно испуганная, выбежала навстречу.

И оба они покраснели разгоревшимся молодым румянцем.

— Не ждали?.. Здравствуйте, — сказал тихо, точно заговорщик, Дмитрий Николаевич.

Он почему-то ждал, что Саша, как и в первый раз, заробеет, но Саша легко и радостно взглянула прямо ему в лицо и ответила:

— Как можно… Здравствуйте!

На лестнице никого не было, швейцар тихо копошился внизу, наверху лестницы тихо и спокойно тикали часы, раскачивая большой желтый маятник.

И вдруг что-то странное, влекущее протянулось между ним и розовыми, слегка раскрывшимися губами Саши, и прежде чем Дмитрий Николаевич понял, что он делает, он уже почувствовал, что не может не сделать, и, весь замирая от невыразимо приятного, свежего, боязливо-радостного чувства, нагнулся, и губы его будто сами нашли мягкие, холодноватые губы Саши и придавили их, раскрывая твердые ровные зубы, и что-то горячее отдалось во всем его теле.

На глазах у Саши выступили слезы, но глаза блестели, как черные вишни.

— Сюда… пойдем,— тихо сказала она, тупясь.

И не он, а она уже повела его в конец коридора и посадила на холодный, твердый диванчик.

— Разве можно? — почему-то шепотом спросил Дмитрий Николаевич.

— Можно, — таким же дрожащим голосом ответила Саша.

В коридоре было так же пусто и тихо, как и на лестнице. Только в соседней палате кто-то тяжело ходил взад и вперед, то приближаясь, то удаляясь, шаркая туфлями, и каждый раз, доходя до двери, звучно плевал куда-то.

И опять, точно повинуясь какой-то посторонней, могучей торжествующей силе, Дмитрий Николаевич обнял Сашу и, весь дрожа и замирая, стал целовать ее в губы, вдруг ставшие такими горячими, что почти жгли. У самого его лица были ее черные, блестящие, не то лукавые, не то таинственные глаза, и от ее порозовевшего лица, совсем не похожего на то накрашенное и сухое лицо, которое знал Дмитрий Николаевич, пахло чем-то свежим и невыразимо приятным.

— Этого… уж… нельзя… тут!.. — полушепотом, но счастливым и лукавым голосом говорила Саша по одному слову между поцелуями и вся тянулась к нему, прижимаясь упругой грудью и маленькой рукой.

— Можно… можно… — так же лукаво повторял он ее слова.

Кто-то шел по лестнице. Сверху спустилась худая и бледная, с очень ласковым и печальным лицом, сиделка.

На ней было такое же платье, как и на Саше. Она прошла, стараясь не смотреть, и стала возиться у шкафчика на другом конце длинного коридора. А Дмитрий Николаевич только теперь обратил внимание на Сашин костюм.

Она была вся в белом балахоне, закрывающем грудь. Из этой белой и чистой материи удивительно свежее и хорошенькое личико ее смотрело точно новое, в первый раз им виденное. И она чувствовала, что хорошенькая, и радостно улыбалась ему.

— Ну, как вам тут?— тихо и тоже улыбаясь спросил он, косясь на сиделку.

— Ничего,— радостно ответила Саша.— Работа тяжелая, а… ничего, пусть. Я тут долго пробуду… пусть…

— Почему так?— любуясь ею и заглядывая ей в глаза, спрашивал он.

«Потому что я хочу очиститься этой каторгой; тяжелой и скучной работой, какую ты никогда не делал, искупить то дурное, в чем жила раньше, и стать достойной тебя!»— сказало ее закрасневшееся лицо, но говорить так Саша не умела. Она только улыбнулась и тихо ответила:

— Так!

— Значить, вы рады, что ушли? —  спросил Дмитрий Николаевич, не понимая выражения ее лица. Но зато он сейчас же догадался, что спрашивать этого не надо было.

Саша потупилась, и лицо у нее стало жалкое, детское и виноватое.

«Ты и всегда это вспоминать будешь?»— сказало оно ему и опять непонятно для него.

— Да… как же-с,— прежним робко нерешительным голосом ответила она и потупилась.

И Дмитрию Николаевичу стало жаль, что у нее лицо померкло, и захотелось, чтобы у нее явилось то милое, опять наивно-восторженное выражение, с которым она его целовала.

— Ну, вот…— заторопился он,— теперь, значит, новая жизнь начнется. Вы тут, конечно, будете только пока, а там я устрою вас куда-нибудь.

И лицо Саши сразу посветлело, розовые губы открылись и глаза доверчиво поднялись к нему.

— Дмитрий Николаевич,— вдруг сказала она с каким-то проникновенным выражением:— верьте Богу, я не «такая…» и была «такая», а теперь нет… да и никогда я «такой» не была!

Дмитрий Николаевич удивленно посмотрел на нее:

— Да, конечно…— пробормотал он;— то есть, я не то хотел сказать, а я понимаю, и… верю я…

Он путался и мешался потому, что хорошо, до самой глубины, понял смысл Сашиных слов, и совершенно не мог им поверить.

— Козодоева!— сказала, опять выходя в коридор, сиделка.— Ваша баронесса уже плачет… идите…

И ушла, не глядя.

Саша встала. Она не поняла и даже почти не слышала его слов, так была вся душа ее поглощена тем великим для нее чувством, которое было в ней.

— Надо идти,— грустно сказала она.

— Какая там баронесса? — и радуясь перерыву и огорчаясь, спросил Дмитрий Николаевич, тоже вставая и с высоты своего богатырского роста глядя на ее потемневшее личико.

— Больная моя,—  ответила Саша.— Капризная… страсть! Мочи с ней нет. Только вы не думайте, голубчик мой,— вдруг испугалась она,— я не то… я за ней хорошо смотрю… И хоть бы больше капризничала, пусть!

«Я потерплю», — опять покорно сказали ее глаза.

Они стояли друг против друга, точно не решаясь выговорить чего-то. В коридоре было полутемно, и они неясно видели глаза друг друга, но что-то росло и крепло между ними. Был один момент, который Саша помнила уже потом всю жизнь, но чего-то не хватило. Дмитрий Николаевич опустил глаза и сказал:

— Жаль… Ну, я потом приду… К вам, значит, всегда можно?

Саша вздохнула покорно, но грустно.

— Всегда… Прямо меня и спросите.

— Да я и сегодня спрашивал, а швейцар сказал, что у них такой нет.

Саша всплеснула руками.

— Ах, противный старичок какой! Я же ему сегодня сама говорила…

Саша растерялась и засмеялась своему смущению.

— Ну, надо идти,— сказала она и не уходила.

— А…— начал Дмитрий Николаевичи..

И опять, как раньше, что-то потянуло его, и губы его встретились с Сашиными, показавшимися ему какими-то необыкновенно вкусными.

Саша смотрела на него сверху, когда он медленно спускался с лестницы. Уже с нижней ступеньки он обернулся, увидел белую фигурку, прилепившуюся к прямым длинным перилам лестницы, и улыбнулся ей с внезапным порывом нежности и влюбленного восторга.

X

Когда Рославлев, все еще весь переполненный смутного, приятного и немного недоумевающего чувства, приехал домой и прямо прошел в свою комнату, в дверь к нему тихо постучалась и позвала его сестра.

— Митя! Можно к тебе?

Рославлев очень любил всех своих родных, сестру больше всех. Теперь когда было так весело и хорошо, видеть сестру доставило ему большое удовольствие.

— Можно, можно! — закричал он весело и нежно.— Входи, Нюня!

Нюня отворила дверь и вошла. Как всегда, что особенно умиляло брата, она была такая чистенькая и свеженькая, что вся комната как будто осветилась и наполнилась свежим, приятным запахом чистоты и молодости.

Но лицо у нее было нерешительное и смущенное.

— Что скажешь хорошего? — спросил Рославлев, застегивая тужурку. Хотя все они жили очень дружно, но были воспитаны более чем щепетильно и никто не позволял себе неаккуратности в костюме при матери и сестре.

Нюня села на кушетку и, подняв на брата смущенные, красивые глаза, заговорила с таким видом, что было видно, как долго и обдуманно она собиралась к нему.

— Митя, ты не сердись на меня, я хотела тебе сказать, хотя это, конечно, не мое дело, что папа так недоволен тобою, что я просто боюсь за ваши отношения,— деликатно смягчая значение своих слов, сказала она.

Рославлев сразу догадался в чем дело, и ему стало холодно, как будто его поймали в скверной и мальчишеской проделке. Он тупо стоял перед Нюней, не смея отвести глаз, и судорожно шевелил пальцами левой руки. И Нюня смотрела на него, и в ее глазах ясно выражались смущение и смутное тревожное любопытство. Она знала, что существуют дома терпимости и что их посещают все молодые люди, но никак не могла представить себе, что и брат тоже бывает там. Она была чистая девушка и даже боялась думать о таких сторонах жизни, но инстинкт тревожил ее, подсказывая то, что делал брат, и что-то смутно и интересно волновалось в ней.

— Что же, Митя? — вздрагивающим голосом спросила она.

И опять Дмитрий Николаевич с недоумением подумал:

«Да что же это в самом деле? Неужели это действительно гадко, или все так опошлились, что уже не могут видеть ничего кроме гадости… даже в самом хорошем деле!..»

— Видишь ли, Нюня— заговорил он таким голосом, точно заикался на каждом звуке,— это очень тяжело… что мы с отцом не понимаем друг друга… И что, вообще…

— Ты бы попробовал объясниться с ним,— робко предложила Нюня, вдруг испугавшись, что он заговорит о том, о чем ей очень хотелось, чтобы он заговорил.

— Вряд ли он поймет меня, — с горечью сказал Дмитрий Николаевич, и очень красивою показалась ему эта горечь и ободрила его:— слишком разных взглядов мы с ним люди.

— Митя, наш папа всегда был человеком интеллигентным,— слегка обижаясь за отца, возразила Нюня.— Его взгляды всегда были самые лучшие, всегда честные… И если то… все это хорошо, то он поймет…

Чувство нежности к отцу появилось у него; Дмитрий Николаевич почувствовал слезы на глазах и решимость прямо и откровенно сказать все. Он подошел к Нюне и, взяв ее за плечи, простым и грудным голосом проговорил:

— Ты права, Нюня… Но ты сама не считаешь меня дурным?

«Вот оно!» — с испугом и замирающим любопытством подумала Нюня и, подняв глаза и усиливаясь не покраснеть, ответила:

— Я знаю, что ты не способен ни на что… гадкое…

— Спасибо,— растроганно ответил Дмитрий Николаевич, искренно чувствуя в эту минуту, что не способен ни на что дурное, и, не опуская рук сказал.— Больно видеть, Нюня, что именно то, что ты считаешь самым святым, понимается людьми близкими, как… преступление,— докончил он, испугавшись слова «разврат», которое пришло ему в голову.

— Митя, пойди к папе! — вдруг со слезами на глазах и с особенным проникновенным звуком голоса сказала Нюня.

Дмитрий Николаевич смутился, и замялся, но глаза Нюни так доверчиво и с такой любовью смотрели на него, что он, против воли путаясь, проговорил:

—  А он дома?

— Дома… он в кабинете и один… Пойди, Митя!— умоляющим голосом протянула Нюня и взяла его за руки.

— Хорошо… я пойду,— неровно проговорил Дмитрий Николаевич, медленно подвигаясь к двери.

— Ты так обрадуешь этим маму и меня,— ободряя говорила Нюня, идя с ним.

Дмитрий Николаевич решительно подобрался и пошел, но в дверях остановился и, поддаваясь внезапному влечению, спросил, глядя прямо в глаза Нюне:

— А ты бы сделала на моем месте так?

— Конечно! — твердо ответила Нюня, потому что была в этом убеждена.

— Если бы ты видела эту девушку,— вспоминая Сашу и испытывая какое-то нежное и тревожное чувство, продолжал Дмитрий Николаевич,— она такая несчастная. И не она виновата перед обществом, а общество перед нею…

— Да, да,— вдруг испуганно согласилась Нюня; ей показалось, что он хочет предложить ей увидеться с этой девушкой.

Дмитрий Николаевич хотел еще что-то сказать и не находил слов, а Нюня поспешно перебила, чтобы не дать ему высказать:

— Да где ты узнал?…

— Да там… товарищи сказали,— весь багровея от прилившей сразу крови, упавшим голосом проговорил Дмитрий Николаевич. — Так я пойду…

— Да, иди, иди,— также упавшим голосом и так же торопливо сказала Нюня, почти догадываясь и боясь догадаться.

Она осталась в комнате, а Дмитрий Николаевич пошел в кабинет отца. И у обоих у них осталось такое чувство, точно они оба сказали что-то лживое и злое.

Николай Иванович, отец Дмитрия Николаевича, сидел за работой у себя в кабинете, хорошо обставленной уютной комнате. Он был писатель, и теперь кончал один из своих рассказов. Увидев сына, отложил перо и, избегая смотреть на него, что вошло ему в привычку за последние дни, когда между ними явилось это невысказанное неприятное чувство, встретил его притворно-беззаботным возгласом:

— А, это ты… А я думал, ты еще не приезжал.

— Давно уже дома,— ответил Дмитрий Николаевич таким же притворно-беззаботным голосом.

Он сел против отца и, взяв со стола папиросу, стал закуривать. Отец смотрел на него искоса с мучительным и огорченным выражением. Как раз сегодня он говорил с женой о сыне, и у них было решено деликатно поговорить с ним. Но ему хотелось, чтобы сын сам заговорил об этом и тем доказал, что он верит ему и уважает его.

«Кажется, я могу рассчитывать на это?» — говорил Николай Иванович, намекая не на отцовские права, а на свою литературную деятельность, в честности и передовитости которой он никогда не сомневался. Ему казалось, что написать три книги таких рассказов, какие написал он, хорошее и большое дело, и в праве его на уважение и доверие всех никто не может сомневаться.

И ему было очень приятно, что сын начал сам.

— Слушай, папа, — с усилием заговорил Дмитрий Николаевич, притворяясь, что небрежно следит за клубами дыма:— я заметил, что ты мною недоволен, и знаю, за что, но… только…

Николай Иванович, волнуясь, встал и заходил по комнате.

— Ну, да… я знаю, я знаю,— перебил он, мучительно краснея, — что ж, по существу в этом нет ничего такого… и если мы с матерью… то только ради тебя…

Дмитрий Николаевич был очень рад, что отец говорит сам, и молчал, уставившись в узор ковра.

«Но если нет ничего в этом позорного, то отчего же мы все так волнуемся?»— невольно пришло ему в голову.

— Видишь ли,— решившись прямо перейти к этому вопросу, продолжал отец,— я сам был молод, конечно,— он робко улыбнулся,— и небезупречен в этом отношении… да и никто небезупречен, все люди, все человеки,— опять улыбнулся он и заторопился, — это физиологическая потребность, тут ничего не поделаешь, но зачем же подчеркивать это? Если ты чувствовал себя виноватым по отношению к этим жертвам общественного темперамента, то ты мог бы принять такое или иное участие в обществах… благотворительных, но так… право, Митя, выходит некрасиво!.. Ты прости меня…

Дмитрий Николаевич покраснел и еще упорнее стал изучать узор на ковре. Ему ясно припомнилось, что он и сам чувствовал все время что-то грязное в этой истории и не мог понять, что именно.

— Я, ты знаешь,— помолчав, точно дожидаясь ответа и не дождавшись, проговорил отец,— сам не мало поработал над этим вопросом, лет десять тому назад меня даже звали в шутку ангелом-хранителем этих дам, и вряд ли не лучшие мои вещи написаны ради уяснения обществу его ответственности перед этими несчастными!..

Дмитрий Николаевич значительно кивнул головой. Хотя он и говорил сестре о том, что отец вряд ли поймет его, но в глубине души чрезвычайно гордился отцом, как писателем.

— Ну, вот,— обрадовался отец,— и я не могу не радоваться тому, что ты сделал, по идее… но это надо было не так… И, знаешь, раз уже ты запутался, я готов дать тебе денег… пристрой ее в мастерскую… в какую-нибудь. Но самому тебе принимать близкое участие не стоит… Невольно у всякого является мысль о том, где ты с ней познакомился и какие у вас отношения теперь… Хотя я, конечно, уверен, что теперь ничего нет… Это было бы уже совсем… нехорошо!— с искренним чувством сказал Николай Иванович.

Как и сын, он не уяснял и не мог бы уяснить, почему именно это нехорошо, но был твердо в этом уверен. А Дмитрию Николаевичу показалось, что он ударил его этими словами. Он беспокойно зашевелился и бросил папиросу, но в следующую минуту, как и всегда, когда он открывал в себе что-нибудь дурное, Дмитрий Николаевич подыскал оправдание:

«Но ведь теперь совсем не то, тогда было свинство… разврат, а теперь я… совершенно искренно, я…»

Но это оправдание испугало его еще больше, чем слова отца.

И Николай Иванович заметил это по его лицу и, понимая в другом смысле, заторопился кончить свое объяснение:

— Я понимаю, что тебе это тяжело, и мне самому неприятно… Но ты понимаешь, что я решился только для твоего же блага… Повторяю, история, в основании которой лежит самое благородное чувство, благодаря обстановке, так сказать, принимает некрасивую окраску… Притом ты знаешь наши нравы, знаешь, как на это посмотрят… пойдут сплетни и даже, как я заметил, уже и пошли… Об этом постарался Гвоздилов, конечно… Ты сделал большую ошибку, что заговорил с ним… Попросить бы лучше Истаманова, что ли.

И, желая приласкать сына и затереть в нем дурное впечатление от объяснения, Николай Иванович слегка обнял его и ласково проговорил:

— Мы с матерью так любим тебя и уважаем, что нам больно было бы, если бы твое имя хоть одним краем волочилось в грязи… А ты знаешь, что для дурных людей этого достаточно…

В соседней комнате раздался голос его жены и Нюни. И, торопясь, Николай Иванович быстро договорил:

— Не правда ли, с этим вопросом покончено?.. Да ведь и сделал ты совершенно достаточно! Чего ж еще… Передай ей эти деньги и все прекрасно кончится!

Он торопливо отодвинул ящик стола и, вынув, очевидно, заранее приготовленную пачку кредиток, неловким и боковым движением отдал сыну.

— Ты очень добр! — смущенно пробормотал Дмитрий Николаевич.

Они пожали друг другу руки, как два друга. Такие отношения нравились им обоим.

Провожая сына до дверей, Николай Иванович с нежным удовольствием смотрел в его еще нежное, но уже мужественное, красивое лицо и хотел сказать:

«А главное, я боюсь, что ты увлечешься этой… такие благородные, милые юноши легко увлекаются идеей спасения этих тварей; я сам когда-то чуть не женился на проститутке… А это было бы ужасно!»

Но он не сказал этого и вернулся к своей работе с умиленным чувством гордости своим сыном и воспоминаниями о том времени, когда он искренно мечтал спасти проститутку и возродить ее к новой жизни.

«Она ушла тогда от меня… а то бы… И слава Богу, вовремя убедился, что если кто желает их спасения, то это спасающие, а не спасаемые!»

И, закурив папиросу, Николай Иванович серьезно и вдумчиво стал писать.

XI

В тот же день к вечеру Дмитрий Николаевич пешком пошел на Васильевский Остров к одному из своих товарищей, которого очень любил, с тем, чтобы рассказать ему все и попросить совета, как лучше устроить дело с Сашей. Он сам не знал, когда именно пришло ему в голову такое решение, но оно уже было непоколебимо, хотя и мучило его.

Дорогой он все вспоминал, в каком невероятно жизнерадостном и даже блаженном настроении вышел он днем из больницы. Все казалось ему хорошо, мило, прекрасно. И санки извозчика, и галки на снегу, и городовые с усатыми лицами, и собственное тело, в котором было бодрое и куда-то влекущее чувство. Ему было трудно уйти от Саши, и была одна минута, когда он чуть не назначили ей свидание, но, уже выйдя, он вспомнил и застыдился этого желания, хотя оно было приятно ему. И всю дорогу он вспоминал, как медленно и жгуче они целовались, и у него кружилась голова и напрягалось желанием тело.

Теперь он шел сумрачный и расстроенный.

«Отец говорит, что теперь это было бы слишком гадко… И я сам так думаю,— с удовольствием отметил он, что думает совершенно так, как умный и писатель отец.— А если теперь нельзя, то какое же право я имел целовать ее?.. Какое-то имел!.. Было приятно и ничуть не стыдно… А теперь стыдно! Неужели я в нее был влюблен тогда?.. Это глупости… Ведь, что там ни говори, она— публичная девка! И… не могу же я ее любить!»

Но ему было очень приятно вспоминать каждое слово и каждое движение Саши. Ее беленькое платье, такое чистое, пахнущее свежей материей, и так к ней шедшее, мелькало у него в глазах.

«Просто похоть!» — грубо подумал он, чтобы успокоить себя, и хотя всегда считал похоть дурным чувством, но это объяснение его успокоило, так страшна для него была мысль, что он мог бы влюбиться в бывшую публичную женщину, какова бы она ни была теперь.

«И надо кончить все это сразу… Папа прав совершенно! И какой я дурак, у другого бы это вышло просто, легко и красиво, а у меня вышло так грубо, стыдно… и сам я запутался некрасиво!.. Какой я несчастный! Почему мне ничего не удается?.. Ведь я хотел самого хорошего, а выходит грязь!.. А почему грязь?.. Это не потому, что я ее вытащил, и не потому, что я ее целовал в больнице… А почему же?— с отчаянием подумал Дмитрий Николаевич.— А потому, ведь, что на одну минуту я допустил возможность какой-то близости между собой и ею, допустил как будто… что я могу любить женщину, которая всем отдавалась… Я с нею как бы стал рядом, и вместо спасителя стал близким ей человеком!.. Вот и грязь!.. А ведь она в меня влюблена!— вдруг спохватился он с ужасом.— О, как это тяжело все! Надо кончить, надо кончить!.. Конечно, дам ей денег на машинку, на прожитие первых месяцев… И больше никто от меня не может ничего требовать!» — с ожесточением против чего-то, что смутно, но упорно-тоскливо стояло у него в груди, чуть не вслух проговорил Дмитрий Николаевич, подходя уже к дому, где жил студент Василий Федорович Семенов.

Семенов был болен чахоткой, а потому всегда сидел дома, и теперь встретил приятеля желтый и сумрачный от усилившегося к вечеру и от сырой погоды кашля.

— А, это ты,— сказал он, отворяя дверь.

В его комнате, несмотря на открытый отдушник, было сильно накурено табаком, от которого Семенов не отставал, хоть и был болен грудью.

— Опять куришь!— с дружеским и соболезнующим чувством сказал Рославлев, снимая шинель и шапку.

— Все равно…— неопределенно махнул рукой Семенов, и в его голосе не было иного чувства, кроме тупого равнодушия.

— Ну…— проговорил Рославлев, сел и, закуривая папиросу, сейчас же заговорил о том, что его занимало.

— Я к тебе по делу… а?

— Ну?— равнодушно протянул Семенов, морщась от мучительного приступа кашля, который он старался, напрягая грудь, удержать. Ему все казалось, что его болезнь, и кашель, и то, что он выплевывает мокроту, и его постоянно окровавленный, заплеванный платок возбуждают в людях не сострадание, как они стараются показать, а брезгливое чувство. Когда он кашлял или шел в переднюю выплюнуть мокроту, он чувствовал, что на него стараются не смотреть, отворачиваются, и сам себе он казался тогда грязным, противным, мокрым пятном, около которого даже стоять противно. И всегда в таких случаях он сознавал, что не виноват в болезни и в ее симптомах, что имеет право болеть, плевать, кашлять, что никто не смеет презирать его за это, и все-таки страдал и чувствовал страшную ненависть ко всем.

От Рославлева за три шага слышен был свежий, приятный запах холодного воздуха, принесенного со двора, и молодого, сильного человека. Этот бодрый и сильный запах входил в легкие Семенова и был приятен им и мучительно тяжел и ненавистен его, измученному болезнью и страхом смерти сознанию.

—  Ну? — повторил он и, не удержавшись, закашлялся, брызнув тонкими, запекшимися губами.

— О, черт!— с бесконечной ненавистью и к себе, и к кашлю, и к Рославлеву прохрипел он.

Рославлев, именно с тем чувством, которое подозревал Семенов, с брезгливой жалостью сильного и красивого к больному и безобразному, смотрел в сторону, но думал не о нем, а о том, как начать.

Когда Семенов перестал кашлять, отошел от плевательницы и сел на кровать, потирая грудь рукою, Рославлев заговорил:

— Помнишь, я тебе рассказывал о той проститутке, что…

— Помню,— ответил Семенов, вовсе не помня, сказал потому, что ему все хотелось перебить здоровый и красивый голос.— По проституткам ходишь…— зачем-то прибавил он.

Рославлев вскинул на него удивленными глазами и, не смущаясь, весело возразил:

— Нельзя…— все люди…— и, уже сказав это, вспомнил о болезни Семенова и неловко замолчал.

Молчал и Семенов, машинально крутя пальцами тощую и маленькую бородку.

— Ну, так что,— спросил он опять.

— Да,— оживляясь, заговорил Рославлев,— я ее оттуда взял и пристроил в приют этот… ну, а она… можешь себе представить, в меня влюбилась!

И при этих словах Рославлев вспомнил Сашу, такую чистенькую и свежую, какою он обнимал и целовал ее в больнице, и ему стало странно, что он о ней говорит «проститутка» таким смеющимся и легким голосом.

— Что же тут удивительного,— улавливая его презрительный тон и почему-то обижаясь за проститутку, точно за самого себя, возразил Семенов.— Ты ее «спас»… спаситель… хм!..

Рославлеву, хотя он был уверен, что это прекрасно и что он точно — спаситель, стало смешно и неловко.

— Нет, в самом деле,— смеясь, говорил он,— влюбилась…— И прежде, чем успел сообразить, прибавил:— и, знаешь, она просто прелесть какая хорошенькая!..

— И ты в нее влюбился?— усмехнулся Семенов, и усмешка у него вышла добродушная.

Рославлев сначала улыбнулся, но сейчас же и ответил:

— Глупости. Какая тут может быть любовь! Просто мне жалко стало, когда она руку поцеловала, ну и… вообще, она хорошенькая, и я же ее знал и раньше.

—Значит, ты и после «спасения» с нею «того»?— спросил Семенов с злой насмешкой.

— Не-ет, что ты!— искренно считая это гадким, сказал Рославлев и покраснел.

— Чего ж ты?

Рославлев замялся, с испугом припоминая то, что было между ним и Сашей в больнице.

— Да что… Я знаю, что это нехорошо!— доверчиво прибавил он, рассказывая Семенову уже все, что с ним случилось.

Семенов молчал и слушал, все так же покручивая тонкие волоски бесцветной бородки и так же удерживая кашель. И в этой комнате с затхлым лекарственным запахом, около маленькой и плохой лампы, в присутствии молчаливого больного человека, с озлобленным на все лицом, было так неуместно и странно то, что он рассказывал, что Рославлев замолчал и смотрел на Семенова.

— Василий Федорович!— позвала тонким голосом мещанка, хозяйка Семенова, из-за перегородки.

— Чего?— отозвался Семенов, не поворачивая головы.

— Чай будете пить?

— Давайте.

Послышалось звяканье посуды, скрипнула дверь, и тощая беременная женщина в платочке принесла синий чайник и другой,— белый, маленький, два стакана из толстого стекла и ситный хлеб. Пока она устанавливала все это на столе, студенты молчали.

— Сами заварите?

— Сам,— ответил Семенов.

Она ушла, натягивая концы платка на тяжелый, круглый живот.

Семенов достал чай и насыпал его в чайник. Рославлев внимательно смотрел на это и в душе у него было недоумелое и обидчивое чувство.

«Чего ж он молчит?.. Знает, ведь, как мне трудно было все высказать, и молчит!.. А, впрочем, чего я от него хочу?.. Он и не пойдет… Лучше просто написать… конечно, лучше написать!»

— Ну, что же ты скажешь?— неловко и против воли спросил он.

— Что?— равнодушно спросил Семенов.

— Да вот… насчет всей этой «истории»?— притворяясь улыбающимся и уже с досадой, весь наливаясь кровью и боясь, чтобы Семенов этого не заметил, пробормотал Рославлев.

— А что я тебе скажу?— сердито отозвался Семенов.— Глупости все это.

— Как?

— Да так… Я тебя и не понимаю вовсе: какого ты черта взялся за это дело и чего теперь мучаешься.

— Странное дело,— обидчиво возразил Рославлев.— Чего взялся?.. А ты бы не взялся?

— Нет,— упрямо сказал Семенов.

— Тем хуже для…— усмехаясь, сказал Рославлев.

— Нет, не хуже!— визгливо крикнул Семенов и вдруг опять мучительно и тяжело раскашлялся. Он хрипел, задыхался, плевался и отхаркивался, и все его тщедушное тело дрожало и извивалось.

Рославлев, не глядя на него, ждал, когда это кончится, и ему было досадно от нетерпения и невольно хотелось крикнуть: «Да перестань ты!..»

Семенов, тяжело дыша, замолчал, вытер наполнившиеся слезами глаза и холодный мокрый лоб и встал.

— Какое ты-то право имел ее «спасать»?— заговорил он, задыхаясь.— Подумаешь, спаситель!.. Спасители…

— Когда человек тонет…

— А другой по уши увяз, — с насмешкой перебил Семенов.— Скажи мне, пожалуйста, ты-то живешь добродетельно?

— Странное дело… сравнительно, — почему то смущаясь, пробормотал Рославлев.

— Сравнительно!..— визгливо передразнил Семенов.— Всякий человек сволочь, и ты сволочь и она сволочь. Ты сам, как и все, так же далек от идеала нравственной чистоты, как и она, а небось, если бы тебя спасать вздумали, ты бы даже в негодование пришел…

— Ну, это что!— протянул Рославлев,— можно все сравнять, а… все-таки она— публичная женщина, а я…

— А ты— человек, который этой публичной женщиной пользуешься!.. А впрочем и не в том дело… Скажи ты мне на милость, за что мы это так презираем эту самую «публичную женщину»? Что они… зло кому-либо делают?.. Ведь у нас воров, убийц и насильников всяких меньше презирают… Себя-то презирать трудно, так давай другого презирать за свои же… А впрочем и это не то,— перебил себя Семенов, махнул рукой и стал наливать чай.

— А, что?— глядя на него с удивлением, спросить Рославлев.

«Нет, его нельзя просить об этом!» — сказал он себе с досадливым чувством.

— Да что… ни к чему все это!— грустно проговорил Семенов и замолчал.

Рославлев помолчал тоже.

— Вот ты говоришь, кому они зло делают,— нерешительно заговорил он, подыскивая слова, чтобы высказать свою просьбу, и не находя их:— а сифилис разве не зло?

Семенов вдруг сдержанно и грустно улыбнулся.

— Болезнь, брат, всякая— зло, самое скверное зло… это я тебе скажу! И сифилис— зло… но только, если бы я мог,— вдруг опять озлобляясь, заторопился он, расширяя зрачки,— так я бы эту дрянь, которая слюнки распускает за всякой бабой, заражается, а потом еще и хнычет, и лечить бы не стал!..

«Нет, его нельзя просить»,— опять подумал Рославлев и встал.

— Ну, ты, брат, сегодня какой-то… Пойду я лучше на бильярде поиграю…

— И я тебе еще вот что скажу,— машинально подавая ему руку и не замечая, что он уходит, продолжал Семенов:— если люди хотят и считают нужным исправлять других, так это прежде всего— их собственное желание,.. ну, их собственная потребность там, что ли… А в таком случае не их должны униженно благодарить за это, а они должны прилагать все старания, чтобы еще удостоились другие исправляться-то по ихнему!.. Вот!

Рославлев, уже надевший шинель и фуражку, бессмысленно посмотрел на него и сказал:

— К чему это ты?

— Да ты же вот… сам лезешь с исправлениями и сам же…

— Да она сама попросила.

— Сама?.. Да ты же рассказываешь, что она в тебя влюбилась… Она… она у тебя счастья, человека искала… ей постоянное животное презрение опротивело… А ты что ей преподнес? Добродетель картонную… Да разве нужна добродетель несчастному человеку? Эх, вы!..

— Что ты говоришь, ей-Богу..?! — с досадой сказал Рославлев, уходя.

Но Семенов со злобой и с накипающими почему-то слезами жалости к самому себе пошел за ним в темную переднюю. Рославлев возился с калошами, а Семенов продолжал говорить.

— Неужели ты до сих пор не понимаешь, что добродетель нужна и хороша только сытому брюху!

— Слыхали мы это! — пробормотал Рославлев, которого начало тяготить это, непонятное ему, озлобление и хриплый, тонкий голос больного.

— Нет, не слыхали!— закричал Семенов со злыми слезами в голосе и размахивая руками.— А это правда! Я тебе это говорю… Я вот умираю и знаю это теперь… теперь меня никто не надует жалкими словами! Счастье нужно, здоровье нужно, не умирать нужно, а не… вот…

Рославлев взял его за пуговицу и, глядя ему в лицо сверху вниз, добродушно проговорил:

— Ну, счастье… Я тебя и хочу просить… Я больше всего хочу, чтобы она была счастлива…—

И лицо у него стало самодовольно-скромное.

— А ты женись на ней… любит тебя и женись!.. Вот и счастье… пока, на первый случай!..

— Глупости,— искренно и машинально засмеялся Рославлев,— а мне в самом деле кажется,

что она не на шутку того… Голубчик, пойди к ней завтра… она в больнице теперь сиделкой…

отдай ей деньги и скажи, что это от меня на машинку и там… А то, ей-Богу, невозможное положение получилось… Черт знает, что такое… Ведь не могу же я на ней в самом деле жениться!

Семенов молча посмотрел в его покрасневшее, пухлое и здоровое лицо.

— И какая же ты дрянь!— со страшной ненавистью задавленным голосом проговорил он.

— Что? — спросил, не расслышав Рославлев.

Он был почти вдвое больше Семенова, и от всего его здорового тела дышало страшной силой и самоуверенностью.

— Дрянь ты, говорю! — повторил Семенов, но против воли его голос был уже шутливый и игривый.

— Ну, пускай!— самодовольно и весело улыбнулся Рославлев. — А ты все-таки будь другом, устрой это дело… а?

Жидкие волосы прилипли к холодному лбу Семенова, ему было трудно стоять, жалко себя и стыдно того, что он сказал.

— Хорошо,— проговорил он и скосил глаза в угол.

Рославлев крепко и дружелюбно пожал ему руку.

— Ну, вот спасибо! А теперь я пойду… Так сходишь завтра?

— Схожу.

— Ну, до свиданья.

— До свиданья.

Рославлев отворил дверь и вышел на лестницу, оборачиваясь и улыбаясь Семенову. Дверь затворилась, и слышно было, как он медленно спускался вниз. Семенов остался один в полутемной передней. С минуту он стоял неподвижно и все больше и больше бледнел, а потом вдруг сорвался с места, выскочил на холодную лестницу и, перегнувшись всем телом через перила, сорвавшимся голосом, с невероятной злостью и презрением изо всех сил крикнул в пустоту:

— Сволочь проклятая!

Голос гулко задробился в пустых пролетах лестницы, а Семенов, дрожа всем телом и от пронизывающего холода, и от злого возбуждения, долго прислушивался, свесившись вниз, пока ему не стало чего-то жутко в этом пустом молчаливом месте, слабо освещенном плохими коптящими лампочками.

XII

Дежурная сиделка, измучившаяся за ночь, разбудила Сашу и прошла будить других. Было еще совсем темно, в окна проникал только слабый, тоскливый и тусклый серый свет, было сыро и холодно в огромном, остывшем за ночь, сыром здании. Вся дрожа так, что зубы дробно стучали, и чувствуя как все тело сжимается, покрываясь неприятными пупырышками, Саша торопливо оделась. На других кроватях тоже молча дрожали смутно видные в полумраке сиделки. Та, которая будила, не раздеваясь, повалилась на соседнюю кровать и сейчас же заснула; Саша видела ее бледное, казавшееся мертвым и синим при бледном свете, лицо, с замученными, впавшими щеками и темными веками.

Все еще дрожа и стараясь собственными движениями согреться и удержать дрожь, Саша пошла вниз, в столовую для служащих. Столовая была в подвальном этаже и в ней было еще холоднее и сырее и так темно, что горели электрические лампочки, подвешенные к низкому сводчатому потолку.

За таким же точно зеленоватым столом, какие были в приюте, Саша, торопясь и обжигая губы, напилась чаю, грея лицо и руки над горячим паром.

— Рук не отогреешь!— проговорила она.

Сидевшая рядом толстая и старая сиделка молча посмотрела на посиневшие руки Саши и равнодушно отвернулась.

«Экие все неприветливые!»— подумала Саша.— «Все тут такие!».

Она уже заметила это и поняла, что это оттого, что работа тут очень тяжелая, скучная, противная, и живут сиделки скучно, однообразно, постоянно друг у друга на глазах, среди однообразно мучающихся, тяжело пахнущих, капризничающих, однообразно умирающих людей.

«Ну, и жизнь!»— подумала она, вставая и относя свою кружку на место.— «Вот уж ни за что не осталась бы тут!.. А вон живут же, тут и стареют… ни света, ни радости! Господи… Кабы не Митенька, так бы и плюнула на все…»

— Козодоева, вас больная зовет!— сказала сиделка и прошла, звякая пузырьками.

Саша вздохнула, поправила волосы и пошла опять наверх по пустой, чересчур широкой и чистой лестнице, по которой странно-дико отдавались ее шаги.

В комнате больной баронессы было душно и не только тепло, а даже парно, как в предбаннике. Пахло лекарствами, духами, которыми душили в комнате, чтобы заглушить нудный, сладковатый и острый запах разлагающегося человека. Саше даже в голову ударило, когда она вошла в эту атмосферу из холодного коридора.

Баронесса лежала на спине, глядя на дверь запавшими больными и раздражительными глазами; уголки губ у ней всей опускались, и она судорожно, болезненно-торопливо перебирала по одеялу тонкими пальцами. На той груди, которую ел рак, не поддававшийся операциям, лежал пузырь со льдом, обернутый полотенцем.

— Господи,— капризным страдающим голосом встретила она Сашу,— вас не дозовешься… Эта дура ничего не умеет… Я всю ночь не спала… Льду дайте… Поверните меня-а…

Ее слабый, нудный голос капризно звенел Саше в ухо, когда она, подсунув руки под странно тяжелое, вялое тело баронессы, поднимала его на подушки.

— Выше… еще… Господи, да больно же… еще…

От мокрой больным потом рубашки ее пахнуло в рот и лицо Саши тяжелым запахом. Простыни под ней сбились и были горячие, противные.

— Чаю хотите или молока принести?— спросила Саша, запыхавшись от усилий и поправляя разбившиеся волосы.

Баронесса не сразу ответила, в упор глядя на нее злыми от болезни, темными глазами.

— Молока?— повторила Саша.

— Ах, да конечно же! Вы же знаете, что я пью по утрам!— раздражительно ответила баронесса.

Саша промолчала и пошла за молоком.

«И ни чуточки мне ее не жаль,— подумала она о баронессе, сходя с лестницы:— она и здоровая, должно, такая же злая была…»

Первый день Саша жалела баронессу и ей казалось страшно и странно, что вот эта женщина больна, что у нее гниет тело и она скоро умрет, но тяжелая и противная забота возле нее скоро притупила это чувство, и, как те два седые мужика в белых фартуках, которые равнодушно протащили навстречу Саше белые носилки для кого-то умершего ночью, протащили, ругаясь между собой из-за какой-то простыни, Саша уже совершенно машинально ухаживала за больной, переворачивала ее, носила посуду, кормила, думая совсем не о ней, а о себе.

Молоко уже скипело и Саша пошла назад.

— Неужели вы не можете скорее… О, Госсподи,— чуть не скрежеща зубами, встретила ее баронесса, с ненавистью бесконечной зависти больного и несчастного человека к здоровому и счастливому тем.

— Чего уж скорее, — досадливо пробормотала Саша.

— Не смейте грубить мне! — взвизгнула баронесса.

Саша промолчала.

— Опять молоко… сколько раз кипело?

— Два.

—  Неправда… врете… вскипятите еще раз.

— Да, ей-Богу, два,— улыбнулась Саша.

— А я говорю нет… как вы смеете спорить. Я говорю прокипятите еще раз…

Саша пошла вниз.

День понемногу рассветал, и в коридорах стало светло и тепло. Сквозь огромные окна полились целые потоки солнечных лучей, но больница не замечала их, наполненная своей тошной, тяжелой умирающей жизнью. И Саша не замечала этого света и тепла, делала тяжелое безрадостное дело, поднимала больных, кормила, давала лекарства, потом обедала внизу в подвальной столовой.

После обеда она поссорилась со своей больной.

— Дрянь!..— кричала баронесса, захлебываясь слезами и бессильной злостью.— Как вы смеете мне грубить! Вы знаете, кто я и кто вы!..

Саша испугалась и обиделась. С тех пор, как она ушла из публичного дома, никто не кричал на нее так, и ей уже казалось, что и никогда никто не будет ее ругать, что никто не имеет теперь на это права.

В этом резком крике ей вдруг послышались те же самые обиды, которыми осыпали ее в прошлой жизни, и ей показалось на мгновение, что она опять сидит на полу, закрываясь руками, а на голову и спину ее больно сыпятся удары «тетеньки».

И когда вдруг больная притихла, побледнела и, прищурив глаза, как-то хитро и упрямо толкнула ее костлявым и слабым кулаком в плечо, Саша сразу заплакала и, закрывая лицо руками ушла.

— Господи, Боже мой,— прошептала она:— хоть бы скорее вырваться в настоящую жизнь!.. Что ж это такое… Митенька, мой милый! Что ж ты…

И она сама не знала, чего ждала от него.

Так прошел день, тяжелый, скорбный, и скучный.

Совсем перед вечером сиделка пришла и позвала Сашу.

— Там вас спрашивают.— сказала она.

— Пришел! А я-то… глупая!— чуть не вскрикнула Саша и почти бегом, легкая и радостная, вся замирая от любви и ожидания чего-то невероятно радостного, светлого, побежала по коридору.

Семенов в худом длинном сюртуке, прорванном под мышками, и с шапкой в руках стоял в коридоре.

— Вы— Козодоева?— спросил он сердито, сердясь вовсе не на нее, а на увеличившуюся в этот день одышку и боль в груди.

— Я, — ответила Саша с размаху останавливаясь перед ним.

—  Я к вам от Рославлева,— сказал Семенов.

— Ах, пожалуйста,— почему-то сказала Саша и покраснела.— Они не больны? — тревожно прибавила она.

— Нет, здоров… должно быть,— сердито ответил Семенов и закашлялся.

Саша молчала.

— Рославлев просил меня сказать вам, что он теперь уезжает и, вероятно, долго не будет… то есть не то, а просто… вот вам тут деньги, — сквозь кашель со злостью выкрикнул Семенов, не глядя на Сашу и доставая из кармана пакет, который он сам тщательно склеил утром,— и если вам тут не нравится, так он похлопочет… место в магазине портнихи, мадам Эльзы, что ли…

Саша молчала. Семенов с удивлением взглянул на нее и стоял, неловко протянув деньги.

Было так тихо, что слышно было как ходил кто-то, шаркая туфлями и звонко плюя куда-то.

— Возьмите деньги,— сердито проговорил Семенов.

У него кружилась голова от слабости и в ушах звенело, и ему уже не было дела ни до кого и ни до чего на свете, кроме тупой, ноющей боли в груди.

Саша взяла.

— Больше ничего?— спросил Семенов.

— Ничего,— только прошевелила губами Саша.

Семенов помолчал.

— Ну, прощайте.

— Прощайте.

Семенов пошел прочь, согнув спину и покашливая.

Саша долго и тихо стояла и смотрела в спускающуюся с лестницы худую, потертую спину студенческого сюртука; потом положила деньги в карман и пошла в «дежурную» комнату. Там она прилегла на кровать и сжалась в комок, точно стараясь, чтобы никто ее не видел.

— Больны, Козодоева?— спросила сиделка.

— Неможется,— тихо ответила Саша.

—  Долго ли тут заболеть!— с ненавистью к кому-то проговорила сиделка.— Так я за вас поставлю дежурную, а вы полежите. Градусник поставьте.

— Хорошо,— покорно ответила Саша.

На этой кровати с маленькой, жесткой кожаной подушкой, которую она помнила всю жизнь, Саша пролежала весь вечер и ночь.

XIII

Перед глазами у нее колыхались в темноте и расплывались золотые круги и, как будто где-то внутри глаз отчетливо освещенные внутренним светом, выплывали, стояли и расплывались одни за другими лица, сцены и люди. Все, что Саша видела и слышала за эти дни, вставало перед нею, и она ясно чувствовала, что оборвалась какая-то выдуманная ею самой связь, что она и теперь также одна, никому ненужная, несчастная, как и прежде.

«Ну, что ж… не любит, так не любит,— машинально думала она, всматриваясь в ожидающий знакомыми образами мрак.— Я думала… Мало ли чего я думала… Разве таких любят? Знай свое место!»

Проплыл перед нею модный магазин, в котором она работала, прежде чем сбилась на улицу, и Саша будто почувствовала даже ощущение тоненькой иголки и боль в пальцах и в спине. Согнутые за вечной скучной и ненужной им самим работой, прежние подруги ее смутно рисовались ей.

«Опять, значит, в эту каторгу!— с ужасом вдруг, точно просыпаясь, чуть не вскрикнула Саша.— Да за что?.. Разве для того я всю эту муку перенесла, чтобы опять всю сначала начать?.. Тут оставаться? Всегда за больными ходить… без света, без радости… Да разве я того хотела, когда из той жизни ушла?

Раздался нерешительный, подавленный звук и потух в темноте.

«А ведь это я плачу»,— мелькнуло у Саши в голове.

Слезы выбежали на напряженные глаза, и золотые круги закрутились, исчезли, все пропало, и она уже ясно почувствовала себя и то, что с ней делается, и что встало впереди.

Что-то придавило сначала легонько, а потом с мучительной силой сердце Саши, и жалость к себе наполнила всю ее. Она сделала усилие, чтобы поймать что-то, и вдруг поняла, что ей жаль того светлого, тихого и радостного умиления, которое она испытала в первую ночь в приюте, когда лежала на кровати, смотрела на сереющее пятно окна и ждала, что с завтрашнего дня начнется новая жизнь, какая-то удивительно чистая и счастливая.

«Дура, дура!— с горьким упреком сказала она себе;— ничего этого нет…»

Где-то далеко провизжала на блоке и хлопнула дверь, кто-то волоча ноги прошел по коридору, а потом застонала умиравшая в третьей палате чахоточная.

Саша вспомнила звук рояля под пальцами Любки, тоскливый и одинокий звук, мгновенно родившийся и мгновенно исчезнувший, и ей представилось, что это не больная стонет, а рояль под пальцами погибающей Любки.

«И выходит, что Любка всех лучше поступила,— пришло ей в голову,— умерла и нет ее… коли нет счастья, так и самой ее нет!.. И чего мучилась?.. Коли нет счастья, так не все ли равно, где жить, как жить… «Исправляют!»— вспомнила она слова Ивановой:— проклятые…»

Кто-то, тяжело ступая, подошел к двери и отворил ее. Черная тень заслонила полосу яркого света, ворвавшегося черев всю комнату из освещенного коридора.

— Козодоева… Александра!— позвала фельдшерица своим безнадежно тусклым голосом, выцветшим в однообразно тяжелой жизни больницы.

— А?— отозвалась Саша и села на кровать.

— Идите ради Создателя к своей… зовет вас… замучила!— скучающим и просительным тоном сказала фельдшерица.

Саша машинально оделась и вышла, щурясь от света усталыми безжизненными глазами.

— Капризничает невыносимо… никто не угодит…

Саша смотрела на ее молодое и очень некрасивое, бесцветное лицо с серыми волосами, пропитанными запахом йодоформа и карболки, с тусклыми глазами, с безрадостным выражением в уголках опустившегося рта.

«Такой и мне быть!» — подумала она с испугом.

И внезапно что-то протестующее, сознающее свое право, сильное и молодое вспыхнуло в ней.

— Все они такие— сказала она со злостью и пошла по коридору.

В комнате баронессы было так же душно и полутемно. Баронесса опять лежала на спине и лихорадочно блестящими глазами встретила Сашу.

— Чего вам?— спросила Саша и сама удивилась своему злому и грубому голосу.

— Сколько раз я вам говорила, что я не могу так… не могу!— с плаксивой злобой напряженно закричала баронесса.

— Чего?— с недоумением спросила Саша.

— Вы не знаете?.. Ах, хорошо! Сколько раз я говорила вам, что не могу, чтобы мне прислуживали разные… Она ничего не знает! Я требую прислуги, которая бы мне… которая бы знала мои привычки! А это Бог знает что… Я буду жаловаться!

Саша смотрела на нее и что-то странное происходило у нее в голове.

— Куда вы пропали?

— Я спала… ведь…

Баронесса дернулась всем телом.

— Спали? Ах, скажите пожалуйста… так вас потревожили?..

Саша вдруг подошла к ней близко и нагнулась.

— У меня свое горе случилось, барыня…— проговорила она тихим и выразительным голосом.

Баронесса удивленно помолчала.

— Какое горе? Что вы говорите?

— Меня любовник бросил… человек любимый,— так же тихо поправилась Саша, в упор глядя в глаза баронессе.

— Что?.. Да мне какое дело?— вскрикнула баронесса.— Скажите, какие нежности!..

— А вы вон плачете, когда письма читаете,— упорно, точно подхваченная чем-то, продолжала Саша.

Баронесса побледнела, в ее лице мелькнуло то мягкое и растерянно-жалкое выражение, какое бывает у всех людей, у которых нет счастья.

Те письма, о которых говорила Саша, были письма от ее мужа, давно не посещавшего больной и скучной жены.

Но баронесса преодолела свое чувство, считая унизительными выдать его такому ничтожному человеку, как Саша.

— Вы, кажется, сравниваете меня с вами?— высокомерно проговорила она.

— Все равно,— сказала Саша:— всем счастья хочется… что вам, что мне!

— Счастья… скажите пожалуйста! Вы не для счастья здесь, а для того, чтобы ухаживать за больными!.. Делайте свое дело… Подымите меня!

Саша не тронулась с места.

— Да вы слышите или нет?

— А вы бы стали ухаживать за больными?— спросила она.

Баронесса с испугом и ненавистью скосила на нее блестящий больной глаз.

— Я уже сказала вам! Не смейте сравнивать меня и себя… Вы… вы должны быть счастливы, что вам дышать позволили!… Дрянь!— сорвалась баронесса.

— Эко счастье!— усмехнулась, как в каком-то бреду, Саша.— Дышать везде можно… дорого за дыханье-то берете… вы!

— Да как ты смеешь со мной говорить так,— крикнула в исступлении баронесса и прибавила скверное и грубое слово, где-то слышанное ею.— Я велю вышвырнуть тебя отсюда, несчастная!.. На улице сгниешь!— крикнула она.

Холодное и тяжелое чувство прошло по Саше и вырвалось резким криком:

— Ну, и пусть! Эк напугали… Все сгнием… вы еще скорее меня!

— О…— испуганно и жалко вскрикнула баронесса.

Что-то злобно-веселое подхватило Сашу, и точно мстя кому-то, она кричала:

— Ну, да… сгниете, сгниете… вы и теперь уже гниете!.. Вы честная… чтоб вам!..

Баронесса что-то слабо и неясно выговорила, подняла руку и зарыдала. И рыдание это было так бесконечно жалко и страшно, что Саша, расширив глаза, замолчала, а потом с ужасом и гневом выскочила в коридор и побежала прочь.

На дворе уже светало.

Саша подошла к запотевшему окну и, глядя на смутно видневшуюся улицу, взялась за голову и сказала громко и протяжно:

— Все сгнием… и я и все… кабы радость какая! А так все равно! Скучно… ску-учно!..

Мимо окна с тусклым дребезжаньем пронеслась карета с зажженными фонарями. Рослые лошади стлались по мостовой, и Саша заметила важного, вытянувшего руки кучера.

«С балу, должно,— подумала она,— так ежели бы… а то!.. Что ж?.. Бог с ними совсем… Кучер-то, чай, всю ночь сидел, ждал, — почему-то пришло ей в голову.— Ах ску-учно!.. За что?..»

За окном блестела мокрая мостовая.

И глаза у Саши стали мокрые, как мостовая, и ей показалось, что вся она слилась в одно с этой мостовой, серым небом, серым мокрым городом, будто нигде нет ничего ясного, чистого, живого, а только одна больная, бессмысленно-нудная слякоть.

И это ощущение, противное и неестественное в молодом, полном силы, красоты и желания счастья существе, прошло только тогда, когда Саша в новом стального цвета, красивом платье, купленном на деньги Рославлева, в огромной прелестной шляпе вошла в зал «Альказара» и в зеркале увидела то, что любила больше всего: саму себя, красивую, нарядную, прелестную с ног до головы.

И уже когда она была совсем пьяна, Саша выговорила:

— Черт с вами со всеми!

Пьяный, веселый господин в блестящем цилиндре засмеялся.

— Что так?

Саша бесшабашно махнула рукой.

— Поедем, миленький… все равно!..

И ночью, в его объятиях, от вина и бесшабашного угара Саше было приятно, шумело в голове и казалось, что весело.

Утро встало серое, мертвое, бесконечно и безнадежно печальное…

Content

Михаил Арцыбашев
Бунт

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII