Лик в бездне

Роберт Говард

Альмарик

Вступление

Вообще-то сам я не собирался никогда раскрывать местонахождение Исау Каирна и развивать тайну его исчезновения. Нарушить молчание меня побудил он сам. В конце концов, его желание более чем оправданно — поведать миру, отвергнувшему его, поставившему вне закона, а теперь оказавшемуся бессильным настичь изгоя, — свою невероятную, небывалую историю. То, что Исау рассказывает, — его дело. Со своей стороны, я не собираюсь приоткрывать завесы тайн над тем, что касается только меня: каким образом я сделал возможным таинственное исчезновение Исау Каирна, его перемещение в неведомые миры — пусть пока не становится достоянием публики. Скрою я и то, каким образом мне удалось связаться с Исау Каирном, находящимся так далеко от земли, на планете, несущейся по орбите вокруг такого далекого солнца, куда пока что не заглядывал ни один земной телескоп. И все же мне удалось услышать слова Исау Каирна, пронесшиеся через бездонные глубины космоса, словно он рассказывал мне все это, сидя в кресле рядом со мной.

Поспешу заявить, что все это не было спланировано заранее. На Великую Тайну я наткнулся случайно, в серии научных экспериментов, проводимых совсем с другой целью. Я вовсе не собирался использовать свое открытие в практических целях до того дня, когда ко мне в обсерваторию ввалился Исау Каирн — загнанное охотниками существо, с кровью другого человека на руках. Чистая случайность привело его ко мне, инстинкт, заставляющий загнанного, измученного зверя продолжать бороться за жизнь, а не впадать в отчаяние.

Позвольте мне со всей откровенностью заявить, что Исау Каирн — не преступник и никогда им не был. Что касается того случая — то он просто оказался винтиком в огромной криминально-политической машине, которая всей своей тяжестью обрушилась на взбунтовавшуюся деталь. Странный, парадоксальный разум Исау Каирна вдруг осознал весь ужас и всю грязь его принадлежность к этой системе.

Наука в наши дни лишь подбирается к изучению и познанию феномена, давно называемого в обиходе «родиться не в свое время». Есть люди, внутренне невероятно сильно привязанные к определенному историческому периоду, и, родившись в другое время, они испытывают невероятные трудности, чтобы приспособиться к своему веку. Видимо, это явление — одно из исключений в стройной и согласованной работе законов природы, результат какого-то сбоя в космической системе времени и пространства.

Это явление не столь уж редко. Есть множество людей, явно родившихся не в своем веке. Но Исау Каирн явно ошибся эпохой, эрой. Родившийся в наше время, в Америке, не в среде отбросов общества — он все же был невероятно чужим в нашем веке. Я никогда раньше не видел человека, так плохо приспособленного к жизни в индустриальной цивилизации, наводненной машинами, плодами их деятельности и полной особых, понятных и соблюдаемых всеми условностей и правил. (Обратите внимание — я говорю об Исау Каирне в прошедшем времени. Да, он жив в космическом понимании этого слова, но для Земли он мертв — ибо никогда больше его нога не ступит на нашу планету.

Сильная, независимая натура этого человека не признавала никаких ограничений его свободы, никакого подавления воли. Любое ущемление его прав вызывало в нем бурю протеста. В проявлении своих страстей и чувств он был груб и искренен, как дикарь. А его храбрости, отчаянности и рискованности не было равных на всей планете. Вся его жизнь была сплошной чередой сдерживаний своих чувств и своих сил. Даже во время спортивных соревнований он был вынужден действовать не в полную силу, чтобы не покалечить противника или товарища по команде. В общем, по всем параметрам Исау Каирн был чужаком в современном мире. Его разум, чувства, инстинкты — все тянуло его в первобытные доисторические времена.

Родившись на Северо-западе Соединенных Штатов, он впитал в себя дух борьбы, живший в краю его предков, — борьбы с врагом, с диким зверем, с силами природы. В горах, где он провел детство, традиции пользовались большим уважением. Соперничество — вот был смысл той жизни, ее основа. Без этого Исау не видел смысла в существовании. Невероятная сила этого человека оказалась излишней даже для игры в американский футбол. Исау Каирн заслужил репутацию человека, выходящего на поле скорее чтобы расправиться с противниками, чем для того, чтобы привести свою команду к победе. Его выступления были ознаменованы множеством травм и повреждений у спортсменов команд-соперников. Но в том не было его злого умысла. Просто делала свое дело невероятная сила Исау Каирна, намного превосходившая физические способности окружающих. Каирн абсолютно не был похож на часто встречающихся ленивых и медлительных силачей. Нет, он весь был полон энергии, всегда напряжен как пружина, готов к действию. Выведенный из себя атмосферой боя, он уже с трудом контролировал свои действия, добавляя в результате в свой послужной список еще чьи-нибудь сломанные ребра или проломленный череп.

Из-за всего этого он бросил колледж и решил попробовать свои силы на профессиональном ринге. И вновь безудержность натуры подвела его. Накануне своего первого боя он чуть не до смерти изувечил своего завтрашнего соперника, куда более именитого и известного боксера, чем он сам. Газеты тотчас же пронюхали об этом деле и раздули сенсацию. В результате Каирн оказался лишен лицензии навсегда.

* * *

Озлобленный, неудовлетворенный, он бесцельно шел по жизни — этакий Геракл, жаждущий приложить свои невероятные силы, ищущий только повода, чтобы совершить новые подвиги. Но в нашем мире не нашлось для него достаточно дикого и неосвоенного пространства.

О последних днях его пребывания в нашем мире, превратившихся в девятидневное бегство от смерти, мне нет нужды много рассказывать. В газетах было море информации на эту тему. Старая, как мир, история: погрязшая в коррупции мэрия, подкупленные политики, назначенные жертвы — и человек, выбранный для того, чтобы стать инструментом, орудием или, точнее — смертельным орудием закулисной борьбы.

Каирн, уставший от бесцельности существования и жаждущий дела, был идеальным орудием, но — до поры до времени. Этот человек не был в душе преступником. Не был он и глупцом. Он быстро сообразил, в какую грязную историю его втянули, и, не задумываясь о последствиях, вступил в бой с системой, никогда раньше не встречавшейся с таким упорными сопротивлением одиночки.

И даже тогда можно было бы избежать трагедии, если бы те, кто использовал Каирна и настроил его против себя, были хоть чуть-чуть поумнее. Но им и в голову не могло прийти, что есть на свете человек, которому глубоко наплевать на все их деньги и все их могущество.

К тому времени Исау Каирн уже достаточно научился сдерживать себя. Видимо, мистер Блэйн изрядно поупражнялся в оскорблениях, если Исау все же позволил своему характеру восторжествовать. Впервые за долгие годы он перестал себя сдерживать — а в результате череп Блэйна раскололся, как яичная скорлупа, от одного-единственного удара кулака Исау Каирна. Могущественный политик, правивший из своего кабинета целым округом, был убит прямо на рабочем месте, за письменным столом.

Каирн не был глуп. Как бы ни затмили гнев и ярость его разум, он понял, что пощады от машины, контролирующей город и всю округу, ждать не приходится. Вовсе не из страха покинул он кабинет Блэйна. Нет, его вел тот самый инстинкт дикого зверя и первобытного человека, запрещавший смиряться с неизбежностью смерти и требующий до последнего дыхания цепляться за жизнь.

Этот побег чисто случайно закончился в стенах моей обсерватории.

Исау Каирн, увидев, что в помещении есть еще кто-то, сразу решил уйти, чтобы не втягивать меня в свои проблемы, но я усадил его в кресло и заставил рассказать всю его историю. Честно говоря, я не очень удивился такому ее финалу — столь долгое сдерживание сил и эмоций не могло не привести к трагедии, несмотря на железную волю и выдержку этого человека.

Никакого плана в тот день у него не было. Он просто хотел забаррикадироваться где-нибудь и вести бой с полицией, пока кусок свинца не оборвет его жизнь.

Сначала я согласился с ним, не видя другого выхода. Я не был столь наивен, чтобы предположить оправдательный приговор, случись делу Исау Каирна дойти до городского суда. Неожиданно мне в голову пришла невероятная, но вместе с тем предельно простая и логичная мысль, которой я тотчас же поделился со своим гостем. Я рассказал ему о Великой Тайне и предоставил кое-какие доказательства того, что все это правда.

Коротко говоря, я предложил Исау Каирну попробовать совершить перелет через космос. При всей опасности и немыслимости такого предложения, оно сулило ничуть не больше неприятностей, чем та судьба, которая ждала Исау на Земле.

Он согласился. Во Вселенной нет мести, где мог бы выжить земной человек. Но мне удалось заглянуть за границы нашей Вселенной и открыть одну-единственную планету, чьи природные условия более или менее походили на земные. Эту далекую, дикую и странную планету я назвал Альмарик.

Каирн прекрасно понимал риск такого предприятия. Но этот человек поистине не знал страха — и дело было сделано. Исау Каирн покинул планету, на которой родился, и перенесся на другую — чужую, незнакомую, полную опасностей планету, несущуюся по своей орбите где-то в неведомых космических далях.

Рассказ Исау Каирна

Глава I

Мое перемещение оказалось невероятно быстрым и стремительным. По-моему, не прошло и мгновения, как я забрался в эту странную машину профессора Хильдербранда — и вот я уже стою во весь рост посреди бескрайней равнины, залитой ярким солнечным светом. Сомнений не оставалось — я действительно перенесся в какой-то другой, неведомый мир. Пейзаж оказался не таким фантастическим и невероятным, как можно было ждать, но все же он, несомненно, не имел ничего общего с любым земным ландшафтом.

Но прежде, чем углубиться в изучение окрестностей, я внимательно оглядел самого себя, чтобы убедиться в том, что перенес этот невероятный перелет без явного вреда для собственной персоны. Результат осмотра вполне удовлетворил меня — все части тела, по крайней мере на первый взгляд, функционировали нормально. Теперь меня больше беспокоило другое: я был абсолютно гол. Профессор Хильдербранд говорил мне, что неорганические вещества не могут перенестись на другую планету в его машине. Только живая, вибрирующая материя может, не претерпев изменений, выдержать такое перемещение. Хорошо еще, что я не приземлился в каком-нибудь царстве льда и мороза. Эту равнину ее небесное светило согревало неплохо. Моя обнаженная кожа впитывала приятное тепло.

Во все стороны от меня расстилалась гладкая, как стол, равнина, поросшая короткой густой травой, вполне земного зеленого цвета. Вдалеке трава становилась выше, и сквозь зеленую стену я увидел блеск воды. Вскоре я разглядел, что по равнине неспешно текли в разных местах неширокие, извилистые речки, кое-где разливавшиеся озерами. Рядом с водой в траве двигались какие-то черные точки, но на таком расстоянии я не смог определить, что это было. Как бы то ни было, планета, куда я попал, не была абсолютно необитаемой. Оставалось выяснить, каковы же были ее обитатели. Мое воображение уже населило эти просторы порождениями самых страшных ночных кошмаров.

Странное чувство испытываешь, когда тебя вырывают из привычного мира и забрасывают неизвестно куда, на другую планету. Сказать, что я не сжал зубы, чтобы не застучать ими от ужаса, и не побледнел от сознания того, что со мной произошло, — было бы явным враньем. Я, который никогда до этого не знал, что такое страх, превратился в сжатый, напряженный комок нервов, вздрагивающий от собственной тени. Меня охватило отчаяние; сильные, мускулистые руки и ноги показались мне хрупкими и слабыми, как у ребенка. Как я смогу защитить себя в этом неведомом мире? В тот момент я готов был, подвернись такая возможность, вернуться на Землю, прямо в лапы своим преследователям, чем сражаться в одиночестве с чудовищами, которыми мое воображение уже населило этот мир. Очень скоро мне предстояло узнать, что никакое воображение не сравнится с реальной жизнью, и что мое слабое тело будет выручать меня в таких переделках, которые я даже представить себе не мог.

* * *

Негромкий звук за моей спиной вывел меня из оцепенения. Развернувшись, я с изумлением уставился на первого встреченного мной жителя Альмарика. И каким бы грозным и враждебным он ни казался, я почувствовал некоторое облегчение — скованные льдом вены мгновенно оттаяли, и ко мне вернулась частица былой храбрости. То, что можно увидеть и пощупать — всегда меньше пугает, чем неведомое и невидимое.

Сначала я подумал, что передо мной стоит горилла. Но, присмотревшись, я понял, что это все-таки человек. Хотя таких людей не видел еще ни один житель Земли — в этом я готов поклясться.

Он был ненамного выше меня ростом, но значительно шире в плечах и крепче сложен. Мышцы буграми покрывали его руки и ноги. На незнакомце был накинут какой-то кусок ткани, похожей на шелк, перепоясанный широким кожаным ремнем. На ремне висел большой кинжал в кожаных ножнах. На ногах человека были плетеные сандалии с высокой шнуровкой. Но все эти детали я заметил лишь краем глаза, потому что мое внимание было приковано к лицу незнакомца.

Вообразить или описать такое — будет весьма нелегким делом. Голова этого человека крепко сидела на короткой, почти невидной шее, на широких плечах. Квадратный волевой подбородок выдавался вперед, и когда тонкие губы незнакомца разомкнулись с рычащим звуком, вырвавшимся из глотки, я разглядел у него во рту длинные, острые, словно наконечники стрел, клыки. Короткая густая борода росла на его подбородке, а над верхней губой топорщилась щетка пышных усов. Приплюснутый нос едва выдавался вперед; лишь широкие ноздри постоянно вздрагивали, принюхиваясь к шедшему от меня запаху. Маленькие, налитые кровью глаза вцепились в меня, сверкая ледяной серой сталью. Лоб незнакомца был узок и покат, а с головы свисали космы густых черных волос, прикрывавшие маленькие, плотно прижатые к черепу уши.

Борода и шевелюра человека были черными до синевы. Такого же цвета волосы покрывали его тело и конечности. Он не был, конечно, покрыт шерстью, как обезьяна, но был, несомненно, куда более волосат, чем любой земной человек.

Я сразу же понял, что, случись мне вступить с незнакомцем в бой, противник у меня будет не из легких. Его фигура словно излучала силу — грубую, первобытную мощь. Ни одной унции жира или нетренированной плоти не было видно на могучем теле. Покрытая волосами кожа казалась крепкой, как шкура дикого зверя. Но не только его тело говорило об опасной силе, скрытой в незнакомце. Взгляд, манера смотреть — все демонстрировало готовность встретить любого врага всей яростной мощью, управляемой диким, необузданным разумом. Взглянув в эти глаза, я физически ощутил исходящую от них волну агрессивного недоверия. Мои мышцы инстинктивно напряглись.

В следующий миг на смену моей решимости пришло изумление: я услышал речь на самом настоящем, отличном английском:

— Тхак! Ты что за человек?

В хриплом голосе слышалось провоцирующее презрение. Все во мне закипело, но я постарался сдержать свои чувства.

— Мое имя — Исау Каирн, — коротко ответил я и запнулся, не зная, как продолжить, объясняя мое появление на этой планете.

Незнакомец с презрительной улыбкой оглядел мое безволосое тело и уже совершенно невыносимо унизительно для меня спросил:

— Тхак тебя побери, мужик ты или баба?

Ответом ему был удар сжатым кулаком в грудь, от которого мой собеседник грохнулся на землю.

Мое действие было абсолютно инстинктивным. Опять вспыльчивость подвела меня, оказавшись сильнее рассудка. Но времени на самобичевание у меня не было. Взвыв от боли и ярости, незнакомец вскочил на ноги и бросился на меня. Мы сошлись лицом к лицу, горя одинаковым первобытным гневом, сражаясь не на жизнь, а на смерть.

Впервые в жизни я, вынужденный вежде и всюду соразмерять, сдерживать свою силу, оказался в тисках железной хватки человека сильнее меня. Это я ощутил в первые же мгновения драки, затратив неимоверные усилия, чтобы вырваться из этих крушащих ребра объятий.

Бой был коротким и отчаянным. Меня спасло только то, что мой противник понятия не имел о боксе. Он мог — и при этом не замедлил продемонстрировать это умение — наносить мощные удары кулаками, но они были беспорядочными, неприцельными и поэтому не очень опасными. Трижды я уворачивался от таких оплеух, после которых, достигни они цели, я уже никогда не встал бы. При этом мой противник совершенно не умел сам уворачиваться, уходить от ударов. Не думаю, что кто-либо из бойцов на земле остался бы в живых, пропустив такое количество ударов, которые он получил от меня. Но он продолжал атаковать меня, без устали орудуя руками. Ногти на его пальцах были острыми, как звериные когти, и вскоре из двух десятков порезов на моем теле уже сочилась кровь.

Почему он сразу не выхватил из ножен кинжал — я не знаю. Быть может, он посчитал, что вполне управится со мной голыми руками. Не скрою, в этом предположении он был недалек от истины. Но теперь, выплевывая выбитые зубы и чувствуя, как кровь льется из разбитых ушей и бровей, он потянулся к рукоятке кинжала. Это движение оказалось для него роковым и позволило мне выиграть схватку.

Вырвавшись из клинча, в который я зажал его, он опустил одну руку к поясу, где висели ножны. В этот миг я воткнул свой левый кулак в живот, вложив в удар всю массу тела. Мой противник замер, из его груди донесся хрип, глаза неподвижно глядели в одну точку. В следующий момент я изо всех сил двинул его кулаком в правую челюсть. Человек рухнул, как оглушенный кувалдой бык; из его открытого рта на бороду потек ручеек крови — последний удар раскроил ему губу, разорвал часть щеки и наверняка основательно переломал челюсть.

* * *

Стараясь успокоить дыхание, потирая содранные кулаки, я смотрел на свою жертву, прикидывая, что наверняка сам подписал себе приговор. Ведь теперь мне нечего было ждать доброжелательного отношения со стороны жителей Альмарика. Но эта печальная мысль не помешала мне снять с бедняги его нешикарную одежку и, подпоясавшись его же ремнем, прихватить в качестве трофея кинжал. В конце концов, семь бед — один ответ. Если меня поймают, то обвинение в воровстве будет лишь добавкой к главному обвинению в покушении на одного из местных жителей. А так, по меньшей мере, частично одетый и с каким-никаким оружием, я чувствовал себя несколько уверенней.

Я с большим интересом осмотрел кинжал. Едва ли мне доводилось видеть раньше столь внушительное, подходящее для убийства оружие. Обоюдоострый клинок был дюймов девятнадцати в длину и заточен остро, как бритва. У рукоятки он был широк и постепенно заострялся к концу, тонкому, как игла. Гарда и вершина ручки были серебряными, а сама рукоятка обмотана чем-то, напоминающим змеиную кожу. Клинок, несомненно, был стальным, но никогда раньше я не видел стали такого качества. В общем, этот кинжал был настоящим шедевром оружейного дела и свидетельствовал о высоком уровне, по крайней мере, материальной культуры его изготовителей.

От созерцания кинжала меня отвлекли стоны медленно приходящего в себя незнакомца. Вздрогнув, я огляделся и заметил вдалеке группу людей — судя по всему, соплеменников моего противника, приближавшихся ко мне. Дополнительным поводом к размышлению оказался блеск стали на солнце, отраженном от клинков, сжатых в их руках. Если они застанут меня рядом с полумертвым сородичем, да к тому же с его одеждой и оружием в руках, — нетрудно догадаться, каким будет их отношение ко мне.

Недолго размышляя над этим, я оглядел равнину вокруг себя в поисках какого-нибудь убежища. С одной стороны равнина переходила в невысокие холмы, за которыми виднелись ряды все более основательных возвышенностей — скал и горных отрогов. В тот же миг приближающиеся фигуры скрылись в густой траве, переходя через очередную речку, разделявшую нас.

Я решил не дожидаться, пока они снова выйдут на открытое место, и со всех ног помчался в сторону холмов. Пробежав всю дистанцию без передышки, я, тяжело дыша, оглянулся, оказавшись у подножия ближайшего холма. Далеко позади лежал на траве мой недавний противник, а его соплеменники, выбравшись из прибрежных зарослей, торопливо направлялись к нему.

Задыхаясь от усталости и обливаясь потом, я влез по склону на гребень холма и оттуда бросил еще один взгляд через плечо назад. Вокруг лежащего черноволосого человека столпились такие же черные силуэты. Не переводя дыхания, я поспешил вниз по склону и больше не видел эту компанию.

Через час пути я оказался в самой неровной и изрезанной местности, какую только можно себе представить. Со всех сторон вздымались к небу отвесные стены скал и изломанные утесы, порой настолько растрескавшиеся, что их вершины могли в любой момент с грохотом рухнуть, похоронив под собой случайно оказавшегося по соседству человека. Повсюду выходила на поверхность коренная порода — какой-то красноватого цвета каменный монолит. Растительность была небогатой: лишь невысокие, кряжистые деревья, размах веток которых чуть не превышал высоту ствола, да несколько разновидностей колючих кустов, на части которых росли странные по цвету и форме плоды, напоминающие орехи. Расколов несколько этих плодов, я принюхался к содержимому, но, хотя запах и был приятен, не осмелился попробовать неизвестное растение, даже несмотря на все увеличивающееся чувство голода.

Сильнее, чем голод, мучила меня жажда. Но, по крайней мере, ее я мог утолить, даже не подозревая, что это могло стоить мне жизни. Пробираясь вперед, я зашел в узкое ущелье между двумя поросшими кустарником склонами скальных гряд. В глубине ущелья виднелось небольшое озеро, наполняемое, без сомнения, подземным источником: в центре озера вода била ключом, а с одного из берегов стекал вниз по ущелью тоненький ручеек.

Подойдя к озерцу, я лег на поросший мягкой травой берег и опустил лицо в кристально чистую воду. Прекрасно понимая, что эта жидкость может оказаться вовсе не живительной влагой, а смертельным для землянина ядом, я все же, мучимый жаждой, решил рискнуть. У воды оказался какой-то странный привкус, не перебивавший, однако, ее основных достоинств — способности освежить кожу и утолить жажду. Напившись, я так и остался лежать, касаясь губами ледяной воды, наслаждаясь тишиной и спокойствием. Это было ошибкой. Ешь быстро, пей быстро, спи неглубоко и не засиживайся на одном месте — вот первые правила жизни в дикой природе, и короток век того, кто не следует им.

Теплые лучи солнца, бульканье воды, блаженное чувство расслабленности и отдыха после долгого бега и драки — все это подействовало на меня, как наркотик, и погрузило в приятную полудрему. Должно быть, какой-то первобытный инстинкт предупредил меня об опасности, когда до моего слуха донесся легкий шорох, явно не имеющий отношения к журчанию ручья и шелесту травы. Прежде, чем мой разум определил его, как звук крадущегося тяжелого тела, я уже перекатился на бок, вынимая из ножен кинжал.

В тот же миг огромная тень, взметнувшись над травой, оглашая все вокруг диким ревом, мягко приземлилась прямо на том месте, где еще мгновений назад лежал я. К сожалению, я не успел отскочить достаточно далеко, и одна из лап с выпущенными когтями прошлась по моему бедру, здорово расцарапав его. Судя по манере движения, напавший на меня хищник был чем-то вроде огромной дикой кошки. В мгновение ока чудовищный хищник сориентировался и набросился на меня. Я отшатнулся, увидев, как метнулись к моему горлу оскаленные клыки, и вдруг почувствовал, что лечу в воду. Одновременно раздался похожий на кошачий вой хищника, оборвавшийся, когда зверь тоже влетел мордой в ледяную воду, подняв фонтан брызг. На какое-то время я потерял ориентировку и, вынырнув, увидел лишь большую тень, исчезнувшую в кустах у подножия скал. Что это было — я точно сказать не мог, но больше всего этот зверь походил на леопарда, только намного крупнее и тяжелее любого леопарда с Земли.

Внимательно оглядев берега, я не увидел других хищников и вылез из озера, дрожа от холода. Мой кинжал так и остался в ножнах. У меня не хватило времени выхватить его. Спасло меня лишь то, что эта гигантская кошка, наподобие ее земных сородичей, не питала любви к водным процедурам.

Я обнаружил большой порез на бедре и четыре, поменьше, на плече — там, где меня коснулись когтистые лапы. Большая рана сильно кровоточила, и я опустил ногу в воду, вздрогнув, когда ледяная влага коснулась рваного разреза. Лишь когда нога совсем онемела от холода, кровь перестала идти.

Поразмыслив, я пришел к выводу, что попал в весьма затруднительное положение. Меня мучил голод, вот-вот должно было начать темнеть; где-то по соседству ошивается огромная рассерженная кошка, да и неизвестно еще какие хищники. К тому же я был ранен. Цивилизованный человек здорово изнежен. С той раной, которую я получил, меня упрятали бы в больницу и несколько недель не давали бы вставать с постели. Уж на что я всегда с презрением относился к боли и травмам, но здорово приуныл, осмотрев рану и поняв, что мне нечем перевязать и смазать ее. Похоже, ситуация полностью выходила из-под моего контроля.

* * *

Я направился к скальной гряде, рассчитывая найти там что-то вроде пещеры, чтобы провести ночь, которая, судя по всему, обещала быть не такой теплой и приятной, как день. Вдруг за моей спиной послышался какой-то дьявольский лай. Оглянувшись, я увидел приближающихся ко мне со стороны входа в ущелье неизвестных животных, похожих на гиен. Пожалуй, их вой был еще более жутким и отвратительным, чем у земных гиен. У меня не было сомнений в цели их следования — эти зверюги охотились за мной.

Необходимость не признает самоограничений. Еще минуту назад я медленно ковылял, постанывая от боли. И вот я уже несусь во весь дух к скалам, словно не был измучен и изранен. Каждый шаг отдавался дикой болью в бедре; рана снова раскрылась и начала кровоточить, но, сжав зубы, я продолжал бежать.

Мои преследователи прибавили скорость, и я уже почти не надеялся добраться раньше них до деревьев, росших у подножия скал. Они почти наступали мне на пятки, когда я радостно подтянулся и вскарабкался на нижний сук, выше человеческого роста. К моему ужасу, гиены стали карабкаться по стволу дерева вверх за мной. Бросив отчаянный взгляд вниз, я понял, что эти твари здорово отличались от земных гиен, как и все на Альмарике отличалось от самого похожего на Земле. У этих зверей были когтистые, почти кошачьи лапы, да и само тело, достаточно гибкое, позволяло им лазать по деревьям, почти как рыси.

Я уже приготовился принять последний бой, когда заметил нависший над головой выступ скалы, в который упирались ветви дерева. Обдирая колени и локти, я вскарабкался по каменной стене и, перевалившись через грань обрыва, лег на скалу, глядя на своих преследователей. Они повисли на верхних ветвях дерева и выли, словно души непогребенных покойников. Видимо, их способность к лазанию ограничивалась деревьями. После одной попытки перепрыгнуть на скалу и взобраться по ней, в результате чего одна из гиен рухнула вниз с душераздирающим воплем, они прекратили преследование.

Но уходить эти твари тоже не стали. Стемнело, на небе появились незнакомые мне звезды, вышла большая, золотистого цвета луна, но мои преследователи все сидели на ветках и на земле под деревом, отвратительно завывая на луну, видимо, жалуясь на неудачную охоту.

Ночь была очень холодной — на камнях даже появился иней. Я просто окоченел. Единственный лоскут ткани, прикрывавший мое тело, я использовал как жгут, чтобы остановить делавшееся уже опасным кровотечение из рану на ноге.

Никогда еще я не чувствовал себя таким жалким. Ночь я провел, стуча зубами от холода, лежа на голых камнях. В нескольких шагах горели холодным огнем глаза гиен. Где-то вдали слышалось рычание и вой других, невидимых в темноте чудовищ. Визги, крики, стоны и лай разрезали ночную мглу. И я лежал, голый, израненный, замерзший, голодный, дрожащий от страха за свою жизнь, словно один из моих далеких предков в палеолите на моей родной планете.

Теперь я понял, почему наши предки обожествляли солнце. Когда наконец холодная луна уступила место теплому солнцу Альмарика, я был готов запеть от радости. Гиены подо мной, полаяв и повыв еще немного, отправились на поиски другой, более легкой добычи. Мало-помалу тепло проникло в мои закоченевшие конечности и расслабило мои одеревеневшие мышцы. Я встал, потянулся и поприветствовал наступление нового дня, как это делал, дожив до нового рассвета, мой пращур на заре истории на нашей планете.

Выждав немного, я спустился вниз из своего убежища и направился к ореховым кустам. Решив, что лучше умереть от отравления, чем от голода, я расколол несколько орехов и съел их содержимое. Пожалуй, никакое блюдо на Земле мне еще не казалось таким вкусным. Никаких симптомов отравления не последовало, к тому же орехи оказались очень питательными. Я начал адаптироваться к окружающим условиям. По крайней мере, источник пищи был найден. Первое препятствие было преодолено — я осваивался с жизнью на Альмарике.

* * *

Описывать в деталях дальнейшие несколько месяцев не имеет смысла. Я жил среди скал и холмов, испытывая столько страдании и лишений, сколько люди на Земле уже не испытывали много тысяч лет. Осмелюсь утверждать, что только человек невероятной силы и упорства мог бы выжить там, где выжил я. Но я не просто выжил, я приспособился и освоился в этом новом мире.

Поначалу я не отваживался покидать свою долину, где, по крайней мере, у меня была вода и пища. Я построил себе что-то вроде гнезда из веток на площадке на выступе скалы, где спал по ночам. Хотя можно ли назвать сном это состояние? Не думаю. Я, скорчившись, лежал, дрожа от холода, коротая время до рассвета. А днем я при малейшей возможности погружался в неглубокий, чуткий сон и был готов проснуться от малейшего непривычного шороха. Остальное время я проводил, бродя по окрестным холмам и собирая орехи. Нельзя сказать, что эти прогулки были безопасным занятием. Не раз и не два приходилось мне спасаться бегством и находить убежище на крутых скалах и вершинах деревьев. Холмы населяло огромное количество разных зверей — и в основном кровожадных хищников.

Именно поэтому я держался своей долины, где я был в сравнительной безопасности. В холмы же меня гнала та же сила, которая двигала во все века человечеством — от первых неандертальцев до колонизаторов-европейцев, — поиск пищи. Орехи в моем ущелье были почти все съедены. Разумеется, не я один был виновником этого, хотя жизнь на природе и пробудила во мне зверский аппетит. Полакомиться орехами приходили в мою долину огромные животные, напоминающий медведей, и другие — похожие на покрытых густым мехом бабуинов. Все они с удовольствием пожирали орехи, но, судя по вниманию, проявляемому ими к моей персоне, не чурались они и мясной пищи. Избежать встречи с медведями было сравнительно легко. Эти горы мяса не очень быстро двигались, не умели лазать по скалам и деревьям, да и зрение у них было неважным. А вот бабуинов я ненавидел лютой ненавистью и смертельно боялся. Эти твари преследовали меня до изнеможения; они отлично бегали и лазали, да и скалы не были для них препятствием.

Как-то раз они загнали меня в мое убежище, и один из бабуинов перепрыгнул с ветки на выступ скалы вслед за мной. Эта тварь не учла, что человек, загнанный в угол, становится куда опаснее, чем можно ждать от него в другой ситуации. Я взбунтовался, не в силах больше быть только объектом охоты. Инстинкт защиты жилища заставил меня развернуться и выхватить кинжал, который я изо всех сил вонзил в грудь бабуину, фактически пригвоздив его к скале, — острие клинка почти на дюйм вошло в рыхлый песчаник.

Этот случай доказал мне не только отличное качество стали моего клинка, но и то, что мои собственные мышцы стали намного сильнее. Я, привыкший быть среди самых сильных на Земле, здесь, на диком Альмарике, оказался слабаком. Но у меня был разум и способность учиться и тренировать свое тело. Постепенно я стал заново обретать уверенность в себе.

Для того, чтобы выжить, я должен был окрепнуть и закалиться. Так и произошло: моя кожа, выдубленная солнцем и ветром, стала менее чувствительной к холоду, жаре и боли. Мышцы стали больше и эластичнее. В общем, я стал настолько силен и вынослив, насколько не становился уже многие поколения ни один житель Земли.

Незадолго до моего поспешного перемещения на Альмарик один из известных экспертов по физической культуре назвал меня идеально подходящим для жизни в дикой природе. Так вот, этот эксперт и понятия не имел о том, что говорил. Впрочем, и я тоже. Сравнить меня сейчас с тем, кого обследовал тот ученый, — так я был просто изнеженным хлюпиком и размазней.

А теперь я больше не синел от холода по ночам; острые камни не ранили мне подошвы при ходьбе и лазании. Я мог с легкостью обезьяны карабкаться по отвесным скалам, мог часами бежать без передышки, а на коротких дистанциях перегнать меня могла бы, пожалуй, только скаковая лошадь. Раны, единственным лечением для которых была ледяная вода, заживали сами собой.

Все это я рассказываю лишь для того, чтобы показать, какой тип человека формируется в дикой природе. Если бы она не выковала из меня существо из стали и дубленой кожи, я ни за что не смог бы уцелеть в кровавой схватке, которая называется жизнью на этой планете.

С ощущением собственной силы ко мне постепенно вернулась и уверенность. Я крепко стоял на ногах и уже с некоторым презрением поглядывал на своих соседей — жестоких, но неразумных тварей. Я больше не убегал, сломя голову, от одинокого бабуина. Наоборот, с этими зверюгами у меня была настоящая война, будто основанная на кровной вражде. Я относился к ним так, как к людям-врагам на Земле. Ведь они поедали те самые орехи, которые я ел сам.

Очень скоро бабуины перестали преследовать меня, загоняя в мое убежище. Настал день, когда я один на один встретился с вожаком их стаи. Косматая тварь выскочила на меня из-за кустов, сверкая полными ненависти глазами. Отступать было поздно, и, увернувшись от нацеливавшихся разорвать мое горло рук, я вонзил кинжал в самое сердце противника.

Но частенько в долину заглядывали и другие звери, встречаться с которыми я не хотел бы ни при каких обстоятельствах: гиены, саблезубые леопарды — больше и тяжелее, чем земные тигры, и к тому же более кровожадные; огромные, похожие на лося звери с крокодильими челюстями; гигантские вепри, покрытые толстым слоем свалявшейся щетины, которую, казалось, было бы не пробить и самому острому мечу. Встречались и другие чудовища, появлявшиеся только по ночам; их мне рассмотреть подробно не удалось. В основном они двигались почти бесшумно, лишь изредка издавая низкий вой или глухое уханье. Неизвестное всегда пугает, поэтому ночные чудовища казались мне более огромными и опасными, чем те, с которыми я встречался при свете дня.

Я помню, как однажды проснулся в своем убежище на скале от ощущения того, что ночь погрузилась в напряженную тишину. Луна уже зашла, и долина лежала в полной темноте. Ни вопли бабуинов, ни похоронный вой гиен не нарушали зловещее молчание. По долине двигалось что-то. Я слышал лишь шелестение травы, отмечавшее движение какого-то огромного тела, но в темноте перед моими глазами прошла лишь неясная гигантская тень — нечто, неестественно большее в длину, чем в ширину. Это неизвестное существо скрылось за скальной грядой, и через несколько минут словно вздох облегчения пронесся над долиной. Ночь снова наполнилась привычными звуками, и я уснул, неясно осознавая, что лишь случай спас меня и многих обитателей долины от неведомого и наверняка опасного чудовища.

Я уже рассказывал, что соперничал с бабуинами в поисках съедобных орехов. Вскоре мне пришлось покинуть долину, чтобы найти пропитание. Я забирался на вершины холмов и спускался по их склонам, перелезал через скалы и пересекал ущелья. Об этих неделях я расскажу очень коротко. Я голодал и объедался до отвала, убегал от хищников и защищал свою жизнь в кровавых схватках, — в общем, я жил обычной, полной опасностей жизнью странствующего дикаря.

Я был один, без себе подобных, без книг, одежды, без всего, что составляет цивилизованную жизнь. С точки зрения так называемого культурного человека, моя жизнь была жалким прозябанием. Но я так не считаю. Я самореализовывался в этом существовании, рос и совершенствовался. Я уверен, что истинная сущность человеческой жизни — это борьба против враждебных сил природы, а все остальное — лишь иллюзии, не имеющие реального значения.

Мою жизнь наполняли события и приключения, заставляющие работать с полной отдачей мозг и тело. Просыпаясь утром, я знал, что увижу закат только благодаря собственной силе, выносливости и храбрости. Я научился понимать каждый шорох, каждую тень, каждый след. Со всех сторон мне грозила смерть — в тысячах проявлений. Даже во сне я не мог ослабить бдительность. Закрывая глаза на закате, я не был уверен, что открою их живым и невредимым утром. Я все время был начеку. Эта фраза значит куда больше, чем кажется на первый взгляд. Ведь обычно внимание цивилизованного человека рассеяно. Его отвлекают тысячи вещей. Он даже не понимает, как многим ему пришлось пожертвовать, борясь за развитие своего интеллекта.

Я понял, что я тоже был сыном своего времени, и мне пришлось заново переделывать себя, перестраивать сознание, учиться концентрировать внимание. И вот теперь я наконец стал по-настоящему живым: от ногтей до кончиков волос я был напряжен и готов к действию. Каждый мускул, каждая вена, каждая клетка — все мое тело пело, вибрировало, пульсировало жизненной силой. Почти все мое время и силы уходили на то, чтобы добыть пропитание и спасти свою шкуру, поэтому мне было не до комплексов и долгих размышлений на философские темы. А тем особо сложно устроенным умникам, которые посчитают такое понимание слишком упрощенным, я позволю напомнить, что легко рассуждать о сложных материях, когда о твоем пропитании и безопасности позаботились другое. Да, моя жизнь и раньше была не слишком усложнена, а теперь она и вовсе упростилась. Я жил лишь одним днем, не задумываясь о прошлом и будущем.

Всю мою жизнь мне приходилось обуздывать инстинкты, усмирять бьющую через край энергию. Теперь же я был свободен, свободен использовать все свои силы в не ограниченной никакими правилами борьбе за существование, и я знал, что о такой свободе другие не могут и мечтать.

В моих странствиях — с тех пор, как я покинул долину, — я прошел огромное расстояние. И за все это время я не встретил никаких следов деятельности человека или человекоподобных существ.

* * *

В один из дней, когда я, поднявшись на вершину очередного холма, оглядывал окрестности, мой взгляд неожиданно наткнулся на фигуру человека. Встреча была абсолютно неожиданной. Впрочем, замеченному мной чернокожему созданию, похожему на уже виденного мной обитателя Альмарика, было не до меня.

У подножия холма, на поляне, густо поросшей травой, человек вступил в неравную схватку с саблезубым леопардом. Исход боя был мне ясен с самого начала: ни один человек не может противостоять гигантской кровожадной кошке.

И все же в воздухе мелькнул занесенный кинжал, описав дугу между зверем и его добычей. Судя по крови, заливающей шкуру леопарда, это был не первый удар стального клинка. Но было ясно, что долго человек не выдержит, в любой момент схватка могла окончиться его гибелью.

Еще не успев додумать до конца эту мысль, я уже несся вниз по склону. Разумеется, я не был ничем обязан тому человеку, но его отчаянная храбрость затронула какие-то чувствительные струны в глубине моей огрубевшей души. Я не стал кричать, а молча бросился на гигантскую кошку со спины. В тот момент, когда человек выронил свой клинок и упал под натиском зверя, я нанес леопарду сильнейший удар кинжалом между лопаток.

С диким ревом зверь отпустил жертву и покатился по траве, царапая землю когтистыми лапами, заливая все вокруг кровью, фонтаном бьющей из раны.

Зрелище было не для слабонервных; я с облегчением вздохнул, когда леопард наконец вздрогнул в последний раз и затих.

Я повернулся к лежащему человеку, не особо рассчитывая найти его живым. Прежде, чем нанести леопарду удар, я увидел, как огромные клыки зверя сомкнулись на горле упавшей жертвы.

Человек лежал в луже крови, вытекшей из чудовищной раны на шее. Под содранной кожей виднелась пульсирующая, но не поврежденная артерия. Когти леопарда не менее жестоко прошлись по животу человека — через рваные края раны виднелись разодранные внутренности и надломленная кость. К моему изумлению, человек был не только жив, но и оставался в сознании. Но прямо на моих глазах жизнь покидала его, гася огонь в глазах.

Я кое-как перевязал раны его разорванной на полосы одеждой и вновь посмотрел бедняге в лицо. Несомненно, он умирал, несмотря на невероятную живучесть и волю к жизни, которые, как я уже имел удовольствие узнать, были свойственны людям его расы. Да, этот человек был явно из того же народа, что и тот, с которым я подрался в первый же день пребывания на Альмарике.

Стоило мне лишь на минуту отвлечься и предаться воспоминаниям, как я чуть не поплатился за это жизнью: что-то со свистом пронеслось мимо моего уха и вонзилось в склон холма за моей спиной. Обернувшись, я увидел длинную стрелу, торчащую из земли. В тот же миг до моих ушей донеслись громкие крики. Оглядевшись, я увидел, что ко мне со всех ног несутся с полдюжины волосатых людей, на ходу прилаживая стрелы к лукам.

Инстинктивно меняя направление, я зигзагами понесся прочь. Свист стрел над головой изрядно помог мне набрать нужную скорость. Добравшись до спасительной стены зарослей, я не остановился, а полез вглубь, царапаясь о шипы и обдирая локти и колени. Этот случай окончательно убедил меня в том, что люди на Альмарике столь же враждебны и опасны, сколь и звери, и что мне лучше всячески избегать встреч с ними.

Вдруг мой гнев и злость уступили место другому чувству — глубокому изумлению. Вспоминая бежавших ко мне людей, я явно слышал их крики на чистом английском. Кроме того, мой язык понимал и говорил на нем мой первый противник. Тщетно я пытался найти ответ на этот вопрос. За время пребывания на Альмарике я сумел уяснить для себя, что все местные вещи и живые существа, чем-то напоминающие земные, имеют куда больше различий, чем общих черт с ними. Невозможным казалось предположить, что эволюция на столь разных планетах привела к созданию абсолютно одинакового языка. Но и не верить своим ушам я не мог. Выругавшись, я решил не тратить время на бессмысленное обдумывание проблемы, которую я пока что не мог решить.

Быть может, именно это происшествие, эта встреча пусть с враждебными, но людьми, заставила меня изрядно погрустнеть. Мне захотелось попасть в общество себе подобных, а не бродить в одиночестве по холмам и долинам, населенным одними кровожадными хищниками. Вскоре передо мной расстелилась до самого горизонта бескрайняя равнина. И хотя я не надеялся встретить на ней доброжелательных человекоподобных, я все же решил попытать счастья и пойти вперед, не зная, какие новые опасности ждут меня на открытой местности.

Прежде, чем покинуть холмы, я, повинуясь неясному внутреннему требованию, сбрил острым, как бритва, кинжалом изрядно выросшую бороду и подравнял гриву волос на голове. Не знаю, зачем я это сделал; быть может, повинуясь инстинкту, человек, отправляясь в новые места, старается привести себя в порядок, чтобы «лучше выглядеть».

* * *

На следующее утро я ступил на бескрайнюю равнину, простиравшуюся до горизонта на юг и восток. В первый же день я прошел немалое расстояние без каких бы то ни было происшествий. По пути я пересек несколько небольших рек, трава вокруг которых поднималась выше моей головы. В этих густых зарослях я слышал шаги и дыхание каких-то больших животных, которых я с превеликой осторожностью старался обходить стороной.

Над речками сновали взад-вперед птицы всевозможных цветов и размеров. Одни молча проносились над моей головой, другие издавали пронзительные крики, вонзаясь в воду, чтобы схватить какую-нибудь рыбешку.

Дальше на равнине я увидел стада животных, похожих на некрупных оленей, а кроме того, мне на глаза попались совершенно невероятные создания: что-то, напоминающее свинью с необыкновенно толстым животом и длинными тонкими ногами, передвигающееся неровными скачками, словно кенгуру. Это зрелище меня от души позабавило, и я рассмеялся, заметив, что это случилось впервые после моего появления на этой планете, если не считать коротких удовлетворенных смешков над трупом поверженного противника.

В ту ночь я уснул прямо в густой траве неподалеку от одной из речушек и мог бы стать легкой добычей какого-нибудь ночного хищника. Но судьба оказалась ко мне благосклонна. Темнота вокруг была полна ревом и рыком охотящихся чудовищ, но ни одно из них не приблизилось ко мне. Ночь была теплой и приятной, совсем не похожей на почти морозные ночи в холмах.

Следующий день принес мне новое открытие. С тех пор, как я оказался на Альмарике, я не видел огня. Скалы и холмы были сложены из какого-то неизвестного на земле камня, похожего мягкостью и хрупкостью на песчаник. А здесь, на равнине, я наткнулся на кусок зеленоватого камня, фактурой напоминающего кремень. Затратив некоторые усилия на первые, тренировочные попытки, я все же сумел не только высечь из него искры скользящим ударом кинжала, но и поджечь ими сухую траву, поднесенную поближе. Еще несколько минут старательного раздувания — и вот уже передо мной полыхал небольшой костерок.

В ту ночь я окружил место своего привала огненным кольцом из долго горящих стеблей растения, похожего на бамбук. Я почувствовал себя в сравнительной безопасности, хотя и привычно вздрагивал, заслышав крадущиеся шаги неподалеку или увидев отражающие огонь глаза в темноте.

Здесь, на равнине, я питался в основном плодами, которые, как я видел, поедали птицы. Эти фрукты были вкусны, но им недоставало питательной ценности оставшихся позади скальных орехов. Имея возможность развести огонь, я стал плотоядно присматриваться к оленям, прикидывая, каким способом можно было бы прикончить одного из этих чутких и боязливых животных.

Так я много дней шел по бескрайней равнине, пока не набрел на большой, огороженный стеной город.

Увидел я его перед самым закатом, и как бы мне ни хотелось побыстрее исследовать его, я заставил себя отложить осмотр до утра. Разложив костер, я гадал, заметят ли огонь из города и вышлют ли отряд для того, чтобы выяснить, кто и зачем всю ночь напролет жжет сухую траву и стебли бамбука.

Стемнело, и я уже не мог разглядеть близкий город, но даже в неясном свете звезд я не столько видел, сколько чувствовал присутствие массивных стен и могучих сторожевых башен загадочной крепости.

Я лежал на земле, окруженный огнем, и пытался представить себе, как могут выглядеть обитатели этого таинственного города. Принадлежат ли они к той же дикой и кровожадной расе, представителей которой я уже имел удовольствие лицезреть? Хотя вряд ли такие примитивные создания могли бы построить столь внушительное сооружение. Может быть, мне предстояла встреча с более цивилизованным народом. Может быть… Хотя любые предположения скорее всего могли оказаться неверными в этом до сих пор чужом для меня мире.

Вскоре взошла луна, высветив силуэт могучей крепости на фоне темно-синего бархата неба. Словно позолоченные, сверкали стены, башни и крыши за ними. Засыпая, я вдруг понял, что, если люди-обезьяны и могли построить хоть что-либо, то именно такой мрачный, приземистый город-крепость должен был бы стать плодом их трудов.

Глава II

С первыми проблесками рассвета я уже брел по равнине к таинственному городу, понимая, что, скорее всего, совершаю самый безрассудный поступок в своей жизни. Но любопытство, помноженное на усталость от одиночества, а также привычка использовать малейший шанс для достижения цели, — все это пересилило осторожность.

Чем ближе я подходил, тем больше деталей города-крепости открывалось моему взгляду. Стены и башни были сложены из огромных каменных монолитов, очень грубо обработанных. Они были лишь вырублены из скалы, а затем ни полировка, ни облицовка, ни какая-либо резьба не украсили эти глыбы. Все сооружение было предназначено лишь для одной цели: защищать его обитателей от врагов.

Однако самих обитателей пока что видно не было. Город казался покинутым. Но дорога, ведущая к воротам, явно была утоптана множеством ног. Никаких садов или огородов вокруг города не было, густая трава подходила к самому основанию стен. Подойдя поближе к воротам, охраняемым двумя массивными сторожевыми башнями, я заметил несколько темных голов, мелькнувших над стеной и на верхних площадках башен. Я остановился и поднял руку в знак приветствия. В эти минуты солнце как раз поднялось выше стен и светила мне прямо в глаза. Не успел я открыть рта, чтобы обратиться к крепостной страже, как послышался резкий хлопок, похожий на винтовочный выстрел; над стеной поднялось облачко белого дыма, и сильный удар в голову заставил меня упасть и потерять сознание.

Пришел я в себя не постепенно, а словно рывком, повинуясь усилию воли. Оказалось, что я лежу на голом каменном полу в большом помещении, стены и потолок которого были сложены из огромных блоков зеленоватого камня. Сквозь зарешеченное окно пробивались солнечные лучи, освещавшие пустую комнату без мебели, если не считать одной тяжелой, грубо сколоченной скамьи.

Тяжелая цепь была обвязана вокруг моего пояса и закрыта на какой-то странный замок. Другой конец цепи был закреплен на вмурованном в стену большом железном кольце. Все в этом странном городе было крупным и массивным.

Голова сильно болела. Я поднес к ней руку и выяснил, что рана, оставленная на черепе ударившем меня вскользь предметом, пущенным со стены, перевязана какой-то тканью, похожей на шелк. Проведя рукой по поясу в поисках кинжала, я лишь убедился в правильности своего предположения о его исчезновении.

Я от души выругался. С тех пор, как я попал на Альмарик, я не был уверен в своем будущем, не мог загадывать даже на день вперед; но, по крайней мере, я был свободен. А теперь я оказался в лапах одному Богу известно каких тварей, к тому же — явно не слишком-то доброжелательно настроенных. Но, привычный ко всему, я не потерял самообладания и не впал в панику. Безусловно, в первый момент меня охватил ужас, сродни тому чувству, которое испытывает любое загнанное в ловушку или пойманное животное. Но очень быстро это чувство уступило место дикой ярости. Вскочив на ноги, я заметался по комнате, насколько позволяла мне железная привязь.

* * *

Я еще не успел прекратить бесплодные попытки вырваться из стального обруча, когда неожиданный шум заставил меня сжаться как пружину, приготовившись к отражению любого нападения. То, что я увидел, словно парализовало меня.

В дверном проему появилась девушка. Не считая странной одежды, она мало чем отличалась от земных девчонок, разве что была более стройной, чем большинство из них. Черные, как смоль, волосы незнакомки резко контрастировали с алебастрово-белой кожей. Некое подобие туники без рукавов из тонкой, воздушной ткани, накинутое на ее тело, оставляло доступными взгляду обнаженные руки, а глубокий вырез открывал большую часть прекрасной груди. Туника, перехваченная тонким ремешком на поясе, немного не доходила до колен девушки. По икрам взбегала шнуровка изящных сандалий. Незнакомка замерла в дверях, изумленно глядя на меня, полураскрыв кораллово-красные губы. В следующий миг она взвизгнула от страха и удивления и, развернувшись, выскочила из комнаты.

Я смотрел ей вслед. Если она была типичной представительницей народа, жившего в этом городе, то эффект, производимый грубой накидкой, был ошибочным. Эта девушка явно принадлежала к народу высокоцивилизованному и с развитой, утонченной культурой.

Мои размышления были прерваны звуком шагов, голосами спорящих людей, в следующий миг в комнату ввалилась целая группа мужчин, изумленно замолчавших, увидев меня пришедшим в сознание и на ногах. Их вид развеял мои иллюзии относительно утонченности строителей города. Вошедшие принадлежали к тому же народу, с представителями которого я уже встречался на этой планете: все те же здоровяки, покрытые черной шерстью, все те же обезьяноподобные лица со свирепым выражением налитых кровью глаз. Одни были выше ростом, волосы на других были чуть темнее или светлее, но от всех за версту веяло дикарской жестокостью и грубостью. Враждебность огнем горела в их серо-стальных глазах.

Все вошедшие были вооружены. При виде меня их руки инстинктивно дернулись к рукояткам кинжалов.

— Тхак! — воскликнул, вернее, прорычал один из них. — Да он пришел в себя!

— Думаешь, он умеет говорить или понимает человеческий язык? — огрызнулся другой.

Все это время я, выпучив глаза, глядел на них, поражаясь их речи. Наконец-то я понял, что говорили они не по-английски.

Это открытие просто поразило меня. Эти дикари говорили не на каком-либо из земных языков, но я отлично понимал их речь, не считая отдельных слов, не имевших перевода. Я не стал пытаться объяснить себе это явление, а, не долго думая, выпалил:

— Я не хуже тебя говорю и все понимаю. И хотел бы знать: кто вы? Чо это за город? И с какой стати вы напали на меня? Почему, в конце концов, я закован в цепи?

Дикари удивленно закрутили головами, словно не веря своим ушам.

— Он говорит, Тхак его подери! — произнес один из них. — Я же говорил, что он с той стороны Кольца!

— С той стороны моей задницы, — буркнул другой. — Он просто мерзкий тонконогий выродок, которому не следовало позволять появляться на свет, а уж тем более выжить.

— Спроси, как у него оказался кинжал Костолома, — предложил еще кто-то.

Один из них сделал шаг вперед и, подозрительно глядя мне в глаза, издали показал мне знакомый кинжал:

— Ты, наверное, украл его, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал он.

— Я ничего не крал! — рявкнул я, вложив в ответ всю бессильную ярость пойманного зверя, из-за решетки с ненавистью смотрящего на своих мучителей. — Я отобрал этот кинжал у того, кто раньше владел им, и сделал это в честном, открытом бою!

— Ты убил его? — раздались недоверчивые голоса.

— Нет, буркнул я. — Мы честно дрались голыми руками, пока он не схватился за оружие. Тогда я его вырубил, и он остался лежать без сознания.

* * *

Мои слова были встречены шумными киками. Сначала я подумал, что дикарей взбесили мои слова, но потом выяснил, что они просто спорили между собой.

— Я же тебе говорю, что он врет! — перекрыл общий гул рев, похожий на бычий. — Неужто не ясно, что Логар-Костолом не тот парень, который уступит в драке этому изнеженному сопляку. Только Гхор-Медведь мог бы справиться с ним. И никто другой!

— Ну, а откуда же у него кинжал? — спросил кто-то.

Снова начался общий скандал, и вскоре спорящие уже схватили соседей за грудки, посыпались увесистые оплеухи; казалось, вот-вот спор перейдет в настоящую драку и поножовщину.

Делу положил конец один из дикарей, видимо, самый главный, который стал изо всех сил стучать рукояткой кинжала по стене и орать своим невероятно сильным голосом:

— Заткнитесь! Заткнитесь все! Если еще хоть кто-нибудь раскроет рот, я ему башку оторву!

Призыв и угрозы возымели свое действие, и через мгновение шум утих, а предводитель продолжил свою речь как ни в чем не бывало, ровным и спокойным голосом:

— Кинжал еще ничего не значит. Костолома могли застать спящим, заманить в засаду, наконец, этот парень мог просто украсть клинок или найти его. В конце концов, мы что — братья Логара-Костолома, чтобы так волноваться о его судьбе?

Одобрительное бурчание встретило эти слова. Несомненно, этот Логар-Костолом не был любимцем этой компании.

— Вопрос сейчас в другом: что нам делать с этим созданием природы? Нужно собрать совет и обсудить это дело. По крайней мере, я не думаю, что эта тварь съедобна, — лицо дикаря расплылось в ухмылку.

Оказывается, этим полуобезьянам не было чуждо чувство юмора, пусть и грубовато-мрачного.

— Можно попробовать выделать его шкуру, — предложил кто-то абсолютно серьезно.

— Тонковата будет, — возразил другой.

— Вообще-то я не сказал бы, что он очень мягкий, — вновь заговорил первый дикарь. — Когда мы его тащили, я подумал, что у него под кожей стальные пружины.

— Ладно вам спорить, — вмешался еще один, — сейчас отрежем пару кусочков и выясним, какая у него шкура и что у него внутри.

Вынув кинжал, он направился ко мне, в то время как остальные с интересом следили за ним.

К этому моменту гнев окончательно переполнил меня. Вся комната словно плавала в кровавом дыму. А когда стало ясно, что этот парень действительно собирается попробовать на мне остроту своего оружия, я просто взбесился. Взвыв, я схватил перекинутую через плечо цепь обеими руками, намотав ее на запястья для лучшего упора, и уперев ноги в пол, наклонился вперед и потянул изо всех сил. Заныли се кости и мышцы, на коже выступил пот. Но затем раздался треск разламываемого камня, кольцо подалось, и я, словно пущенный из катапульты, отлетел прямо под ноги дикарям, которые не замедлили наброситься на меня.

* * *

Мой звериный вопль едва ли не перекрыл весь их хор, а мои кулаки заработали, словно мельничные жернова. Да, знатная была потасовка! Мои противники не пытались убить меня и не стали доставать оружие, решив задавить меня численным превосходством. Мы, сцепившись в один орущий, дерущийся, царапающийся и кусающийся узел, катались из одного угла комнаты в другой. В какой-то миг мне показалось, что в дверном проеме появились женские головы, похожие на голову виденной мною девушки, но у меня не было времени рассмотреть их, я был слишком занят. В тот момент мои зубы впились в чье-то покрытое волосами черное ухо, в глазах все плыло от заливавшего их пота, да кружились какие-то искорки — результат основательного удара в нос. Кроме того, из-за огромных туш, навалившихся на меня со всех сторон, обзор был не очень хорош.

И все же я сумел достойно постоять за себя. Разбитые уши, переломанные носы, выбитые зубы, а главное — стоны пострадавших от моих железных кулаков — вот была главная награда и торжественный марш для меня. К сожалению, проклятая цепь обвилась вокруг моих ног, лишив меня подвижности, да к тому же повязка слетела с головы, рана раскрылась, и мое лицо оказалось залитым кровью. Ослепленный, я не смог точно наносить удары, и вскоре моим противникам удалось повалить меня и связать по рукам и ногам.

Затем они расползлись в разные стороны и, кто сидя, кто лежа, стали постанывать, осматривая полученные травмы, в то время, как я продолжал осыпать их самыми вычурными ругательствами и проклятьями. Несколько удовлетворило меня зрелище кровоточащих носов, заплывающих глаз, опухших ушей и выплевываемых зубов. Еще больше порадовало меня заявление одного из дикарей о том, что у него, по всей видимости, сломана рука. Другой и вовсе оказался лежащим без сознания и, чтобы привести его в чувство, на него вылили кувшин холодной воды. Кто принес воду — я со своего места видеть не мог. Наверное, кто-нибудь из женщин, со страхом наблюдавших нашу драку из-за двери.

— Его раны опять открылись, — пробурчал один из человекообезьян, тыкая в меня пальцем. — Он истечет кровью и подохнет.

— Очень надеюсь, — простонал другой, лежавший, согнувшись пополам, на полу. — Как он пнул меня! Я умираю. Принесите вина.

— Если ты все равно умираешь, нет смысла поить тебя вином, — резко оборвал его жалобы тот, который, видимо, был вождем. Разглядывая выбитый зуб, он добавил: — Акра, перевяжи его.

Акра без особой охоты подошел ко мне и наклонился.

— Не шевели своей дурацкой башкой, — угрожающе прорычал он.

— Пошел прочь! — огрызнулся я. — Ничего мне от вас не нужно. Только попробуй дотронуться до меня — узнаешь, с кем имеешь дело!

Человек, раздраженный моим бессмысленным, с его точки зрения, упорством, положил мне руку на лицо и попытался резким движением прижать мою голову к полу. Это было ошибкой с его стороны. Мои челюсти впились в его палец; послышался душераздирающий вой, и лишь с помощью товарищей Акре удалось вырвать поврежденный палец из моей хватки. Обезумев от боли, он вскочил на ноги и неожиданно изо всех сил пнул меня в висок. Ударившись раненной головой об угол скамьи, я снова потерял сознание.

Вновь придя в себя, я обнаружил, что рана моя перевязана, а сам я связан по рукам и ногам, да к тому же вновь прикован к другому кольцу, несомненно, более надежно вмурованному в стену. Было темно. Сквозь решетку виднелся кусочек ночного звездного неба. В нише стены горел странным белым пламенем одинокий факел, освещавший часть комнаты. На скамейке, подперев голову руками и поставив локти на колени, сидел человек, во все глаза внимательно глядевший на меня. Рядом с ним стоял большой золотой сосуд.

— Я уже сомневался, что ты вообще очухаешься, — наконец сообщил он.

— Какого-то пинка будет мало, чтобы покончить со мной, — огрызнулся я. — А вы — всего лишь стая слабаков и хлюпиков. Если бы не рана и не эта проклятая цепь, я бы вам всем показал…

Похоже, мои оскорбления не столько разозлили, сколько заинтересовали его. Потрогав покрытую свежезапекшейся кровью ссадину на голове, он спросил:

— Кто ты? Откуда ты пришел?

— Не твое дело, — отрезал я.

Пожав плечами, он одной рукой взял стоявший рядом с ним сосуд, а другой — вытащил из ножен кинжал.

— Здесь, в Котхе, никто не должен быть голодным, — сказал он. — Я поставлю эту чашу рядом с тобой, чтобы ты мог поесть и попить, но учти, если ты попытаешься ударить или укусить меня, узнаешь на своей шкуре, насколько остер мой клинок.

Я промычал что-то неопределенное, и он наклонился, поставил чашу рядом со мной, а затем поспешно отодвинулся на безопасное расстояние. В чаше оказалось нечто вроде похлебки, утолявшей одновременно голод и жажду. Поев, я почувствовал, что настроение мое улучшилось, и уже с большей охотой ответил на вопросы стражника.

— Меня зовут Исау Каирн, я американец, с планеты Земля.

Удивленно подняв брови, он переспросил:

— А где это? За Кольцом?

— Я не понимаю тебя, — ответил я.

— А я — тебя, — покачал он головой, — но если ты даже не знаешь, что такое Кольцо, значит, ты не мог прийти из-за него. Ладно, потом ты объяснишь все это. Но скажи мне, откуда ты шел, когда мы заметили тебя на равнине, приближающимся к городу. Это твой костер горел неподалеку всю прошлую ночь?

— Наверное, мой, — ответил я. — Много месяцев я прожил в холмах к западу отсюда. Лишь несколько дней назад я спустился на равнину.

Вытаращив глаза, мой страж уставился на меня.

— Ты жил на холмах? Один, всего лишь с кинжалом?

— Ну да, а что такого? — спросил я.

* * *

Он покачал головой, словно сомневаясь или не веря мне.

— Еще несколько часов назад я сказал бы, что ты просто лжешь. Но теперь я уже не настолько в этом уверен.

— Как называется этот город? — спросил я его.

— Котх, город племени котхов. Наш вождь — Кхосутх-Головорез. Меня зовут Тхаб-Быстроногий. Сейчас меня назначили сторожить тебя, пока остальные воины держат совет.

— Что еще за совет? — поинтересовался я.

— Они обсуждают, что с тобой делать. Совет начался на закате, и не похоже, чтобы дело шло к концу.

— А в чем разногласия?

— Ну, — чуть замялся Тхаб, — некоторые хотят тебя повесить, другие же предлагают содрать с тебя шкуру живьем.

— И что, никому не пришло в голову предложить отпустить меня с миром? — спросил я с мрачным юмором.

Тхаб только холодно посмотрел на меня:

— Не прикидывайся дураком, — буркнул он.

В этот момент за дверью послышались легкие шаги, и в комнату вошла девушка, которую я уже видел раньше. Тхаб неодобрительно посмотрел на нее.

— Что ты здесь делаешь, Альтха? — спросил он.

— Я хочу посмотреть на незнакомца, — ответила она мягким, мелодичным голосом. — Я никогда не видела таких людей. Его кожа почти такая же нежная, как моя, и на ней нет волос. А какие странные у него глаза! Откуда он пришел?

— Говорит, что с холмов, — буркнул Тхаб.

Глаза девушки широко раскрылись от изумления.

— Но ведь на холмах никто не живет, только дикие звери! Неужели он тоже какое-то животное? Но я слышала, что он умеет говорить и все понимает.

— Так оно и есть, — подтвердил Тхаб, — а еще он умеет вышибать мозги из наших ребят голыми руками, которые тверже и тяжелее, чем булыжники. Так что шла бы ты отсюда от греха подальше. Если этот дьявол схватит тебя, то сожрет целиком — и хоронить нечего будет.

— Я не буду подходить к нему, — заверила девушка. — Но, по правде говоря, Тхаб, он не выглядит таким чудовищем. Смотри, в его взгляде совсем нет злости. Скажи, а что с ним сделают?

— Совет решит. Может быть, предоставят ему возможность сразиться один на один с саблезубым леопардом, без оружия.

Она всплеснула руками — такого, полного чувства, человеческого жеста я еще не видел на Альмарике.

— Но за что, Тхаб? Он ведь ничего не сделал. Он пришел один, без оружия, не прячась. Стражники выстрелили в него без предупреждения, а теперь…

Тхаб с раздражением взглянул на девушку.

— Если я скажу твоему отцу, что ты вступаешься за пленника…

Угроза была вполне серьезной. Девушка тотчас же осеклась.

— Не говори ему, пожалуйста, — взмолилась она.

Вдруг Альтха снова загорелась и, отойдя к дверям, крикнула:

— И все равно, это неправильно! Даже если отец до крови выпорет меня, я все равно буду говорить так!

Со слезами на глазах она выбежала из комнаты.

— Что это за девушка? — спросил я.

— Альтха, дочь Заала-Копьеносца.

— А он кто?

— Один из тех, кого ты так любезно отделал некоторое время назад.

— Ты хочешь сказать, что эта девчонка — дочь такого… — мне не хватило слов.

— А что с ней не так? — не понял меня Тхаб. — Она ничем не отличается от остальных женщин нашего племени.

— Значит, все женщины похожи на нее, а мужчины — на тебя?

— Ну конечно. Разумеется, все чем-то отличаются друг от друга, но в общем… А что, в твоем народе это не так? Хотя, скорее всего именно так, если ты, конечно, не единственный в своем роде уродец.

— Эй, полегче, — начал раздражаться я, но тут в дверном проеме показался другой воин.

Войдя, он сказал:

— Я пришел сменить тебя, Тхаб. Воины решили отложить дело до утра, когда вернется Кхосутх.

Тхаб ушел, а его место на скамье занял новый стражник. Я не стал пытаться разговорить его. В моей голове и так крутилось слишком много мыслей, к тому же я очень хотел спать. Вскоре я словно провалился в крепкий сон без сновидений.

Видимо, все пережитое за тот день изрядно утомило меня, и даже притупило остроту восприятия. Иначе я, несомненно, проснулся бы, почувствовав, как что-то коснулось моей головы. Но я лишь наполовину вынырнул из состояния дремоты. Из-под полузакрытых век я увидел неясно, как во сне, девичье лицо, склонившееся надо мной; темные глаза испуганно рассматривали меня, губы слегка разомкнулись и так и застыли. В ноздри мне полился запах ее рассыпавшихся по плечам волос. Девушка осторожно, боязливо прикоснулась ко мне и тотчас же, отдернув руку, отпрянула, испугавшись того, что натворила. Стражник мерно храпел на скамье. Факел почти догорел, и лишь неровное красное свечение лилось из ниши в стене. За окном взошла луна. Все это я смутно отметил про себя прежде, чем снова погрузиться в глубокий сон, в котором я снова и снова видел склонившееся надо мной прекрасное лицо юной девушки.

Глава III

Проснулся я с первыми лучами рассвета, когда к приговоренным обычно являются палачи. Надо мной стояла группа людей, один из которых был, как я понял, Кхосутхом-Головорезом.

Он был выше и мощнее всех остальных, настоящий великан. Лицо и тело вождя покрывали старый шрамы. Он был темнее многих и явно старше всех по возрасту.

Этот воплощенный символ дикаря стоял, глядя на меня и поглаживая ладонью рукоять меча.

— Говорят, ты хвалился, что победил в открытом бою Логара из Тхугры, — сказал он после долгой паузы каким-то замогильным голосом.

Я ничего не ответил, а продолжал молча лежать, глядя на него снизу вверх, чувствуя, как гнев снова закипает во мне.

— Почему ты молчишь? — спросил он.

— Потому что мне надоело всем доказывать, что я не лгу.

— Зачем ты пришел в Котх?

— Я устал жить среди диких зверей. Какой же я был дурак — даже не догадывался, что компания саблезубых леопардов и бабуинов окажется безопаснее и спокойнее, чем знакомство с людьми.

Вождь покрутил седые усы.

— Мои воины говорят, что ты дерешься как бешеный леопард. Тхаб сказал, что ты подошел к городу не как подходят враги и трусы. Мне нравятся смелые люди. Но что нам с тобой делать? Если мы освободим тебя, то твоя ненависть к нам за прошлое никуда не денется. А судя по всему, твою ненависть укротить не просто.

— А почему бы вам не принять меня в свое племя? — брякнул я наобум.

Могучий вождь покачал головой.

— Мы не Яга, у нас нет рабов.

— А я и не раб, — огрызнулся я. — Разрешите мне жить среди вас как равному. Я буду охотиться и воевать, и ты увидишь, что я ничем не хуже любого воина твоего племени.

В этот момент за спиной Кхосутха в комнату вошел еще один человек. Он был больше всех Котхов, которых я уже видел. Не выше, а именно больше, массивнее.

— А вот это тебе придется доказать! — рявкнул он и добавил ругательств. — Развяжи его, Кхосутх, развяжи! Говорят, этот парень не из слабых. Сейчас проверим, кто кого…

— Он ранен, Гхор, — возразил вождь.

— Ну так пусть его лечат, пока он не поправится, — развел руками великан Гхор.

— Ох, и тяжелые у него кулаки, — вставил кто-то.

— Тхак! — проорал Гхор, вращая глазами. — Прими его в наше племя, Кхосутх! Пусть он выдержит испытание. Если выживет — клянусь Тхаком, он будет достоин носить имя Кхота!

— Я подумаю над этим, — ответил Кхосутх после долгих колебаний.

На время все успокоились и направились к выходу вслед за вождем. Последним вышел Тхаб, подбадривающе махнувший мне рукой. Нет, этим дикарям явно не были чужды чувства сожаления и дружелюбия.

* * *

День прошел без событий. Тхаб не появлялся; другие воины приносили мне еду и питье, и я позволил им перевязать мои раны. Почувствовав более или менее человеческое отношение к себе, я перестал кипеть гневом, хотя, конечно, гнев лишь чуть отступил, не угаснув совсем.

Девушка по имени Альтха не появлялась, хотя несколько раз я слышал за дверью легкие шаги — не знаю, ее или других женщин.

Ближе к вечеру за мной прислали нескольких воинов, объявивших, что меня доставят на общий совет племени, где Кхосутх, выслушав все аргументы, решит мою судьбу. К своему удивлению, я узнал, что будут представлены аргументы не только против меня, но и в мою пользу. С меня взяли обещание не нападать ни на кого, и отстегнули от цепи, приковывающей меня к стене; но кандалы на запястьях и лодыжках остались на месте.

Меня вывели из комнаты, где я находился, и провели по каменным коридорам, не украшенным ни резьбой, ни росписью, ни полированной облицовкой. Грубые блоки стен неровно освещались белым пламенем факелов.

Пройдя несколько комнат и переходов, мы оказались в просторном круглом помещении, над которым нависал не низкий каменный потолок, а высокий свод купола. У противоположной стены на обломке скалы стоял каменный трон, на котором восседал вождь, Кхосутх-Головорез, облаченный в пятнистую шкуру леопарда. Перед ним, занимая три четверти круга, сидело почти все племя: впереди — мужчины, сидевшие на шкурах, подогнув ноги, а подальше, на верхних ступенях этого подобия амфитеатра — женщины и дети.

Странное это было зрелище. Я имею в виду разительный контраст между грубыми, волосатыми мужчинами и стройными белокожими женщинами. На мужчинах были набедренные повязки и высоко зашнурованные сандалии. Некоторые накинули себе на плечи шкуры пантер — охотничьи трофеи. Женщины были одеты так же, как Альтха, которую я успел заметить среди остальных. Некоторые женщины были в легких сандалиях, некоторые — босиком. С их плеч спадали свободные туники, перетянутые на талиях ремешками. Различия между полами были явно видны даже у младенцев. Девочки были тихими, худенькими и симпатичными. Мальчишки же походили на обезьян еще больше, чем их отцы и старшие братья.

Мне приказали сесть на каменный блок чуть в стороне от пьедестала вождя. Сидя в окружении своего эскорта, я присматривался к стоящему неподалеку Гхору, непроизвольно поигрывавшему могучими мышцами.

Как только я занял свое место, совет начался. Кхосутх без предисловий объявил, что желает выслушать все доводы. Ткнув пальцем, он назначил человека, который должен был защищать меня. Видимо, эта процедура была обычным делом в племени. Назначенный, помощник вождя, тот, который командовал избившей меня компанией, молодой воин по имени Гушлук-Тигробой, не выразил большого энтузиазма по этому поводу. Потирая следы, оставленные на его теле моими кулаками, он неохотно вышел вперед и, отстегнув ножны меча и кинжала, положил оружие на пол перед собой. Так же поступили и остальные сидящие в первых рядах воины.

Воцарилась тишина, и Кхосутх объявил, что желает выслушать доводы в пользу того, что человек по имени Исау Каирн(надо было отдать должное правильному произношению вождя) не должен быть принят в племя.

Само собой, таких аргументов было целое море. С полдюжины воинов вскочили со своих мест и разом заговорили, перейдя вскоре на крик. Гушлук говорил одновременно с ними, безуспешно пытаясь разом представить контраргументы всем спорщикам. Я сник и понял, что ело плохо. Но оказалось, что это только начало. Мало-помалу Гушлук разговорился, вошел в роль, его глаза заблестели — он исступленно и уверенно доказывал остальным их неправоту. Судя по его энтузиазму и обилию аргументов в мою пользу, можно было подумать, что мы с ним просто друзья с детства.

Отдельного обвинителя назначено не было. Каждый, кто хотел, мог взять слово. И если Гушлуку удавалось разбить его доводы, то еще один голос присоединялся к голосам в мою пользу. Все новые и новые воины присоединялись к нам. Крики Тхаба, рев Гхора и страстные речи моего заступника слились в едином потоке, и вскоре почти все воины выступили в мою защиту.

* * *

Не повидав совет Котхов наяву, невозможно вообразить себе это зрелище. Это был настоящий базар, бедлам, сумасшедший дом. Одновременно звучали от трех до пяти сотен голосов, но один — никогда. Как Кхосутх умудрялся хоть что-то понимать — осталось для меня загадкой. Но он явно держал руку на пульсе спора, восседая на своем каменном троне, словно мрачный бог, осматривающий подвластный ему мир.

В обычае откладывать в сторону оружие был свой смысл. Спор нередко переходил в скандал. Начинались переходы на личности, поминались близкие и дальние родственники, всплывали давние обиды. Слов не хватало, в дело шли кулаки. Руки привычно тянулись к поясам, где обычно висело оружие. Время от времени вождю приходилось подавать голос, призывая спорщиков соблюдать хотя бы видимость порядка.

Напрасно я пытался следить за ходом дискуссии. Многие аргументы как за меня, так и против были лишены не только строгой логики, но и вообще какого бы то ни было смысла. Оставалось лишь ждать, чем кончится дело.

Ко всему прочему, спорящие частенько уходили в сторону от темы, а вернувшись, не могли вспомнить, на чьей они стороне. Казалось, конца этому не будет, ибо пыл воинов не ослабевал. В полночь они все так же яростно спорили, без устали крича и вцепляясь руками в бороды оппонентов.

Женщины не принимали участия в обсуждении. После полуночи они стали потихоньку расходиться, уводя с собой детей. В конце концов на верхних скамьях осталась лишь одна худенькая фигурка. Это была Альтха, следившая (или пытавшаяся следить) за ходом споров с неподдельным интересом.

Я сам уже давно бросил это дело. Гушлуку моя помощь была не нужна, он и сам отлично держал оборону. Гхор подбежал к трону вождя и умолял Кхосутха позволить ему свернуть ко! — кому из особо упорных спорщиков шею.

В общем, на мой взгляд, все это больше всего напоминало митинг в сумасшедшем доме. В конце концов, не обращая внимания на шум и на то, что решается моя судьба, я начал клевать носом и вскоре крепко заснул, предоставив доблестным воинам-Котхам драть глотки и бороды друг друга, а планете Альмарик нестись по своей орбите под вечными звездами, которым не было никакого дела до людей ни на Земле, ни на других планетах.

На рассвете Тхаб затряс меня за плечо и проорал прямо в ухо:

— Мы победили! Ты станешь членом племени, если поборешь Гхора!

— Я сверну ему шею, — пробормотал я и снова уснул.

Глава IV

Так началась моя жизнь среди людей Альмарика. Я, начавший свой путь по этой планете голым дикарем, поднялся на одну ступень эволюции, став варваром. Ведь племя Котхов было варварским племенем, несмотря на все их шелка, стальные клинки и каменную крепость. Сегодня на Земле нет народа, стоящего с ними на одной ступени развития. И никогда не было. Но об этом позже. Сначала я расскажу вам о моем поединке с Гхором-Медведем.

С меня сняли оковы и поместили на жительство в одну из башен — до моего выздоровления. Я все еще был пленником. Котхи приносили мне еду и воду, а также перевязывали мою рану на голове, которая не была столь серьезной по сравнению с теми, что нанесли мне дикие звери, и которые заживали сами собой, безо всякого лечения. Но племя желало, чтобы к поединку я был абсолютно здоров и мог на равных сразиться с Гхором, чтобы доказать мое право стать одним из Котхов. Если же я проиграю поединок, то, судя по рассказам и впечатлению от Гхора, проблем, что со мной делать дальше, не будет. Шакалы и грифы позаботятся о том, что от меня останется.

Большинство Котхов относилось ко мне безразлично. Лишь Тхаб-Быстроногий проникся искренним расположением к моей персоне. За время, которое я провел взаперти в башне, я не видел ни Кхосутха, ни Гхора, ни Гушлука, ни Альтху.

Не могу припомнить более утомительного и тоскливого периода в моей жизни. Я ничуть не боялся предстоящей встречи с Гхором. Не то чтобы я был заранее уверен в победе — просто мне столько приходилось рисковать жизнью, что страх за собственную шкуру почти выветрился из моей души. Прожить долгие месяцы свободным, как дикая пантера, и вдруг оказаться запертым в каменном мешке, лишенным свободы передвижения и свободы выбора. Если бы это заключение продлилось еще чуть дольше, боюсь, я не выдержал бы и попытался сбежать, либо обретя таким образом свободу, либо погибнув при этой попытке. Но во всем этом была и положительная сторона: раздражение и злость не давали мне расслабиться, так что я всегда был в форме и готов к любым переделкам.

Пожалуй, на Земле нет людей, настолько сильных и в любую минуту готовых к бою, как обитатели Альмарика. Конечно, они живут жизнью дикарей, полной опасностей, сражений с хищниками и с другими племенами. Но все же это жизнь людей. Я же долгое время жил как дикий зверь.

Коротая время в башне, я вспомнил об одном чемпионе Европы по борьбе, который, в шутку повозившись со мной, назвал меня самым сильным человеком в мире. Посмотрел бы он сейчас на меня, пленника крепости Котх! Я уверен, что сейчас я без труда переломил бы этого чемпиона о колено, порвал бы его могучие мышцы, словно гнилые тряпки, и перебил кости, как трухлявые доски. Что касается скорости, то вряд ли даже самый тренированный земной бегун был бы в состоянии соперничать с тигриной энергией, затаившейся в моих суставах и сухожилиях.

И несмотря на все это, я понимал, что мне придется полностью выложиться, только лишь чтобы устоять против бешеного натиска моего противника, действительно изрядно походившего на пещерного медведя.

Тхаб-Быстроногий поведал мне о кое-каких победах Гхора. Такого послужного списка я еще не встречал. Жизненный путь этого великана был отмечен переломанными конечностями, свернутыми шеями и сломанными позвоночниками его противников. Никто еще не смог устоять против него в схватке без оружия; правда, кое-кто утверждал, что Логар-Костолом был ему ровней.

Логар, как я узнал, был вождем Тхугров — племени, враждебного Котхам. Все племена на Альмарике враждовали друг с другом, человечество оказалось расколотым на бесчисленное количество обособленных групп, постоянно воевавших между собой. Вождя Тхугров прозвали Костоломом за его недюжинную силу. Отобранный мной кинжал был его любимым оружием, выкованным, по словам Тхаба, неким сверхъестественным кузнецом. Тхаб называл это существо «горкха», и я обнаружил, что они очень напоминают гномов — хозяев металлов из древних германских мифов моей родной планеты.

От Тхаба я много узнал о его народе и обо всей планете, но об этом я расскажу позже. Итак, настал, наконец, тот день, когда ко мне в башню пришел Кхосутх и, осмотрев мои раны, нашел их вполне излеченными, а меня — полностью готовым к поединку за честь быть принятым в его племя.

* * *

В вечерних сумерках меня вывели на улицу Котха. Я с интересом оглядывал окружающие меня могучие стены домов. В этом городе все было выстроено на века, с большим запасом прочности и мощности, но без единого намека на украшения. Наконец мои конвоиры привели меня к некоторому подобию стадиона или театра — овальной площадке у внешней стены, вокруг которой поднимались широкие ступени каменной лестницы, служившие сиденьями для зрителей. Центральная площадка поросла невысокой густой травой, наподобие футбольного поля. Нечто вроде сети окружало арену, без сомнения, для того, чтобы уберечь головы соперников от чересчур сильного прикладывания к каменным трибунам. Вся площадка была хорошо освещена несколькими факелами.

Зрители уже заняли свои места: мужчины у самой арены, женщины и дети — на верхних ступенях. Среди моря лиц я с удовлетворением заметил знакомое лицо Альтхи, заинтересованно смотревшей на меня своими черными глазами.

Тхаб провел меня на арену, а сам, вместе с остальными воинами, остался за сеткой. Я живо вспомнил кулачные бои, подпольно проводимые там, на Земле, в похожих условиях — на голой земле, в неверном свете, без перчаток… Глянув в черное, полное ярких звезд небо, чья красота никогда не переставала поражать меня, я вдруг от души расхохотался. Нет, подумать только! Я, Исау Каирн, должен сейчас потом и кровью доказать свое право на существование в мире, о котором никто на моей родной планете даже не подозревает.

С другой стороны арены к сетке подошла вторая группа воинов. В центре шел Гхор-Медведь, живо подлезший под сетку и огласивший стадион диким воплем, придя в ярость от того, что я опередил его и появился на ринге первым.

Встав на возвышающийся над первым рядом помост, Кхосутх взял в руку копье и, размахнувшись, метнул его в землю. Проследив короткий полет глазами и увидев, как копье вонзилось в траву, мы с Гхором кинулись друг на друга — две горы мышц, полные силы и желания победить.

На нас не было никакой одежды, кроме узкой набедренной повязки. Правила поединка были просты: запрещалось наносить удары как кулаком, так и раскрытой ладонью, локтями, коленями; также запрещалось пинаться, кусаться и царапаться. Все остальное было разрешено.

Когда мохнатая туша впервые навалилась на меня, я подумал, что Гхор, пожалуй, был посильнее Логара. Лишенный своего привычного оружия — кулаков, — я терял главное преимущество перед противником.

Гхор был настоящей грудой железных мускулов; к тому же он двигался с быстротой огромной кошки. Привычный к таким поединкам, он владел множеством приемов, о которых я не знал. В довершение ко всему, его голова так плотно сидела на плечах, на короткой толстой шее, что было бесполезно пытаться свернуть ее.

Меня спасли только упорство и выносливость, полученные за время жизнь в диких холмах. Кроме того, на моей стороне было преимущество в скорости и ловкости.

О самом поединке можно сказать немногое. Казалось, что время прекратило свое движение, остановилось, превратившись в неподвижную, скрытую кровавой пеленой вечность. Стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь нашим хриплым дыханием, потрескиванием факелов да звуком скользящих по траве босых ног. Наши силы были почти равны, что делало невозможной быструю развязку. Дело было не в том, чтобы уложить соперника на лопатки, как это принято в соревнованиях на Земле. Нет, здесь состязание шло да тех пор, пока один или оба противника не рухнут замертво на землю, прекратив сопротивление.

До сих пор меня бросает в дрожь, когда я вспоминаю о том, каких усилий воли и боевого духа стоила эта схватка. В полночь мы все еще стояли, уперевшись друг в друга плечами. Казалось, что весь мир утонул в каком-то кровавом тумане. Все тело превратилось в сплошной сгусток напряжения и боли. Некоторые мышцы просто онемели, и я перестал чувствовать их. Кровь сочилась у меня изо рта и из носа. Я наполовину ослеп от напряжения. Ноги стали дрожать, дыхание сбилось. Утешало меня лишь то, что Гхор был не в лучшем виде. Кровь также текла и из его рта и носа, да к тому же еще и из обоих ушей. Его грудь также ходила ходуном. Сплюнув кровавую слюну, он с рычанием, больше похожим на хрип, еще раз попытался вывести меня из равновесия и сбить с ног. Для этого он дернулся и стал еще больше нагибаться вперед.

Собрав в кулак последние силы, я вложил их в одно движение; перехватив выставленную вперед руку Гхора, я развернулся, перекинул ее через плечо и резко потянул на себя…

* * *

Нажим Гхора помог мне провести прием. Перелетев через меня, он рухнул на траву, приземлившись на шею и одно плечо, и затих. Мгновение я стоял в тишине, глада на лежащего противника, а затем воздух наполнился криками Котхов, признававших меня победителем. Но тут ноги мои подкосились, в глазах стало совсем темно, и я, рухнув на лежащего соперника, потерял сознание.

Уже потом мне сказали, что сначала все посчитали нас обоих покойниками. Много часов пробыли мы с Гхором без сознания. Как наши сердца не разорвались от такого напряжения — осталось для меня и для всех загадкой. Старики утверждали, что не помнили такого долгого поединка на арене за всю свою жизнь.

Гхору пришлось худо, даже по здешним меркам. В последнем падении он переломил себе плечо и раскроил череп, не говоря уже о других, менее значительных травмах. Что касается меня, то в моей грудной клетке оказались сломанными три ребра, а все суставы и мышцы настолько перетрудились, что я несколько дней не мог даже подниматься с постели. Котхи лечили нас, используя все свои немалые познания в этом деле, но, пожалуй, в первую очередь своим выздоровлением мы были обязаны нашей природной живучести. Когда дитя природы оказывается ранено, оно либо быстро погибает, либо так же быстро выздоравливает.

Я спросил Тхаба, не будет ли Гхор ненавидеть меня за проигрыш. Вопрос поставил моего приятеля в тупик: до сих пор Гхор никогда не проигрывал поединков.

Но вскоре я понял, что могу не беспокоиться на этот счет. В один прекрасный день в мою комнату вошли шестеро воинов, аккуратно внесших на руках носилки, на которых лежал Гхор, перевязанный так плотно, что его едва можно было узнать. Но голос Медведя перепутать было невозможно. Он заставил своих приятелей принести себя ко мне в комнату, чтобы поприветствовать меня. Он не держал на меня зла. В его большом, простом, первобытном сердце нашлось место лишь для восхищения человеком, сила которого превзошла его собственную. Как только Гхора внесли, он тотчас же издал приветственный клич, от которого задрожала крыша здания, и выразил надежду, что мы вместе еще повоюем и зададим жару врагам нашего племени.

Его унесли, а он все продолжал восхищаться мною и строить планы на будущее. Неожиданно для себя я почувствовал нежность и симпатию к этому созданию природы, которое было куда ближе к человеку, чем многие так называемые цивилизованный обитатели Земли.

Итак, как только я смог стоять на ногах и самостоятельно передвигаться, я предстал перед Кхосутхом-Головорезом, начертавшим над моей головой острием меча древний символ племени Котх. Затем вождь собственноручно вручил мне знак воина — широкий кожаный ремень с железной пряжкой, и передал оружие — мой кинжал и второй клинок — длинный прямой меч с серебряным эфесом. Затем передо мной прошли все воины, начиная с вождя. Каждый клал мне руку на голову и называл свое имя. Я должен был повторить его и назвать себя, произнеся свое новое имя — Железная Рука. Эта часть была самой утомительной — как-никак, а воинов было что-то около четырехсот. Но это входило в ритуал посвящения, и, пройдя его, я был таким же полноправным Котхом, как если бы родился в этом городе.

Еще в башне, меряя шагами свою комнату, словно тигр в клетке, я многое узнал из рассказов Тхаба о Котхах и о том, что им самим было известно об их собственной планете.

Это племя и другие, ему подобные, были единственной человекоподобной расой на Альмарике, хотя далеко на юге обитал таинственный народ, который Котхи называли Ягами. Себя же они именовали «Гура». Это слово они применяли к себе так же, как мы на земле используем слово «человек». Множество племен Гура населяло похожие на Котх города. В каждом из племен было три-пять сотен воинов и соответствующее число женщин и детей.

Ни один из Котхов не совершал кругосветного путешествия, хотя, будучи охотниками, они уходили очень далеко от родного города. Кстати, пообщавшись со мной, кое-кто из племени стал называть свой мир Альмариком, то есть словом, которое принес с собой я с Земли. Далеко на севере лежала сумрачная страна льдов. Люди в ней не жили, хотя ходили легенды о странных криках, доносящихся с ледяных гор, и о тенях, мелькающих по поверхности ледников. На меньшем расстоянии к югу возвышался гигантский каменный барьер, через который никто из людей никогда не перебирался. Легенды утверждали, что этот барьер опоясывал всю планету; поэтому-то он и получил название Кольца. Что скрывалось за Кольцом — не знал никто. Некоторые верили, что это — конец мира, а за ним — лишь пустота. Другие утверждали, что за ним расположено второе полушарие. Мне эта версия, естественно, показалась более логичной, но я, как и никто другой, не мог представить доказательств ее правоты, и большинство Котхов продолжало считать ее лишь красивой сказкой.

Во все стороны от Котха лежали города народов Гура — от Кольца до страны льда. В северном полушарии не было ни морей, ни океанов. Здесь по бескрайним равнинам текли реки, собираясь в неглубокие озера. Кое-где росли дремучие леса, вздымались невысокие, иссеченные ветрами горные гряды и холмы. Самые большие реки текли на юг, где исчезали в проломах в Кольце.

Города народов Гура были построены только на равнинах и на большом расстоянии друг от друга. Их архитектура являлась закономерным следствием эволюции строителей. В первую очередь города служили крепостями для защиты от врагов. Отражая характер и облик строителей, города были грубыми, массивными, лишенными каких бы то ни было украшений; искусство словно не существовало на этой планете.

В чем-то Гура были очень похожи на землян, а в чем-то — разительно отличались. Что касается Котхов — а значит, и всех племен Гура, — то они были сильны в умении вести войну, охотиться и создавать оружие. Последнее ремесло передается от отца к сыну, но пользуются его секретами не так уж часто. Дело в том, что оружие сделано так хорошо, что служит очень долго и не требует замены. Его передают по наследству, иногда пополняя запасы за счет трофеев.

Вообще металл используется только в оружейном деле, иногда в строительстве, а также для изготовления пряжек и застежек на одежде и снаряжении. Ни мужчины, ни женщины не носят украшений. Монеты, да и деньги вообще здесь не известны. У Гура нет символа единицы обмена. Между городами торговля не ведется, а внутри города все как-то ухитряются обойтись взаимовыгодным обменом. Единственная ткань для одежды изготовляется из волокна, полученного из одного странного растения, которое растет даже внутри городских стен. Другие растения обеспечивают Гура фруктами и вином. Свежее мясо, их основная пища, добывается на охоте — любимом занятии Гура, работе и отдыхе одновременно.

Племя Котх, как и все остальные, ковало мечи, ткало шелкоподобную ткань, охотилось и вело некое подобие сельского хозяйства. У Котхов есть письменность — что-то вроде примитивных иероглифов, которые рисуют на листьях, похожих на папирус, острым как кинжал металлическим стержнем, опускаемым в бордовый сок какого-то растения. Но кроме вождей, мало кто умеет читать и писать. Литературы у них нет. Ничего не знают Котхи и о живописи, скульптуре или «высокой науке». Вся их культура сугубо утилитарна, приспособлена к выполнению каких-то повседневных задач и никак не развивается дальше.

Правда, как у большинства первобытных племен, у них существует нечто вроде народной поэзии, повествующей в основном о битвах, сражениях и героях. Среди Котхов нет бардов или менестрелей. Каждый взрослый мужчина знает свои родовые песни и после нескольких кружек доброго эля готов исполнить их голосом, идеально подходящим для разрывания барабанных перепонок.

Эти песни никто не записывает. Письменная история тоже не ведется. Вот почему события прошлого перемешиваются друг с другом и с явным вымыслом легенд.

Никто не знает, сколько лет городу Котхов. Его гигантские блоки прочны, как сама вечность, и могли появиться здесь как десять лет назад, так и десять тысяч. Но мне кажется, что этому городу не меньше пятнадцати тысяч лет. Гура — древняя раса, несмотря на то, что дикость придает ей вид молодого, полного сил народа. Об эволюции этой расы, о ее появлении мне ничего не известно. У самих Гура нет понятия об эволюции, о развитии, прогрессе. Они считают, что то, что их окружает, существовало всегда, вечно, и будет существовать так же вечно в будущем. У них нет легенд, объясняющих их происхождение.

* * *

Большинство своих замечаний я посвятил мужчинам племени Котх. Но надо сказать, что и женщины достойны детальных комментариев. После всего, что я увидел и узнал, различия между полами в племени Котх уже не казались такими необъяснимыми. Это всего лишь результат эволюции, корни которого лежат в особом отношении мужчин Гура к своим женам и сестрам. Я уверен, что в первую очередь ради женщин были построены крепости-города, в которых, скрепя сердце, поселились бесшабашные воины и охотники — мужчины Гура, кочевники в душе.

Женщины, оберегаемые от всех опасностей, равно как и от тяжелой работы, превратились в те утонченные создания, которых я уже описал. Мужчины же, наоборот, вели невероятно активную, требующую постоянных усилий жизнь. Эта жизнь — сплошная война за выживание, велась с того момента, когда первая обезьяна на Альмарике встала на задние лапы. И естественно, что выжившие в этой войне приспособились к такой жизни: их дикие, обезьяноподобные черты лица и могучее, почти звериное тело — не результат вырождения или деградации, это есть плод своеобразного отбора. Мужчины расы Гура прекрасно приспособлены к той жизни, которую они ведут.

Так как мужчины несут на себе весь риск и ответственность, вся власть и авторитет тоже принадлежат им. Женщины не имеют права голоса ни в управлении делами города, ни всего племени. Власть мужа над женой абсолютна. Хотя, в случае угнетения или издевательств, женщина может пожаловаться на мужа в Совет. В основном женщины очень ограниченны, мало знают и мало чем интересуются. Это не удивительно — ведь большинство из них за всю жизнь и шагу не ступило за городскую стену, если только не было захвачено другим племенем во время набега.

Но женщины вовсе не так несчастны, как можно подумать. Дело в том, что, как я уже говорил, забота и нежное отношение к женщине — одна из отличительных черт Гура. Любое проявление жестокости или злобности к ним, встречающееся чрезвычайно редко, сурово и единогласно осуждается племенем.

Гура моногамны. Конечно, они не сильны в искусстве ухаживания, взаимных комплиментов и намеков. Скорее, нежность и забота, проявляемые мужчинами и женщинами по отношению друг к другу, напоминают традиции американских переселенцев.

Обязанностей у женщин Гура не много: в основном они связаны с воспитанием и заботой о детях. Самая тяжелая работа, выпадающая на их долю — это прядение нитей и изготовление ткани из волокна растений. Женщины музыкальны, почти все умеют играть на небольшом струнном инструменте, похожем на лютню. Любят они и петь. Кроме того, их ум, несомненно, более остр и гибок, чем у мужчин. Женщины сами себя развлекают, шутят, и, похоже, время проходит для них весело. Ни одной из них и в голову не приходит сунуться за городскую стену: они прекрасно знают об опасностях, грозящих им там, и предпочитают оставаться под защитой своих суровых и сильных мужей, отцов и братьев.

Мужчины, как я уже говорил, очень напоминают какое-нибудь варварское племя на Земле. Чем-то они напомнили мне древних викингов. Они честны, презирают ложь, обман и любое воровство. Они с удовольствием охотятся и воюют, но не жестоки беспричинно, если, конечно, ярость не ослепляет их на время. Они немногословны, грубоваты, легко сердятся, но так же легко и быстро успокаиваются и не держат зла, если речь не идет о кровном враге. У них своеобразный, хотя и очень грубый юмор; они ревностно, пламенно любят родной город и племя. Но больше всего, по-моему, они дорожат личной свободой.

Оружие Гура составляют мечи, копья, кинжалы и некое подобие огнестрельного оружия, похожего на мушкет, заряжающееся с дула и весьма недальнобойное. Сгораемое вещество совсем не похоже на порох, каким мы его знаем, а вот пули отливаются из металла, напоминающего свинец. Это оружие используется в основном в войнах против людей. На охоте удобнее и эффективнее лук со стрелами.

Часть воинов племени постоянно находится на охоте, далеко от города. Но в любом случае не меньше тысячи воинов остается внутри городских стен, чтобы отразить возможное нападение, что, впрочем, случается нечасто. Гура редко берут чужие города в осаду. Штурмом их взять трудно, а заморить защитников голодом еще труднее: в каждом городе созданы огромные запасы продовольствия, и в каждом есть по крайней мере один обильный источник, снабжающий жителей водой. Охотники частенько, правда, большими группами, забредают в холмы, где я жил несколько месяцев. Считается, что эти места населяют самые свирепые и опасные хищники. Лишь самые отчаянные отряды проводят в холмах несколько дней, остальные предпочитают на ночь уходить обратно на равнину. Тот факт, что я прожил здесь несколько месяцев один, вооруженный всего лишь кинжалом, придал мне в глазах Котхов едва ли не больше авторитета, чем победа над Гхором-Медведем.

Да, я многое узнал об Альмарике. Но это повествование — не подробная хроника, и я не могу подробно останавливаться на местных обычаях и традициях. Я слушал все, что мне рассказывали Котхи, и старался запоминать. Гура считали, что они — первая раса, населяющая Альмарик. Но я предполагаю, что это не так. Мне рассказывали о неизвестно откуда взявшихся руинах городов, возведенных некогда другими народами. Гура считают, что эти народы жили одновременно с их дальними предками. Но мне довелось узнать, и я в этом уверен, что таинственные расы появились, расцвели и исчезли за много веков до того, как первый Гура заложил первый камень в основание стены своего будущего города. Как мне удалось узнать то, что не было известно Гура, — отдельная история.

Среди Гура ходят легенды и достоверные рассказы о наследниках тех древних обитателей Альмарика. Мне рассказывали о Ягах, страшном и жестоком народе крылатых людей, обитающих далеко на юге, почти у самого Кольца. Их город называется Югга; он построен на горе Ютхла, на реке Йогх, в стране Ягг — там, куда не ступала нога нормального человека. Гура утверждают, что Яга не люди, а демоны в человеческом облике. Время от времени они прилетают из Югги, сжимая в руках разящий меч или сжигающий все факел, чтобы захватить и унести с собой молодых девушек Гура в качестве пленниц. Что с ними происходит потом — неизвестно, ибо никто еще не возвращался из страны Ягг. Некоторые утверждают, что девушек отдают на съедение чудовищу, которому Яга поклоняются как богу. Другие говорят, что эти крылатые черти не поклоняются никому, кроме самих себя. Было известно, что правит ими королева Ясмина, вот уже тысячу лет сидящая на своем каменном троне на вершине Ютхлы, а ее тень, ложащаяся на мир, заставляет людей вздрагивать и втягивать голову в плечи.

Рассказывали мне Гура и о других, не менее страшных и опасных существах: о собакоголовых чудовищах, живущих в развалинах древних городов; о содрогающих землю колоссах, появляющихся лишь темными ночами. Узнал я и об огнедышащих летающих ящерицах, спускающихся из-за туч, словно молнии, о полуночных лесных хищниках, которых никто никогда не видел, но о которых знали все, потому что те время от времени утаскивали в чащу спящих охотников. Водились на Альмарике и летучие мыши, чей похожий на смех крик сводил людей с ума, и множество других коварных и опасных существ, которым и близко не подобрать земного соответствия. Ибо жизнь на этой планете принимала странные, очень странные формы, но не только жизнь, а еще и нежить.

Быть может, я уже утомил вас своими кошмарными описаниями. Но потерпите: вскоре события начали развиваться с такой скоростью, что мое повествование будет едва справляться с ними.

Долгие месяцы я жил среди Котхов, совершенствуясь в искусстве охоты, вволю наедаясь и изрядно прикладываясь к крепкому, хмельному элю. Я уже почти сроднился с окружавшими меня людьми. Меня еще не проверили в войне с иноплеменниками, но и внутри города хватало возможностей почесать кулаки в дружеской возне и в пьяных драках, когда, закипая от одного слова, мужчины бросали на пол кружки с пенящимся напитком и вцеплялись друг другу в бороды. Я наслаждался этой жизнью. Здесь, как и на холмах, я мог не связывать себя дурацкими условностями и проявить в полной мере все свои силы. И плюс к этому, здесь я был не один, а в веселой компании. Мне не были нужны искусство, литература, интеллектуальное совершенствование. Я охотился, дрался, ел и пил. Я вцепился в жизнь руками и ногами, впился в нее, как клещ. И в череде этих занятий я почти перестал вспоминать одинокую хрупкую фигурку, следящую из-под самого купола за Советом, решающим мою судьбу.

Глава V

Однажды, проведя несколько дней на охоте в одиночку, я возвращался в город. Я лениво шел, думая о чем-то, не забывая, однако, отметить про себя замеченные следы животных или подозрительный шорох где-нибудь в траве. До Котха было еще несколько миль. Его могучие башни еще не показались на горизонте…

Из состояния задумчивости меня вывел пронзительный крик. Не веря своим глазам, я увидел, что ко мне со всех ног несется худенькая стройная женщина. Следом за ней бежала одна из огромных хищных птиц, считающихся едва ли не самыми опасными обитателями равнины. Они достигают в высоту десяти футов и во многом похожи на земных страусов, если не считать клюва, страшного оружия, заточенного и заостренного, словно ятаган, фута три длиной. Удар такого клюва может проткнуть человека насквозь, а острые кривые когти на лапах птицы без труда оторвут руки и ноги жертвы от тела.

Эта машина смерти с каждой секундой приближалась к убегающей девушке, и я понял, что она нагонит беднягу раньше, чем я смогу подоспеть на помощь. Проклиная судьбу за то, что приходится рассчитывать на мою не самую высокую меткость, я встал поудобнее и прицелился. Девушка бежала прямо ко мне, и я не мог стрелять в тело птицы, рискуя попасть в человека. Оставалось целиться в огромную голову, возвышавшуюся над убегающей жертвой на длинной шее.

Удача улыбнулась мне, и пуля угодила в цель. Вместе со звуком выстрела кошмарная птица споткнулась, словно налетев на невидимую стену, взмахнула короткими, почти лишенными перьев крыльями, загребла переставшими держать ее вес ногами и рухнула в траву.

В тот же момент упала, как подстреленная, и девушка. Подбежав, я с удивлением обнаружил, что это Альтха, дочь Заала, целая и невредимая, смотрит на меня своими темными, загадочными глазами. Она очень запыхалась и к тому же была до смерти перепугана. Птице повезло куда меньше: удачно угодившая в череп пуля пробила его насквозь, выбив заодно и все мозги.

Снова посмотрев на Альтху, я спросил:

— Что ты делаешь за стенами города? Ты что, с ума сошла — шатаешься черт знает где, да еще одна!

Она не ответила, но явно здорово испугалась. Постаравшись смягчить голос, я сел рядом с ней на траву и сказал:

— Странная ты девчонка, Альтха. Ты не такая, как другие женщины племени. Люди говорят, что ты волевая, упрямая и своенравная, причем иногда — безо всякой причины. Я не понимаю тебя. Ну зачем, скажи мне, так рисковать жизнью?

— Что ты теперь сделаешь? — вдруг спросила она.

— Как что? Отведу тебя обратно в город, конечно.

При этих словах ее лицо приняло выражение упрямого несогласия.

— Ну что ж, веди. Отец меня выпорет. Ну и пуст! А я снова убегу, а потом снова и снова!

— Но зачем ты убегаешь? Куда ты рвешься? Здесь тебя рано или поздно просто сожрет какая-нибудь тварь. Вот и все.

— Ну и ладно! Значит, я хочу, чтобы меня сожрали.

— Тогда зачем же ты убегала от птицы?

— Инстинкт сохранения жизни, — многозначительно ответила она.

— Но почему ты хочешь умереть? — воскликнул я. — Ведь женщины племени Котх счастливы, а тебе живется не хуже, чем им.

Она отвернулась и обвела взглядом бескрайнюю равнину.

— Есть, пить и спать — это еще не все, — каким-то странным голосом сказала Альтха. — Это могут и животные.

Я рассеянно почесал в затылке. Я частенько слышал подобные речи на Земле, но здесь, на Альмарике, это было в диковинку. Альтха продолжала говорить, обращаясь не столько ко мне, сколько сама к себе.

— Я не могу так больше жить. Я, наверное, не такая, как все. Я все время чего-то хочу, чего-то ищу…

Удивленный такими непривычными словами, я взял ее голову в руки и аккуратно повернул, чтобы посмотреть девушке в глаза. Ее загадочный взгляд встретился с моим.

— Пока тебя не было — было трудно, — сказала она негромко. — А теперь стало еще труднее.

От удивления я разжал руки, и Альтха опустила голову.

— Почему же из-за меня стало хуже?

— Что такое жизнь? — ответила она вопросом на вопрос. — Неужели то, как мы живем, единственно возможная жизнь? Неужели нет ничего другого, ничего, кроме наших повседневных интересов и потребностей?

Я растерянно покачал головой и сказал:

— Ну, на моей планете, на Земле, я встречал многих людей, стремившихся к какому-то туманному идеалу. Но я не скажу, чтобы они были счастливы.

— Я-то сначала подумала, что ты не такой, как другие, — сказала она, глядя куда-то вдаль. — Когда я увидела тебя в кандалах, впившихся в твою нежную, гладкую кожу, я подумала, что ты умнее, тоньше, нежнее, чем наши мужчины. А ты оказался таким же грубым и диким, как и все остальные. Ты так же, как и они, проводишь время в охоте на зверей, драках с людьми и пьяных пирушках.

— Но ведь так все живут! — возразил я.

Она кивнула:

— Ну вот, значит, я действительно не гожусь для этой жизни. Лучше уж мне умереть.

* * *

Мне почему-то стало стыдно. Я понимал, что землянину жизнь на Альмарике могла показаться грубой, жестокой и бессмысленной. Но услышать такое от местной женщины… Если кто-нибудь из них и желал большего внимания и участия со стороны мужчин, то они не показывали вида, что это так. Они казались довольными заботой и защитой и терпеливо сносили грубость своих мужчин. Не зная, что ответить, я поискал подходящие слова и не нашел. Я вдруг как-то разом, явственно, ощутил себя грубым, жестоким, варваром. Помолчав, я безнадежно сказал:

— Ладно, пойдем. Я отведу тебя обратно в город.

Она согласно кивнула и вдруг, всхлипнув, добавила:

— И можешь посмотреть, как отец будет меня пороть. Тебе понравится!

Тут я нашелся, что ответить:

— Он не будет тебя пороть. Пусть только дотронется до тебя — я ему шею сверну.

Альтха быстро перевела на меня заинтересованный взгляд. Моя рука легла ей на талию, а лицо оказалось совсем рядом с ее лицом. Губы девушки взволнованно приоткрылись — и, продлись этот блаженный миг дольше, я не знаю, чем бы это все кончилось… Но вдруг лицо Альтхи побледнело, с губ сорвался испуганный крик. Девушка с ужасом смотрела на что-то за моей спиной. Воздух наполнился шорохом больших, сильных крыльев.

Я развернулся на месте и увидел, что в воздухе передо мной мечутся большие крылатые существа. Яга! Я считал их чем-то вроде мифологических персонажей. Но вот они оказались передо мной во всей ужасающей реальности.

Бросив на них лишь один взгляд, я нагнулся и схватил с земли незаряженный мушкет. Мне удалось рассмотреть, что Яга очень похожи на высоких, хорошо сложенных людей, но с большими кожистыми крыльями за спиной. Летающие люди были голы, за исключением узких набедренных повязок, в руках они сжимали небольшие изогнутые кинжалы.

Когда первый Яга спикировал на меня, я встретил его ударом приклада мушкета, расколовшим удлиненный, тонкокостный череп человека-птицы, как яичную скорлупу. Остальные Яга рванулись ко мне, размахивая сверкающими кинжалами. Сталкиваясь в воздухе крыльями, они мешали друг другу, не давая возможности нападать одновременно с нескольких сторон.

Держа мушкет за ствол, я отмахивался им от наседавших врагов и, улучив момент, основательно заехал по голове еще одному из этой компании. Бедняга рухнул на землю без сознания. Вдруг за моей спиной раздался пронзительный крик, и в ту же минуту нападавшие Яга прекратили атаковать меня.

Вся стая крылатых мерзавцев быстро набирала высоту. А в руках одного из них — о ужас! — я увидел знакомую хрупкую фигурку Альтхи, протянувшей ко мне в отчаянии руки. Значит, эти негодяи похитили ее и теперь уносили в свой черный город, готовя к неведомо какой страшной участи. Яга летели очень быстро, и вскоре я уже едва мог рассмотреть их в синем небе.

Сгорая от бессильной ярости, я стоял неподвижно и вдруг почувствовал какое-то шевеление под ногами. Опустив глаза, я увидел, что один из сбитых мной Яга пришел в себя и сидит на траве, потирая голову. Я занес мушкет, чтобы выбить мозги из этой птичьей башки. Но вдруг дерзкая мысль остановила меня: я вспомнил, с какой скоростью Яга уносил Альтху, держа ее руками под собой.

Вытащив кинжал из ножен, я поднес его к горлу Яга и заставил того встать на ноги. Крылатый человек был чуть выше меня ростом, такой же ширины в плечах, но его тело и конечности были намного тоньше, костистее, чем мои, и, видимо, значительно легче. Черные глаза Яга смотрели на меня немигающим взглядом ядовитой змеи.

Гура говорили мне, что язык Яга похож на их собственный.

— Ты понесешь меня на себе туда, куда улетели твои приятели, — сказал я.

Он пожал плечами и хрипло ответил:

— Я не смогу нести такой вес.

— Тем хуже для тебя, — сообщил я ему и, обойдя пленника, заставил его нагнуться, а затем влез ему на плечи. Левой рукой я держался за его шею, а правой приставил кинжал к боку крылатого человека.

Закачавшись под моим весом, Яга был вынужден расправить крылья и взмахнуть ими, чтобы не упасть.

— Полетели! — приказал я, для большей убедительности кольнув Яга кинжалом. — Поднимайся в воздух, чтоб тебя! Или я тебе горло перережу!

Мы медленно оторвались от земли. Ощущение было непередаваемое, но в тот момент мне было не до удовольствия от полета: я был вне себя от злость за то, что не смог уберечь Альтху.

* * *

Когда мы поднялись примерно на тысячу футов, я увидел вдалеке несколько черных точек — похитителей Альтхи. В ту-то сторону я и направил своего неохотно двигавшегося летающего скакуна.

Несмотря на все мои понукания, угрозы и пришпоривания, стая похитителей вскоре исчезла из вида. Но я продолжал лететь на юг, рассчитывая, что если и не догоню их, то, по крайней мере, долечу до черной скалы, на которой, по легенде, расположен их город.

Подгоняемый кинжалом, Яга держал приличную скорость, учитывая двойную нагрузку на его крылья. Через несколько часов полета пейзаж под нами изменился. Теперь мы летели над лесом, первым лесом, увиденным мной на Альмарике. Похоже, деревья в этом лесу превышали высотой земные.

Незадолго перед закатом я увидел, что впереди видна граница леса. А за ней, на большом лугу, показались руины какого-то города. Из руин поднималась к небу струйка дыма. Я спросил своего пленника, не его ли приятели готовили там ужин, но он только что-то прорычал в ответ, за что получил хороший удар по уху.

Мы спустились пониже и летели над самыми верхушками деревьев. Я приказал сделать так, чтобы не попадаться раньше времени на глаза Яга. Неожиданно какой-то рев заставил меня посмотреть вниз. Мы как раз пролетали над небольшой поляной, на которой разворачивалось кровавое сражение: стая гиен напала на огромное животное с одним рогом на лбу, ростом и весом превышавшее самого крупного бизона. С полдюжины хищников уже лежали бездыханными, а в тот момент единорог поддел костяным мечом рога последнюю гиену и резким движением отбросил ее футов на двадцать, переломав ей при этом все кости.

Видимо, засмотревшись на эту сцену, я чуть ослабил хватку. Резко извернувшись, Яга сумел сбросить меня со спины. Освободившись от груза, он резко метнулся в сторону и вверх, а я полетел вниз и, скатившись по ветвям какого-то дерева, рухнул на мягкий ковер травы и прошлогодней листвы прямо перед мордой разъяренного единорога.

В тот же миг его туша заслонила небо, а огромный рог нацелился мне в грудь. Я встал на одно колено и, увернувшись, попытался схватить рог и отвести удар в сторону. Словно выточенный из слоновой кости разящий меч чуть изменил направление движения, пройдя рядом с моим боком. В тот же миг я вонзил кинжал в могучую шею единорога. Но тут, получив сильнейший удар по черепу, я упал без чувств, погрузившись в темноту.

Глава VI

Без сознания я пробыл, наверное, совсем недолго. Первое, что я ощутил, придя в себя, — это страшную тяжесть, навалившуюся на мое тело. Попытавшись выбраться из-под нее, я понял, что лежу, придавленный тушей единорога. Оказывается, мой кинжал вспорол его яремную вену. Но уже в падении мощный череп у основания рога все-таки успел сильным ударом отправить меня в нокаут. Только мягкая земля за спиной спасла меня от участи быть раздавленным в кашу. Выбраться из-под неподъемной туши было задачей, достойной еще одного подвига Геракла. Но все же я справился с ней и, полузадохнувшийся, залитый кровью единорога, все-таки вылез из-под мертвого зверя и огляделся. Моего коварного крылатого скакуна нигде не было видно, к тому же высокие деревья ограничивали обзор.

Выбрав дерево повыше остальных, я, как мог быстро, влез на самые верхние ветки и оттуда, словно с мачты, оглядел расстилавшееся передо мной зеленое море. Солнце клонилось к горизонту. Примерно в часе быстрой ходьбы к югу лес редел, сменяясь густыми кустарниками. От руин покинутого города поднимался в небо легкий дым. В этот момент я заметил, как мой бывший пленник спикировал вниз, к развалинам. Наверное, сбросив меня, он еще некоторое время покружился над местом моего падения, чтобы удостовериться, что я погиб, и просто перевести дух и дать крыльям отдохнуть после тяжелого полета с двойной нагрузкой.

Я выругался — если он заметил, что единорог не убил меня, то шанс напасть на его компанию внезапно был упущен. Вдруг я с удивлением увидел, как Яга, не успев приземлиться среди развалин, взлетел и понесся оттуда что было сил. Он сломя голову помчался на юг, изо всех сил размахивая крыльями. Я только рот раскрыл. Что же могло послужить причиной такого стремительного бегства крылатого человека? Кого он увидел внизу вместо своих товарищей? Может быть, он увидел просто покинутую стоянку и бросился догонять соплеменников? Нет, слишком явно был видно, что его полет был ничем иным, как паническим бегством.

Встряхнув головой, я, обдумывая это дело, слез с дерева и направился к руинам со всей скоростью, с которой только мог продираться через густой подлесок, не обращая внимания на шорохи и шелест листьев вокруг меня и над моей головой.

Когда я выбрался из чащи леса, солнце уже село, и взошедшая луна осветила призрачным светом покинутый город. Приблизившись, я увидел, что этот город был построен не из уже знакомого мне зеленоватого кремневидного камня, а из мрамора. Направляясь к развалинам, я невольно вспомнил легенды Котхов, повествовавшие о древних мраморных городах, населенных привидениями. Никто уже не знал, откуда же появились эти города, кто их построил.

Полная тишина окутала меня, когда я вступил в город. Плотные, густые тени тянулись от полуразрушенных колонн и остатков стен. Сжимая в руке меч, я пробирался перебежками из одного пятна тени к другому, готовый отразить нападение ночного хищника или встретить караулящих меня в засаде крылатых людей. Вскоре я понял, что впервые на Альмарике оказался в полной тишине. Не было слышно ни далекого львиного рыка, ни противного тявканья гиен, — ничего. Словно я остался один в окаменевшем мире.

В этой тишине я пробирался по грудам камней, пока не выбрался на открытое ровное место — видимо, городскую площадь. Здесь я застыл, вздрогнув и покрывшись мурашками от ужаса.

В центре площади догорал костер, над которым на жердях были закреплены куски мяса. Яга, несомненно, собирались поужинать. Но сейчас они лежали по всей площади в таких позах, что их судьба была понятна с первого взгляда.

Никогда еще я не видел результатов такой дикой резни или, если хотите, бойни. Оторванные руки, ноги, отделенные от туловищ головы, вывалившиеся внутренности, просто куски тел, лужи крови — покрывали площадь страшной мозаикой. Головы, словно оскалившиеся мячи, откатились, сверкая в темноте глазами, к самым стенам. Что-то или нечто набросилось на крылатых людей в тот момент, когда они, усевшись вокруг костра, протянули руки за пищей. Теперь эти руки, оторванные от тел, лежали на камнях. На телах были видны следы клыков или когтей, а некоторые кости были сломаны так, чтобы можно было добраться до находящегося в них мозга.

Холодный пот прошиб меня. Какое животное, кроме человека, так ломает кости. Да и сама беспощадная, но методичная резня походила скорее на чью-то осознанную атаку, быть может, возмездие, совершенное с ритуальной жестокостью, свойственной существам, называющим себя людьми.

Но куда же подевалась Альтха? Ее останков на площади не было. Случайно задержавшись взглядом на кусках мяса на вертелах, я похолодел: похоже, рассказы Котхов были верны. Яга готовили себе на ужин человечину. Сдерживая ярость и омерзение, я осмотрел страшные куски, но обнаружил, что над костром были зажарены части мужского тела с крупными мышцами, а не тонкие худенькие конечности женщины. После такого зрелища я почти с удовлетворением обвел взглядом изуродованные останки крылатых людоедов.

Но где же девушка? Может быть, она смогла спрятаться в развалинах во время бойни, или нападавшие захватили ее и увели с собой? Окидывая взглядом полуобрушивающиеся башни, рухнувшие колонны, груды каменных блоков, бывших некогда стенами, я ощутил, почти физически, кожей, висящую в воздухе угрозу, зловещую опасность. Кроме того, инстинкт подсказывал мне, что за мной из темноты следят чьи-то глаза.

Пересилив появившийся в глубине души страх, я обошел площадь, переступая через куски тел и лужи крови, и наткнулся на уходящую куда-то в сторону цепочку кровавых капель. Не имея других следов, я двинулся по этой кровавой дорожке. По крайней мере, она должна вывести меня к убийце или убийцам крылатых людей.

Вскоре, пройдя некогда роскошную колоннаду, я вошел в темноту, под крышу огромного здания. Сквозь проломы в потолке и узкие окна пробивался лунный свет, в котором на светлом мраморе пола были хорошо видны кровавые капли. Войдя по этому следу в узкий коридор, я чуть не свернул себе шею, споткнувшись в темноте о ступеньки уходящей вниз лестницы. Пройдя один пролет, я остановился, поразмыслил и уже решил было возвращаться туда, где я хоть что-то видел, но тут до моих ушей донесся невыносимо знакомый голос, звавший меня. Сквозь темноту, слабо и откуда-то издалека, слышалось: «Исау! Исау Каирн!»

Альтха! Кто же еще мог знать меня здесь? Но почему же я так вздрогнул, почему волосы на затылке стали дыбом? Я уже раскрыл рот, чтобы отозваться, но почему-то передумал. Альтха не могла знать, что я рядом и слышу ее. Может быть, она звала меня, как растерявшийся ребенок зовет последнего взрослого, виденного им. Подумав, я осторожно пошел дальше по коридору, туда, откуда, как мне показалось, донесся крик. Донесся и исчез, оборванный на полуслове.

Вытянутая рука наткнулась на дверной косяк. Я остановился в проеме, явственно ощущая чье-то присутствие в этом помещении. Вглядываясь в темноту, я громко позвал Альтху. Тут же впереди загорелись два огонька. Некоторое время я разглядывал их, пока меня вдруг не осенило, что это чьи-то глаза. Расстояние между ними было с мою руку, они горели каким-то непередаваемым внутренним светом. За этими сверкающими точками угадывалась огромная бесформенная масса. Меня захлестнула волна непреодолимого ужаса, и я, развернувшись, бросился бежать по коридору назад, к выходу. За спиной я чувствовал какое-то движение, а затем послышался звук: словно большое бескостное тело царапало камень, прокатываясь по нему острой, как битое стекло, чешуей.

Пробежав немного, я понял, что заблудился. Туннель вывел меня не к колоннаде, а к другому подземному залу, от которого в разные стороны расходились темные коридоры. И вновь где-то поблизости раздался крик: «Исау! Исау Каирн!»

* * *

Я сломя голову бросился на звук голоса. Сколько я пробежал, я не помню. Но вскоре я опять уперся в какую-то стену. А где-то совсем рядом тот же голос провыл: «Исау! Исау Каирн-н-н!» Застыв на высокой ноте, он вдруг перешел в нечеловеческий хохот, от которого кровь застыла у меня в жилах.

Это не был голос Альтхи. И с самого начала я понимал, что он не мог принадлежать ей. Понимал, но признать это означало согласиться с существованием чего-то необъяснимого. Поэтому я отказался согласиться с тем, о чем твердила мне моя интуиция и что утверждал разум.

Теперь со всех сторон слышались демонические голоса, с издевкой повторявшие мое имя. Казавшиеся пустыми и необитаемыми коридоры наполнились эхом множества голосов, призывавших меня куда-то в преисподнюю. Страх сменился ужасом, отчаянием, которое вдруг перешло в безотчетную ярость. С безудержным криком я бросился в сторону, откуда звук доносился наиболее отчетливо и громко — и налетел на голую стену. Развернувшись, я помчался в другую сторону, желая наконец сойтись в схватке с моими мучителями. На этот раз я угодил в какой-то коридор, который вывел меня в большое помещение, освещенное проникавшим в него лунным светом. И вновь я услышал свое имя, на этот раз произнесенное человеческим голосом, полным отчаяния и страха.

— Исау! Исау!

Не успев крикнуть хоть что-то в ответ, я увидел Альтху, распростертую на полу. Ее руки и ноги не попадали в пятно света, падавшего из окна. Но даже в темноте я увидел, что каждую конечность девушки держат, прижимая к полу, какие-то бесформенные фигуры.

Я издал боевой клич и бросился вперед. В меня тотчас же вцепились со всех сторон когтистые лапы и острые зубы множества невидимых в темноте противников. Но ничто не могло меня остановить. Размахивая мечом, я прорубал себе путь к Альтхе, извивающейся и стонущей в пятне лунного света на полу.

Я прорвался сквозь толпу бросающихся на меня существ, доходивших мне до пояса. Державшие девушку твари отпустили ее и отскочили в разные стороны, спасаясь от разящего меча. Альтха вскочила и прильнула ко мне. Не переставая отбиваться от наседающей толпы, я огляделся и увидел уходящую куда-то вверх лестницу. Туда-то я и стал отходить, отступая спиной вперед, чтобы прикрыть Альтху от кишащей вокруг мерзости.

На лестнице было темно, хотя где-то наверху и мелькала в проломе крыши луна. Бой шел вслепую. Я ориентировался по звуку, по запаху, да доверял какому-то внутреннему чутью, направлявшему мои удары. И еще — бой шел в тишине, нарушаемой лишь моим хриплым дыханием, звуком моих шагов да свистом меча.

* * *

Я шаг за шагом, пятясь, поднимался по ступенькам, отбивая атаки противников. Напади они сейчас сверху — и нам с Альтхой конец. Но, к счастью, все они лезли вслед за нами снизу. Что это были за существа, я сказать не могу. Единственное, что я знаю наверняка — это то, что они были с когтями и клыками. Кроме того, от них противно воняло, они были мохнатыми, наверное, похожими на обезьян.

Выбравшись наверх, в большой зал, освещенный лунным светом, я не смог разглядеть намного больше. Из полумрака на меня со всех сторон налетали темные, бесформенные тени, жизнь которых обрывалась с каждым ударом моего меча.

Подталкивая Альтху, я стал пробираться к пролому в стене. Почувствовав, что добыча уходит, нападавшие удвоили натиск. В какой-то момент я замешкался, помогая Альтхе забраться по обсыпавшимся камням, и на меня налетели со всех сторон с явным намерением вновь утащить вниз, в свои темные владения. Перспектива снова оказаться в темноте, кишащей злыми, жаждущими разорвать меня на куски тварями, не выглядела обнадеживающей. Порыв ярости помог мне удержаться, и в следующий миг я, словно выпущенный из катапульты, вылетел в пролом, утащив за собой с полдюжины противников.

Перекатившись через плечо, я сбросил с плеч вцепившихся в меня тварей, как медведь стряхивает волков. Упавших я достал мечом или сильными пинками. Наконец-то я смог рассмотреть своих противников.

Их тела напоминали изуродованные болезнями туловища обезьян и были покрыты свалявшейся белой шерстью. Головы больше всего походили на собачьи, с маленькими, плотно прижатыми ушами. А глаза явно были взяты у змей и глядели таким же немигающим холодным взглядом.

Из всех страшных форм жизни на этой планете эти уродцы внушали мне наибольшее отвращение и страх. Увидев, как мерзкие троллеподобные твари сплошным потоком полезли вслед за мной из пролома, я отпрянул. Слишком уж это зрелище напоминало червей, выползающих из расколотого, полуразложившегося черепа.

Схватив Альтху за руку, я побежал с нею, стремясь выбраться на открытое место. Обезьяно-собаки преследовали нас, опустившись на все четыре лапы, — видимо, так они развивали большую скорость, чем двигаясь на двух конечностях. Услышав их дьявольский хохот, я понял, что что-то не так. И точно: впереди показались такие же уродцы, вылезавшие из какого-то провала в полу, ведущего в подземелье. Мы оказались в ловушке.

Перед нами стоял громадный пьедестал, с которого рухнул некогда установленный на нем обелиск. Я забрался на первую ступеньку, подсадил Альтху наверх, на самую верхнюю площадку, и развернулся, чтобы вновь вступить в бой. Кровь, стекавшая из десятков порезов и укусов на моем теле, вскоре сделала камень под ногами липким и мокрым. Я лишь время от времени мотал головой, чтобы стряхнуть заливающий глаза пот.

Меня окружили полукольцом, и, честно говоря, я не помню, чтобы за всю жизнь я испытывал больший ужас и отвращение, чем в тот миг, стоя спиной к мраморному монолиту перед этой толпой уверенных в своей скорой победе обитателей подземного царства.

Вдруг мое внимание привлекло какое-то новое движение у пролома в стене, через который мы попали сюда. Не переставая следить краем глаза за приближающимися мохнатыми обезьяно-собаками, я наблюдал, как в освещенный луной зал вползает какая-то бесформенная черная масса. Вдруг в ее центре зажглись два желтых огонька. Глаза! Да, те самые глаза, которые я уже видел там, внизу.

С победными криками мохнатые твари бросились на меня. В тот же момент неизвестное создание невероятно резво для такого огромного животного побежало в нашу сторону. Оно напоминало огромного паука, больше быка ростом. Прежде, чем первый нападавший наткнулся на мой меч, чудовище подмяло под себя ближайшего к нему собакоголового тролля. Тот успел лишь коротко вскрикнуть. Увидев гигантского паука, остальные бросились врассыпную. Но чудовище не уступало им в скорости и ловкости. Огромные челюсти паука откусывали головы, толстые лапы сбивали троллей с ног, а страшные клешни раздирали их на части. Через несколько мгновений в зале остались лишь мертвые или умирающие мохнатые твари, а чудовище, разбросав свои жертвы в стороны, остановило взгляд своих пугающе умных глаз на мне.

Я понял, что именно меня оно и искало. Я потревожил, разбудил этого мохнатого паука в его логове, и теперь он нашел меня, двигаясь по кровавым следам, оставляемым моими израненными ногами. А остальных он разбросал лишь потому, что они оказались на его пути.

Пока паук безмолвно стоял, покачиваясь на восьми ногах, я успел рассмотреть, что от земных пауков он отличается не только размерами, но и количеством глаз, челюстей и наличием клешней. Раздался пронзительный крик Альтхи — это паук бросился в нашу сторону.

Но там, где оказались бессильны клыки и когти десятков и сотен подземных тварей, хватило ума и силы одного человека. Подняв с пола тяжелый камень — фрагмент кладки, — я запустил его прямо в приближающуюся тушу. Он угодил прямо в середину тела, туда, где сходились вместе огромные ноги. Пробив дыру в спине паука, из которой хлынула зловонная зеленоватая жижа, камень повалил нападавшего на пол. Извернувшись, паук сбросил с себя камень, встал на ноги и, сверкая глазами, вновь бросился на меня. Я швырнул в него еще один камень, затем еще и еще, и так закидывал паука обломками мрамора, пока чудовище не превратилось в сплошное месиво зеленого гноя, разноцветных внутренностей и мохнатых обрывков, из которых торчали все еще дергающиеся ноги.

Схватив Альтху за руку, я помог ей слезть, и мы со всех ног бросились бежать, не останавливаясь, пока этот страшный город, наводненный кровожадными чудовищами, не остался далеко позади.

Мы не обменялись ни словом с того момента, когда я нашел Альтху в подземелье. Остановившись, я повернулся к ней и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как вдруг почувствовал, что девушка, смертельно бледная, сползает по моей руке на землю. Видимо, ужас сделал свое дело — она потеряла сознание. Я не на шутку испугался — ведь вообще-то женщины Гура не так часто падают в обморок.

Я положил Альтху на землю и, не зная, что делать, уставился на нее, словно впервые увидев и оценив красоту ее фигуры, изящество тонких рук… Черные волосы девушки разметались по плечам, туника расстегнулась и соскользнула, обнажив красивую тугую грудь с розовыми сосками. Мысль о том, что эта красота может умереть тут же, на моих глазах, привела меня в ужас.

Неожиданно Альтха застонала, открыла глаза и посмотрела на меня, словно не понимая, где и почему она оказалась. Вдруг, вспомнив что-то из пережитого, она вскрикнула и прижалась ко мне. Ее руки обняли меня, и в этих крепких объятиях я почувствовал, как дрожит ее стройное тело, услышал, как бешено бьется сердце в груди.

— Не бойся, — сказал я, сам удивившись звуку своего голоса. — Ничто тебе не угрожает. Все будет хорошо.

Она плотно прижалась ко мне и так и не разжала объятий, пока ее сердце не успокоилось и не ослаб давящий груз страха.

Затем она, как-то разом обмякнув, отпустила руки и, все так же молча, легла мне на плечо. Подождав немного, я тоже ослабил придерживающие ее руки и осторожно усадил девушку на траву.

— Как только ты придешь в себя, — сказал я, — мы тотчас же двинемся прочь от этого… — и я кивнул в сторону видневшихся вдалеке развалин.

— Ты весь изранен! — вдруг воскликнула Альтха, и ее глаза наполнились слезами. — Ты весь в крови! Проклятье на мою дурную голову! Если бы я тогда не убежала из города… — и она разревелась, как самая обыкновенная земная девчонка.

— Да не переживай ты из-за каких-то царапин, — отшутился я, хотя на самом деле мысленно прикидывал, не ядовиты ли клыки и когти у подземных уродцев. — Все заживет очень быстро. Ну, перестань реветь. Слышишь, что я тебе говорю?

Она покорно перестала плакать и, лишь всхлипывая, вытерла глаза и лицо подолом туники. Мне не хотелось напоминать ей о пережитом кошмаре, но любопытство, к тому же не праздное, а вполне оправданное, взяло верх.

— Скажи, почему Яга остановились в развалинах? — спросил я. — Они ведь наверняка знают о чудовищах, которые живут в этих руинах.

Альтха передернулась, вспомнив пережитое:

— Они были голодны. Им удалось поймать еще одного Гура — совсем молодого парня, почти подростка. Они разрезали его на части еще живым, но он ни разу не взмолился о пощаде — только проклятия слетали с его губ. А потом они начали жарить мясо…

Альтха замолчала, удерживая подступившую тошноту.

— Значит, Яга действительно людоеды, — пробормотал я.

— Нет, они еще хуже. Они — настоящие дьяволы. Пока они сидели у костра, на них напали собакоголовые. Я их не видела, пока они не набросились на Яга, словно стая шакалов на оленей. Покончив с Яга, они потащили меня в подземелье. Что они хотели со мной сделать — не знаю… не скажу; я слышала, но не хочу повторять эту мерзость.

— А почему они повторяли мое имя?

— Я позвала тебя в минуту опасности, даже не подозревая, что ты можешь оказаться рядом. Они услышали мои слова и смогли повторить их. Когда ты пришел, они узнали, кто ты. Как? Не спрашивай. Эти демоны знают и умеют очень многое, что кажется нам невероятным.

— Да, на этой планете кишмя кишат черти, дьяволы и вообще всякая нечисть, — пробурчал я и спросил: — А почему в минуту опасности ты позвала меня, а не отца, например?

Альтха покраснела и вместо ответа вдруг стала сосредоточенно и смущенно поправлять тунику, подтягивая ее к плечам.

Увидев, что одна из ее сандалий слетела на траву, я поднял ее и аккуратно надел на маленькую, изящную ножку девушки. Неожиданно Альтха спросила меня:

— Скажи, а почему тебя прозвали Железной Рукой? Твои пальцы сильны и тяжелы, но их прикосновение легко и нежно, словно мамино. Я никогда не чувствовала такой нежности в прикосновении мужчины к моему телу. Гораздо чаще мне бывает просто больно.

Я сжал кулак и выразительно посмотрел на него — узловатый стальной молот. Альтха робко протянула руку и потрогала кулак.

— Чувства не обманывают тебя, — ответил я. — Ни один человек, с которым мне доводилось драться, не говорил мне, что мои руки мягкие или нежные. Но то — мои враги. А тебе я не хочу сделать больно. Вот и все.

Глаза девушки загорелись.

— Не хочешь делать мне больно? Почему?

Абсурдность этого вопроса не оставила мне слов, чтобы ответить на него. Я лишь изумленно уставился на Альтху.

Глава VII

Вскоре после рассвета мы вышли в долгий путь к далекому Котху, далеко обогнув лежащий у нас на пути страшный разрушенный город, из которого мы спаслись с таким трудом. Солнце становилось все жарче и жарче. Дышать стало нечем. Легкий ветерок, обдувавший нас поначалу, совсем стих. Абсолютно безоблачное небо приобрело какой-то медно-красный оттенок. Альтха поглядывала на небо с осознанным беспокойством и на мой вопросительный взгляд ответила, что боится надвигающейся бури. Я уже привык к тому, что на равнине небо всегда безоблачное и светит солнце, а на холмах тепло днем и холодно ночью. В общем, буря никак не входила в мои планы, и я даже не учитывал ее возможности.

Встреченные нами звери разделяли беспокойство Альтхи. Мы замешкались на опушке леса, потому что моя спутница — жительница степи, испытывая безотчетный страх перед чащей, отказалась войти в лес пока не пройдет буря. Пока мы обсуждали эту тему, из леса выскочило стадо газелей, беспокойно поспешивших куда-то прочь. За ними последовала семья свинообразных тварей, мерявших землю чуть ли не тридцатью парами ног. С рычанием прямо на нас выскочил лев, но, не останавливаясь, промчался мимо и скрылся в густой траве.

Я ждал, когда появятся тучи, но их все не было. Только темно-медная полоса, начиная от горизонта, наползала на весь небосвод, делая его сначала бронзовым, а затем почти черным. Солнце еще некоторое время пробивалось сквозь этот занавес, словно далекий факел в густом тумане. Затем и оно окончательно скрылось. Темнота, почти осязаемая, сначала на миг застыла где-то наверху, а затем, словно отпущенная, рухнула вниз, покрыв мир сплошной черной пеленой. В этой темноте не было места ни солнцу, ни луне, ни даже маленькой звездочке. Раньше я даже не предполагал, что темнота может быть такой непроницаемой. Я словно ослеп и готов был бы поверить в то, что мир исчез, растворился в этой черноте, если бы не шуршание травы под ногами, да не ощущение тепла от прижавшегося к моему боку тела Альтхи. Я боялся, что мы либо свалимся в какую-нибудь яму или реку, либо, что еще хуже, наткнемся на такого же ослепленного хищника.

Пока еще было хоть что-то видно, я выбрал ориентиром нагромождение камней — груду булыжников, иногда встречающийся на равнине остаток разрушившейся скалы. Темнота накрыла ас еще на подходе, но, двигаясь в нужном направлении по памяти, я добрался до камней, притянул к себе Альтху и, прижав ее к одному из них, встал к ней спиной, чтобы быть готовым встретить любую опасность. Тишина лежавшей под жарким солнцем равнины сменилась звуками беспорядочного движения множества живых существ: шелестела трава, слышались шаги, топот, зловещий вой и настороженный рык. Неподалеку от нас пронеслось стадо каких-то крупных копытных. Я порадовался, что, забившись в углубление между камнями, мы не рискуем быть раздавленными. Затем все звуки снова стихли, тишина казалась настолько же полной, как и темнота. Вдруг откуда-то издалека донесся зловещий гул.

— Что это? — неуверенно спросил я, не зная, как назвать этот шум.

— Ветер! — выдохнула Альтха, плотнее прижимаясь ко мне.

Этот ветер дул не так, как обычно: не в одном направлении. Он, словно безумный, носился по равнине в разные стороны с огромной скоростью, время от времени закручиваясь в смерчи. Неподалеку от нас он вырвал пучки травы и швырнул их нам под ноги, а затем одним шальным движением сначала оторвал нас от камней, к которым мы прижались, а затем швырнул обратно. Словно пинок огромной ноги невидимого великана.

Когда мы снова встали на ноги, я замер от страха. То же произошло и с прижавшейся ко мне Альтхой. Рядом с нашим убежищем двигалось «что-то», похожее на ожившую гору. Казалось, сама земля прогибается и дрожит под его неимоверной тяжестью. Это существо замерло, видимо, почувствовав наше присутствие. Раздался звук двигающейся кожи, словно к нам двинулась гигантская лапа или хобот. Что-то прошелестело в воздухе над нашими головами, затем я ощутил прохладное прикосновение на своем локте. Тот же предмет дотронулся до руки Альтхи. Нервы девушки не выдержали, и она пронзительно завизжала.

В тот же миг мы чуть не оглохли от накатившегося на нас воя. Что-то слетело сверху и клацнуло в темноте совсем рядом с нами огромными зубами. Ткнув мечом наугад, я вонзил его во что-то плотное. По руке потекла какая-то теплая жидкость. Невидимое чудовище взвыло еще раз, больше от боли, чем от ярости, и понеслось прочь, сметая все на своем пути и заглушая ветер протяжным криком.

* * *

— Господи, да что же это было? — взмолился я.

— Одно из Великих Слепых, — прошептала Альтха. — Никто их не видел. Они живут в темноте бурь. С бурями они приходят, с бурями и уходят. Смотри, темнота тает.

«Тает» — слово было выбрано удачно. Словно что-то вещественное, она плавилась, растекалась какими-то потоками, струями. Вот уже и солнце показалось на небе, ставшем вновь синем от горизонта до горизонта, но земля все еще была рассечена полосами тьмы, пульсирующей, извивающейся, словно в агонии. Такое могло привидеться только в кошмаре наркомана. Вот обезумевший от страха олень на всем скаку влетел в полосу тьмы, пропал из виду, а затем вновь появился уже по другую сторону черной ленты. Эти извивающиеся клочья четко вырисовывались в воздухе. Переход от света к темноте был резким. Черные пятна повисли на общем изумрудно-золотом фоне. Постепенно они становились меньше, разрывались на части и исчезали, словно снег под струей воды.

Вдруг на месте одного из исчезнувших черных пятен я увидел огромного волосатого Гура, удивленного столь неожиданной встречей не меньше, чем я. Затем все закружилось с невероятной быстротой. Альтха воскликнула: «Тхугранец!», а незнакомец бросился вперед и взмахнул мечом. Я едва успел подставить клинок, чтобы отвести удар.

О том, что произошло в следующие несколько минут, у меня остались смутные, хаотические воспоминания. Посыпался град ударов и уколов; сталь звенела о сталь. Наконец мой клинок вонзился противнику в грудь и, пронзив его насквозь, вышел наружу на спине. Я стоял над медленно оседавшем на землю воином и глядел на него, не веря своим глазам. Честно говоря, я далеко не был уверен в таком исходе поединка с местным жителем, с детства привыкшим драться на мечах. Я даже не смог вспомнить, как я отбивал его удары и как нанес свой, решающий. Видимо, и на этот раз боевой инстинкт действовал во мне, опережая разум.

Тишину разорвал звук множества разъяренных голосов. Обернувшись, я увидел дюжину волосатых воинов Гура, несущихся ко мне. Через мгновение я оказался в центре круга, очерченного множеством сверкающих клинков. Бежать было поздно. Я с остервенением принял бой, отбивая удары нападавших и нанося их сам. С каким непередаваемым удовольствием я, удивляясь сам себе, замечал, как мой клинок отбивает вражеский меч, а затем, совершив обманный замах, отсекает держащую этот меч руку. В следующий момент одному из нападавших удалось ткнуть копьем мне в ногу. За это он поплатился рассеченным надвое — от макушки до подбородка — черепом. Но в этот момент и на мой череп обрушился тяжелый удар приклада мушкета. Я успел лишь чуть отклониться, приняв удар вскользь. Но все равно в глазах у меня потемнело, и я упал без чувств.

Пришел в себя я с чувством, что плыву в маленькой лодке по бурной реке. Осмотревшись, я понял, что лежу, связанный по рукам и ногам, на самодельных носилках, сооруженных из копий. Несли меня два могучих воина, нисколько не заботившихся о моем комфорте. Я видел только небо над собой, затылок идущего впереди носильщика и бородатое лицо заднего. Увидев, что я открыл глаза, второй носильщик что-то сказал первому, и они, словно по команде, бросили носилки на землю. Падение вызвало сильнейшую боль у меня в голове и в раненной ноге.

— Логар! — крикнул один из них. — Этот пес пришел в себя. Пусть идет сам, если ты обязательно хочешь доставить его в Тхугру живым, хватит тащить его на себе!

Я услышал шаги, и надо мной нависла громадная туша воина, чье лицо показалось мне знакомым. Помимо следов старых боев, от угла рта к основанию его изломанного подбородка пробегал довольно свежий шрам.

— Ну, Исау Каирн, — сказал он, — вот мы и встретились снова.

Я предпочел промолчать.

— Что? — взревел он. — Ты не помнишь Логара-Костолома? Ты, лысая собака!

Свои комментарии он сопроводил сильным пинком мне в бок. Откуда-то донесся протестующий женский крик, и, растолкав воинов, ко мне подбежала и опустилась рядом на колени Альтха.

— Скотина! — крикнула она, сверкая полными гнева глазами. — Ты только и можешь пинать его, связанного, не в силах противостоять ему в честном бою один на один.

— Кто отпустил эту котхскую кошку? — рявкнул Логар. — Тхал, я же приказал тебе держать ее подальше от ее пса.

— Она укусила меня за руку, — недовольно сказал шагнувший вперед воин, показывая в оправдание выступившие на волосатом предплечье капли крови. — Удержать ее не легче, чем справиться с дикой кошкой.

— Ладно. Привяжите ее к нему, — приказал Логар. — Дальше этот слизняк пойдет сам. Пусть она, если хочет, поможет ему.

— Но у него же ранена нога! — взмолилась Альтха. — Он не сможет идти.

— Слушай, почему бы не прикончить его здесь же? — поинтересовался один из воинов.

— Потому что это было бы слишком просто, — выдавил Логар, вращая налитыми кровью глазами. — Этот ворюга подкараулил меня, когда я спал, оглушил ударом булыжника и украл мой кинжал, который осмелился даже повесить себе на пояс. Ничего, он дойдет до Тхугры, а уж там я придумаю, как прикончить его.

Мне развязали ноги, но рана так болела, что я едва мог стоять. О том, чтобы идти, не могло быть и речи. Меня подгоняли пинками, уколами наконечников копий. Альтха бессильно металась между воинами, пытаясь остановить это издевательство. На конец она подбежала к Логару и выкрикнула ему в лицо:

— Ты не только трус, но и лжец! Он не бил тебя камнем, он победил тебя голыми кулаками, без оружия. Об этом все знают, и только твои слуги не смеют признаться в этом при тебе.

Тяжелый удар кулака Логара отбросил девушку футов на двенадцать, сбив с ног. Она рухнула на землю без движения, из открытого рта потекла тонкая струйка крови. Логар довольно хмыкнул, но его спутники стояли молча, не выражая одобрения случившемуся. Нет, некоторое рукоприкладство вовсе не было табу в семейных отношениях Гура, но всерьез ударить женщину, как противника, — это считалось позором для воина. Однако недовольные спутники Логара не выразили явного протеста.

Что до меня, то я оказался объят пламенем бешеной ярости. Попытавшись оттолкнуть двух державших меня воинов, я потерял равновесие и упал, потащив обоих конвоиров за собой. На меня тут же набросились остальные, неосознанно вымещая на мне сдержанные в отношении Логара чувства. Град пинков и ударов обрушился на меня, но я не чувствовал боли. Воя, словно дикий зверь, я все пытался вырваться, пока крепкие веревки не опутали меня вновь. Не успел я затихнуть, как почувствовал новый град пинков, заставлявших меня встать и идти.

— Можете забить меня насмерть, — прохрипел я, — но я никуда не двинусь, пока кто-нибудь из вас не позаботится о девушке.

— Да она уже сдохла! — расхохотался Логар.

— Врешь, скотина! Ты — слабак! Тебе не справиться даже с новорожденным младенцем! Ручки обломаешь!

Логар что-то заорал в ответ, но тут один из его воинов отошел от меня и направился к Альтхе, постепенно приходившей в чувство.

— Пусть валяется! — рявкнул Логар.

— Пошел ты… — огрызнулся воин. — Мне она нравится не больше, чем тебе, но если это заставит твоего любимчика перебирать ногами — я готов тащить ее на себе. Так будет проще. Этот парень — не человек. Я уже выдохся, пиная его, связанного, а он все равно в лучшей форме, чем я.

Итак, Альтха, лежа на носилках, отправилась с нами в неблизкий путь к городу племени Тхугров.

* * *

Мы шли несколько дней, которые превратились в сплошную пытку из-за моей раненной ноги. Альтха сумела убедить Тхугров позволить ей перевязать меня. Если бы не это, я не дошел бы живым. Все мое тело было покрыто укусами подземных собакоголовых тварей и синяками и ссадинами от ударов противников в человеческом облике. Было бы у меня всего лишь вдоволь воды и пищи, и я быстро оклемался бы. А так, бредя, изнывая от голода и жажды, по бескрайней равнине, шатаясь от боли и усталости, я уже был счастлив, увидев на горизонте стены Тхугры, несмотря на то, что в этом городе меня ждала мучительная смерть.

Во время дороги с Альтхой обращались неплохо, но не позволяли ей помочь мне, за исключением права перевязать мои раны и обмыть шрамы и синяки. Иногда, проснувшись среди ночи, я слышал, как она всхлипывала, а то и ревела, не скрывая слез. Пожалуй, это осталось в моей памяти самым мучительным воспоминанием о той страшной дороге — плачущая Альтха под молчаливым звездным небом.

Итак, мы все-таки добрались до Тхугры. Этот город почти полностью копировал Котх — те же могучие стены и башни, выстроенные из такого же зеленоватого камня, те же окованные сталью ворота. Да и люди, жители Тхугры, мало чем отличались от Котхов. Главным отличием оказалось общественное устройство. В Тхугре единоличную власть прибрал к рукам Логар, чье слово было законом для остальных. Этот первобытный деспот был жесток, безжалостен, дик и своеволен. Власть его держалась на личной силе и храбрости. За время пребывания в плену у Тхугров я трижды видел, как Костолом расправлялся со взбунтовавшимися соплеменниками. Причем одного из мятежников он победил в бою, действуя голыми руками против меча соперника. В общем, при всех совершаемых ошибках, Логар, благодаря своей силе, крепко держал власть, сметая всех недовольных со своего пути.

Невероятная жизненная сила Логара все время требовала выхода, а ограниченный ум — подтверждения этой силы, самоутверждения. Вот почему этот дикарь так возненавидел меня. Вот почему он соврал своим соплеменникам, придумав историю про коварный удар камнем. Именно поэтому он отказался вступить со мной в поединок чести. Нет, он не боялся боли или увечий, которые я мог нанести ему. Его страшило, что, в случае поражения от меня, он не сможет больше быть всевластным повелителем племени. Именно тщеславие делало из Логара бешеного зверя.

Я был заточен в темницу и прикован цепью к стене. Каждый день Логар приходил ко мне, чтобы вдоволь пооскорблять меня. Видимо, перед тем, как перейти к физическим пыткам, он решил окончательно сломить мою волю психологическими мучениями. Что стало с Альтхой, я не знал. Нас разлучили сразу же по прибытии в город. Логар утверждал, что забрал ее во дворец, и рассказывал длинные истории о тех унижениях, которые она, по его словам, сносила от придворных. Я не верил Костолому. Если бы он решил издеваться над Альтхой, то непременно, для удвоения удовольствия, стал бы мучить ее на моих глазах. Но все равно выслушивать эту грязь было невыносимо больно и противно.

Нетрудно было заметить, что Тхугры, как и остальные Гура, трепетно и нежно относящиеся к женщинам, были не в восторге от поведения своего вождя. Но власть Логара была достаточно сильна, чтобы давить в зародыше любой протест. И все же как-то раз охранник, приносивший мне пищу, с опаской шепнул, что Альтха сбежала сразу же после нашего появления в городе, а Логар так и не сумел найти и поймать ее. Неизвестно даже, покинула ли она Тхугру или прячется где-то в городе.

Так тянулись дни моего заточения.

Глава VIII

В полночь я неожиданно проснулся. Факел, освещавший мою камеру, сильно трещал и коптил. Поправить его было некому — охранник куда-то исчез. А за стеной город был полон шума — криков, проклятий, звона оружия. Я разъяренно натянул цепь, желая подобраться поближе к окну. Несомненно, в городе шел бой, но был ли он восстанием или нападением извне, — это оставалось для меня тайной.

В коридоре вдруг послышались знакомые легкие шаги, и в камеру ворвалась Альтха — запыхавшаяся, с растрепанными волосами, со сверкающими от ужаса глазами.

— Исау! — крикнула она. — Рок покарал племя Тхугров! На город напали Яга: их тысячи. Сейчас бой идет на улицах и крышах. Все мостовые залиты кровью и завалены телами погибших! Слышишь? Город горит!

Сквозь зарешеченное окно я видел зарево бушующего пожара. Альтха, всхлипывая, попыталась освободить меня. В тот день Логар приступил к пыткам. Я был подвешен к потолку так, чтобы не касаться ногами пола. Но Костолом был недостаточно предусмотрителен и использовал свежие сыромятные ремни. Растянувшись, они опустили меня так, что я мог стоять, опираясь ногами об пол. Мне даже удалось уснуть в таком положении, не чувствуя дикой боли от растяжения суставов.

Пока Альтха пыталась снять с меня ремни и оковы, я стал расспрашивать, где она была все это время. Она рассказала, что ей удалось сбежать от Логара, а местные женщины, сочувствуя беглянке, прятали ее и кормили все эти дни. Она лишь ждала момента, чтобы пробраться ко мне и помочь вырваться из темницы. И вот — она оказалась бессильна.

— Я не могу! У меня не получается! — воскликнула она.

— Найди нож, — скомандовал я. — Быстро!

Не успела она обернуться, как на пороге выросла фигура великана Костолома.

Логар, обгоревший, измазанный своей и чужой кровью, что-то прорычал и направился в мою сторону, вынимая из ножен столь хорошо знакомый мне кинжал.

— Собака! — крикнул он мне. — Тхугре конец! Крылатые дьяволы налетели на город, словно грифы на мертвого быка. Я чуть не погиб от ран и усталости, но я не забыл про тебя. Не смогу я спокойно умереть, не уверившись, что ты подох раньше меня!

Альтха бросилась ему наперерез, но Логар отшвырнул ее. Он подошел ко мне вплотную, взялся одной рукой за опоясывавший меня железный обруч, а второй занес кинжал. В этот момент я изо всех сил оттолкнулся от пола и, согнув ноги в коленях, резко выпрямил их, угодив пятками в бычью шею Костолома. Даже его железное тело не выдержало такого удара: голова неестественно запрокинулась на сломанной шее, из разорвавшегося горла хлынула кровь, и Логар, отлетев к стене, сполз по ней на пол, словно огромный умирающий зверь.

С порога послышался незнакомый зловещий смех. Бросив туда взгляд, я увидел в дверном проеме хохочущего крылатого демона с длинным кинжалом в руке. Отсмеявшись, он осмотрел комнату ничего не выражающими змеиными глазами и остановил взгляд на Альтхе, согнувшейся у моих ног.

Обернувшись, Яга через плечо позвал кого-то. В следующее мгновение еще дюжина его сородичей ввалилась в темницу. Многие были ранены, с их кинжалов стекала кровь противников.

— Взять их, — приказал первый вошедший, ткнув пальцем в меня и Альтху.

— А мужчину зачем? — спросил кто-то.

— ты видел когда-нибудь мужчину с белой кожей и с голубыми глазами? Я думаю, он заинтересует Ясмину. И поосторожней с ним — у него тело как у льва.

Один из них оттащил яростно сопротивлявшуюся Альтху от меня, а остальные с безопасного расстояния накинули на меня шелковую сеть, а затем и обвязали множеством веревок, совсем лишив меня возможности шевелиться. Двое Яга вынесли меня на улицу, представлявшую собой жуткое зрелище.

Каменные стены домов были неподвластны пламени, но деревянные пристройки, крыши и заборы были объяты огнем. В этом зареве метались какие-то черные тени с горящими точками, похожие на метеоры. Присмотревшись, я понял, что это пикировали и кружили над городом Яга с факелами в руках.

А на самих улицах шел ожесточенный бой при свете пожара. Последние Тхугры сражались с яростью раненных пантер. Один на один Яга было не устоять против могучих Гура. Но навалившись втроем-вчетвером и пользуясь свободой маневра в воздухе, крылатые демоны наносили град одновременных ударов своими изогнутыми кинжалами. Итог такого боя можно было предсказать заранее. Один за другим израненные Гура падали на землю. Кроме того, некоторые Яга, вооруженные кинжалами, находясь в полной безопасности над крышами домов, посылали стрелы вниз, убивая защитников города одного за другим.

Но это не было похоже на ожесточенную бойню. Немало крылатых трупов устилало улицы Тхугры. То тут, то там по-прежнему слышались выстрелы мушкетов, и уж если раненому Яга приходилось спуститься на землю, смерть его была неминуема.

И все же перевес явно был на стороне более многочисленных и лучше приспособленных для такого боя крылатых людей.

Главной целью Яга было, похоже, захватить в плен как можно больше женщин. Снова и снова я видел, как крылатые тени взлетали над пылающим городом, унося в руках очередную стонущую и кричащую жертву.

Да, это было страшное зрелище! Не думаю, что дикость и жестокость этого боя было бы возможно воспроизвести на Земле, какими бы подчас порочными ни были ее обитатели. Здесь дело было в другом: шло сражение не двух народов, а двух совершенно чуждых, не имеющих ничего общего форм жизни.

Полной победы в этой резне не одержал никто. Яга улетали прочь, унося свои жертвы, а оставшиеся в живых Гура яростно стреляли им вслед, явно предпочитая риск убить своих тому, чтобы оставить их живыми в лапах похитителей.

На крыше самого большого здания Тхугры собралась целая толпа сражающихся. Гура смешались с Яга, и когда неожиданно охваченная пламенем крыша рухнула, в огненную могилу свалились как защитники города, так и нападавшие, мало кто из которых успел спастись, вовремя взлетев.

В этот миг мои похитители оторвались от земли, унося меня в небо в качестве добычи. Когда я чуть перевел дух, оказалось, что я на огромной скорости несусь по ночному небу, вспарываемому множеством мощных крыльев. Двое Яга без труда несли меня в сети, занимая свое место в клиновидном строю этой чудовищной стаи. В ней было, наверное, не меньше десяти тысяч крылатых дьяволов. Казалось, эта масса закрывает почти половину начинающего светлеть на востоке неба.

Мы летели на высоте примерно в тысячу футов. Многие Яга несли в руках добычу — девушек и молодых женщин. Легкость, с какой их крылья резали воздух, говорила о недюжинной силе и выносливости Яга, пусть и не обладавших могучей мускулатурой, характерной для Гура. Они могли часами лететь на предельной скорости, держа строй и не выпуская из рук тяжелой добычи, чей вес подчас почти равнялся собственному весу Яга.

Мы, не останавливаясь, летели весь день и приземлились только на закате, чтобы Яга могли отдохнуть и поспать. Эта кошмарная ночь запомнилась мне так же, как и проведенная в развалинах древнего города. Пленников не кормили, зато сами Яга вдоволь поели. Пищей им служили те самые пленные. Лежа на земле, связанный по рукам и ногам, я жалел, что не погиб в ночном бою. Убийство мужчины я еще могу вынести — в бою или даже в кровавой резне. Но женщины, бессильные что-либо сделать, чтобы защитить себя, и лишь молящие о пощаде, пока кинжал не оборвет их стоны, — этого вынести невозможно. Я даже не знал, попала ли Альтха в число тех, кто был растерзан той ночью. С каждым предсмертным криком я вздрагивал, представляя, как катится с плеч на землю ее красивая головка.

Когда все было кончено, и насытившиеся демоны захрапели у костров, выставив часовых, я услышал далекий львиный рык и подумал, насколько дикие звери благороднее этих тварей в человеческом обличье. Вместе с раздумьями во мне крепло желание отомстить этим крылатым негодяям за все страдания, которые они принесли людям.

* * *

С первыми же лучами рассвета мы были уже в пути. Завтрака не было. Впоследствии я узнал, что Яга едят редко, нажираясь доотвала раз в несколько дней. После нескольких часов полета над однообразной равниной впереди показалась широкая река, пересекавшая степь от горизонта до горизонта. Вдоль северного берега реки тянулась полоска леса. Вода в этой реке, странного пурпурного оттенка, сверкала, словно намоченный шелк. На противоположном берегу возвышалась высокая тонкая башня из черного блестящего материала, напоминающего полированную сталь.

Пока мы перелетали реку, я успел рассмотреть, что она несет свои воды с огромной скоростью, образуя множество водоворотов и бурунов вокруг торчащих над поверхностью камней. Глянув сверху на башню, я увидел на ее верхней площадке с полдюжины крылатых теней, приветственно махавших руками своим возвращающимся с добычей сородичам. К югу от реки начиналась пустыня — пыльная, серая равнина, на которой тут и там белели чьи-то высохшие кости. Далеко впереди я заметил вырисовывающуюся на фоне неба черную массу.

Через несколько часов полета я смог рассмотреть, что это — гигантский монолит из какой-то похожей на базальт горной породы, возвышающийся над пустыней. Подножие скалы омывала широкая река, а ее вершина была покрыта высокими шпилями, куполами и крышами дворцов и замков. Нет, это был не сон. Югга, Черный Город, родина крылатого народа, приближалась неумолимо, как сама судьба.

Река, пересекавшая пустыню, разделялась перед скалой на два рукава, образуя естественный защитный ров. С трех сторон ее воды омывали отвесные стены, а с четвертой оставалась большая полоса намытого берега. Там, огороженный высокой каменной стеной, стоял еще один город. Его дома были простыми каменными одноэтажными лачугами, не шедшими ни в какое сравнение с шикарными дворцами на вершине скалы. Единственным сооружением, выделявшимся на общем убогом фоне, было большое здание с куполом — видимо, храм. Стена огораживала город, с двух сторон примыкая к отвесной скале.

Вскоре я рассмотрел и обитателей этого странного поселения. Это были ни Яга, ни Гура. Они были невысокого роста, крепко сложены, и к тому же их кожа была странного синего цвета. Их лица, как мужчин, так и женщин, более походили на земные, чем у мужчин Гура, правда, на них не лежала печать ума, свойственная как землянам, так и обитателям равнин Альмарика. Странные синекожие создания занимались своими делами в городе и работали в полях за его стенами.

У меня было мало времени на осмотр, потому что Яга направились прямо к своей цитадели, возвышавшейся над рекой футов на пятьсот. Перед моими глазами замелькали бесчисленные дворцы, замки, минареты, башни, связанные, впрочем, между собой в единое целое. Лежавшие на крышах крылатые силуэты приветственно махали руками. Вдруг мы пошли на посадку рядом с огромным зданием, из зарешеченных окон которого на нас с тоской глядели женские лица. Приземлившись, воины оставляли свою добычу под охраной стражи и улетали куда-то в сторону. Меня, спеленутого по рукам и ногам, не оставили там, вместе с примерно пятью сотнями пленных женщин, среди которых, наверное, была и Альтха. К тому времени мое тело уже онемело от недостатка кровообращения.

Меня продолжали тащить все дальше и дальше. Мы пронеслись по широченному туннелю, по полу которого могли бы пройти в ряд шесть слонов, и полетели еще дальше вглубь скалы, на которой был выстроен город летающих людей. Стены, полы и потолки залов и коридоров, хотя и лишенные каких бы то ни было украшений, производили эффект безудержной роскоши. Видимо, все дело было в отличной полировке всех каменных поверхностей. В это мрачное великолепие хорошо вписывались его зловещие обитатели, скользящие без единого звука по сверкающим коридорам. Черный Город — нет, не зря так называли люди крепость Яга. И свое зловещее название он получил не только за черноту скалы, в которой был вырублен, а и за жестокую душу его крылатых строителей.

Пока мы пролетали по подземным коридорам, я успел рассмотреть многих жителей Югги. Помимо крылатых мужчин, я впервые увидел женщин Яга. Они были так же легко сложены, как мужчины, их кожа была такой же темной, а на лицах застыло такое же выражение холодной жестокости. Но у женщин не было крыльев. На них были надеты короткие шелковые юбки, поддерживаемые украшенными золотом и драгоценными камнями поясами, и легкие повязки, прикрывающие грудь. Если бы не свирепое выражение лиц, можно было бы сказать, что женщины Яга красивы.

Видел я и уже знакомых мне женщин Гура. А кроме того, так были и другие — невысокого роста, желтокожие девушки и более темные, почти медного цвета женщины. Все они, несомненно, были рабынями этого крылатого народа. И все же я совершенно не ожидал увидеть этих желтолицых женщин. До того все странные формы жизни, встреченные мною на Альмарике, я мог так или иначе связать с персонажами легенд Котхов. Собакоголовые, тролли, гигантский паук, крылатые люди с их черной крепостью — обо всем этом я хоть что-то слышал. Но мне не довелось ни слова услышать о меднокожих женщинах. Не были ли эти загадочные пленницы захвачены на какой-нибудь другой планете?

Обдумывая это, я продолжал наблюдать за обстановкой. Вот мы пронеслись через огромный бронзовый портал, у которого на страже стояло два десятка крылатых воинов, и оказались в громадном восьмиугольном зале, стены которого были увешаны коврами, а пол устлан какими-то мохнатыми шкурами. Воздух здесь был насыщен запахом каких-то духов и благовоний.

В глубине зала высокие ступени чеканного золота вели к помосту, укрытому меховыми покрывалами. На нем полулежала молодая чернокожая женщина, единственная крылатая женщина Яга. Она была одета так же, как и остальные. Из украшений на ней был лишь вышитый золотом пояс, с которого свисали ножны с небольшим кинжалом. Красота этой женщины была холодна и таинственна, как красота бездушной статуи. Я почувствовал, что из всех бесчеловечных обитателей Югги в ней было меньше всего человеческого. Ее лицо было лицом безжалостной и бесстрашной богини.

Вокруг помоста выстроились в почтительных позах двадцать рабынь — обнаженных девушек с белой, синей и медно-красной кожей.

Вскоре вслед за мной в зал были внесены похитителями около сотни пленных женщин Тхугра. Предводитель похитителей приблизился к помосту и, низко поклонившись, разведя одновременно с поклоном руки, сказал:

— О Ясмина, Королева Ночи! Мы принесли тебе часть нашей добычи.

Приподнявшись на локте, королева осмотрела толпу пленниц, по которой пробежала волна испуганных вздохов и стонов. С раннего детства девочкам племени Гура внушали, что худшей судьбой для них может быть похищение жестокими крылатыми людьми. Черный Город был для них воплощением зла. И вот его повелительница обратила свой кровожадный взгляд на них. Не удивительно, что многие из пленниц потеряли сознание в этот момент.

Пробежав глазами по рядам девушек, королева остановила взгляд на мне, висящем в сети, удерживаемой двумя воинами. Я увидел некоторый интерес в черных немигающих глазах.

— Кто этот варвар, чья кожа бела и почти так же безволоса, как наша, и который, будучи одет как Гура, не похож на них?

— Мы обнаружили его в темнице у Тхугров, Повелительница Ночи, — ответил предводитель стаи. — Ваше Величество может сама допросить его. А сейчас не изволит ли Великая Королева отобрать себе нужных ей пленниц, с тем, чтобы остальные были распределены между воинами, участвовавшими в набеге.

Ясмина, все еще не сводя с меня глаз, кивнула, а затем быстро выбрала дюжину самых красивых девушек, среди которых я увидел и Альтху. Их отвели в угол зала, а остальных вывели куда-то.

Ясмина вновь молча оглядела меня, а затем обратилась к одному из придворных:

— Готрах, этот человек изможден перелетом и истерзан веревками. На его ноге — незажившая рана. В таком виде мне неприятно видеть его. Увести его, вымыть, накормить, напоить и перевязать рану. Когда очухается — привести его ко мне.

Тяжело вздохнув, мои похитители и носильщики вновь потащили меня по бесконечным коридорам и лестницам. Наконец мы оказались в комнате с фонтаном. На моих запястьях и лодыжках защелкнулись замки золоченых цепей, и лишь после этого с меня сняли веревки. Мучимый болью восстанавливающегося кровообращения, я едва помню, как меня опустили в фонтан, смыли пот, грязь и запекшуюся кровь, а затем нарядили в какую-то шелковую хламиду алого цвета. Рану на ноге перевязали, а потом в комнату вошла меднокожая рабыня с золотым подносом, на котором стояли тарелки и кувшины. Что касается еды, к мясу я не притронулся, испытывая самые мрачные подозрения, зато с жадностью накинулся на фрукты и орехи. Поданное в кувшине зеленоватое вино было вкусно и прекрасно освежало горло.

После еды я почувствовал себя таким усталым, что, не дожидаясь решения своей судьбы, повалился на лежащую на полу бархатную перину и заснул мертвым сном. Проснулся я от того, что кто-то потряс меня за плечо. Открыв глаза, я увидел Готраха, наклонившегося надо мной с коротким ножом в руке. Инстинкт самосохранения сработал во мне — и я изо всех сил замахнулся рукой, чтобы одним ударом выбить дух из этой твари. Готраха спасло то, что мою руку остановила прочная цепь. Отпрянув, придворный выругался и сказал:

— Я пришел не для того, чтобы прирезать тебе глотку, варвар, как бы мне того ни хотелось. Девчонка из Котха рассказала Ясмине, что ты обычно соскребаешь волосы с лица. Королева желает видеть тебя таким. Вот, держи нож и займись этим делом. Учти, он тупой на конце — так что нет смысла метать его. А я постараюсь не приближаться к тебе на опасное расстояние. Вот тебе зеркало.

Все еще полусонный — несомненно, из-за зеленого вина или какого-нибудь порошка, подмешанного в него, — я прислонил серебряное зеркало к стене и занялся бородой, изрядно выросшей за время моего пребывания в плену. Бритье всухую не доставляло мне неприятных ощущений: во-первых, из-за грубости и жесткости моей кожи, а во-вторых — нож, выданный мне, был острее любой земной бритвы. Хмыкнув при виде моей изменившейся физиономии, Готрах потребовал вернуть нож. Тупоносый клинок был почти бесполезен в качестве оружия, поэтому не было смысли пытаться оставить его себе. Швырнув нож на пол, к ногам Готраха, я снова уснул.

В следующий раз я проснулся уже сам и, сев на перине, повнимательнее оглядел помещение, в котором находился. Из обстановки — лишь моя перина, маленький столик из черного дерева, да покрытая шкурой скамья. Единственная дверь была закрыта и уж, несомненно, заперта на хороший засов снаружи. Окно было забрано золотой решеткой. Хотя я и был прикован цепями к золотому кольцу в стене, у меня все же оставалась возможность подойти к фонтану и к окну, за которым моему взгляду открывался вид на плоские крыши, башни и минареты.

Пока что Яга обходились со мной неплохо. Я больше волновался за Альтху, не зная, обеспечивает ли ее нахождение среди личных рабынь королевы хоть какую-то безопасность.

Вскоре раздались шаги за дверью, и в комнату вошел Готрах в сопровождении шести воинов. С меня сняли кандалы и повели по коридорам, окружив плотным кольцом охраны. На этот раз меня привели не в огромный тронный зал, а в меньшее помещение, находившееся высоко в башне. Комната была вся устелена и завешена меховыми покрывалами. Мне показалось, что она напоминает гнездо паука. Сравнение было довольно точным, потому что в центре комнаты находился и сам паук. На бархатных подушках возлежала Ясмина, оглядывавшая меня с нескрываемым любопытством. На этот раз рабыни не сопровождали ее. Охранники приковали меня к золотому кольцу в стене — в этом проклятом городе, наверное, в каждой стене было вделано по кольцу для приковывания пленников, — и вышли за дверь.

Я оперся спиной о занавешенную меховыми покрывалами стену. С непривычки касание мягкого меха неприятно раздражало кожу. Некоторое время королева Югги молча осматривала меня. Ее глаза, несомненно, обладали каким-то гипнотическим действием. Но в моем положении я был слишком похож на дикого зверя в клетке, на которого любое воздействие такого рода производит лишь обратный, бесящий эффект. Мне пришлось заставить себя отбросить внезапно пришедшую в голову мысль — одним яростным рывком порвать золотую цепь и освободить мир от Ясмины. Но в таком случае ни мне, ни Альтхе никогда не суждено будет покинуть живыми этот страшный город, из которого выбраться можно, как утверждают легенды, только по воздуху.

— Кто ты? — неожиданно спросила Ясмина требовательным голосом. — Я видела мужчин с кожей даже нежнее твоей, но никогда — таких безволосых, как ты.

Прежде чем я успел переспросить, где еще она видела безволосых мужчин, кроме как среди ее собственного народа, она продолжила:

— Не видела я раньше и таких синих глаз, как у тебя. Они — словно два глубоких озера, и при этом горят холодным пламенем, словно вечный факел на вершине Ксатхара. Как тебя зовут? Откуда ты? Девушка по имени Альтха рассказала, что ты пришел в ее город с необитаемых холмов, где живут лишь дикие звери, а затем победил в схватке с сильнейшим воином ее племени. Но она не знает, из какой страны ты родом. Скажи мне, и не вздумай лгать.

— Я скажу, но ты решишь, что я лгу, — пожал я плечами. — Мое имя — Исау Каирн; в племени Котхов меня прозвали Железная Рука. Я прибыл из другого мира, с другой планеты, вращающейся вокруг другого солнца. Случай свел меня с ученым, которого здесь бы назвали колдуном. Случай забросил меня на эту планету, привел к Котхам. Опять же случай забросил меня сюда, в твой город. Я все сказал. Можешь мне верить или не верить — это твое дело.

— Я тебе верь, — последовал ответ. — В древности люди умели перелетать со звезды на звезду. Да и сейчас есть существа, способные проноситься сквозь космос. Я сохраню тебе жизнь — пока. Но ты должен будешь все время быть в кандалах и прикованным к стене. Слишком много ярости в твоих глазах. Будь твоя воля, ты тотчас же расправился бы со мной.

— Что с Альтхой? — спросил я.

— А что тебя интересует? — удивилась она моему вопросу.

— Какая участь ждет ее?

— Она будет прислуживать мне вместе с другими, пока не провинится или не надоест мне. Но почему ты спрашиваешь о другой женщине, когда говоришь со мной? Мне это не нравится.

Ее глаза засверкали. Таких глаз, как у Ясмины, мне еще не доводилось видеть. Они менялись с малейшим изменением настроения королевы, отражая все, даже недоступные человеческому разуму, страсти и чувства, пылавшие в повелительнице крылатого народа.

— Не рискуй, — тихо сказала она. — Знаешь, что бывает, когда я недовольна? Текут реки крови, Югга сотрясается от стонов, и даже сами боги испуганно втягивают головы в плечи.

Сказано это было так, что кровь застыла у меня в жилах. Но я тотчас же пришел в себя. Я чувствовал, что силы вернулись ко мне, что я в любой момент могу одним движением вырвать из стены золотое кольцо и убить Ясмину прежде, чем она вскочит со своих подушек. Если дело дойдет до ее страшного гнева — я сумею защитить не только себя. Неожиданно для самого себя я расхохотался. Королева изумленно уставилась на меня.

— Безумец, над чем ты смеешься? — воскликнула она. — Хотя это не смех, это рык охотящегося леопарда. Или ты думаешь, что сможешь дотянуться и убить меня? Но подумай, что ждет тогда твою Альтху. Однако ты заинтересовал меня. Ни один мужчина еще не смеялся надо мною. Ты будешь жить — по крайней мере еще некоторое время.

Хлопком в ладоши она вызвала охрану.

— Отведите его в его комнату и посадите на цепь. Не спускать с него глаз. Когда мне будет нужно, приведите его ко мне снова.

Так я попал в плен в третий раз на Альмарике. На этот раз я оказался заточен во дворце королевы Ясмины, повелительницы народа Яга, в городе Югга, на скале Ютхла, у реки Йогх, в стране Ягг.

Глава IX

Мне довелось многое узнать об этом чудовищном народе, который царствовал на Альмарике задолго до появления на этой планете первых людей. Быть может, они и сами когда-то давно были людьми, но я сильно в этом сомневаюсь. Скорее они представляли собой отдельную, тупиковую ветвь эволюции, и только по невероятному стечению случайных совпадений они внешне оказались похожи на человекоподобных, а не на более подходящих им по сути обитателей Царства Тьмы.

На первый взгляд, они во многом напоминали людей. Но стоило проследить их поступки, направление их мыслей — и становилось ясно, что крылатый народ не имеет ничего общего с понятием человечности. Что касается чистого интеллекта — то они, несомненно, превосходили волосатых, обезьяноподобных Гура. Но им были неведомы такие неотъемлемые качества людей, присущие даже дикарям, как честность и честь, достоинство и благородство. Конечно, Гура не были смирными овечками и часто совершали в гневе жестокие, дикие поступки. Но по сравнению с Яга — они были просто невинными детьми. Яга были жестоки и безжалостны даже в спокойном состоянии, стоило же их разозлить — и бессмысленной жестокости не оставалось никаких границ.

Яга были многочисленным народом. Одних только воинов у них насчитывалось тысяч двадцать. А были ведь еще их жены и рабы, которых каждый Яга — мужчина или женщина — имел немалое количество. Я удивился, узнав, сколько народу живет в Югге, учитывая сравнительно небольшие размеры города, ограниченного поверхностью и глубинами скалы Ютхла. Оказалось, что город намного больше уходит вглубь, чем я предположил поначалу. Замки и дворцы были вырублены прямо в толще скалы. А когда Яга чувствовали, что город становится перенаселенным, они просто-напросто преспокойно убивали часть слуг и рабов. Детей Яга я не видел. Вообще потери крылатых людей в войнах были незначительны, а болезни, похоже, неведомы им. Поэтому детей рожали лишь по предварительному согласованию, сразу несколько сотен, раз в несколько столетий. Последний выводок уже давно вырос, а до нового было еще очень далеко.

Повелители Югги не выполняли сами никакой работы и проводили дни в чувственных удовольствиях. Их знаниям и способностям в организации оргий и разврате могли бы позавидовать и самые распутные патриции поздней Римской империи. Оргии прекращались лишь на время набегов — или налетов — на города Альмарика с целью захвата новых рабынь.

Город у подножия скалы назывался Акка, а его синекожие жители — Акки, с древних времен подчинявшиеся крылатому народу. Фактически это были не люди, а просто рабочие животные с абсолютно подавленной волей, трудившиеся но орошаемых полях, выращивая фрукты и овощи. Они поклонялись Яга, считая их высшими существами, если не живыми богами. Ясмину они почитали как верховную богиню. Если не считать постоянной тяжелой работы, Яга обходились с ними весьма сносно. Синекожие женщины были очень некрасивы и слишком походили на животных, поэтому не могли заинтересовать Яга, чей эстетический вкус, пополам с садизмом, на мой взгляд, был не менее страшен, чем безразличная к красоте кровожадность хищного зверя. Акки никогда не поднимались в верхний город, за исключением тех случаев, когда требовалось сделать тяжелую работу, не по силам женщинам-рабыням. Спускались и поднимались они по длинным веревочным лестницам, вывешиваемым Яга. На скалу не вела ни одна дорого или тропинка, поскольку это не было нужно крылатым обитателям Югги. Стены скалы были почти отвесными — и Яга могли спокойно жить в своей неприступной крепости, не опасаясь восстания Акки или вторжения чужеземцев.

Женщины Яга тоже были своеобразными пленницами скалы Ютхла. Крылья им аккуратно обрезали при рождении. Лишь тем, кого отбирали на смену королеве, оставляли возможность летать. Это делалось, чтобы сохранить полное господство мужчин над женщинами. Честно говоря, я так и не понял, как в далекие времена мужчинам Яга удалось захватить это господство — судя по рассказам Ясмины, женщины превосходили их в ловкости, выносливости, храбрости и даже в силе. Оставшись без крыльев, они лишались даже надежды вернуть себе былое превосходство.

Ясмина была примером того, какой могла бы быть летающая женщина. Она была выше других женщин Яга и всех женщин Гура, к тому же более плотно сложена. Ее пышные формы напоминали тело хорошо откормленной, но не потерявшей ловкости и подвижности дикой кошки. Королева была молода — да и все женщины Яга выглядели молодыми. В среднем крылатые твари жили девятьсот лет. Ясмина правила своим народом уже четыре века. Три крылатых принцессы оспаривали ее право на трон, но были убиты ею в ритуальном поединке в большом восьмиугольном тронном зале. Эти поединки проводились раз в столетие. И пока королева может отстоять свою корону силой — она будет править.

* * *

Рабыни Яга влачили жалкое существование. Ни одна из них не была уверена, что на следующий день ее не растерзают, чтобы приготовить еду. Кроме того, они ежедневно терпели издевательства от жестоких хозяев и хозяек. В общем, Югга была воплощением ада наяву. Я не был в курсе того, что творилось в домах и замках крылатых жителей города, но я наблюдал за каждодневной жизнью королевского дворца. Не проходило дня или ночи, чтобы эхо не разносило по гулким коридорам жалобных стонов и просьб о пощаде, сопровождавшихся грубым смехом и безжалостными пугающими криками.

Как бы я ни был закален физически и психически, я так и не смог привыкнуть к этому. Единственное, что не дало мне сойти с ума, это мысль о том, что мне нужно попытаться спасти Альтху. Хотя шансов было очень и очень мало: я был прикован и заперт, а где находилась Альтха — я понятия не имел. Правда, я знал, что она где-то во дворце, где избавлена от издевательств крылатых мужчин, но не от жестокости и гнева своей госпожи.

В Югге я насмотрелся и наслушался такого, о чем не смогу поведать в этом повествовании. Яга — мужчины и женщины — ничуть не стеснялись и даже гордились своей порочностью и злобой. Они цинично отбрасывали малейший намек на скромность или стыдливость. Следуя всем своим прихотям и малейшим желаниям, они вели совершенно развратный образ жизни, беспорядочно сочетаясь между собой и всячески издеваясь над пленницами. Считая себя почти богами, они сбрасывали с себя все ограничения, свойственные людям. Пожалуй, женщины были даже более порочны, чем мужчины, если такое вообще возможно. Описать жестокость, с которой они обращались с рабынями, и пытки, которым они их подвергали, не поднимается рука. Яга действительно достигли совершенства в искусстве физических и психологических издевательств. Но хватит об этом. Я не могу больше описывать эти ужасы.

Дни плена слились для меня в один кошмарный сон. Лично со мной обращались неплохо. Каждый день меня выводили под конвоем на своего рода прогулку по дворцу — примерно так, как выгуливают любимых домашних животных, чтобы дать им поразмяться. Меня, постоянно закованного в кандалы, все время сопровождали семь или восемь вооруженных до зубов стражников. Несколько раз мне удавалось увидеть Альтху, выполняющую какую-нибудь работу, но она всегда отворачивалась от меня и старалась как можно быстрее скрыться. Я все понял и не пытался заговорить с нею. Ведь одним упоминанием ее имени перед Ясминой я поставил жизнь девушки под угрозу. Лучше пусть королева забудет о ней, если, конечно, это возможно. Чем реже Королева Ночи вспоминала о своих рабах, тем в большей безопасности они были.

Сам не знаю как, я сумел на время подавить кипевшую во мне ярость. Когда все тело и вся душа уже готовы были разорвать цепь и броситься в последний бой, я невероятным усилием воли сдерживал себя. Ярость и гнев оседали в душе, кристаллизуясь в ненависть. Так день шел за днем, пока однажды ночью Ясмина не вызвала меня к себе.

Глава X

Ясмина, подперев голову руками, неподвижно сидела, устремив на меня большие черные глаза. Мы были одни в комнате, которую я раньше не видел. Я сел на диван напротив королевы, разминая освобожденное от оков тело. Ясмина сказала, что снимет с меня на время цепи, если я пообещаю не причинять ей вреда и позволить вновь заковать себя, когда она этого потребует. Я дал слово. Никогда я не считал себя особо умным, но сжигающая душу ненависть обострила и мой разум. Я вел свою игру.

— О чем ты думаешь сейчас, Исау Каирн? — спросила Ясмина.

— Я хочу пить, — коротко ответил я.

Она протянула мне хрустальный бокал.

— Выпей этого золотистого вина. Но немного, иначе опьянеешь. Это самый крепкий напиток в мире, и даже я не смогла бы, осушив бокал залпом, не упасть без чувств, мертвецки пьяной. А ты и вовсе не привык к этому вину.

Я пригубил немножко. Это действительно был крепкий напиток, похожий на ликер.

Ясмина растянулась на своем ложе и спросила:

— Почему ты ненавидишь меня? Разве я плохо к тебе отношусь?

— Я не говорил, что ненавижу тебя. Ты очень красивая, но и не менее жестокая.

Она пожала плечами, взмахнув при этом крыльями.

— Жестокая? Я — божество! Какое отношение ко мне могут иметь жестокость или милость? Это — для людей. Сама человечность существует лишь по моей прихоти. Разве не от меня исходит животворящая сила, питающая мир?

— Можешь молоть эту чушь своим тупым Акки, — оборвал я ее. — Я-то знаю, что это не так, да, впрочем, и ты тоже.

Она рассмеялась, не обидевшись.

— Ну, положим, я не могу создать жизнь. Но уничтожить ее — в моей власти. Может быть, я и не богиня, но попробуй разубедить моих рабынь в том, что я всемогуща. Нет, Железная Рука, боги — всего лишь другое наименование Силы и Власти. На этой планете я — Сила и Власть, а значит, я — богиня. Скажи, чему поклоняются твои приятели, Гура?

— Они верят в Тхака, по крайней мере, они признают его за создателя и вседержителя. У Гура нет ритуалов, нет жрецов, храмов и алтарей. Тхак для них — всесильное божество в форме человека, мужчины. Оно грохочет громом, когда сердится, или напоминает о себе рычанием льва на ночной равнине. Тхаку нравятся храбрые, сильные люди и противны слабаки. Но он никому не помогает и никого не карает. Когда рождается мальчик, Тхак вселяет в него храбрость и силу, а когда воин умирает, он отправляется в царство Тхака. Там живут души умерших, которые охотятся, воюют и веселятся так же, как они это делали при жизни.

Королева усмехнулась.

— Тупые свиньи. Смерть — неминуема и окончательна. Мы, Яга, поклоняемся только себе, своему совершенному телу. И приносим богатые жертвы нашим телам телами жалких людишек.

— Ваше царствование не будет продолжаться вечно, — заметил я.

— Оно длится с тех времен, когда само время только-только начало свой бег из Вечности. Бессчетные века стоит наш город на скале Ютхла. Еще до того, как Гура построили свои города, еще до того, как они стали не обезьянами, а людьми, мы правили этим миром. Мы правим сейчас их расой, как раньше правили другими народами, построившими города из мрамора, которые за их провинности разрушили до основания в одну ночь.

Я могу поведать тебе еще о множестве других рас и народов, которые появлялись на нашей планете и исчезали с ее лица. Но пока они жили здесь, мы, крылатые обитатели страны Ягг, правили ими, наводя трепет и ужас одним своим появлением. Мы правим не века, не тысячелетия — целые эпохи и эры проходят под нашим господством!

Так почему бы нашему царствованию не продолжаться вечно? Как могут эти тупые Гура победить нас? ты видел, во что превращаются их города, когда на них налетают мои крылатые воины. Как эти обезьяны смогут напасть на нас? Для этого им пришлось бы пересечь Пурпурную Реку, слишком быструю, чтобы переправиться через нее вплавь. Только по броду у порогов можно перебраться через нее, но за переправой днем и ночью следят зоркие стражники. Один раз Гура уже пытались напасть на нас. Но стража у реки предупредила город о вражеском нашествии. Посреди голой пустыни наши воины напали на чужаков и уничтожили их стрелами и камнями, сбрасываемыми с неба, сведя с ума оставшихся в живых.

А теперь представь, что эта орда смогла бы пробиться к подножию скалы Ютхла. И что? Им пришлось бы переправиться через реку Йогх под градом стрел и копий Акки, взять штурмом город синекожих, что тоже нелегко. Ну, а потом? Никому не удастся забраться по отвесным склонам нашей скалы. Нет, никогда враждебная сила извне не ступит ногой на камни Югги. А если, по жестокой прихоти богов, такому суждено случиться, — при этих словах черты лица королевы исказились гримасой гнева, — то я не смирюсь с этим и не подчинюсь завоевателям. Я скорее выпущу на волю Последний Ужас и погибну в руинах родного города, — прошептала она, больше для себя, чем для моих ушей.

— Что ты имеешь в виду? — переспросил я.

— За черной пеленой великих тайн есть еще более скрытые тайны, — негромко сказала Ясмина. — Не лезь туда, где и сами боги замирают от ужаса! Я ничего не говорила, а ты ничего не слышал! Ты меня понял?

Помолчав, я перевел разговор на другую тему, давно интересовавшую меня.

— Скажи, откуда среди твоих рабынь желтокожие девушки и краснокожие женщины?

— Ты смотрел на юг с самых высоких башен моего дворца? Видел на горизонте темную полосу? Это — Кольцо, опоясывающее мир. По другую его сторону живут другие расы, из которых мы и приносим себе этих редких рабынь. Ибо мы совершаем налеты на города за Кольцом так же, как и на города Гура, разве что реже.

Я собрался подробнее расспросить королеву о тех землях и народах, но в этот момент раздался робкий стук в дверь. Недовольная вмешательством, Ясмина грубо спросила, что от нее нужно, и дрожащий от страха женский голос произнес, что лорд Готрах желает получить аудиенцию. Королева прокляла всех и вся и сказала, что лорд Готрах может убираться к черту. Затем, чуть выждав, она передумала и крикнула:

— Нет! Позови его, Тхета! Тхета!

Видимо, рабыня уже умчалась передавать Готраху пожелание королевы. Ясмина недовольно встала.

— Вот тупая стерва! Я что, должна сама идти за своим дворецким? Нет, она у меня отведает кнута. Может быть, это излечит ее от глупости.

Ясмина легким быстрым шагом пересекла комнату и вышла за дверь. В этот момент меня осенило. Еще не зная сам точно, зачем, я притворился пьяным, предварительно вылив содержимое бокала в какой-то большой сосуд, стоявший в углу помещения. На всякий случай я еще раз прополоскал рот ликером, чтобы от меня сильнее шел винный запах.

Услышав приближающиеся шаги и голоса, я живописно разлегся на диване, уронив бокал рядом с вытянутой рукой. Я услышал, как открывается дверь. Затем наступило напряженное, почти осязаемое молчание. Наконец королева процедила:

— Боги! Он вылакал все вино и теперь мертвецки пьян! Да, самые благородные и привлекательные создания становятся жалкими и омерзительными в таком виде. Ладно, давай к делу. Не бойся, он еще долго ничего не услышит.

— А может быть, лучше вызвать охрану, чтобы его перетащили в камеру, — услышал я голос Готраха. — Мы не можем рисковать секретом, который знают только королева Ягга и ее дворецкий.

Я почувствовал, что они подошли ко мне и наклонились. Я чуть пошевелился и невнятно забормотал что-то.

Ясмина рассмеялась.

— Не бойся, до рассвета он ничего не узнает и не услышит. Ютхла может расколоться и рухнуть в воды Йогха, а он и ухом не поведет. Глупец! Этой ночью он мог бы стать королем мира, соединившись со мной, королевой. На одну ночь… Но, сколько волка ни корми, сколько ни заботься о варваре, — он не перестанет быть дикарем.

— Почему бы не отправить его на пытку? — буркнул Готрах.

— Потому что мне нужен мужчина, а не изуродованный кусок мяса и не какой-нибудь извращенец. Кроме того, этого парня проще убить, чем сломить его душу. Нет, я, Королева Ясмина, заставлю его любить меня, прежде чем я скормлю его грифам. Кстати, ты отправил Альтху из Котха к Лунным Девственницам?

— Да, повелительница ночного неба. Полтора месяца, начиная с этой ночи, она будет исполнять священный танец Луны вместе с другими девушками.

— Отлично. Стереги их днем и ночью. Если этот тигр узнает о том, какая участь уготована его подружке, никакие цепи и засовы не удержат его.

— Сто пятьдесят воинов охраняют Лунных Девственниц, — сказал Готрах. — Даже Железная Рука не сможет одолеть эту силу.

— Хорошо. Теперь о деле. Ты принес пергамент?

— Да.

— Давай я подпишу его. Дай мне перо.

Я услышал царапанье чем-то острым по пергаменту, а затем королева сказала:

— Держи и положи на алтарь в обычном месте. Как и обещано в послании, я появлюсь во плоти завтра ночью перед моими верными подданными и почитателями — синерожими свиньями Акки! Никогда я не откажу себе в удовольствии лицезреть эти тупые восхищенные рожи, когда я появляюсь из-за золотой ширмы и развожу руками, благословляя их. За все эти века им даже не пришло в голову, что за алтарем может быть потайная дверь и шахта, ведущая от их храма прямо сюда, в эту комнату.

— Ничего удивительного, — возразил Готрах. — Жрецы появляются в храме только по особому призывному сигналу, да к тому же все они слишком толстые, чтобы пролезть за золотую ширму. А снаружи увидеть потайную дверь невозможно.

— Ладно, все это я знаю, — сказала Ясмина. — Иди.

Я услышал, как Готрах возится с чем-то тяжелым, а затем легкий скрип. Я рискнул чуть разомкнуть веки и увидел, что Готрах спускается в черный люк в центре комнаты, тотчас же закрывшийся за ним. Сразу же закрыв глаза, я слушал, как Ясмина кошачьими шагами ходит из угла в угол.

Один раз она подошла ко мне и остановилась. Я почувствовал на себе ее горящий взгляд и услышал произнесенные шепотом проклятия. Затем она ударила меня чем-то вроде пояса с драгоценными камнями и расцарапала лицо. Но я не пошевелил ни единым мускулом, не открыл глаза, а продолжал лежать неподвижно, лишь что-то промычав, словно в беспробудном сне. Королева постояла еще немного, а затем вышла из комнаты.

Как только дверь за ней закрылась, я вскочил и подбежал к тому месту, где меховые покрывала были сдвинуты, обнажив каменный пол. Тщетно я искал на полированном черном камне хоть какой-то замок, кольцо или хотя бы трещину в монолите, обозначавшую вход в подземелье. Представив себе неожиданное возвращение Ясмины, я покрылся холодным потом. Неожиданно, часть пола прямо у меня под руками стала приподниматься. Тигриным прыжком я оказался за ложем королевы и уже оттуда наблюдал за тем, как из люка показалась голова Готраха, его плечи и крылья.

Он вылез из люка и развернулся, чтобы закрыть его; в этот миг я одним прыжком долетел до него и рухнул ему на плечи.

Ноги Готраха подкосились под такой тяжестью, и он упал, а мои пальцы клещами сжали его горло. Не понимая, что происходит, Готрах попытался вывернуться и, увидев меня, вздрогнул от ужаса. Он попробовал выхватить кинжал, но я встал коленом на его руку. Навалившись на крылатого негодяя, я душил его изо всех сил, вкладывая в сжимающиеся пальцы всю ненависть к его страшному народу. Еще некоторое время после того, как он перестал сопротивляться, я не мог разжать руку, словно сведенную судорогой на его глотке.

Оторвавшись от мертвого тела, я заглянул в люк. В свете факелов, горевших в комнате, были видны узкие ступени, уходившие в почти вертикальную шахту куда-то вглубь скалы Ютхла. Как я понял из разговора королевы и Готраха, коридор должен был вести в храм Акки, живущих в городе у подножия Черной скалы. Сбежать от Акки мне казалось куда более легким делом, чем от Яга. Но все же я колебался, мое сердце разрывалось, когда я вспоминал об оставшейся в лапах крылатой королевы Альтхе. Но выхода не было. Я не знал, в какой части этого дьявольского города держат мою подругу. А кроме того, я помнил, что сказал Готрах о количестве охранявших ее и других девушек стражников.

Девственницы Луны! Холодный пот прошиб меня, когда я осознал значение этих слов. Я не знал точно, что представляет из себя праздник Луны, но по усмешкам, сальным улыбкам и обрывкам доходивших до моих ушей разговоров я мог представить себе эту вакханалию, в которой высший экстаз эротического, чувственного наслаждения достигался под звуки хриплого дыхания медленно умерщвляемых девушек, приносимых в жертву единственному божеству, почитаемому Яга, — их собственной похоти и жажде кровавых удовольствий.

Мысль о том, что такая судьба уготована и дорогой мне Альтхе, привела меня в бешенство. Оставался один шанс, пусть и очень слабый, — бежать самому, добраться до Котха и, собрав большой отряд, попытаться освободить Альтху. Проделать такой путь одному было невероятно трудно, как и взять штурмом крепость Яга, но другого выхода я не видел.

Выглянув в коридор, я перетащил тело Готраха туда и спрятал за одной из занавесок в темном углу. Я не сомневался, что его найдут, но, по крайней мере, не так быстро, а у меня будет больше времени в запасе. А кроме того, найдя труп в другом месте, Ясмина не сразу поймет, куда я подевался, а будет в первую очередь искать меня во дворце и в городе.

Но нельзя было больше испытывать удачу, ошиваясь во дворце. Вернувшись в комнату, я влез в люк и закрыл за собой крышку, оказавшись в полной темноте. Впрочем, мои пальцы нащупали ручку, с помощью которой можно было открыть люк снизу, если бы мне пришлось возвращаться, обнаружив, что путь внизу перекрыт. Но пока что ступеньки равномерно уходили в темноту, и я быстро сбегал по ним, опасаясь встретиться лицом к лицу с каким-нибудь кровожадным обитателем подземелья. Но ничего не произошло; вскоре ступеньки кончились, и, пройдя по короткому коридору, я оказался перед белой стеной. Нащупав засов, я отодвинул его и ощутил, что часть стены поворачивается под моими руками. Я очутился в небольшом помещении, освещенным каким-то слабым дрожащим светом.

Несомненно, это был какой-то храм. Большую его часть скрывал от меня большой лист чеканного золота, стоявший прямо передо мной.

Выскользнув из потайной двери, я заглянул за край золотой ширмы, за которой оказалось просторное помещение, выстроенное в характерном для всей архитектуры Альмарика тяжеловесном, внушительном стиле. Впервые на этой планете я увидел храм. Его потолок терялся в темноте, черные стены были отполированы, но ничем не украшены. Помещение было пустым, если не считать большого черного камня в середине — видимо, алтаря. На нем лежал подписанный Ясминой пергамент и стоял большой светильник, чей дрожащий свет и рассеивал темноту храма. Видимо, я оказался здесь, в святая святых Акки, проникнув через то, что составляло основу веры Акки — сверхъестественное появление пергаментов с пророчествами и явление богини во плоти прихожанам храма. Странно, что целый культ столетиями существовал, опираясь лишь о незнание верующих о подземной лестнице! Но еще более странным мне показалось то, что лишь стоящий ниже всех по развитию народ на Альмарике создал себе настоящую религию с церковью, служителями культа и ритуалами. На Земле это считалось признаками более высокой цивилизованности народа.

Но культ Акки был основан на невежестве и страхе. Страх, казалось плотной пеленой висел в воздухе храма. Я хорошо представлял себе перепуганные синие лица, с трепетом взирающие на появляющуюся из-за золотого экрана богиню, словно сошедшую к ним из космических просторов.

Закрыв за собой дверь, я осторожно пересек храм. У дверей спал мертвым сном синелицый человек в каком-то немыслимом одеянии. Наверняка он точно так же спал и во время «божественного» появления пергамента на алтаре. Сжимая в руке кинжал Готраха, я перешагнул через спящего и, выйдя из здания, вдохнул холодный ночной воздух, пахнущий близкой рекой.

Вокруг царила полная темнота. Луны не было. Лишь мириады звезд мерцали на небе. Кругом не было слышно ни звука. Измучившись за день, Акки крепко спали.

Бесшумно, словно привидение, я скользил по пустым улицам, прижимаясь к каменным стенам и заборам. Я не встретил ни единой живой души, пока не подошел к воротам, за которыми виднелся поднятый разводной мост. У ворот преспокойно похрапывал, опершись на копье, стражник, даже не подумавший проснуться при моем приближении. Ничего не стоило перерезать ему горло, но я не видел смысла в бесполезном убийстве. Он не слышал меня, хотя я и перелез через стену в каких-то сорока футах от него.

Войдя в реку, я быстро переплыл ее и вылез на противоположном берегу. Лишь там я ненадолго задержался, чтобы попить речной воды. Затем я отправился в путь по пустыне, двигаясь странной походкой — полурысью-полубегом, — которой апачи в свое время загоняли мустангов измором.

Незадолго до рассвета я добрался до берегов Пурпурной Реки, постаравшись забрать в сторону от сторожевой башни, вырисовывающейся на фоне звездного неба. Склонившись над краем обрыва, я понял, что бессмысленно даже пытаться пересечь этот ревущий поток вплавь. Для лучшего пловца, будь то Земли или Альмарика, это было бы самоубийством. Оставалось попробовать переправиться в районе порогов, избежав при этом зорких глаз охраны, что, впрочем, тоже почти равнялось самоубийству. Но выбора у меня не было.

Небо на востоке чуть посветлело, когда я подобрался к порогам примерно на тысячу ярдов. Вдруг, взглянув на башню, я увидел сорвавшуюся со смотровой площадки и несущуюся ко мне крылатую тень. Меня обнаружили! Мне пришел в голову отчаянный план. Я, словно в панике, беспорядочно забегал по берегу, а затем затих, притаившись за камнем. Я услышал, как надо мной прошелестели крылья, а затем Яга опустился на землю неподалеку от меня. Я знал, что это был всего лишь часовой, несущий службу один, и надеялся, что он не стал будить спящих товарищей, чтобы те подменили его на башне, пока он разберется с одиноким любителем ночных прогулок.

Я, скрючившись, лежал за камнем, делая вид, что смертельно напуган. Подойдя ко мне, сжимая в руке свой кинжал, Яга пнул меня ногой, чтобы заставить разогнуться. Я не заставил себя долго упрашивать и, вскочив на ноги, одним ударом выбил кинжал из его руки, а другим — отправил его в нокаут. К тому времени, как Яга очухался, я уже крепко связал ему руки его же ремнем. Встряхнув Яга, я заставил его встать на ноги, а сам влез ему на спину и обхватил ногами туловище. Левой рукой я крепко держал его за горло, а правой приставил к его груди кинжал Готраха.

Я негромко и коротко объяснил ему, что он должен был сделать, чтобы остаться в живых. Не в правилах Яга было жертвовать собой, даже когда речь шла о безопасности его народа. Через мгновение мы уже неслись по розовеющему небу прочь от Пурпурной Реки, прочь от Страны Ягг.

Глава XI

Я безжалостно погонял этого крылатого дьявола. Лишь перед закатом я позволил ему приземлиться. Связав ему ноги и крылья, чтобы он не смог сбежать, я отправился на поиски фруктов и орехов. Вернувшись, я покормил Яга тем же, что ел сам. Мне были нужны его силы для дальнейшего перелета. Ночью хищники рычали и выли поблизости от нас, приводя Яга в ужас. Чтобы не привлекать излишнего внимания возможных преследователей, я не стал разводить костер, предпочитая рискнуть и провести ночь без этой защиты от диких зверей. К счастью, никто не напал на нас в ту ночь. Лес на берегу Пурпурной Реки остался далеко позади, и теперь мы летели над степью; я избрал кратчайший прямой путь к Котху, руководствуясь еще не подводившим меня компасом — инстинктом.

* * *

На четвертый день пути я заметил внизу темную массу, в которой я вскоре узнал большую группу движущихся людей — видимо, армию на марше. Я приказал Яга подлететь к ним поближе. Зная, что мы уже приближаемся к обширным территориям, контролируемым племенем Котхов, я предположил, что это могут быть мои товарищи.

Мой интерес и увлеченность едва не стоили мне жизни. Дело в том, что в течение дня я оставлял ноги Яга развязанными, так как он клялся, что иначе не сможет лететь. Но, тем не менее, руки у него были связаны. Попыток вырваться он не предпринимал, и я даже оставлял кинжал в ножнах, рассчитывая, что смогу управиться с ним без оружия. Надо же было случиться, что именно в тот день моемо пленнику удалось развязать ремень на запястьях. И стоило мне, увлекшись разглядыванием толпы внизу, ослабить хватку, как он тотчас же попытался избавиться от ненавистного седока. Прежде всего он резко дернулся в сторону всем телом, так, что я чуть не упал и еле удержался у него на загривке. В тот же миг его длинная рука скользнула мне за пояс — и вот уже в ней сверкнул мой кинжал.

Затем последовала одна из самых отчаянных схваток в моей жизни. Съехав со спины Яга, я повис в воздухе, вцепившись одной рукой ему в волосы и обвив ногой его ногу. Второй рукой я удерживал руку Яга с занесенным надо мной кинжалом. Так мы и боролись на высоте тысячи футов — он, чтобы сбросить, наконец, меня или вонзить кинжал мне в сердце; а я прикладывал все силы, чтобы не отцепиться и удержать нацеленный на меня кинжал.

На земле мой большой вес и сила быстро сломили бы противника, но в воздухе он имел преимущество. Свободной рукой он бил меня по лицу и царапал шею, а его колено то и дело вонзалось мне в пах. Я терпел, видя, что эта борьба заставляет его опускаться все ниже и ниже к земле.

Поняв это, Яга сделал последнее отчаянное усилие. Перехватив кинжал свободной рукой, он нацелил его мне в горло. В тот же миг я резко потянул на себя его голову. Яга сильно дернулся, и удар кинжала пришелся не мне в шею, а ему в бок. Завопив от боли, он почти перестал махать крыльями, и мы почти отвесно полетели на землю, о которую ударились с изрядной силой.

Я тяжело поднялся. Яга не подавал признаков жизни. Я падении я постарался перетянуть его под себя, и вот теперь его тело, смягчив мне встречу с землей, лежало неподвижно, полное переломанных костей.

До моих ушей донесся многоголосый рев. Обернувшись, я увидел несущуюся ко мне толпу волосатых дикарей, выкрикивающих мое имя. Я встретился со своим племенем.

Волосатый великан подбежал ко мне первым и дружески хлопнул меня по плечу. (Вообще-то таким ударом можно было бы сбить с ног лошадь). Затем он обнял меня, чуть не раздавив, и приговаривая при этом:

— Железная Рука! Разрази меня Тхак! Это ты, старый плут! Не поверишь, я так рад, так рад, — впервые с тех пор, как переломил хребет этому мерзавцу Тхушу из Тханга!

Это был Гхор. За ним появились Кхосутх-Головорез (мрачный и серьезный, как всегда), Тхаб-Быстроногий, Гушлук-Тигробой, — в общем, все мои приятели, воины Котхов. То, как они лупили меня по спине, обнимали и орали приветствия, выражало неописуемую радость и восторг, немыслимые на Земле ни по степени выразительности, ни по искренности. Ибо я знал, что лицемерию нет места в простых и честных сердцах этих людей.

— Где ты пропадал, Железная Рука? — воскликнул Тхаб-Быстроногий. — Мы нашли в степи твой разбитый мушкет, а рядом — мертвого Яга с проломленной башкой. Мы решили, что эти мерзавцы расправились с тобой, но твоего тела так и не нашли. И вот теперь ты сваливаешься на нас прямо с неба вместе с еще одним крылатым дьяволом. Ты что, ездил в гости в их крепость — Юггу?

Тхаб захохотал, как хохочут люди над собственной удачной шуткой.

— Ну да, — ответил я, — я побывал в Югге, на скале Ютхла, на берегах Йогха в стране Ягг. Где Заал-Копьеносец?

— Он среди той тысячи, которая осталась охранять город, — ответил Кхосутх.

— Его дочь, Альтха, находится в плену у Яга, в Черном Городе, — сказал я, — она погибнет в полнолуние, вместе с ней — еще сотни девушек, а затем, постепенно, и другие — не меньше пятисот женщин Гура. Мы должны предотвратить это.

По толпе пронеся ропот. Оглядев отряд, я понял, что здесь не меньше четырех тысяч воинов. Луков видно не было, зато каждый нес на плече мушкет, что свидетельствовало не о большой охоте, а о войне с людьми, причем, судя по количеству, речь шла не о рядовом набеге.

— Куда вы идете? — спросил я.

— Племя Кхор идет нам навстречу. Их не меньше пяти тысяч, — ответил кхосутх. — Это будет смертельной схваткой двух племен. Мы вышли встретить их в открытом бою, чтобы избавить наших женщин от ужасов войны и осады.

— Забудьте про Кхоров! — крикнул я. — Вы заботитесь о чувствах своих женщин, а в это время тысячи женщин — и ваши среди них — страдают от издевательств и пыток крылатых дьяволов на проклятой скале Ютхла! За мной! Я приведу вас в крепость Яга, которые уже тысячи лет наводят ужас на людей Альмарика.

— Сколько у них воинов? — неуверенно спросил Кхосутх.

— Двадцать тысяч.

Из глоток моих слушателей вырвался тяжелый стон.

— Что мы можем сделать с такой ордой? Нас слишком мало.

— Я покажу вам путь в самое сердце их крепости, проведу вас прямо во дворец их королевы! — прокричал я.

— Вот это да! — присвистнул Гхор-Медведь, потрясая мечом над головой. — Он дело говорит, ребята! Пошли за Железной Рукой! Он покажет нам дорогу!

— А что же делать с Кхорами? — сухо переспросил Кхосутх. — Они идут нам навстречу, чтобы сразиться с нами. Мы должны ответить ударом на удар, вступить в бой, если не хотим навеки опозорить себя.

Гхор что-то буркнул и повернулся ко мне за поддержкой и разъяснениями. Тысячи глаз других воинов тоже уставились на меня.

— Предоставьте это дело мне, — с отчаяния предложил я. — Я поговорю с ними…

— Они снесут тебе башку — не успеешь и рта раскрыть, — прервал меня Кхосутх.

— Это точно, — добавил Гхор. — Мы с ними уже столько веков воюем. Нельзя им доверять, приятель.

— Я попробую, — только и оставалось сказать мне.

— Попробуй, попробуй, — мрачно сказал Гушлук. — Тем более, что они уже рядом.

Действительно, на горизонте показалась большая темная масса.

— Мушкеты к бою! Следовать за мной, — скомандовал Кхосутх, сверкая глазами.

— Вы начнете сражение сейчас — под вечер? — спросил я.

Вождь посмотрел на солнце.

— Нет. Мы пойдем им навстречу и остановимся на ночь на расстоянии выстрела. А на рассвете мы налетим на них и перережем им глотки.

— Они планирую все точно так же, — объяснил Тхаб. — То-то будет завтра потеха.

— А пока вы будете развлекаться в бессмысленной резне, ваши сестры и дочери будут ни за что страдать под пытками летающих негодяем и их дамочек. Идиоты! Вы просто кретины!

— Но что же с этим поделать? — взмахнул руками Гушлук.

— Пошли за мной! — взвыл я. — Пошли им навстречу! Ну, живее, — или я пойду один!

Я развернулся и зашагал по траве навстречу неприятелю. Посовещавшись, большая часть Котхов пошла за мной вслед. Две армии быстро сходились. Вот уже стали различимы детали — волосатые тела, бородатые лица, оружие. Я шел вперед, не чувствуя ни страха, ни гнева.

Не доходя до противника ярдов двести, я остановился. Затем, выйдя на несколько шагов вперед из своего строя, я снял с пояса единственное свое оружие и, помахав им в воздухе, положил его на траву. Несмотря на яростные предостережения Гхора, пытавшегося остановить меня, я пошел вперед один, без оружия, протянув в сторону противника открытые ладони.

Кхоры остановились, удивленные моим странным видом и поведением. Я в любой момент ждал выстрела из мушкета, но все было тихо, и я беспрепятственно подошел на расстояние нескольких ярдов от первой шеренги строя. Покрутив головой, я нашел вождя — самого могучего и старого из воинов. Кхосутх сказал, что его зовут Бранджи. Я и раньше слышал о нем как о грубом, жестоком и фанатичном в своей ненависти человеке.

— Стой! — крикнул он, поднимая меч. — Это что за шутки? Кто ты такой, чтобы расхаживать безоружным между двумя армиями?

— Я — Исау-Железная Рука, из племени Котх. Я хочу начать с вами переговоры.

— Сумасшедший! — прорычал Бранджи. — Тхан, продырявь эту дурную башку!

— Ни за что на свете! — вдруг воскликнул человек, названный Тханом, и, отбросив мушкет, шагнул мне навстречу, разведя руки, чтобы обнять меня.

— Тхак! Это же он! Неужели ты меня не помнишь? Меня зовут Тхан-Свистящий Меч, ты спас мне жизнь, убив леопарда там, на холмах.

И он показал мне чудовищный шрам, пересекавший его лицо.

— Это ты! — воскликнул я. — Вот уж не думал, что ты оклемаешься после такого ранения.

— Ничего, нас, Кхоров, трудно вогнать в могилу, — засмеялся он. — Так что ты делаешь среди этих псов Котхов? Ты что, тоже собираешься воевать с нами?

— Если мне удастся то, что я задумал, то боя вообще не будет, — ответил я. — А для этого мне хотелось бы поговорить с вашими вождями и воинами. Никакой ловушки в этом нет.

— Ладно, — согласился вступиться за меня Тхан. — Эй, Бранджи, ты ведь разрешишь ему сказать, что он хочет?

Вождь пристально посмотрел на меня, поглаживая бороду.

Я продолжил:

— Пусть твои люди подойдут вон туда. С другой стороны к тому же месту подойдут воины Кхосутха. Обе армии смогут слышать то, что я буду говорить. Если договориться не удастся, вы разойдетесь на пятьсот шагов, и после этого каждая сторона будет действовать по своему усмотрению.

— Ты точно безумец! — рассвирепел Бранджи. — Это ловушка! Убирайся прочь, в свою свору, пес!

— Я твой заложник, — спокойно продолжил я. — Я безоружен и буду все время на расстоянии удара мечом от тебя. Если ты поймешь, что я действительно заманиваю вас в ловушку — убей меня в любой момент.

— Но с чего это все?

— Я побывал в плену в стране Ягг. И вернулся, чтобы рассказать народам Гура о том, что там творится.

— Яга похитили мою дочь! — выкрикнул один из воинов, пробираясь сквозь строй поближе ко мне. — Ты не встречал ее там?

— Они похитили мою сестру! Мою невесту! Мою племянницу! — раздался целый хор голосов, и воины, забыв о враждебности, наперебой стали расспрашивать меня о судьбе своих близких.

— Назад, идиоты! — заорал Бранджи, размахивая мечом. — Вы сломаете строй, и Котхи перережут вас, как ягнят. Не видите, что это ловушка?

— Да никакая это не ловушка! Ради всех богов, выслушайте же меня! — отчаянно крикнул я.

Наконец Бранджи был вынужден согласиться с моим предложением. Началось самое трудное — свести обе армии близко, но так, чтобы они не сорвались и не бросились друг на друга. Наконец, два полукруга почти сомкнулись вокруг меня, но при этом враги оказались лицом к лицу друг с другом; сжались челюсти, руки легли на рукояти мечей и курки мушкетов… Понимая, что рано или поздно чьи-нибудь напряженные нервы не выдержат, я поспешил начать свою речь.

* * *

Я вообще-то и раньше не отличался красноречием, а тут, выйдя на середину круга, образованного двумя готовыми броситься друг на друга армиями, я и вовсе приуныл. Ведь против меня работали тысячелетние традиции междоусобных распрей и войн. Что я мог сделать против целой системы представлений о мире, о чести, о добре и зле? Эта мысль словно приморозила мой язык к небу. Но воспоминания о кошмарном Черном городе встряхнули меня и придали сил. Я начал говорить и уже не останавливался.

Кто знает, быть может, более образованный и искусный оратор и не смог бы точнее почувствовать этих людей. Я специально рассказывал им все предельно просто, короткими фразами, и, похоже, моя речь попадала в цель, обжигая души слушателей, словно кипящая кислота.

Я рассказал о том, что Югга — это ад наяву. Я рассказал о судьбе их соплеменниц, попавших туда: о пытках, издевательствах и глумлениях крылатых мучителей, терзавших не только тела пленниц, но и их души, сводя несчастных женщин с ума и превращая их в неразумных тварей. Рассказал я и о том, как женщин раздирают заживо на куски и жарят над огнем или как варят их живьем в огромных котлах, чтобы утолить не только похоть Яга, их страсть к издевательствам, но и их голод. Господи, да о чем я только не рассказывал Гура в тот вечер. Мне и сейчас бывает плохо при воспоминании о всех ужасах, творимых крылатыми жителями города на скале Ютхла.

Я еще не закончил, а суровые воины уже выли, как волки, и били себя могучими кулаками в грудь, сгорая от бессильной ярости.

Я хлестнул их по лицу, словно жалом скорпиона, последним доводом:

— А ведь это ваши жены, матери, сестры и дочери — ваши соплеменницы стонут сейчас на Черной Скале. А вы, называющие себя мужчинами, — занимаетесь тем, что развлекаетесь в бесконечных войнах между собой! Какие же из вас мужики! Смех один.

Я действительно рассмеялся каким-то волчьим смехом.

— Идите по домам и наденьте юбки, оставшиеся от украденных у вас женщин!

Раздался душераздирающий вой тысяч глоток, и ко мне угрожающе протянулись руки тех, кто явно не был согласен с последним предположением.

— Врешь! Врешь, подлый пес! Мы — мужчины! Настоящие мужчины! Веди нас к этим крылатым дьяволам, и мы докажем тебе, кто мы такие!

— Если вы пойдете за мной, — заорал я, — большинство из вас не вернется. Тысячи, тысячи воинов погибнут в этой битве. Но если бы вы видели то, что видел я, — вы не захотели бы жить! Скоро настанет день их страшного праздника, — а затем — день, когда Яга избавляются от надоевших рабынь, чтобы отправиться за новыми. Я уже рассказал вам о разрушении Тхугры, скоро такая же участь постигнет и Кхор, и Котх. Крылатые дьяволы могут прилететь в любую ночь, сверкая ножами и размахивая факелами. Если вы мужчины — идите за мной! Идите за мной на битву с Яга. Если вы настоящие мужчины — вперед, пришло ваше время!

На губах у меня выступила кровь от напряжения, закружилась голова, и я неминуемо упал бы, если бы Гхор не поддержал меня.

Словно стоны привидения прокатились над степью. Это взвыл Кхосутх.

— Я пойду за Исау-Железной Рукой в страну Ягг, если племя Кхор согласится на перемирие до нашего возвращения! Я жду твоего ответа, Бранджи.

— Нет! — взревел тот, словно раненый медведь. — Не было и не будет мира между племенами Кхор и Котх. Похищенные женщины пропали навсегда. Кто дерзнет воевать с демонами? Эй, вы, все по местам, отходите на пятьсот шагов! никому еще не удавалось отвлечь меня безумными речами от живого врага! Умри же ты первым, предатель и безумец!

Бранджи поднял меч и замахнулся на меня. В этот момент стоящий рядом с нами Тхан одним движением вонзил кинжал в сердце своему вождю. Обернувшись к онемевшей толпе соплеменников, он крикнул:

— И так будет с каждым, кто предаст наших женщин. Подымите мечи, мужчины племени Кхор, — те из вас, которые пойдут со мной к Черному Городу.

Пять тысяч клинков сверкнули на закатном солнце, а боевой клич пяти тысяч глоток, казалось, потряс само небо.

Тхан развернулся ко мне и объявил:

— веди нас к Югге, Железная Рука! Веди в страну Ягг, веди хоть в ад! Мы окрасим воды Йогха кровью. Оставшиеся в живых Яга будут тысячелетиями вжимать головы в плечи и вздрагивать при одном воспоминании о нас!

И вновь звон мечей и рев тысяч яростных глоток сотряс небо.

Глава XII

В оба города были посланы гонцы, чтобы сообщить об изменении маршрута. Мы отправились в путь на юг, четыре тысячи воинов племени Котх и пять тысяч Кхоров. Мы шли двумя колоннами — я посчитал такое решение наиболее разумным, — пока близость неприятеля не погасит племенную вражду.

Наши отряды двигались быстрее любой земной пехоты. Ведь помимо отличной физической подготовки Гура, нам не нужно было нести никаких припасов. Мы питались тем, что давала окружающая саванна. Каждый воин нес на себе все необходимое, включая мешок со снаряжением и оружие — мушкет, меч, кинжал. Я все время подгонял колонну. После полета на спине Яга мне все время казалось, что мы двигаемся невозможно медленно. То расстояние, на которое мы затрачивали целый день, крылатые люди преодолевали за какой-то час полета. И все же мы продвигались к цели и через три недели добрались до леса на берегу Пурпурной Реки, за которой расстилалась пустыня — территория страны Ягг.

Пока что Яга не было видно, но меры предосторожности были не лишними. Оставив основные силы на отдых в чаще леса, я с тридцатью воинами отправился вперед, рассчитав время так, чтобы оказаться у реки после полуночи, когда луна зайдет. В мои планы входило найти способ предотвратить передачу сигнала опасности стражами с башни в город. В противном случае Яга атаковали бы нашу колонну еще в пустыне — на открытом месте, где их превосходство в скорости и господствующее положение в воздухе нанесли бы нам наибольший урон.

Кхосутх предложил скрытно подобраться к самой воде и оттуда перестрелять стражников на башне. Но я знал, что это невозможно — заросли не подходили к краю берега, и часовые оказывались на расстоянии, превышавшем дальность прицельного огня. А рассчитывать на удачу было нельзя. Сумей избежать пули хоть один из часовых — и наши планы пошли бы прахом.

Мы пробрались к берегу на милю выше по течению, где река делала поворот, и за большим мысом спустили на воду плот, сооруженный из сваленных в лесу деревьев. Я взял с собой четверых лучших стрелков — Тхаба-Быстроногого, Скела-Сокола и двух воинов из племени Кхор. У каждого из нас за спиной висело по два мушкета.

Бешеный поток подхватил плот, который, к счастью, оказался достаточно тяжел и неповоротлив, и поэтому не переворачивался от каждой набежавшей волны. Орудуя сооруженными на скорую руку веслами, мы пытались направлять его движение — впрочем, без особого успеха. В итоге, не доплыв до назначенной заранее точки и поняв, что плот пронесется мимо нашей цели — выдающегося далеко в русло каменного мыса, мы прыгнули с бревен и побрели по пояс в красной бурлящей воде. Время от времени кто-нибудь из нас не удерживался, и только руки друзей спасали его от смерти в бурном потоке. Наконец, промокшие до нитки, с расцарапанными коленями и ладонями, мы все же выбрались на противоположный берег. Времени на то, чтобы отдышаться и передохнуть, у нас не было. Оставалась невыполненной самая трудная часть плана. До рассвета мы должны были занять позицию за башней, со стороны пустыни. Я очень рассчитывал на то, что часовые не настолько внимательно следят за пустыней за спиной, насколько бдительны они в отношении переправы.

Мы решили не рисковать и не снимать в темноте видневшегося на башне часового. Ведь в неверном свете звезд можно было упустить кого-нибудь из его приятелей.

Итак, остаток ночи мы провели в небольшой яме в пустыне в каких-то четырех сотнях ярдов за башней. Ожидание было напряженным. Неожиданно до наших ушей сквозь шум несущейся реки донесся звон металла — это выдал себя кто-то из отряда, оставшегося на том берегу и пробиравшегося к порогам. Не ускользнул этот звук и от стражи на башне. Вскоре над парапетом в чуть посветлевшем небе взмахнули крылья — и в воздух взлетел стоявший на часах Яга. Меткий выстрел Скела свалил его наповал.

Через мгновение в воздух взметнулись пять крылатых теней, стремительно набиравших высоту. Яга быстро сообразили, в чем дело, и теперь надеялись, что хоть кому-то из них удастся избежать пули, поднявшись на большую высоту. Раздался залп. Я явно промахнулся, а кто-то другой лишь слегка зацепил свою крылатую мишень. Но вторым залпом все было кончено. Шесть крылатых тел лежали на земле. Больше никто на башне не появлялся. Ясмина не обманывала меня, говоря, что на этом посту постоянно несут службу шестеро стражников.

Трупы мы побросали в реку, а затем я переправился по выступающим из воды камням на другую сторону. Найдя своих, я приказал Гхору передать, чтобы вся армия постепенно перебиралась по лесу ближе к переправе, но при этом продолжая маскироваться. До наступления ночи я не хотел начинать переход через пустыню.

Вернувшись к башне, я осмотрел ее стены вместе с остальными стрелками. Оказалось, что у этого сооружения нет дверей. Лишь несколько маленьких зарешеченных окошечек были видны в стене выше человеческого роста. Яга попадали в башню через верх. Нам же оставалось провести день в вырытых у ее подножия ямах, забросав себя сухими ветками, чтобы не привлекать излишнего внимания. Но за весь день лишь один Яга перелетел через реку и, не увидев на башне своих соплеменников, спустился пониже. Залп из полдюжины мушкетов чуть не разорвал его в воздухе на части.

Сразу после заката началась переправа нашей армии, занявшая достаточно долгое время. И все же, наполнив бурдюки водой, мы отправились в путь по пустыне и до рассвета успели пройти большое расстояние.

Успев почти добраться до берега следующей водной преграды — реки Йогх — до восхода солнца, воины Гура попрятались в садах и полях, обрабатываемых синекожим народом. К счастью, нигде не было видно встревоженных Яга — видимо, и вправду крылатый народ вполне полагается на неприступность своей скалы, надежность преграды — Пурпурной Реки и бдительность стражи на башне. Кроме того, вот уже много столетий Гура не отваживались на вторжение в пустыню, помня о печальной судьбе своих предков, рискнувших на это. Итак, крылатые дьяволы не выслали летающих патрулей, а что до тупоголовых Акки, то они и вовсе не заглядывали и на день вперед и не ожидали никакого нападения. Хотя я был уверен, что, будучи разозленными, они станут сражаться как дикие звери.

Оставив восемь тысяч воинов под командованием Кхосутха в зарослях садов, я с оставшейся тысячей стал пробираться к реке, благодаря судьбу за то, что под моим командованием оказались такие отличные солдаты: так, где любой земной человек хлюпал и топал бы, производя много шума, дикари-Гура двигались бесшумно, как охотящиеся пантеры.

Добравшись до самой воды, я всмотрелся в противоположный берег. В темноте на фоне неба вырисовывалась ограждающая город стена. Перелезть через нее, под ударами копий стражников, стоило бы больших потерь. С первыми лучами солнца подъемный мост опустится, откроются ворота и откроют путь выходящим на работу Акки. Но еще раньше охрана со стены увидит нас в предрассветных сумерках.

Посоветовавшись с Гхором, мы вдвоем переплыли реку и добрались до основания кладки стены и опор моста. Здесь было не менее глубоко, чем на середине реки, и мы некоторое время провозились в поисках подходящей опоры. Наконец, уперевшись в какие-то выступы ногами, Гхор занял более или менее устойчивую позицию, и я, встав ему на плечи, сумел подтянуться и залезть по мосту, смыкавшемуся с воротами. Перебравшись на противоположную сторону, я увидел, как из темноты ко мне выскочила какая-то тень. В тот же момент стражник, оказавшийся менее крепко спящим, чем я ожидал, прокричал сигнал тревоги и бросился ко мне.

Увернувшись от нацеленного на меня копья, я потерял равновесие и чуть не упал, повиснув вниз головой на воротах, держась лишь одними ногами. Не тратя времени на то, чтобы занять более удачную позицию, я изо всех сил двинул стражника кулаком в ухо. Оглушенный, он упал на землю, а я перегнулся через ворота и протянул Гхору копье, по которому он быстро вскарабкался наверх. Поддержка подоспела крайне вовремя, потому что в этот момент заспанные стражники Акки повыскакивали из караульной казармы и, удивленно осмотрев нас, поняли, что на город готовится нападение, и с криками бросились на нас.

Гхор остался прикрывать меня, а я метнулся к большому вороту, опускавшему мост и распахивавшему ворота. Сзади я слышал звуки завязавшегося боя: проклятия Гхора-Медведя, крики стражников, звон железа и стоны первых раненых. Но оглянуться я не мог. Все мои силы уходили на то, чтобы провернуть тяжелый ворот, с которым обычно управлялись не менее пяти человек. Медленно-медленно пошел вниз тяжеленный пролет, поползли в стороны створки ворот. В тот же миг в образовавшуюся брешь метнулись первые воины-Гура.

Развернувшись, я бросился на помощь Гхору, хриплые возгласы которого доносились из-за плотной стены обступивших его противников. Было ясно, что шум в нижнем городе встревожит обитателей скалы, поэтому нам нужно было закрепиться в Акке прежде, чем на нас дождем посыплются копья и стрелы Яга.

Гхору пришлось туго. Под его ногами уже лежало с полдюжины трупов, он неистово орудовал мечом, но силы были слишком неравными. Я, вооруженный одним лишь кинжалом, отбежал от ворота и в тот же миг вонзил свое оружие в сердце одному из синекожих стражников. Его меч перешел ко мне в руки. Это было грубое оружие, выкованное в примитивных кузницах Акки, но, по крайней мере, клинок был достаточно острым и массивным. Размахивая мечом, я бросился на помощь Гхору, встретившему мое появление довольным рыком. Вдвоем нам удалось даже несколько потеснить наседавших Акки.

В эти секунды до нас добежал первый из уже переправившихся через мост воинов Гура. Вскоре уже полсотни наших соплеменников бок о бок с нами вступили в бой с горожанами. Но тут-то дело застопорилось. Акки налетели из всех боковых переулков и стали теснить нас обратно к воротам. Один воин Гура стоил трех-четырех синекожих, но перевес в численности делал свое дело. Мы вели бой на узком пространстве, не имея возможности продвинуться вперед. Сзади на мосту и около него сгрудились жаждущие принять участие в бою и бессильные помочь нам воины — Котхи и Кхоры. Акки же, в свою очередь, влезли на стены и потрясали оружием, завывая, словно тая волков. Ни луков, ни другого метательного оружия в их руках не было видно. Яга наверняка присматривали, чтобы такие опасные вещи не водились у жителей нижнего города.

Рассветало. Враги смогли наконец разглядеть друг друга. Я не сомневался, что и на скале крылатые люди уже сообразили, в чем дело. Мне казалось, что я уже слышу хлопанье сильных крыльев в воздухе над головой. Но глянуть вверх я не мог — слишком близко сошлись мы с противником. Мы стояли так плотно, что не было возможности нанести хороший удар мечом. Многие Акки даже побросали оружие и лезли на нас, кусаясь и царапаясь длинными острыми ногтями. Мне в нос ударил незнакомый, неприятный запах пота. Каждый из Гура проклинал все на свете, мечтая о том, чтобы получить возможность в полную силу орудовать мечом и кинжалом.

Я с минуты на минуту ожидал ливня стрел сверху и совсем забыл о том оружии, которое оставалось в резерве у нашей армии, и которое Гура боялись использовать в темноте, чтобы не зацепить своих. Сейчас, при свете дня, настало время пустить в ход мушкеты. Первый же залп, прозвучавший так неожиданно, что даже я вздрогнул от страха, очистил от Акки гребень стены. Выстрел за выстрелом раздавались за нашими спинами на мосту, и над нашими головами засвистели пули, разящие синекожих защитников.

Результат превзошел мои ожидания. Явно не знакомые с огнестрельным оружием Акки не выдержали грохота и невидимой, прилетающей издалека смерти, и бросились бежать. Вслед за ними Гура хлынули на узкие улочки Акки.

Конечно, сопротивление не прекратилось. Упорные синекожие продолжали вести бой. Повсюду слышался звон стали, выстрелы, стоны, крики, проклятия… Но главная опасность для нас исходила сверху.

Яга вылетали из своей крепости, словно потревоженные осы из гнезда. Несколько сот крылатых воинов бросились вниз, сверкая кинжалами, а остальные кружились у вершины скалы, поливая Акку дождем стрел. Летающую армию встретили залпы мушкетов. На крыши и улицы города рухнули десятки убитых Яга, а остальные поспешили ретироваться со всей скоростью, которую были способны развить их крылья.

Но, защищаясь, они оказались гораздо более опасны, чем в атаке. Из каждой бойницы, из каждой башни на вершине скалы летели стрелы, несущие смерть врагу, равно как и рабу. Бой переместился под крыши и навесы. Хотя Акки и превосходили числом нападавшие четыре тысячи Гура в несколько раз, ярость, смелость, умение обращаться с оружием и боевой опыт дикарей с равнин уравняли шансы.

Оставшиеся на другом берегу воины Кхосутха вели беспрерывную стрельбу по крепости на скале. Впрочем, их стрельба была малоэффективной на таком расстоянии. Стрелы Яга, летевшие по дуге с высоты, оказывались более дальнобойным и опасным оружием, чем мушкетные пули. Наши стрелки даже не могли пересечь мост, чтобы присоединиться к нам в городе — так часто летели в ту сторону стрелы крылатых людей.

В это время я прорывался к храму Ясмины, сметая всех, вставших на моем пути. Грубый и неудобный меч Акки я сменил на знакомый, отличный клинок, взятый из мертвой руки убитого в бою Гура. Около храма мне и шедшим бок о бок со мной Гхору, Тхабу-Быстроногому, Тхану-Свистящему Мечу и еще сотне наших воинов преградила путь толпа особенно рьяно сопротивлявшихся синекожих.

Разделавшись с ними, мы подбежали к порталу храма. Здесь мне наперерез бросился жрец со щитом и с копье наперевес. Отбив копье, я сделал обманное движение мечом, словно собираясь ударить им в бок жрецу. Тот опустил щит, что стало его последней ошибкой. Резко изменив направление движения меча, я снес жрецу голову — словно тяжелый, твердый мяч, она, подскакивая, покатилась по ступенькам храма. Подхватив упавший щит, я вбежал внутрь святилища.

Пробежав под сводами храма, я отбросил в сторону золотой экран. Мои соплеменники в изумлении следили за мной и оглядывали странный храм. Наконец я нашарил потайной замок и потянул на себя дверь. Она подалась, но очень тяжело. Это насторожило меня — ведь в пошлый раз я открыл ее совершенно свободно. К сожалению, мои опасения оказались не напрасными.

До моего слуха донесся громкий шум из-за двери. Вдруг она резко распахнулась, и в храм хлынул поток жидкого пламени, заливая и выжигая все вокруг. Меня спасло лишь то, что открывшаяся дверь прикрыла меня от огненной волны, хлынувшей из потайной шахты.

На миг весь храм, казалось утонул в огне. Затем стена пламени осела, и я увидел тех из моих товарищей, кто благодаря своей проворности или по воле случая остался в живых. Их было немного — Гхор, с обгоревшими волосами на теле и опаленной бородой, Тхаб-Быстроногий, Тхан-Свистящий Меч да кое-кто еще. А на полу осталось не менее полусотни обгоревших до неузнаваемости трупов. Эти воины оказались прямо на пути всепожирающего языка пламени, вырвавшегося на свободу из узкой шахты.

Правда, теперь узкий коридор казался пустым. Конечно, глупо с моей стороны было не предположить, что Ясмина не оставит потайную дверь без охраны. Умная королева Яга наверняка догадалась, каким способом я сумел бежать из ее дворца. Осмотрев косяки двери, я обратил внимание на остатки какого-то вещества, похожего на воск. Видимо, с той стороны дверь была запечатана герметически, а между нею и этой пробкой залита жидкость, воспламенившаяся при попадании на воздух.

Наверняка и верхний люк будет закрыт, — подумал я и крикнул Тхабу, чтобы он взял факел, а Гхору приказал собрать всех, кто окажется вблизи храма и следовать за мной, прихватив что-нибудь подходящее для тарана. Быстро поднявшись по почти вертикальному туннелю, я обнаружил, что люк действительно заперт сверху. Приложив ухо к крышке, я прислушался и понял, что комната наверху полным-полна Яга. Тут внизу замаячил огонек, и вскоре ко мне присоединился Тхаб с факелом в руках, а за ним — Гхор и два десятка Гура с тяжелой балкой — видимо, стропилом, снятым с одной из крыш Акки. Гхор рассказал, что бой в городе еще продолжается, но большинство мужчин Акки перебито, а оставшиеся скрываются бегством вместе с женами и детьми, переправляясь на дальний, южный берег реки Йогх. В храме же и в шахте за нами собралось уже около пятисот воинов.

— Тогда, — сказал я, — выбивайте крышку люка. Нам нужно добраться до башен крепости и завязать в ней бой прежде, чем лучники Яга перебьют половину отряда Кхосутха, оставшегося на том берегу.

Приноровившись к узкому проходу, мы поудобнее взяли балку и, действуя ею как тараном, ударили в крышку люка. Раздался страшный грохот, но крышка выдержала. Раз за разом наносили мы тяжелые удары, почти оглохнув от грохота. Конец балки треснул, но вот, наконец, тяжелая крышка раскололась — и в туннель хлынул свет.

Со звериным ревом я словно влетел в комнату королевы, прикрывая голову позолоченным щитом, на который тотчас же обрушились удары двух десятков мечей. С трудом устояв на ногах под этим градом, я сделал шаг вперед и швырнул щит в лицо наседавшим на меня Яга. Сумев отвлечь на миг их внимание, я перехватил меч обеими руками и обернулся вокруг себя, снося головы, вспарывая глотки, располосовывая тела нападавших, словно скашивая косой густую траву. Но все равно через несколько мгновений я неминуемо погиб бы, если бы вслед за мной из люка не показались стволы дюжины мушкетов. Залп наполнил комнату дымом и стонами раненных крылатых воинов.

Затем в комнату ворвался Гхор, а за ним и другие жаждущие крови Котхи и Кхоры.

Комната, как и все соседние с ней помещения и коридоры, оказалась битком набита Яга. Но стоя плотным кольцом, спина к спине, мы сумели удержать выход из шахты, дав возможность всем новым Гура подняться по туннелю и вступить в бой уже рядом с нами. Сравнительно небольшое помещение вскоре стало напоминать скотобойню или внутренности работающей мясорубки.

Мы быстро очистили первую комнату, затем соседний коридор, а через полчаса это крыло дворца уже все кипело в кровавой схватке. Многие Яга были вынуждены покинуть места у бойниц и вступить в рукопашную. Нас оказалось три-четыре сотни, но больше из люка никто не показался. Я отправил вниз Тхаба-Быстроногого, чтобы тот поторопил на переправе воинов Кхосутха и показал им путь наверх.

Мне казалось, что уже все защитники Югги бросили луки и занялись нами — так много их было за каждым углом, в каждой комнате. Я уже говорил, что их храбрости и отчаянности было далеко до Гура, но любой народ будет драться до последнего, обнаружив врага в своем последнем убежище, а эти крылатые твари вовсе не были слабаками.

В какой-то момент бой словно застыл на месте. Нет, каждый продолжал сражаться лицом к лицу с врагом, действуя мечом и кинжалом. Все новые трупы заполняли коридоры и залы. Но у нас кончились патроны для мушкетов, а Яга не могли пустить в ход луки. Поэтому мы и стояли на месте, не в силах занять еще хоть одно помещение дворца, а Яга — бессильные загнать нас обратно в шахту.

Наконец, когда стало казаться, что мы вот-вот не выдержим и начнем отступать под натиском огромного количества врагов, за нашими спинами послышался дикий рев, и из люка стали один за другим появляться люди Кхосутха, жаждущие крови, как охотящиеся собаки. Они уже извелись, не в силах переправиться через реку и лишь прячась от смертоносных стрел в зарослях и садах, и теперь желали только одного — помочь друзьям и отомстить врагу за вынужденное бездействие. Тхаба с ними не было. Кхосутх сказал, что Быстроногий был ранен стрелой на мосту, но сумел пересилить боль и кратчайшим путем привел вождя и его воинов к храму. Вообще же потери при переправе оказались невелики. Как я и предположил, большинство стрелков Яга оставили свои места у бойниц и вступили в бой внутри города на скале.

Началась самая ожесточенная и кровавая схватка, которую я когда-либо видел. Под натиском свежих сил Гура защитники крепости стали отступать. Обезьяноподобные волосатые воины занимали зал за залом, коридор за коридором, не слушая вождей, пытавшихся удержать их вместе. Группы сражающихся Гура и Яга рассыпались уже почти по всей крепости, оглашаемой криками и звоном стальных клинков.

Выстрелов было мало. Стрелы тоже не часто свистели в воздухе. Шел рукопашный бой извечных врагов. К счастью, внутри зданий, в помещении Яга не могли расправить крылья и были вынуждены вести с нами бой на равных условиях, неся куда большие потери, чем во время налетов на города и схваток на крышах и улицах.

Мы старательно избегали открытых площадок, крыш и залов с высокими потолками и куполами. А в бою на одной высоте Гура были непобедимы. Нет, конечно, десятки обезьяноподобных дикарей гибли в отчаянной схватке, но наши крылатые враги гибли сотнями и сотнями под разящими ударами тяжелых мечей. Гура мстили за тысячи лет страха и унижений, и их месть была яростной и кровавой. Их мечи были слепы — под ударами падали как крылатые мужчины Яга, так и подвернувшиеся женщины. Но, вспоминая об их жестокости и кровожадности, я даже не могу заставить себя посочувствовать им. А в тот момент меня и вовсе интересовало другое.

Я искал Альтху.

* * *

Тысячи и тысячи рабынь попадались нам на пути. В основном они с ужасом жались к стенам и углам, не зная, что происходит, и видя лишь кровавую резню. Но время от времени я видел, как улыбались еще не веря в спасение, белокожие женщины Гура, а несколько раз я даже слышал восторженные крики и видел, как бросалась одна из рабынь навстречу разъяренному боем воину, узнав в нем брата, мужа или просто соплеменника. Лишь с лиц желто— и краснокожих рабынь не сходил страх, когда они видели, как еще более дикие и страшные, чем Яга, люди разили насмерть их жестоких хозяев.

Прорубая себе путь мечом, я искал комнату, где содержались Лунные Девственницы. Наконец я увидел лежащую женщину, вжавшуюся в пол, чтобы не попасть под горячую руку сражающихся мужчин, и потряс ее за плечо, а затем проорал прямо ей в ухо свой вопрос. Она поняла меня, но смелости ей хватило только на то, чтобы ткнуть пальцем в нужном направлении. Подхватив девушку, я прорвался через сражающуюся толпу и вытащил ее за собой в пустой коридор. Здесь я ее отпустил, и она побежала по коридору, крикнув, чтобы я следовал за ней. Мы неслись по переходам и залам, выскочили на какую-то крышу, где шел бой и где мне снова пришлось пробиваться сквозь строй сражающихся, ведя за собой девушку. Наконец она вывела меня к крытому двору в самой верхней части города, не считая некоторых башен и минаретов.

Я подбежал к большой двери в противоположной стене. Она оказалась заперта. Несколькими ударами меча я сбил замок и распахнул тяжелые дверцы. Из полумрака комнаты на меня глядели полторы сотни женских лиц, испуганно ожидавших худшего. Не зная, чем их успокоить, я вдруг выкрикнул имя Альтхи. В ответ послышался знакомый голос, крикнувший: «Исау! Исау, это ты!», и ко мне метнулась худенькая девичья фигурка. Через мгновение тонкие руки уже обнимали меня, губы покрыли лицо горячими поцелуями. Вскоре шум боя за спиной заставил меня вырваться из объятий Альтхи и развернуться. Я увидел, что по другую сторону двора целая толпа сопротивляющихся охранников Яга была втиснута во двор через дверь наступающими Гура. Исход этой схватки предсказать было не трудно. Смерть крылатых стражей была лишь вопросом времени.

Но тут я услышал знакомый иронический смех, и передо мной оказалась сама королева Ясмина.

— Итак, ты вернулся, Железная Рука? — словно отравленный яд тек ее голос. — Вернулся со своими мясниками, чтобы разрушить обитель богов. Но ты не станешь победителем, не надейся на это, глупец!

Не говоря ни слова, я занес меч, чтобы проткнуть ее, но с чисто женским проворством она увернулась от клинка, взлетев в воздух. Сверху вновь послышался ее смех, переходящий в истеричный стон:

— Глупец! Я же сказала, что тебе не быть победителем! Разве я не предупреждала тебя, что готова погибнуть под руинами своего царства? Псы, всем вам пришла смерть!

С этими словами королева стремительно полетела к самому куполу. Яга, похоже, поняли ее намерение, поскольку они взвыли, протестуя и одновременно задрожав от страха. Но это не остановило жестокую повелительницу. Подлетев к куполу, Ясмина перевернулась в воздухе и, уперевшись в свод обеими ногами, изо всех сил потянула на себя какой-то засов или рычаг, торчащий из поверхности потолка.

Часть купола вздрогнула и вдруг сдвинулась со своего места. В образовавшейся щели что-то мелькнуло, и внезапно огромный кусок свода рухнул вниз, подняв облако пыли. Не успела пыль осесть, как в пролом не то прыгнула, не то упала какая-то огромная тень. В центре двора на плитах пола встало на ноги невероятное, чудовищное создание. У всех зрителей вырвался из груди непроизвольный крик ужаса.

Чудовище было больше слона, а по форма напоминало огромного слизняка, если не считать множества щупалец, опоясывавших его тело. Из отверстий на концах щупалец сыпались ярко-белые искры и вырывались языки синего пламени. Оказалось, что чудовище одним прикосновением этих щупалец вырывает из каменных стен целые блоки, покрывая кладку сетью глубоких трещин. В общем, это было безмозглое создание без каких бы то ни было органов чувств — чистая сила, воплощенная в самую примитивную живую оболочку. Сила, сошедшая с ума, превратившаяся в слепую ярость и жажду разрушения.

В действиях не было ни плана, ни элементарной последовательности. Оно просто бросалось из стороны в сторону, пробивая телом стены насквозь и не замечая сваливающихся на него обломков. Люди разбегались от него во все стороны.

— Быстро назад, в шахту! — заорал я. — Спасайте девчонок!

Я начал выталкивать из темной комнаты ослабевших девушек и передавать их другим Гура. Со всех сторон сыпались стены, обрушивались купола и минареты.

— Делайте веревки из занавесок и покрывал! — крикнул я. — Спускайтесь по склону. Ради бога, живее! Это чудовище не остановится, пока не разрушит весь город!

— Я нашел связанный веревочные лестницы, — крикнул кто-то из наших воинов. — Они достанут до воды, но…

— Развязывайте их отправляйте женщин вниз. Лучше рискнуть нахлебаться воды, чем оказаться раздавленными какой-нибудь глыбой, — ответил я и добавил: — Гхор, держи Альтху!

Я передал девушку в руки залитого кровью великана, а сам понесся вслед за чудовищным созданием, на глазах разрушающим город на скале Ютхла.

* * *

От этой гонки у меня остались лишь обрывочные воспоминания: рушащиеся стены, стонущие и раздавленные насмерть люди и несущаяся напролом машина разрушения, вокруг которой распространялось какое-то неестественное, похожее на электрическое, сияние.

Сколько Гура, Яга и рабынь всех цветов кожи погибло в этом кошмаре — теперь уже никто не узнает. Нескольким сотням удалось выбраться по подземному туннелю, пока чудовище не завалило обрушенной стеной вход, похоронив при этом несколько десятков человек, пробиравшихся к люку. Развернув лестницы, воины спустили по ним множество женщин, не разбирая, какого цвета их кожа. Часть лестниц опустилась на город Акка, часть — на воду Йогха, но в тот момент главным было выбраться из рушащегося города.

Передав Альтху Гхору, я понесся вслед кошмарному чудовищу, сам четко не представляя, что собираюсь делать. Я просто бежал, перепрыгивая через рухнувшие обломки и перелезая через образовавшиеся завалы, пока не оказался рядом с попятившимся монстром. Оказалось, что он вовсе не такой уж бесчувственный и слепой. Стоило мне прицельно запустить хорошим булыжником в показавшееся мне уязвимым место на огромной голове, как движения гигантского слизняка перестали быть беспорядочными: разбрасывая камни в разные стороны, как бык разбрызгивает пену, переходя через быструю реку, чудовище ринулось в мою сторону.

Я отчаянно убегал, уводя чудовище за собой — прочь от того места, где напуганные люди покидали город. Я прекрасно понимал, что каждая выигранная секунда означает чью-то спасенную жизнь. Но незнание планировки города сыграло со мной злую шутку: я и сам не заметил, как оказался в полукруглой башне, нависшей над водами Йогха на высоте пятисот футов. Сзади ко мне приближалось чудовище. Я развернулся и увидел, что оно, на миг приостановившись, даже чуть попятилось, а затем бросилось на меня. В середине огромного брюха я увидел темное пятно размером с кулак. Инстинкт дикаря или интуиция цивилизованного человека подсказали мне, что это — жизненно важная точка гигантской твари. Словно сжатая пружина, я распрямился и метнулся навстречу чудовищу. Тело и руки не подвели меня — меч по самую рукоятку воткнулся в темное пятно. Что было потом — я не знаю. Для меня мир погрузился в море огня и раскаты страшного грома, за которыми последовали темнота и забытие.

Уже потом мне рассказали, что в момент нашего прыжка и чудовище, и я скрылись за стеной синего пламени. А затем раздался страшный грохот, и вместе с развалившейся на куски башней мы с чудовищем рухнули вниз, в реку, с высоты пятисот футов.

Меня спас Тхаб, несмотря на тяжелую рану, бросившийся в реку и вытащивший мое бесчувственное тело на берег.

Вы можете мне возразить, сказав, что ни один человек не останется в живых после падения в воду, пролетев перед этим пятьсот футов. Единственное, что я могу вам ответить, — это то, что я остался жив. Хотя, по правде говоря, я не думаю, что кто-нибудь из землян смог бы повторить такой полет с таким же результатом.

Но и мне дорого обошлось то падение. Я долго лежал без чувств, еще дольше мучительно, в бреду и кошмарах приходил в себя, и еще дольше оставался парализованным, пока мои нервы, мозг и мышцы медленно-медленно возвращались к жизни.

Пришел я в себя уже в Котхе, не помня ничего о долгом пути через леса и по равнине, прочь от поверженного города Югга. Из девяти тысяч воинов, отправившихся в страну Ягг, вернулись назад чуть больше половины — израненных, измученных, но возвратившихся победителями. С ними вернулись пятьдесят тысяч женщин — освобожденных рабынь. Тех Гура, которые не были Котхами или Кхорами, сопроводили до их родных городов — случай, невиданный за всю историю существования на Альмарике расы Гура. Женщинам других народов предоставили возможность свободно выбрать место для жительства в любом из городов Гура.

Мы с Альтхой наконец обрели себя. Ее прекрасное лицо, склонившееся надо мной, было первым, что я увидел, придя в себя после возвращения из страны Ягг. Наверное, наша любовь останется с нами навсегда — слишком много испытаний пришлось пройти нам обоим и нашему чувству, чтобы прийти к счастливому концу.

Впервые в истории Гура два города — Котх и Кхор — заключили мир и поклялись друг другу в вечной дружбе. Теперь два племени, вместо того, чтобы воевать одно с другим, вместе сражались против враждебных сил природы и добывали себе пищу на охоте.

А мы двое — я, землянин, и Альтха, рожденная на Альмарике, но одержимая инстинктом познания земной женщины, — еще надеемся передать хотя бы малую часть культуры моей родной планеты прекрасному, но дикому народу, живущему под небом планеты, ставшей моим вторым домом, — планеты, называющейся Альмарик.

Макинтайр Вонда

Поиски сатаны

Вонда МАКИНТАЙР

ПОИСКИ САТАНЫ

В конце дня четверо путешественников спустились с гор. Уставшие, голодные и продрогшие, они вошли в Санктэри. Жители города наблюдали за ними и посмеивались, но смеялись они исподтишка или вслед. Все члены группы шли вооруженными, хотя в их облике не было ничего воинственного. Они удивленно оглядывались по сторонам, подталкивая друг друга локтями, показывая пальцами на непривычные вещи вокруг, т.е. вели себя так, как будто никогда прежде не видели города. И это действительно было так.

Ничего не подозревая о развлечении горожан, они прошли через рынок по направлению к центру города.

Становилось темно, и фермеры почти закончили упаковывать свои навесы и отбраковывать продукты, выбрасывая все подгнившее и негодное к завтрашней продаже. На булыжной мостовой, здесь и там, были в беспорядке разбросаны мягкие капустные листья, испорченные фрукты, и куски всякой дряни плыли по открытой сточной канаве.

Чан, который шел рядом с Весс, слегка поправил тяжелый рюкзак и предложил: "Давайте остановимся и купим что-нибудь поесть до того, как все разойдутся по домам".

Весс не остановилась, а только выше подтянула рюкзак на плечах. "Не здесь, - сказала она. - Я устала от черствых лепешек и сырых овощей. сегодня вечером я хочу горячей пищи." Она продолжала тащиться с трудом. Она знала, как чувствует себя Чан. Она оглянулась на Аэри, которая брела, закутанная в длинный темный плащ и согнутая под тяжестью рюкзака. Аэри была выше Весс, такой же высокой, как Чан, но очень худенькой. Ее глаза потемнели от беспокойства и тяжести путешествия. Весс никогда раньше не видела ее такой. Она видела ее непринужденной.

- Наша неутомимая Весс, - сказал Чан.

- Я тоже устала, - откликнулась Весс. - Ты снова хочешь разбить лагерь на улице?

- Нет, - ответил Чан.

Квотс, которая шла за ним, хихикнула.

В первой же деревне, которую они повстречали на пути, - кажется, прошли годы, но на самом деле это было всего два месяца назад - они попытались разбить лагерь на свободном, как им показалось, участке. Но это была общественная собственность деревни. Если бы в деревне была тюрьма, они были бы брошены в нее. А так их выпроводили за пределы деревни и попросили никогда не возвращаться.

Встреченный ими путешественник объяснил им, что означает гостиница, и что означает тюрьма, и теперь они все могли бы посмеяться с некоторым смущением над этим эпизодом.

Те маленькие города, через которые они проходили, даже приблизительно не были похожими на Санктэри размером, шумом и толпами людей.

Весс никогда не видела так много людей, таких высоких зданий, не представляла таких ужасных запахов. Она надеялась, что за пределами базарной площади будет лучше. Проходя мимо рыбных прилавков, она сдерживала дыхание и спешила.

Был конец осеннего прохладного дня, и Весс даже не пыталась представить, как же это все может пахнуть в конце летнего - жаркого и длинного - дня.

- Мы должны остановиться в первой же гостинице, которую мы найдем, сказала Квотс.

- Хорошо, - ответила Весс.

К тому времени, как они достигли конца улицы, темнота стала полной, и рынок опустел. Весс подумала, что странно, что все исчезли так быстро, но, несомненно, все они слишком устали и хотели добраться до дома к горячему огню и обеду. Она почувствовала внезапную острую боль тоски по дому и безнадежность: их поиски продолжались уже так долго и с таким мизерным шансом на успех... Здания тесно обступили их в темноте, улица внезапно сузилась. Весс остановилась. Перед ними было три тропинки и четвертая, шагах в двадцати.

- Куда теперь, мои друзья? Мы должны спросить кого-нибудь, - сказала Аэри тихим усталым голосом.

- Если мы кого-нибудь найдем, - засомневался Чан.

Аэри шагнула по направлению к темному углу.

- Сударь, - сказала она, - не направите ли вы нас к ближайшей гостинице?

Остальные тщательно всматривались в темную нишу. Действительно, там притаилась темная фигура. Она поднялась. Весс смогла увидеть сверкающие маниакальным блеском глаза и ничего больше.

- Гостиница?

- Ближайшая, пожалуйста, мы пришли издалека.

Фигура хихикнула.

- Вы не найдете гостиницу в этой части города, чужеземцы. Но за углом есть таверна, в ней есть комнаты наверху. Возможно, это устроить вас.

- Спасибо, - поблагодарила Аэри и повернулась. Слабый ветер взъерошил ее короткие черные волосы. Она запахнула поплотнее свой плащ.

Они пошли дорогой, которую указал незнакомец, и не увидели, как он дергается в конвульсиях от беззвучного смеха.

Перед таверной Весс едва разобрала странную надпись: "Вульгарный единорог". Странное сочетание даже для юга, где странные сочетания были в моде в наименованиях таверн.

Она толкнула дверь. Внутри было едва ли не так же темно, как снаружи, и накурено. Шум стих, когда Весс и Чан вошли, затем возник опять удивленным гудением, когда Аэри и Квотс вошли вслед за ними.

Весс и Чан не слишком отличались от обычных представителей южных горных народов. Он посветлее, она потемнее. Весс могла пройти незамеченной, как обычная горожанка, где угодно. Красота Чана часто привлекала внимание. Но рост и элегантность белокожей черноволосой Аэри везде вызывала комментарии.

Весс улыбнулась, представляя, что бы произошло, если бы Аэри сбросила плащ и показалась, какая она есть на самом деле. И Квотс - ей нужно было нагнуться, чтобы войти вовнутрь. Она выпрямилась, она была выше всех в комнате. Дым около потолка кружился кольцами вокруг ее волос. Она коротко подстриглась для путешествия, волосы вились, обрамляя лицо, - рыжие, золотистые, бледно-песочные. Ее серые глаза отражали огонь в камине, как зеркала. Не обращая внимания на удивленные взгляды, она сбросила свой синий шерстяной плащ с широких плеч и поставила рюкзак на пол.

От сильного тяжелого запаха жаренного мяса у Весс потекли слюнки. Она разыскала человека за стойкой.

- Сударь, - сказала она, старательно выговаривая слова на языке жителей города Санктэри, - языке торговцев всего континента. - Вы хозяин? Я и мои друзья нуждаемся в комнате на ночь и обеде.

Ее требование казалось ей достаточно обычным, но хозяин таверны глянул искоса на одного из своих клиентов, и оба засмеялись.

- Комнату для молодого господина? - он вышел из-за стойки бара и вместо того, чтобы ответить Весс, стал разговаривать с Чаном.

Весс улыбнулась про себя. Как и все друзья Чана, она давно привыкла видеть, как люди влюблялись в Чана с первого взгляда. Она бы и сама сделала бы то же самое, если бы встретила его впервые уже взрослым. Но они знали друг друга всю жизнь, и их дружба была более близкой и глубокой, чем преходящая страсть.

- Комнату, - повторил хозяин, - еды для вас и ваших леди? И это все, что мы можем сделать для вас в нашем скромном заведении? Вы не требуете позвать фокусника? Арфистов и гобоистов? Попросите и все будет для вас.

Тон предложенного был далек от соблазнительного и даже дружеского, тон хозяина таверны был насмешливым. Чан, слегка нахмурившись, бросил взгляд на Весс, когда все вокруг залились смехом. Весс была рада, что цвет ее лица был достаточно темным, чтобы скрыть разливающуюся по лицу краску ярости. Чан же покраснел до корней волос.

Весс понимала, что их оскорбили, но она не понимала, за что и почему. Она ответила с вежливой учтивостью.

- Нет, сударь, благодарим за ваше гостеприимство, но нам нужна комната, если она у вас есть, и пища.

- И еще мы не откажемся от ванны, - добавила Квотс.

Хозяин таверны взглянул на нее с выражением раздражения на лице и опять обратился к Чану.

- А вы, молодой господин, позволяете своим леди говорить за вас? Это чужеземный обычай, или вы слишком высокородны, чтобы разговаривать с простым хозяином таверны?

- Я не понимаю вас, - сказал Чан. - Весс говорит за нас всех, разве мы должны говорить хором?

Отступив назад, хозяин скрыл свою реакцию, указав им с подчеркнутым поклоном на столик. Весс сбросила сумку на пол около стены за спиной и села, облегченно вздохнув. Остальные последовали ее примеру. Аэри выглядела так, будто ее ноги не смогли бы выдержать ни минуты больше.

- Это простое место, - сказал хозяин таверны. - Пиво или эль? Вино? Мясо и хлеб. Вы сможете расплатиться?

Он снова говорил с Чаном, не обращая внимания на Весс, Аэри и Квотс.

- А какова цена?

- Четыре обеда, постели, позавтракаете вы где-нибудь в другом месте, я не открываюсь рано. Один серебряный заранее.

- Ванна включена в оплату? - спросила Квотс.

- Да, все учтено, - ответил хозяин таверны.

- Мы можем заплатить, - сказала Квотс, чья очередь была вести расходы, и подала серебряную монету.

Он продолжал смотреть на Чана, но после неловкой паузы он резко повернулся, выхватил из рук Квотс монету и быстро пошел прочь.

Квотс убрала руки под стол и тайком вытерла их о штанины своих грубых хлопчатобумажных брюк.

Чан было посмотрел на Весс:

- Ты хоть что-нибудь понимаешь, что происходит с тех пор, как мы вошли в городские ворота?

- Все это любопытно, - ответила Весс. - У них странные обычаи.

- Мы можем заняться разгадыванием этих обычаев завтра, - сказала Аэри.

Молодая женщина, несущая поднос, остановилась около их столика. Она была странно одета на их взгляд, очень уж по-летнему. Открытые руки и плечи, почти обнаженная грудь.

- Здесь жарко, - подумала Весс. - Весьма разумно с ее стороны так одеться, ей нужно будет лишь накинуть плащ, прежде чем идти домой. Она не продрогнет и не перегреется.

- Вам эль или вино? - спросила молодая женщина Чана. - Для ваших жен тоже вина?

- Пива, пожалуйста, - сказал Чан. - А что такое "жены"? Я изучал ваш язык, но такого слова не знаю.

- Разве леди не ваши жены?

Весс сняла с подноса кружку эля, она была слишком усталой, слишком хотела пить и даже не пыталась разобраться, о чем Чан беседует с женщиной. Она сделала большой глоток прохладного горького напитка.

Квотс потянулась за флягой с вином и двумя чашками и налила себе и Аэри.

- Мои компаньоны - Весс, Аэри, Квотс, - сказал Чан, кивая в сторону каждой. - Меня зовут Чандлер, а как вас?

- Я всего лишь прислуга, - сказала девушка испуганным голосом. - Вам не нужно утруждать себя запоминанием моего имени.

Она быстрым движением взяла кружку пива с подноса, поставила ее на стол, немного расплескав, и убежала.

Они все переглянулись, но в этот момент подошел хозяин таверны с деревянными тарелками с мясом. Они были слишком голодными и усталыми, чтобы удивляться и думать, что такое они сделали, что девушка-прислуга так испугалась. Весс оторвала кусок хлеба, он был совершенно свежим. Этот обед значительно отличался в лучшую сторону от походного рациона - сухого мяса, лепешек, замешанных в спешке и испеченных на камнях бивачного костра, фруктов, когда они могли найти или купить их. У себя дома Весс привыкла к лучшему.

- Ты не поделишься своим хлебом со мной? - попросила она Квотс на своем языке. Квотс улыбнулась.

Мясо было горячим и свежим. Даже Аэри ела с аппетитом, хотя она предпочитала сырое мясо.

Слегка насытившись, Весс выбрала момент, чтобы оглядеть таверну более внимательно.

Около бара группа мужчин внезапно разразилась хриплым смехом.

- Ты рассказываешь какие-то небылицы каждый раз, когда возвращаешься в Санктэри, Бочел, - сказал один из них.

Его громкий голос был полон издевательства.

- У тебя есть какая-то тайна, или интрига, или чудо, которое делает тебя богатым? Почему бы тебе не взяться за честную работу, как все остальные?

Они рассмеялись еще громче, и вместе с ними тот здоровенный парень, над которым они смеялись.

- Видите ли, - сказал он, - сейчас у меня есть кое-что, что даст мне путь ко двору императора. Когда вы услышите завтра глашатая, вы узнаете.

Он заказал еще вина, и вся компания ела, пила и хохотала за его счет. В "Единороге" стало еще теснее, шумнее, накуреннее. Временами кто-нибудь смотрел в сторону Весс и ее друзей, но в остальном им никто не мешал. Холодный, легкий ветерок разогнал запах пива, жареного мяса и немытых тел. Вдруг наступила тишина, и Весс быстро огляделась, чтобы посмотреть, не нарушила ли она какой-нибудь незнакомый обычай, но все внимание было приковано ко входу в таверну. Там не очень отчетливо была видна одетая в плащ фигура, но аура силы и самообладания исходила от нее определенно.

Во всей таверне не было стола, где было бы свободное место, кроме столика Весс и ее друзей.

- Садитесь с нами, сестра, - повинуясь какому-то внутреннему импульсу позвала Весс.

Два длинных шага, толчок, кресло неприятно проскрипело по полу, и Весс оказалась припертой к стене ножом к горлу

- Кто назвал меня "сестра"?

Темный капюшон откинулся назад с длинных седеющих волос. Голубая звезда вспыхнула на лбу женщины. Ее изысканные черты лица стали страшными в свете этой звезды. Весс смотрела прямо в гневные глаза женщины. Ее сонная артерия пульсировала под кончиком ножа. Если она или кто-нибудь из друзей сделает малейшее движение, она умрет.

- Я не хотела вас обидеть, - она чуть было снова не сказала "сестра". Но причиной оскорбления была не фамильярность, причиной было само это слово. Эта женщина путешествовала инкогнито, а Весс нарушила конспирацию. Одним извинением создавшегося положения было не исправить. Капля пота скатилась по лицу Весс, еще немного бы и ее друзья - Чан, Аэри и Квотс решились бы действовать. И если Весс ошибется снова, не один человек погибнет в борьбе.

- Мое плохое знание вашего языка оскорбило вас, молодого господина, сказала Весс, надеясь, что хозяин таверны употреблял если не вежливый тон, то вежливую форму обращения. Часто бывает безопаснее оскорбить тоном, нежели словами.

"Молодой господин", - снова проговорила она, видя, что женщина не убила ее. - Кто-то подшутил надо мной, переведя "frejojan" как "сестра".

- Возможно, - сказала переодетая женщина, - что же значит "frejojan"?

- Это выражение миролюбия и готовности дружбы, слово для приветствия гостя. Так называют детей одних родителей.

- А, "брат" - вот слово, которое ты имеешь в виду, слово, с которым можно обращаться к мужчинам. Обращение к мужчинам "сестра", которое является словом для женщины, - это оскорбление.

- Оскорбление? - воскликнула Весс, искренне удивившись. Но женщина уже убрала нож.

- Ты не цивилизованная женщина, - сказала переодетая женщина дружелюбно, - а первобытная женщина не может оскорбить меня.

- Видите ли, - вступил в разговор Чан, - проблема в переводе. В нашем языке слово, обозначающее невоспитанного человека и иностранца переводится как "варвар".

Он улыбнулся своей очаровательной улыбкой. Весс пожала ему руку под столом.

- Я имела в виду всего лишь предложить вам место, так как все было занято.

Незнакомка вложила кинжал в ножны и уставилась в глаза Весс. Та слегка задрожала и представила, как она проводит ночь с Чаном с одной стороны и с незнакомкой с другой. "Ты могла бы быть в центре", выдерживая пристальный взгляд, подумала Весс. Незнакомка рассмеялась. Весс не могла понять, относится ли насмешка в тоне этой женщины к ним или к себе самой.

- Так я сяду сюда, так как больше нет места.

Она так и сделала.

- Меня зовут Лизанде.

Они представились и предложили ей - Весс заставила себя думать о Лизанде как о "нем", чтобы не нарушить конспирацию снова - предложили ему вина.

- Я не пью, - сказала Лизанде, - но чтобы показать, что я не таю обиды, я покурю с вами.

Она завернула табак в сухой лист, закурила и затянулась, потом протянула сигарету Весс. Из вежливости Весс согласилась попробовать. Когда кашель кончился, ее горло болело, и голова кружилась от сладкого запаха.

- Это требует практики, - сказала Лизанде, улыбаясь.

У Чана и Квотс получилось не лучше, но Аэри затянулась глубоко, ее глаза закрылись, она задержала дыхание. Так она и Лизанде по очереди курили, остальные заказали еще эля и вина.

- Почему из всей этой толпы вы выбрали именно меня, чтобы предложить сесть здесь? - спросила Лизанде.

- Потому что, - Весс сделала паузу, чтобы подумать, как обосновать свое поведение, чтобы это звучало разумно. - Вы кажетесь мне человеком, который знает, что происходит, который может помочь нам.

- Если вам нужна только информация, то вы можете получить ее с меньшими затратами, нежели нанимая чародея.

- Вы волшебник? - спросила Весс.

Лизанде посмотрела на нее с презрением и жалостью: "Вы дитя! О чем думают ваши люди, посылая с севера детей и простачков?"

Она коснулась звезды на лбу.

- Как вы думаете, что это значит?

- Мне придется догадаться. Наверное, это значит, что вы маг.

- Прекрасно. Несколько лет уроков, подобных этому, и вы некоторое время сможете уцелеть в Санктэри, в Мейзе, в "Единороге".

- У нас нет лет, - прошептала Аэри, - мы и так, кажется, потратили слишком много времени.

Квотс положила руки на плечи Аэри и мягко обняла их.

- Вы меня заинтересовали, - сказала Лизанде, - скажите, какие сведения вам нужны, возможно, я узнаю, можете ли вы получить их не так дорого, - не дешево, но и не так дорого - от Джубала - торговца рабами, или от пророка, - она остановилась, увидев выражение их лиц.

- Работорговец?

- Да, он тоже собирает информацию, вы не должны беспокоиться, что он схватит вас в своей гостиной.

Они начали говорить все разом, но, поняв всю тщетность разговоров, замолчали.

- Начните сначала, - попросила Лизанде.

- Мы ищем одного человека, - сказала Весс.

- Это плохое место для поисков. Никто ничего не скажет вам о посетителях этого заведения.

- Но это наш друг.

- Это неважно. Это всего лишь слова.

- Во всяком случае, Сатана не пришел бы сюда, - сказала Весс. - Если бы он был свободен, он бы смог уйти домой, или он нашел бы нас, или мы о нем что-нибудь услышали.

- Вы опасаетесь, что его заключили в тюрьму или, возможно, он попал в рабство.

- Видимо, так. Он охотился один, люди его племени часто так делают. Мы все иногда нуждаемся в одиночестве, - кивнула Весс. - Мы не беспокоились о нем, пока не наступил праздник, а он не пришел домой. Тогда мы бросились на поиски. Мы нашли его лагерь и старые следы. Мы думали, что его похитили, чтобы потребовать выкуп, но требований выкупа ниоткуда не было. Следы вели прочь.

- Мы пошли по следам, до нас доходили слухи о нем, - сказала Аэри. Но дорога разветвилась, и нам пришлось выбирать, какой дорогой идти.

Она встрепенулась ненадолго и отвернулась в отчаянии.

- Я не смогла найти след... - сказала Аэри, которая каждый день летала на большие расстояния в поисках следов Сатаны и каждый вечер возвращалась в лагерь, который разбивали друзья на дороге, измученная и переутомленная.

- По-видимому, мы выбрали не ту дорогу, - сказала Квотс.

- Дети, - сказала Лизанде, - дети, frejojan.

- Frejojan, - сказал Чан автоматически и развел руками, как бы оправдываясь.

- Ваш друг - один из многих рабов. Вы не сможете отыскать его по бумагам, пока не узнаете, под чье имя они подделаны. Узнать его по описанию было бы большой удачей, даже если бы у вас была уменьшенная копия. Братья, сестры, вы сами можете не узнать его теперь.

- Я бы узнала его, - сказала Аэри, - мы все узнали бы его даже в толпе близнецов. Любой, кто видел его хоть раз, узнал бы его. Но никто не видел его, а если и увидит, не скажет нам. Видите ли, он крылатый.

- Крылатый?! - Лизанде была поражена.

Аэри продолжала:

- Я полагаю, крылатые люди - редкость на юге.

- Крылатых людей не существует на юге. Крылатые? Вы действительно имеете в виду...

Аэри начала откидывать назад свою накидку, но Квотс обняла ее за плечи снова. Весс быстренько вмешалась в разговор:

- Кости более длинные, - сказала она, дотрагиваясь растопыренными пальцами левой руки до ладони правой. - И сильные. Между ними разворачиваются перепонки с перьями.

- И люди летают?

- Конечно, зачем же им еще крылья?

Весс взглянула на Чана, он кивнул и полез в карман.

- У нас нет уменьшенной копии, но у нас есть картинка. Это не Сатана, но он очень похож.

Чан достал деревянную коробочку, которую он носил с собой всю дорогу от самого Каймаса. Он достал оттуда лист тонкой хорошо обработанной лайки. Одна сторона была исписана, на другой было изображение с подписью внизу.

- Это из библиотеки в Каймасе, - сказал Чан, - никто не знает, откуда она там. Я думаю, она очень старая, видимо, из книги, но это все, что осталось.

Он показал Лизанде исписанную сторону.

- Вы можете это прочитать?

Лизанде покачала головой:

- Этот язык мне незнаком.

Разочарованный Чан перевернул манускрипт той стороной, на которой было изображение, и протянул Лизанде. Весс тоже потянулась к нему, разглядывая детали и при неясном свете свечей. Изображение было прекрасно, даже прекраснее, чем сам Сатана. Удивительно, насколько Сатана был похож на это изображение, хотя оно находилось в библиотеке задолго до его рождения. Стройный, сильный, крылатый человек имел золотисто-красные волосы и крылья, пылающе окрашенные.

Казалось, выражение его лица наполовину составляла мудрость, наполовину - безысходное отчаяние.

Большинство летающих людей были черными, или переливались глубоким зеленым цветом или темно-синим. Но Сатана, так же, как изображение на рисунке, был цвета огня.

Весс объяснила это Лизанде.

- Мы предполагаем, что подпись под картинкой - это имя человека, изображенного на ней. Мы не были уверены, что правильно произносим его, но матери Сатаны понравилось, как мы произносим его, она именно так его называла.

Лизанде долго молчала и неподвижно смотрела на золотую и ярко-красную картинку, потом покачала головой и откинулась в кресле. Она затянулась и выпустила колечко дыма к потолку. Колечко растянулось, заискрилось и рассеялось в дымке.

- Frejojan, - сказала Лизанде, - Джубал и другие работорговцы устраивают шествия живого товара по городу перед каждым аукционом. Если бы ваш друг был в этом караване, любой в Санктэри знал бы, любой в империи знал бы это.

Аэри под плащом сжала руки в кулаки и пронзительно посмотрела на нее.

- Но, может быть... Такое необычное существо не продавалось бы с обычного аукциона. Его предложили бы в частной продаже, или на выставку, или даже самому императору для его зверинца.

Аэри вздрогнула, и Квотс заметила, как проступила под плащом рукоятка ее кинжала.

- Это самое лучшее, неужели вам непонятно? С ним будут прилично обращаться, поскольку он бесценный. Обыкновенных рабов бьют плетью, стригут и заставляют повиноваться.

Чан побледнел, Весс вздрогнула. До сих пор, беспристрастно рассуждая о рабстве, никто из них не понимал, что оно значит на самом деле.

- Но как мы найдем его? Где искать?

Лизанде задумчиво ответила:

- Если хоть кто-нибудь будет знать, Джубал будет знать тоже. Вы мне нравитесь, дети. Сегодня ночью поспите, возможно, завтра Джубал поговорит с вами, - она поднялась, беспрепятственно прошла сквозь толпу и растворилась в ночной темноте.

Весс и ее друзья некоторое время сидели молча, задумавшись над тем, что сказала Лизанде.

Молодой стройный парень пересек комнату и, подойдя к их столику, обратился к Чану. Весс узнала в нем человека, который в начале вечера смеялся вместе со своими друзьями у стойки.

- Добрый вечер, путешественник, - сказал он Чану, - мне сказали, что эти леди - не ваши жены.

- Кажется, каждый в этой комнате хотел бы знать, мои ли жены эти женщины, но я до сих пор не понял, о чем вы меня спрашиваете, - сказал Чан доброжелательно.

- Что же здесь трудного, понять, что означает "жены"? - мужчина изогнул дугой одну бровь и продолжал. - Женщина, которая связана с тобой законом, которая рожает и воспитывает твоих сыновей. Никто, кроме вас, не может пользоваться ее благосклонностью.

- Благосклонностью?!

- Секс, ты чучело огородное, "любовь", ты понял, черт тебя подери.

- Не совсем. Это звучит, как странное сочетание для меня.

Весс тоже подумала, что это странно. Казалось абсурдным - рожать детей только одного пола, а быть связанным законом - звучит подозрительно, как рабство.

Но три женщины, давшие обет верности исключительно одному мужчине?!! Она встретилась взглядом с Аэри и КВотс и увидела, что они думают то же самое. Они прыснули от смеха.

- Чан, дорогой, подумай, каким измученным ты был бы, - сказала Весс.

Чан побледнел. Они часто спали и занимались любовью вместе, но от него не ждали удовлетворения все подруги. Весс получала удовольствие, занимаясь любовью с Чаном, но ее также волновала деликатная жесткость Аэри и неиссякаемая мягкость и сила Квотс.

- Тогда они не твои жены. Итак, сколько стоит вот эта? - он указал на Квотс.

Все с любопытством ждали развязки.

- Ну, ну! Не будь скромным! Каждому ясно, зачем еще приводить женщин в "Единорог"? Так что лови миг удачи. Я смогу заплатить, уверяю тебя, продолжал парень.

Чан начал было говорить, но Квотс жестом остановила его, и он замолчал.

- Скажи мне, если я тебя правильно интерпретирую, - обратилась к парню Квотс, - ты думаешь, партнерство со мной доставит тебе удовольствие? Ты хотел бы побывать в моей постели сегодня ночью?

- Совершенно верно, дорогуша! - он потянулся к ее груди, но внезапно передумал.

- Кроме того, ты обращаешься не ко мне, а к моему другу. Это кажется не совсем удобным и очень грубым.

- Ты бы лучше побыстрее привыкала к этому, женщина. У нас так принято.

- Ты предлагаешь Чану деньги, уговаривая меня переспать с тобой?

Парень взглянул на Чана:

- Ты бы лучше приучил к дисциплине твоих шлюх и умению вести себя, иначе твои покупатели сделают это, и твой товар будет дискредитирован.

Чан вспыхнул, растерялся, заволновался и смутился. Весс не верила своим ушам. Неужели возможно то, что происходит.

- Ты, мужчина, обращаешься ко мне, - сказала Квотс, вкладывая в слово "мужчина" столько презрения, сколько он вложил в слово "женщина", - но у меня есть вопрос. Ты не безобразен, но все же ты не можешь заполучить кого-либо лечь с тобой в постель для радости, а делаешь это за деньги. Означает ли это, что ты болен?

Потеряв дар речи от гнева, он потянулся за ножом, но прежде, чем он прикоснулся к нему, кинжал Квотс продребезжал из ножен. Она держала кончик кинжала как раз над пряжкой его ремня. Смерть, которую она предлагала, была медленно и мучительной. Все в таверне внимательно наблюдали, как мужчина медленно поднял руки.

- Уходи прочь, - сказала Квотс, - и больше не подходи ко мне. Ты достаточно привлекателен, но если ты не болен, то ты дурак, а я не сплю с дураками.

Она отвела кинжал взмахом руки. Он быстро отступил и завертелся волчком, разглядывая лица вокруг. Но увидел на лицах насмешки, которые сменились хохотом. Он помчался сквозь грохот хохота, пробивая дорогу к двери.

Хозяин таверны, перекрывая шум, сказал:

- Чужеземцы, я не знаю, возвысили вы себя или выкопали себе могилу сегодня вечером, но я давно так не смеялся. Бочел Мейн этого так не оставит.

- Не вижу ничего смешного, - сказала Квотс, вкладывая кинжал в ножны. Она даже дотронулась до рукоятки шпаги. Весс никогда не видела, чтобы Квотс вынимала ее из ножен.

- И я устала. Где наша комната?

Хозяин таверны повел их наверх по ступеням. Комната была маленькой и с низким потолком. Когда он ушел, Весс ткнула соломенный матрас, лежащий на одной из кроватей, и сморщила нос.

- Не хватает только завшиветь, я не собираюсь спать в гнезде насекомых.

Она бросила на пол свой спальник. Чан движением плеч опустил свое снаряжение. Квотс бросила рюкзак в угол.

- Я скажу Сатане все, что я о нем думаю, когда мы найдем его, сказала она сердито, - глупец, позволил взять себя в плен этим существам.

Аэри стояла, опустив плечи, в своем плаще.

- Это дурное место. Ты можешь спастись бегством, он - нет.

- Аэри, дорогая, я знаю, извини, - Квотс обняла ее, погладила волосы. - Я не хотела обидеть Сатану. Я была сердита.

Аэри кивнула.

Весс прикоснулась к плечам Аэри, потом отстегнула пряжку длинного плаща и стянула его с плеч Аэри.

Свет свечи покрывал рябью ее шерстку, гладкую, лоснящуюся, как тюленья кожа. На ней ничего не было, кроме короткой тоненькой туники из голубого шелка и походных ботинок. Скинув ботинки, Аэри уперлась своими когтистыми пальцами в растрескавшийся пол и потянулась. Ее внешние пальцы лежали прямо на тыльной стороне рук. Аэри раскрыла их, и крылья развернулись. Раскрытые только наполовину, ее крылья заняли всю комнату. Она опустила их и, подойдя к окну, отодвинула занавеску. Соседнее здание было совсем рядом.

- Я собираюсь полетать, мне это необходимо.

- Аэри, мы так долго шли сегодня...

- Я понимаю, Весс, я устала, я не полечу далеко. Я не могу летать днем, не могу здесь, а луна прибывает. Если я не полечу сейчас, возможно, я надолго потеряю способность летать.

- Да, это так, - откликнулась Весс, - будь осторожнее.

- Я не надолго.

Она выбралась из окна и вскарабкалась по неровностям стены вверх. Внутри было слышно, как она скребется своими когтями. Три легких шага по крыше, шуршание крыльев, и она полетела.

Остальные сдвинули кровати к стене, расстелили одеяла на полу, чтобы они перекрывали друг друга. Квотс, сделав петлю, прикрепила ремни к крючку, торчащему из стены и поставила свечу на подоконник.

Чан крепко обнял Весс.

- Никогда не видел, чтобы кто-нибудь двигался так быстро, как Лизанде. Весс, милая, я испугался, что он убьет тебя прежде, чем я успею хоть что-нибудь сообразить.

- Глупо было так откровенно разговаривать с незнакомым человеком.

- Но от него мы узнали кое-что важное насчет Сатаны.

- Действительно, может быть страх, который мы испытали, стоил этого. Весс выглянула в окно, но Аэри не было видно.

- А почему ты решила, что Лизанде - женщина?

Весс резко взглянула на Чана. Он смотрел на нее с кротким любопытством.

"Он не знает, - подумала Весс удивленно, - он не понял."

- Я... Я не знаю, - ответила она, - глупая ошибка, я много их совершила сегодня.

Впервые в жизни она преднамеренно солгала своему другу. Ей стало немного не по себе, поэтому, когда она услышала звук скребущихся по крыше когтей, она обрадовалась не только потому что Аэри вернулась. В этот момент хозяин таверны постучал в дверь, сообщил, что ванна готова. Произошло небольшое замешательство, пока они втаскивали Аэри и одевали на нее плащ прежде, чем открыть дверь, и Чан забыл об этом разговоре.

Шум внизу постепенно затих. Весс заставила себя лежать неподвижно. Она так устала, что чувствовала себя попавшею в бурный поток в реке, который крутит и крутит, и она не знает, куда плыть. Но заснуть ей не удавалось. Даже ванна, первая теплая ванна с тех пор, как они покинули Каймас, не сняла напряжения. Квотс, голая и теплая, лежала рядом с нею и Аэри, лежала между Квотс и Чаном. Весс не претендовала на место Аэри и Квотс, она не любила спать в середине.

Она хотела разбудить одного из друзей, чтобы позаниматься любовью, но судя по дыханию, они глубоко спали. Она прижалась к Квотс, которая протянула руку во сне и обняла ее.

Темнота длилась без конца, без каких-либо признаков жизни внизу, и в конце концов Весс высвободилась из-под руки Квотс и одеяла, тихо надела брюки, рубашку и босая прокралась вниз по ступенькам, прошла по пустой таверне и вышла. На ступеньках крыльца она села и натянула ботинки. Свет луны был слабым, но Весс этого было достаточно.

Улица была пустынной. Каблуки глухо стучали по булыжной мостовой, эхом отдаваясь в глинобитных стенах построек.

Такое непродолжительное пребывание в городе не должно было сделать ее такою неловкой, но сделало. Она позавидовала Аэри, ее способности спастись, в любой самой опасной ситуации. Весс шла по улице, внимательно отслеживая путь, его легко было потерять в этом лабиринте улиц, аллей и оврагов. Скрип башмаков, мгновенно затихший, вывел ее из мечтательного состояния. "Кто-то пытается преследовать ее? Удачи им". Весс была охотником. Она подбиралась к своей добыче так тихо, что убивала ее потом, так что стрелы были ей не нужны, в густом влажном лесу, где она жила.

Она подкрадывалась к пантере и гладила ее гладкую шкуру, потом исчезала так быстро, что это живое существо оставалось рычать в ярости и разочаровании, пока она смеялась в восторге.

Она ускорила шаг и ее поступь стала бесшумною. Незнание улиц слегка затрудняло движение, в любой момент можно было ожидать смертельного удара. Но она убедилась к своему удовольствию, что ее охотничий инстинкт проявился и городе. В какой-то момент она подумала, что надо бы вернуться обратно, но высокая стена, преградившая путь, имела глубокую трещину, идущую по диагонали от земли до самого верха. Она решила, что эта трещина будет хорошей опорой, чтобы забраться наверх. Она взобралась и прыгнула в сад за стеной, пробежала стремглав через него и направилась к виноградной лозе и свернула в соседнюю аллею, она бежала легко, радостно, до изнеможения. Она хорошо себя чувствовала, несмотря на мрачноватые силуэты зданий, кривые грязные улицы и отвратительные запахи.

Она притаилась в покрытой тенью нише, где граничили два дома. Она подождала, прислушиваясь. Мягкие и едва слышные шаги остановились. Ее преследователь сомневался. Песок шуршал под его ногами, пока он выбирал, один путь, потом другой, затем, выбрав неправильный поворот, заспешил прочь. Весс ухмыльнулась, но все же она чувствовала уважение к охотнику, который так долго преследовал ее.

Продвигаясь по теневой стороне, Весс пошла по направлению к таверне. Когда она подошла к полуразрушенному зданию, которое она запомнила, Весс отыскала опоры для рук и ног и вскарабкалась на крышу. Способность летать была не единственным талантом Аэри, которому завидовала Весс, способность карабкаться вверх по гладкой отвесной стене иногда тоже бывает очень полезной. Крыша была пустынна. Несомненно, там было слишком холодно, чтобы спать, и жители города стремились ночью в теплые, хотя и перенаселенные дома. Воздух здесь был чище, и она двигалась по крыше, пока было возможно. Но главный переход через Мейз был слишком широким, чтобы перескочить через него. Со здания напротив "Единорога" Весс оглядела таверну. Она сомневалась, что ее преследователь первым мог достичь таверны, но такая возможность не исключена в столь странном месте. Она никого не увидела, таверна была совсем рядом, внизу.

Она спустилась вниз по фасаду здания и начала пересекать улицу. Кто-то распахнул настежь дверь позади нее, выпрыгнул, когда она обернулась и ударил кулаком в висок. Весс рухнула на булыжную мостовую. Тень приблизилась и ударила ее ногою в ребра. Острая боль пронзила грудную клетку и стала нестерпимою, когда она попробовала вздохнуть.

- Не убивай ее, не сейчас.

- Не буду, у меня на нее свои виды.

Весс узнала голос Бочела Мейна, который оскорбил Квотс в таверне. Он ткнул ее носком в бок.

- Когда я разделаюсь с тобой, сука, ты отведешь меня к твоей подружке, - он начал расстегивать ремень. Весс попыталась подняться. Приятель Бочела Мейна шагнул к ней, чтобы снова ударить ногой. Но как только он взмахнул ногой, она схватила ее и скрутила. Когда он упал, Весс изо всех сил постаралась подняться. Бочел Мейн удивился, подошел к ней пошатываясь и схватил в медвежье объятие, связал ей руки так, что она не могла достать свои ноги. Он придвинул свое лицо совсем близко к ее лицу. Она почувствовала давно не бритую щетину и запах перегара. Он никак не мог справиться с ней, чтобы поцеловать в губы и обслюнявил щеку.

Его штаны соскользнули и его пенис ткнулся в бедро Весс.

Она ударила его коленом в пах со всей силы. Он вскрикнул, схватился за больное место, корчась от боли, стонал и спотыкался через упавшие брюки. Весс выскользнула, вытащила нож и прислонилась к стене, готовясь к новому нападению. Приятель Бочела Мейна бросился на нее. Весс, защищаясь, сделала коротко взмах ножом, порезав ему руку, он отскочил, яростно выругавшись. Кровь струилась у него между пальцами. Весс услышала приближающиеся шаги раньше, чем он. Она уперлась свободною рукой в стену, за спиною. Она боялась звать на помощь. В этом месте любой отозвавшийся запросто мог присоединиться к нападающим. Однако парень, снова выругавшись, схватил Бочела Мейна под руку и поволок его прочь со скоростью, на которую тот был способен в его плачевном состоянии.

Весс, обессилев, сползла по стене вниз, на землю. Она понимала, что опасность еще не миновала, но ноги больше не держали ее. Шаги приостановились. Весс подняла глаза, сжимая пальцами рукоятку ножа.

- Frejojan, - сказала Лизанде мягко, остановившись шагах в десяти. Сестра, ты завлекла меня в настоящую погоню. И, кажется, не только меня, она посмотрела вслед двум мужчинам.

- Я никогда раньше не дралась всерьез с людьми, - сказала Весс неуверенно, - только тренировалась. Никому не причиняла боли.

Она потрогала висок. Кровь сочилась небольшой струйкой. Весс подумала, как ее остановить, и струя постепенно прекратилась. Лизанде села на корточки рядом с ней.

- Послушай, - она осторожно прощупала рану, - рана только что кровила, но прекратила, почему это произошло?

- Я не знаю. Кто преследовал меня, ты или они? Я думала, что ухожу от преследования кого-то одного.

- Да, я преследовала тебя. Они собирались вернуться, побеспокоить Квотс снова.

- Ты знала об этом?

- Весь город знает, дитя мое. Или во всяком случае весь Мейз. Бочел не скоро оставит это. Самое плохое, что он никогда не поймет, что случилось и почему.

- Я тоже не очень-то поняла, что случилось и почему, - она взглянула на Лизанде, - как вы можете жить здесь? - выкрикнула она.

Лизанде отступила, нахмурившись.

- Я не живу здесь, но это не совсем то, о чем ты спрашиваешь. Мы не можем разговаривать так свободно на улице.

Она оглянулась, посомневалась и вернулась.

- Хочешь пойти со мной? У меня не очень много времени, но я могу привести в порядок твою рану и мы сможем поговорить в безопасности.

- Хорошо, - сказала Весс. Она кое-как заставила себя встать на ноги, сморщившись от острой боли в боку.

Лизанде подхватила ее под локоть, удерживая в равновесии.

- Возможно у тебя сломано ребро, - сказала она.

Они медленно двинулись по улице.

- Нет, - сказала Весс, - это ушиб, поболит какое-то время, но это не перелом.

- Откуда ты знаешь? - спросила Лизанде.

Весс посмотрела на нее лукаво.

- Я быть может не из города, но люди, среди которых я живу, не совсем дикие. Я много времени уделяла урокам, когда была маленькая.

- Урокам? Урокам чего?

- Урокам распознавания, ранена ли я, и если да, то что должна делать, урокам контролирования процессов в моем теле. Разве люди здесь не учат детей этим вещам?

- Здесь люди просто не знают этих вещей, - сказала Лизанде, - я думаю, у нас тем для разговора больше, чем я предполагала.

К тому времени, когда они подошли к маленькому строению, где Лизанде остановилась, Весс чувствовала головокружение от удара по голове, но она была уверена, что это не серьезное ранение. Когда Лизанде открыла низкую дверь и нырнула внутрь, Весс последовала за ней. Лизанде зажгла свечу. Фитиль вспыхнул. В центре темной комнаты светящимся пятном отражался свет. Фитиль разгорелся ярким пламенем и пятно отражения стало больше. Весс зажмурилась. Отраженное пятно превратилось в сферу, выше Лизанде, цвета и консистенции глубокой воды, мерцающее, серо-синего цвета. Сфера балансировала на нижней дуге, слегка изгибаясь, так что она была не совершенно круглая.

"Следуй за мной, Весс!".

Лизанде подошла к сфере. Ее поверхность покрылась рябью при приближении. Она шагнула внутрь. Сфера сомкнулась, и все, что Весс смогла увидеть, - неясное очертание фигуры под поверхностью и пятно света от пламени свечи. Она осторожно дотронулась до сферы кончиками пальцев. Сфера была мокрая. Глубоко вздохнув, Весс просунула руки сквозь поверхность сферы и мгновенно ощутила, как холод сковал все ее движения, она не могла ни продвигаться дальше, ни спастись, она не могла пошевелиться. Даже ее голос был взят в плен.

Спустя мгновение Лизанде появилась на поверхности. Ее волосы блестели капельками воды, но одежда была сухая. Она стояла и, нахмурившись, смотрела на Весс, морщины окружали звезду на ее лбу, но потом лицо ее просветлело, и она взяла Весс за запястье.

- Не сопротивляйся, - сказала она, - не сопротивляйся мне.

Голубая звезда блестела в темноте, вспыхивая новыми лучиками.

Преодолевая большое сопротивление, Лизанде вырвала руки Весс из сферы. Манжеты рубашки были мокрые и холодные. Всего за несколько секунд пребывания в воде пальцы сморщились. Сфера отпустила ее внезапно, и Весс едва не упала. Лизанде вовремя подхватила и удержала ее.

- Что произошло?

Все еще поддерживая Весс, Лизанде шагнула в воду и раздвинула ее, как занавески. Она подтолкнула Весс к образовавшемуся проходу. Против своей воли Весс сделала неуверенный шаг вперед, и Лизанде помогла ей войти вовнутрь. Поверхность сомкнулась за ними. Лизанде усадила Весс на возвышение, которое мягко образовывалось из внутренней волны. Весс ожидала стать мокрой, но было тихо, мягко и слегка тепло.

- Что случилось? - спросила она снова.

- Сфера имеет защиту от других волшебников, - объяснила Лизанде.

- Я не волшебница.

- Я верю, что ты так думаешь. Если бы я узнала, что ты обманываешь меня, я бы тебя убила. Но если ты не волшебница, то только потому, что ты не тренировалась.

Весс начала протестовать, но Лизанде подала знак рукой, приказывая замолчать.

- Теперь я поняла, как ты избавилась от моего преследования на улице.

- Я охотник, - сказала Весс, раздражаясь, - какой же хороший охотник не умеет двигаться бесшумно и быстро?

- Нет, это было нечто большее. Я тебя замаркировала, а ты отодвинула это. Некто прежде не делал этого.

- Я тоже не делала.

- Давай не будем спорить, frejojan, сегодня нет времени.

Она внимательно оглядела рану, затем запустила руки в сферу и вытащила их с пригоршней воды, и смыла остатки засохшей крови. Ее прикосновение было теплым и успокаивающим, таким же искусным, как прикосновение Квотс.

- Почему вы привели меня сюда?

- Здесь мы можем поговорить не на всеобщем обозрении.

- О чем?

- Сначала я хочу спросить тебя, почему ты подумала, что я женщина?

Весс нахмурилась и уставилась в пол. От ее ботинка на поверхности появилась рябь, как от ноги водохода.

- Потому, что вы женщина, - ответила она, - почему вы это скрываете, я не понимаю.

- Это трудный вопрос, - сказала Лизанде, - я спрашиваю, почему ты назвала меня сестрой в тот момент, когда увидела меня. Никто на свете не определял с первого взгляда, кто я. Ты могла поставить меня и себя в очень опасное положение. Как ты узнала?

- Я просто знала, - упорствовала Весс, - это было ясно. Посмотрев на вас, я не задумывалась над тем, женщина вы или мужчина. Я подумала, как она прекрасна, как изящна. Она выглядит мудрой. Может быть, она сможет помочь нам. Поэтому я позвала вас.

- А что думали ваши друзья?

- Они... Я не знаю, что думали Квотс и Аэри. Чан спрашивал, что я думаю по этому поводу.

- Что ты ответила ему?

- Я... - она запнулась, до сих пор испытывая стыд за то, что сказала неправду Чану, - я солгала ему, - сказала она грустно. - Я сказала, что я устала, что было темно и накурено, и я глупо ошиблась.

- Почему тебе не захотелось убедить его в своей правоте?

- Потому, что это не мое дело - отвергать то, что человек сам хочет думать об этом. Даже по отношению к моему самому старому другу, к моей первой любви.

Лизанде изогнула поверхность внутри сферы, ее плечи расслабились, исчезло выражение напряженности на лице.

- Спасибо тебе, маленькая сестра, - сказала она, и голос ее был полон спокойствия. - Я не знала, в безопасности ли моя личность из-за тебя. Теперь вижу, что да.

Весс резко вскинула голову, похолодев от догадки:

- Вы меня завлекли сюда... Вы убили бы меня?

- Если бы мне пришлось, - просто сказала Лизанде, - я рада, что в этом не было необходимости. Но я не могла бы поверить в обещание, данное под угрозой. Ты не боишься меня, ты приняла решение по своей воле.

- Возможно, так, - отозвалась Весс, - но это неправда, что я не боюсь вас.

Лизанде внимательно посмотрела на нее.

- Возможно, твой страх не на пустом месте, Весс. Ты могла бы уничтожить меня одним необдуманным словом, но то, что ты знаешь, может уничтожить тебя. Есть люди, которые ни перед чем не остановились бы ради того, чтобы узнать то, что знаешь ты.

- Я не собираюсь рассказывать им.

- Если бы они подозревали, они могли заставить бы тебя силой.

- Я сама могу о себе позаботиться, - сказала Весс.

Лизанде потерла переносицу большим и указательным пальцами.

- Ах, сестра, я надеюсь, что смогу дать тебе хотя бы маленькую защиту.

"Она - он", - напомнила Весс сама себе, поднимаясь.

- Мне пора, уже светает. Вы задавали мне вопросы, могу ли я задать вам один?

- Я отвечу, если смогу.

- Бочел Мейн, если бы он не вел себя так бестолково, он запросто мог меня убить. Но он насмехался надо мной, пока я не пришла в себя. Он был так уязвим для меня. Его друг знал, что у меня есть ноги, но он напал на меня безоружным. Я пытаюсь понять, что же произошло, какая-то бессмыслица.

Лизанде вздохнула.

- Весс, - сказала она, - мне бы хотелось, чтоб ты никогда не приходила в Санктэри. Ты спаслась по той же причине, по которой я решила стать такой, какой должна оставаться сейчас.

- Я все еще не понимаю.

- Они никогда не ожидают, что ты будешь драться. Небольшого сопротивления как раз достаточно, чтобы взволновать. Они ждут, что ты подчинишься их желаниям, захотят ли они ударить тебя, изнасиловать или убить. Женщины в Санктэри не приучены бороться. Их учили, что их единственная сила в способности угождать в постели и в лести. Совсем немногие перечат, остальные смирились, чтобы уцелеть.

- А что с теми, кто не смирился?

- Их убивают за их высокомерие. Или, - она горько улыбнулась и развела руками, указывая на себя, - некоторые нашли применение своим талантам в другой области.

- Но почему вы смирились с этим?

- Здесь так принято, Весс. Они говорят, что так и должно быть, что так предопределено.

- В Каймасе так не принято, - сказав название своего родного города, она почувствовала желание вернуться. - Кто предопределил это?

- Моя милая, - сказала Лизанде сардонически, - боги!

- Тогда избавьте себя от богов.

Лизанде вскинула брови.

- Наверное, тебе не следует высказывать свои мысли вслух в Санктэри. Жрецы всесильны.

Она провела рукой по сфере, и поверхность раздвинулась, как будто она разрезала ее пополам. Лизанде раздвинула оболочку так, чтобы Весс смогла выбраться.

Весс думала, что неуверенность и неопределенность, которые угнетали ее, исчезнут, когда она почувствует твердую землю под ногами. Но этого не произошло.

Весс и Лизанде возвращались в "Единорог" молча. Мейз просыпался, улицы начали наполняться нагруженными повозками, тянувшими их впряженными пони, нищими, уличными торговцами и ворами-карманниками. Весс купила фрукты и мясные тефтельки для друзей. "Единорог" был закрыт, внутри было темно. Как и сказал хозяин таверны, он не открывал рано. Весс обернулась, Лизанде стояла около лесенки у входной двери дома.

- Я должна покинуть тебя, f...

Весс с удивлением сказала:

- Но я думала, что ты поднимешься со мной позавтракать, побеседовать.

Лизанде покачала головой. Ее улыбка была странной, не ироничной, как ожидала Весс, но мрачноватой.

- Я хотела бы, сестричка, если бы могла. На этот раз мне бы хотелось. Но у меня неотложное дело на севере.

- На севере? Зачем же вы шли со мной?

Весс сориентировалась по дороге обратно, несмотря на то, что кривые улочки не позволяли идти прямо, они с Лизанде продвигались на юг.

- Я хотела прогуляться с тобой, - ответила Лизанде.

Весс сердито посмотрела на нее.

- Ты думаешь, у меня не хватило бы ума добраться самостоятельно?

- Это чужое для тебя место, здесь беззащитны даже те люди, которые живут постоянно.

- Вы...

Весс остановилась. Так как она обещала хранить тайну, она не могла сказать то, что хотела, что ей бы не понравилось, если бы с ней самой обращались, как она с Весс. Весс подавила гнев. Сильнее гнева на Лизанде за то, что она не уверена в ней, сильнее, чем ее разочарование, что Лизанде уходит, было удивление, что Лизанде намекнула насчет Сатаны. Она не хотела вникать слишком глубоко в мотивы поведения волшебницы.

- Я обещала, - сказала Весс горько, - ты можешь быть уверена, что мое слово важно для меня. Может быть, твое дело более важное.

Она повернулась, нащупала задвижку, взгляд ее затуманился.

- Весси, - сказала Лизанде мягко, - ты думаешь, я вернулась прошлой ночью только для того, чтобы заставить тебя дать клятву?

- Это не имеет значения.

- Возможно, нет, поскольку я мало чем могу отблагодарить тебя.

Весс повернулась:

- И ты думаешь, что я дала обещание только потому, что надеялась на твою помощь?

- Нет, - сказала Лизанде, - frejojan, я хотела бы, чтобы у меня было побольше времени, но главное, что я хотела бы рассказать тебе, это то, что я разговаривала с Джубалом прошлой ночью.

- Почему ты не сказала мне? Что он сказал? Он знает, где Сатана?

Но она заранее знала, что ответ не будет приятным. Лизанде не стала бы придерживать хорошие новости.

- Он увидится с нами?

- Он не видел вашего друга. Он сказал, что у него нет времени видеть вас. Я надавила на него - он мне обязан кое-чем - но он ведет себя необычно последнее время. Чего-то он боится больше, чем меня, и это очень странно.

Лизанде посмотрела вдаль.

- Неужели он не сказал хоть что-нибудь?

- Он сказал, что сегодня вечером вы должны прийти в парк перед правительственным дворцом.

- Почему?

- Весси, это может быть, и не даст ничего, но это место аукциона.

Весс покачала головой, сбитая с толку.

- Там рабы предлагаются для продажи, - продолжала Лизанде.

Ярость, унижение, надежда: реакция Весс была такой сильной, что она не смогла ответить. Лизанде поднялась по ступенькам одним большим шагом и обняла ее. Весс не сопротивлялась, дрожащая, и Лизанде погладила ее волосы.

- Если он там, то это незаконно, Лизанде! Может ли свободный человек быть украденным в своем доме и... и...

Лизанде смотрела в небо, солнечные лучи осветили крышу самого восточного здания.

- Frejojan, я должна идти. Твой друг, видимо, будет продаваться. Ты можешь постараться купить его. Здесь торговцы не так богаты, как в столице, но достаточно богаты. Тебе понадобится очень много денег. Я думаю, тебе и твоим друзьям вместо этого надо обратиться к правителю. Он человек молодой и глупый, но не знаю...

Лизанде обняла Весс последний раз и пошла прочь.

- До свидания, сестричка. Поверь, пожалуйста, я бы осталась, если б могла.

- Я знаю, - прошептала Весс.

Лизанде пошла прочь, не оглядываясь, оставив Весс одну среди ранних утренних теней. Весс пошла в свою комнату наверху. Когда она вошла, Чан полулежал, опершись на локоть.

- Я уже стал беспокоиться, - сказал он.

- Я могу сама о себе позаботиться, - огрызнулась Весс.

- Весс, любимая, что случилось?

Она попыталась сказать ему, но не смогла. Она стояла молча, уставившись в потолок, не глядя на своих лучших друзей.

Когда Чан встал, она посмотрела через плечо. Рваные занавески пропускали лучики света, которые падали на его тело. За время долгого путешествия он изменился, как и остальные. Он был все еще прекрасен, но похудел и посуровел.

Чан мягко коснулся ее плеча. Она отпрянула. Он заметил пятнышко крови на воротничке.

- Ты ранена? - испуганно воскликнул он. - Квотс!

Квотс что-то сонно пробормотала со своего места. Чан попытался отвести Весс к окну, там было светлее.

- Только не трогай меня.

- Весс!?

- Что такое? - проснулась Квотс.

- Весс ранена.

Квотс босая подошла к ним, Весс упала в ее объятия и разрыдалась.

Квотс поддержала Весс, так же как Весс поддержала Квотс несколько дней назад, когда Квотс тихо плакала ночью, уткнувшись в подушку, тоскуя по дому и по детям.

- Скажи мне, что случилось? - мягко спросила она.

Весс постаралась рассказать как можно меньше о нападении, и как можно больше про то, как объяснила Лизанде и это нападение и жизнь в Санктэри.

- Понимаю, - сказала Квотс и вытерла слезы с ее щек.

- Я не знаю, - сказала Весс, - я, должно быть, схожу с ума, раз веду себя подобным образом.

Она снова начала плакать. Квотс отвела ее к одеялам, где, тревожно моргая, сидела Аэри. Чан последовал за ними в равной степени встревоженный и смущенный.

Квотс посадила Весс, села с ней рядом и обняла. Аэри погладила ей спину и шею и распустила крылья вокруг них.

- Ты не сходишь с ума, - сказала Квотс, - ты не привыкла к их образу жизни.

- Я не хочу привыкать к тому, что здесь принято. Я ненавижу это место. Я хочу найти Сатану, я хочу домой.

- Я знаю, - прошептала КВотс, - я знаю.

- А я нет, - сказал Чан обиженно.

Весс уткнулась в плечо Квотс, неспособная хоть как-то загладить свою вину перед Чаном.

- Оставим ее одну сейчас, ненадолго, - сказала Квотс ему, - пусть она отдохнет. Все будет хорошо.

Квотс уложила Весс и легла с ней рядом. Свернувшись калачиком, между Квотс и Аэри, с крыльями Аэри, раскинутыми над ними всеми, Весс глубоко заснула.

В середине утра Весс проснулась. Ее голова сильно болела, и черный синяк во весь бок причинял боль каждый раз, когда она глубоко вздыхала. Она оглядела комнату. Квотс сидела рядом и пришивала заплату к своему рюкзаку. Квотс улыбнулась и наклонилась к ней. Аэри расчесывала свой короткий гладкий мех, а Чан неотрывно смотрел в окно. Он оперся подбородком на руки, положенные на подоконник. На коленях у него лежала рубаха, которую он так и не поменял. Весс встала, пересекла комнату, села на колени рядом с Чаном. Он посмотрел на нее, потом в окно, потом опять на нее.

- Квотс объяснила немного.

- Я была не в себе, - сказала Весс.

- Только потому, что варвары ведут себя как... как варвары, не лучший повод сердиться на меня.

Он был прав. Весс это понимала. Но гнев и смятение были еще слишком сильны, чтобы спокойно говорить об этом.

- Ты знаешь, - снова заговорил Чан, - ты ведь знаешь, я не мог бы вести себя так.

На мгновение Весс действительно попыталась вообразить Чана, действующим как хозяин таверны или Бочел Мейн, - надменно, безрассудно, руководствуясь эгоистическим интересом и желанием быть выше всего и всех. Мысль эта была настолько нелепа, что она расхохоталась.

- Я знаю, что ты бы никогда так не поступил, - сказала она.

Ярость охватила ее, когда она представила, каким бы он был, если бы условия его жизни были иными, но еще большая ярость охватывала ее, когда она представляла, кем бы была она.

Весс быстро обняла Чана.

- Чан, мне нужно покинуть это место, - она взяла его за руки и поднялась. - Я виделась с Лизанде сегодня ночью и должна рассказать вам всем, что узнала от него.

Они не стали дожидаться вечера, чтобы пойти к правительственному дворцу, и отправились раньше, надеясь добиться аудиенции принца и убедить его не дозволять, чтобы Сатана был продан.

Но и остальные не ждали вечера, чтобы прийти ко дворцу. Они присоединились к толпе, устремившейся к воротам. Попытка Весс проскользнуть через толпу заслужила локоть в больное ребро.

- Не толкайтесь, девушка, - сказало одетое в лохмотья существо, которое она задела. Оно погрозило ей пальцем. - Ты чуть не сбила с ног старого калеку. Я бы никогда не поднялся, если бы упал.

- Простите, сударь, - сказала она.

Она увидела, что впереди люди столпились в более узком месте. Они оказались как бы в очереди.

- Вы идете на аукцион рабов?

- Сегодня нет аукциона, чужеземка, сегодня карнавал пришел в город.

- Что за карнавал?

- Вы никогда не слыхали о карнавале? Ну, не расстраивайтесь, половина людей в Санктэри не видела его тоже. Два раза по 12 лет прошло с тех пор, как был последний. Теперь принц стал правителем, мы будем видеться чаще, я не сомневаюсь. Они придут, желая допуска к его брату императору, из отдаленных районов и столицы.

- Но я не поняла до сих пор, что такое карнавал.

Старик показал пальцем. Над высокой стеной дворцового парка большой кусок ткани безвольно висел вокруг высокого столба, вдруг он медленно начал расправляться и раскрылся, как огромный гриб.

Весс задумалась. Веревки, укрепленные оттяжками, натянулись, формируя парусину в громадную палатку.

- Под ним волшебство, чужеземное дитя. Чудные животные. Гарцующие лошади, очаровательные девушки, украшенные перьями, танцующие на их спинах. Жонглеры, клоуны, акробаты, канатоходцы и уродцы, - он хихикнул. Больше всего я люблю уродцев. В последний раз, когда я был на карнавале, показывали овцу с двумя головами и мужчину с двумя членами, но это не следует рассказывать молодой девушке, если вы не трахаете ее, - он потянулся, чтобы ущипнуть Весс.

Весс резко отскочила и потянулась за ножом. Испуганный старик сказал:

- В этом нет ничего оскорбительного для девушки.

Она убрала нож в ножны.

Старик снова засмеялся:

- И специальная выставка именно на этом карнавале для принца. Нельзя сказать, что там будет. Но это будет зрелище, можете быть уверены.

- Благодарю вас, сударь, - холодно ответила Весс и зашагала к своим друзьям. Человек в лохмотьях был подхвачен толпой. Весс поймала внимательный взгляд Аэри.

- Ты слышала?

Аэри кивнула. "Он у них". Что еще может быть их большим секретом? В этом покинутом небом месте они могут иметь власть над несколькими бедными троллями или саламандрой.

Она говорила саркастично, потому что тролли были безобиднейшими существами, и Весс часто специально часто поднималась на холм во время охоты, чтобы почесать подбородок саламандры, которая жила там. Она была совершенно ручной, потому что Весс никогда не охотилась на саламандр. Их шкурка была слишком тонкой, чтобы использовать ее, и никто в ее семье не любил мяса ящериц. Поэтому она не стала бы впустую тратить время на такую добычу.

- В этом месте они могут иметь крылатую змею в ящике и называть это великой тайной.

- Весс, эта тайна - Сатана. И мы все это знаем, - сказала Квотс. Теперь нам надо подумать, как освободить его.

- Конечно, ты права, - сказала Весс.

У ворот два огромных стражника сердито смотрели на толпу, которую им было приказано впустить на парад. Весс остановилась перед одним из них.

- Я хочу видеть принца, - сказала она.

- Аудиенция на следующей неделе, - ответил он, едва взглянув на нее.

- Мне нужно видеть его до того, как начнется карнавал.

Тогда он насмешливо взглянул на нее:

- Ты действительно этого хочешь? Тогда тебе не повезло. Принц уехал и не вернется до парада.

- Где он? - спросил Чан.

Она услышала недовольный ропот толпы, накатывающейся позади.

- Государственная тайна, - сказал охранник, - а теперь или входите, или освободите дорогу.

Они вошли. Толпа внезапно поредела, потому что площадь перед дворцом, где должен был проходить парад, была огромной. Даже шатер казался маленьким. Дворец возвышался над ним, подобный утесу. Здесь были если не все жители Санктэри, то большая часть. Торговцы установили прилавки. Здесь бусы, там фрукты, чуть подальше - пирожки, печенье. Какой-то нищий, еле передвигая ноги, медленно прошел мимо, и в нескольких шагах большая группа титулованной знати в атласе и в мехах и золоте прогуливалась томно под зонтиками от солнца, поддерживаемыми обнаженными рабами. Слабого осеннего солнечного света едва ли было достаточно, чтобы испортить цвет лица самого утонченного аристократа, или согреть спину самому физически крепкому рабу.

Квотс оглядывалась, затем показала над головой толпы:

- Они делают дорожку с помощью веревок и подпорок. Парад пройдет через ворота в шатер с этой стороны.

Она очертила рукой дугу справа налево, с востока на запад от ворот.

Карнавальный шатер был воздвигнут между блоком аукциона и казармами охранников.

Они попытались обогнуть шатер, но пространство за ним вплоть до самой стены было огорожено канатными барьерами. Перед шатром извивалась огромная очередь зрителей. Их явно было больше, чем мог вместить шатер.

- Мы никогда не попадем внутрь, - сказала Аэри.

- Может, это к лучшему, - отозвался Чан. - Нам не нужно быть внутри с Сатаной, нам надо вытащить его оттуда.

Тени легли на дворцовый парк. Весс сидела и ждала, молча и без движения. Чан сильно волновался и грыз ногти. Аэри сутулилась под плащом. Её капюшон был низко надвинут, скрывая лицо. Квотс посмотрела на нее с тревогой и проверила, на месте ли шпага.

После того, как им снова отказали в аудиенции, на этот раз у дверей дворца, они завладели местечком рядом с огороженным канатами проходом. Напротив них рабочая бригада заканчивала изготовление помоста. Как только он был готов, из дворца выбежали слуги с пледами, шелковым тентом, окаймленным бахромой, несколькими креслами и с жаровней, полной углей. Весс тоже не возражала бы против жаровни. Солнце садилось, становилось прохладно. Толпа росла, становилась гуще, громче и все более пьяной. Впереди, перед входом в шатер, то и дело вспыхивали драки, когда люди понимали, что им никогда не попасть внутрь. Вскоре атмосфера так накалилась, что глашатаи рассыпались среди толпы, звоня в колокола и объявляя, что на карнавале будет еще одно представление, еще много представлений, пока все жители города не увидят чудес карнавала. И секрет. Конечно, секрет. Однако, не было никакого намека, что же это за секрет.

Весс плотнее запахнула плащ. Она-то знала, что это за секрет. Она надеялась, что как только "секрет" увидит своих друзей, то будет готов на что бы то ни было. На все, что они смогут сделать.

Солнце коснулось верхушки стены, которая окружала дворцовый парк. Скоро будет темно.

Трубы и цимбалы. Весс посмотрела в сторону главных ворот, но секунду спустя поняла, что все горожане вокруг вытянули шеи, чтобы увидеть вход во дворец.

Огромные двери распахнулись, оттуда, маршируя, вышел взвод гвардейцев. За ними следовала группа вельмож, одетых в драгоценности и парчу. Они шли через плотно набитую площадку. Молодой человек с золотой короной на голове во главе группы признательно кланялся, отвечая на приветственные возгласы толпы, как будто они все были посвящены в рыцари, которыми, подумала Весс, они не были. Но над глухим бормотанием и рокотом толпы самым громким был возглас:

- Принц!!! Да здравствует Принц!

Колонна маршировала от дворца к только что построенному помосту. Все, кто зазевался на этой тропе, вынуждены были поспешно схватить свои вещи и убраться с дороги. Маршрут очистился так быстро, как вода, расступающаяся вокруг камня.

Весс стояла, в порыве быстро пересечь маршрут и еще раз попытаться поговорить с принцем.

- Прочь с дороги!

Кто-то кинул в нее огрызком яблока. Она отбросила его прочь и снова опустилась на землю, однако же не из-за страха или летящих отбросов. Аэри с теми же самыми мыслями начала подниматься на ноги. Весс коснулась ее локтем.

- Посмотри, - сказала она.

Казалось, что всеми, мимо кого проходила процессия, и кто мог быть услышан, завладели одни и те же мысли. Толпа заволновалась, каждый старался криком привлечь к себе внимание. Принц швырнул горсть монет, и нищие, толкая друг друга, бросились за ними прочь от принца. Остальные, более упорные в своих требованиях, продолжали теснить его. Тогда гвардейцы окружили принца, так что он почти скрылся из поля зрения, и вытолкали граждан копьями, осыпая их градом брани. Плотный кордон расступился, и принц взошел на помост. Он поклонился во все стороны и обратился к толпе:

- Мои друзья! - прокричал он. - Я знаю, у всех вас есть просьбы ко мне. Малейшая обида моих подданных важна для меня.

Весс фыркнула.

- Но сегодня вечером мы все сможем созерцать чудо, невиданное прежде в империи. Забудьте ваши беды на сегодняшний вечер, друзья мои, наслаждайтесь зрелищем вместе со мной.

Он протянул руку и увлек одного из сопровождавших его людей на сцену рядом с ним. Бочел Мейн.

- Через несколько дней Бочел Мейн и его труппа будет путешествовать в Ранк и там развлекать моего брата императора.

Весс и Квотс посмотрели друг на друга испуганно. Чан невнятно пробормотал проклятие. Аэри вздрогнула, и Весс, чтобы успокоить, взяла ее за руки. Они все подняли капюшоны.

- Бочел Мейн едет как официальное лицо, чтобы выразить императору мое почтение.

Принц поднял свернутый лист пергамента, скрепленный ярко-красной тесьмой и черным воском. Принц сел и посадил Бочела Мейна рядом с собой на почетное место. Остальные из королевской свиты расположились вокруг и перед ними.

Весс с друзьями подвинулись ближе.

Под звуки флейт и барабанов раскрылись ворота для процессии. Музыка продолжала некоторое время играть, перед тем, как все произошло. Бочел Мейн начал волноваться. Внезапно какая-то фигура вышла, шатаясь, в проход, как-будто ее вытолкнули. Тощий, как скелет, рыжий мужчина кое-как удержал равновесие, выпрямился и внимательно посмотрел по сторонам. Презрительные усмешки смущали его. Он скинул свою длинную накидку с плеч, чтобы все видели его балахон, украшенный звездами, и сделал несколько неуверенных шагов. Около первого деревянного столба, поддерживающего канатный барьер, он снова остановился. Демонстративно жестикулируя, обернувшись к столбу, он сказал гортанное слово.

Люди, стоявшие рядом, отпрянули с криком, и маг, пошатываясь, пошел дальше вдоль тропинки, сначала по одной стороне, потом по другой, делая движения рукой к каждому деревянному столбу по очереди.

Белые светящиеся круги слились и осветили путь. Весс увидела, что на самом деле столбы не горят. Когда столб, стоящий перед ней, начал гореть, она протянула к нему руку с растопыренными пальцами, внутренней поверхностью ладони вперед. Она не почувствовала жара и осторожно дотронулась до столба, затем сжала его ладонью. Он был теплым и хранил свое обычное строение сучковатого плохо обструганного дерева. Она вспомнила, что Лизанде говорила о ее больших способностях. Ей захотелось узнать, смогла бы она сделать то же самое. Этот трюк мог бы оказаться полезным, впрочем, вовсе не обязательно. У нее не было ни кусочка дерева, чтобы попробовать, ни малейшей мысли, с чего надо начинать такую попытку. Она пожала плечами и отошла от столба. Нет, это только ее воображение. Место, к которому она прикоснулась, не стало ярче.

Возле помоста маг остановился, рассеянно оглядываясь. Бочел Мейн свирепо поглядел на него и наклонился вперед, видно было, что он едва сдерживает гнев. Маг выдержал его взгляд. Весс увидела, как пальцы Бочела Мейна напряженно сжимают рубиновую цепь. Он скрутил ее. У Весс перехватило дыхание. Маг громко закричал и воздел руки к небу. Бочел Мейн немного отпустил талисман. Маг раскинул руки. Он дрожал. Весс тоже трясло, как будто ее хлестнули цепью, как кнутом.

Маг зашевелил дрожащими руками. Помост принца, деревянные части стульев, шесты, поддерживающие отделанный бахромой тент, - все вдруг вспыхнуло ярким белым пламенем. Гвардейцы в ярости беспорядочно бросились вперед, но остановились по единому мановению руки принца. Он спокойно сидел и улыбался. Его руки покоились на пылающих подлокотниках трона. Языки пламени пробегали по его пальцам, огонь крутился между его ступнями. Бочел Мейн удовлетворенно откинулся на спинку стула и кивнул магу. Остальные вельможи на помосте смущенно встали. Нервничая, они все же последовали примеру своего господина и снова сели. Маг шагнул вперед, зажег все остальные столбы и исчез в темноте шатра. Его опоры начали светиться сверхъестественным светом.

Постепенно барьерные канаты, ковры на помосте, тент над принцем и брезент шатра порылись мягким свечением. Принц захлопал в ладоши, кивая и улыбаясь Бочелу Мейну, и свита последовала его примеру.

С пронзительным криком, кувыркаясь, в воротах показался шут. Следом за ним флейтисты и барабанщики, затем три пони, к уздечкам которых были прикреплены покрашенные перья. Трое детей в шортах, украшенных блестками, сидели верхом. Тот, который ехал первым, вскочил на ноги, балансируя на спине своего пони, в то время как двое других делали "свечки", уперевшись в холки лошадей. Весс, которая никогда в своей жизни не сидела на лошади, и боялась даже подумать об этом, зааплодировала. Публика здесь и там зааплодировала тоже, и сам принц лениво похлопал в ладоши.

Но крупный седой мужчина невдалеке саркастически засмеялся и завопил:

- Покажите еще что-нибудь!

Таким же образом отреагировало большинство публики, выкрикивая насмешки и глумясь. Поодаль стояла девочка, неподвижно смотревшая вперед. Весс сжала зубы в гневе за нее, под впечатлением от ее достоинства. Старшая дочь Квотс была примерно такого же возраста, Весс взяла подругу за руки, и та благодарно сжала пальцы.

Пара быков втащила клетку через темные ворота. Весс замерла. Клетку вытащили на свет. В ней сидел старенький тролль, скорчившись на грязной соломе в углу. Мальчик ткнул тролля кнутом, когда быки волокли клетку мимо принца. Тролль подпрыгнул и выругался тоненьким рассерженным голоском.

- Ты нецивилизованный варвар! Ты принц, принц червей, слышишь, принц опарышей! Чтобы твой пенис рос до тех пор, пока никто не сможет спать с тобой! Чтобы влагалище твоей лучшей подруги скрутилось в узел, когда ты будешь совокупляться с нею! Чтоб у тебя была водянка мозга и камни в мочевом пузыре!

Весс покраснела от смущения, она никогда не слышала такого от троллей. Обычно они были самые культурные лесные обитатели, и единственная опасность в них было то, что они могли завлечь на целый день докладом о форме облаков или об эффектах определенных грибов.

Весс осмотрелась, испугавшись, что кто-нибудь оскорбится за то, что тролль говорил так их правителю. Тут она вспомнила, что он говорил на языке интеллигентных существ, и никто, кроме нее и стоящих рядом друзей, ничего не понимал.

- Друг, - вдруг закричала она, - сегодня ночью будь готов, если мне удастся!

Тролль запнулся на середине тирады, но овладел собой, заскакал по кругу, производя бессмысленный шум, пока не повернулся к ней лицом. Весс стащила капюшон, чтобы тролль смог узнать ее потом. Как только повозка проехала, она снова его одела, та что Бочел Мейн не смог бы разглядеть ее с противоположной стороны прохода.

Серо-золотой маленький человечек в ярости сжимал прутья клетки и смотрел на толпу, строя страшные рожи и производя страшный шум в ответ на издевательства. Но между криками и тарабарщиной он проговорил:

- Я буду ждать!

Проехав чуть дальше, он начал плакать.

- Весс, - позвал Чан, - что с тобой?

- Как я могла дать ему проехать, не сказав ни слова?

- В конце концов, он нам незнаком, - заметила Аэри.

- Он захвачен в рабство так же, как Сатана!

Весс перевела взгляд с Аэри на Чана и увидела, что они не понимают.

- Квотс?

Та кивнула.

- Да, ты права. Цивилизованному человеку нечего здесь делать.

- Как вы собираетесь отыскать его? Как вы собираетесь освободить его? Мы не знаем даже, как нам освободить Сатану! Нуждается ли он в помощи? - в голосе Аэри слышались гневные нотки. - Мы сами разве не нуждаемся в помощи?

Аэри отвернулась и тупо уставилась на парад. Она даже сбросила руки Квотс, которая хотела ее успокоить, обняв за плечи.

Спорить времени не было. Шесть лучников тяжело вступили в ворота. За ними следовала телега. Это была плоская кровать, занавешенная кругом. Ее тянули две крупных пегих лошади, у одной из которых были голубые безумные глаза.

Следом шествовали еще шесть стрелков. Ропот замешательства пронесся над толпой, и затем раздались крики:

- Секрет! Покажите секрет!

Форейтер остановил упряжку перед принцем. Бочел Мейн, задыхаясь, вскарабкался на повозку.

- Мой господин! - закричал он. - Я представляю тебе миф нашего мира!

Он дернул за веревку, занавески упали. На площадке стоял Сатана, непреклонный, с высоко поднятой головой, и не отрываясь, смотрел вперед.

Аэри застонала, а Весс едва удержалась, чтобы не перемахнуть через канаты, размахивая ножом на глазах у всей толпы, не думая о последствиях. Она проклинала себя, что так бестолково поступила этим утром. Если бы она захотела, она могла бы выпустить кишки из этого Бочела Мейна.

Они не сломили Сатану. Они скорее убили бы его, чем лишили гордости. Но они лишили его одежды и заковали. Серебристо-серые рубцы покрывали золотистый мех на его плечах. Весс сжимала рукоятку ножа. Бочел Мейн взял длинный шест. Он был не настолько глуп, чтобы оказаться в пределах досягаемости когтей Сатаны.

- Покажись-ка! - завопил он.

Сатана не говорил на торговом языке, но Бочел Мейн объяснился с помощью шеста. Сатана смотрел на него без движения, пока молодой человек не прекратил тыкать его и, смутно осознавая достоинство пленника, отступил на шаг.

Сатана огляделся, его глаза, подобно кошачьим, отражали свет. Он посмотрел в лицо принцу. Тяжелая цепь гремела, когда он передвигался. Он поднял руки, раскрыл ладони, его пальцы разогнулись. Он раскрыл свои огромные красные крылья. Полупрозрачные перепонки отражались в огнях, зажженных магом. Казалось, он сам вспыхнул пламенем.

Принц уставился на него в молчаливом удовлетворении, в то время как пораженная толпа ревела от удивления.

- Внутри, - завопил Бочел Мейн, - когда я отпущу его, он полетает.

Одна из лошадей, задетая кончиком крыла, фыркнула и встала на дыбы. Повозка наклонилась вперед, форейтер натянул уздечку, у лошади появилась кровавая пена, а Бочел Мейн, потеряв равновесие, грохнулся на землю. Его лицо сморщилось от боли. Весс обрадовалась. Сатана едва шелохнулся. Мышцы на его спине напряглись и перекатывались, пока он удерживал равновесие своими крыльями.

Аэри издала высокий пронзительный звук, почти за пределами слышимости, но Сатана услышал. Он даже не дрогнул, даже не повернулся в отличие от тролля, но он услышал. В белом ярком свете, зажженном магом, было видно, как шерсть на его плечах вздыбилась, и он задрожал. Он издал ответный тоскливый крик - призыв к любимой. Он сложил свои пальцы-крылья обратно вдоль рук. Перепонки дрожали и светились.

Форейтер хлестнул лошадей, и повозка прогромыхала дальше. Для толпы, стоявшей на улице, представление окончилось.

Сопровождаемый свитой, принц спустился с помоста, шествуя бок о бок с Бочелом Мейном, и последовал в карнавальный шатер.

Друзья стояли кучкой, пока толпа двигалась мимо них. Весс напряженно думала. Они собираются дать ему полетать внутри. Мы освободим его. Она взглянула на Аэри.

- Ты сможешь приземлиться на верхушке шатра? И взлететь с него?

Аэри бросила взгляд на крутой скат шатра.

- Без труда, - ответила она.

Площадка за шатром была освещена не огнями мага, а факелами. Весс стояла, прислонившись к парковой стене, наблюдая суматоху и беспорядок в труппе, и слушала аплодисменты и смех толпы. Представление длилось уже довольно долго, большинство из тех, кто не попал внутрь, ушли. Два карнавальных рабочих, скучая, охраняли барьер, но Весс знала, что ей удалось бы проскользнуть мимо них в любое время.

Ей было тревожно за Аэри. Как только все начнется, Аэри может пострадать. Ночь была чиста. Полная Луна, яркая, высокая. Когда она приземлится на крышу шатра, в нее легко можно будет попасть стрелой. Сатана может оказаться в еще большей опасности. Все зависело от Весс, Квотс и Чана. Им нужно было создать такой хаос, чтобы лучники отвлеклись, и им было не до стрельбы. Весс очень на это надеялась. Она проскользнула под веревкой, пока ее никто не видел, и не спеша прошла в тени шатра, как будто она была из труппы. Повозка Сатаны находилась около выхода на сцену, но Весс пока не пошла к своему другу. Не замечая ее, мимо проскакали дети на своих пони. В свете факелов они казались худыми, уставшими, очень молодыми, а пони - худыми, уставшими и старыми. Весс проскользнула за клетки с животными. Здесь действительно была саламандра, но жалкая, убогая, выглядевшая очень голодной и размером едва ли с большую собаку. Весс сломала замок на ее клетке. У нее был только нож в качестве рычага, и она повредила лезвие. Разбив замки на клетках других животных, полувзрослого волка, карликового слона, она, однако же, еще не освободила их. Наконец, она дошла до тролля.

- Друг, - прошептала она, - я сзади вас.

- Я слышу тебя, друг, - тролль подошел к задней стенке своей клетки и наклонился к Весс, - прошу прощения за свой неопрятный вид, друг. Когда они меня поймали, у меня ничего с собой не было, даже щетки.

Его золотые с проседью волосы сильно спутались. Тролль протянул руку сквозь прутья, и Весс пожала ее.

- Весс, - представилась она.

- Аристархус, - сказал тролль, - вы говорите с тем же акцентом, что и Сатана. Вы пришли за ним?

Весс кивнула.

- Я сломаю замок на твоей клетке, - сказала она, - мне надо будет находиться ближе к шатру, когда они повезут его внутрь, чтобы заставить летать. Было бы лучше, если бы они ничего плохого не заметили.

Аристархус кивнул.

- Я не вылезу отсюда, пока вы не начнете. Могу ли я чем-нибудь помочь?

Весс взглянула на ряд клеток.

- Не могли бы вы... не затруднит ли вас освободить этих животных?

Тролль был старенький. Она не знала, может ли он достаточно быстро двигаться. Аристархус, довольный, улыбнулся.

- Мы все здесь сдружились, - сказал он. Правда, саламандра довольно раздражительная.

Весс вставила ноги в висячий замок и сломала его. Аристархус снял его с двери, швырнул в солому и смущенно улыбнулся Весс.

- Мне кажется, я стал вспыльчив за эти дни.

Весс снова сжала ему руку.

Рядом с шатром пегие лошади покатили телегу с Сатаной. Бочел Мейн нервно давал указания.

- Хорошо, что вы пришли. Я убеждал его смириться, хотя бы ненадолго, но ему это было нелегко. Однажды он так рассердил их, что они забыли, насколько он ценен.

Весс кивнула, вспомнив рубцы от кнута.

Повозка покатила вперед, за ней последовали лучники.

- Мне надо спешить, - сказала она.

- Пусть счастье способствует вам.

Она насколько могла подошла к шатру, но не смогла по крикам толпы понять, что там происходит. Форейтер повел лошадей по арене. Они остановились. Кто-то подполз под повозку и расстегнул кандалы внизу вне досягаемости Сатанинских когтей. И потом она услышала вздох, все затаили дыхание от удивления, когда Сатана расправил крылья и взлетел. Тень Аэри пересекла воздух над ней. Весс сняла плащ и замахала им, подавая сигнал. Аэри спикировала на шатер и приземлилась на вершине.

Весс вытащила нож и начала перерезать крепежный канат. Она заточила лезвие, поэтому сейчас разрезала веревку довольно быстро. Побежав к следующей, она услышала, как тон толпы постепенно изменился. Люди начали замечать, что происходит что-то непонятное.

Чан и Квотс делали свое дело.

Весс покончила со второй веревкой.

Когда шатер начал опадать, она услышала, как рвется брезент наверху, где Аэри действовала своими когтями.

Весс перерезала третью веревку, четвертую. Легкий ветер колыхал обвисшее сооружение. Брезент треснул и завыл как парус. Весс услышала, как закричал Бочел Мейн:

- Веревки! Держите Веревки! Веревки рвутся!

Шатер обвалился с трех сторон. Люди внутри начали кричать, затем пронзительно вопить, пытаясь выбраться.

Несколько человек высыпали на плац, и затем вся толпа устремилась в узкое отверстие. Ржание перепуганных лошадей послышалось сквозь шум толпы, и свалка превратилась в панику. Пегие лошади рванули и понесли прямо на толпу. Люди разбегались прямо из-под копыт направо и налево, пустая повозка, болтаясь из стороны в сторону, громыхала за ними.

За испуганными лошадьми бежали еще более испуганные люди. Гвардейцы пытались прорваться внутрь к своему принцу.

Весс обернулась, чтобы отыскать Чана и Квотс и застыла в ужасе. В тени, за шатром, Бочел Мейн, не замечая хаоса, натянул тетиву лука, нацеливая стрелу со стальным наконечником в небо. Весс бросилась к нему и сбила его с ног. Тетива зазвенела, стрела описала в воздухе дугу и упала в мягкий брезент.

Бочел Мейн вскочил, его лицо покраснело от ярости.

- Ты, ты, сука! - он кинулся к Весс, схватил ее и ударил по лицу тыльной стороной ладони. - Ты назло погубила меня!

Удар повалил ее на землю. На этот раз Бочел Мейн не насмехался.

Весс, наполовину ослепленная, стала карабкаться от него. Она слышала, как его ботинки тяжело ступают все ближе, и он ударил ее в то же самое место, по ребрам.

Кость хрустнула. Весс взялась за нож, но его лезвие, зазубрившееся от того, что она открывала замки у клеток, зацепилось за ободок ножен. Весс почти ничего не видела и едва дышала. Пока она возилась с ножом, Бочел Мейн ударил ее снова.

- На этот раз ты не уйдешь, сука.

Весс встала на колени, упираясь руками о землю.

- Только попробуй убежать, - он шагнул в ее сторону.

Весс в ярости вскочила на ноги, несмотря на боль. Он завопил, взывая о помощи, когда падал. Единственное, что он никак не ожидал от нее - это нападение. Весс зашаталась. Она все-таки вырвала нож из ножен, пока Бочел Мейн нападал на нее.

Она всадила в него нож, в его брюхо, а потом выше, в его сердце.

Она знала, как убивать, но никогда не убивала человеческих существ. Ее руки орошала кровь ее жертв, но никогда человеческая кровь. Она видела, как умирают от ее руки, но никогда не видела, как умирает существо, которое знает, что такое смерть. Его сердце еще выталкивало кровь вокруг лезвия, его руки тянулись к ней, стараясь оттолкнуть ее руки от груди, он упал на колени, содрогнулся, опрокинулся, изогнулся в конвульсии и умер.

Весс вытащила ноги. Еще раз послышалось ржание испуганных коней, яростные проклятия и вой полуживого волчонка.

Шатер мигал волшебными огнями.

"Лучше бы это были факелы, - пронеслось в голове Весс. - Факелы сожгли бы вас, и это как раз то, что вы заслуживаете".

Но огня нигде не было. Ничего горящего, даже волшебный огонь померк.

Весс поглядела на Бочела Мейна. От пережитого у нее навернулись слезы, и она провела рукавом по лицу, вытирая их.

В вышине парили два человека, свободные.

- И что же делать дальше?

Квотс и Чана нигде не было видно.

Вокруг были лишь испуганные, незнакомые люди: артисты в блестках, горожане, дерущиеся друг с другом, и еще гвардейцы, пришедшие спасать своего господина. Саламандра в страхе шипела.

Лошади поскакали прямо на Весс, и она отскочила, испугавшись, что они раздавят ее. Аристархус остановил их и бросил Весс поводья второй лошади. Это был пегий жеребец от повозки Сатаны, тот самый, с бешеными голубыми глазами.

Почувствовав запах крови, он фыркнул и встал на дыбы. Весс кое-как удержала поводья. Жеребец снова встал на дыбы и сбил ее с ног. Кости в боку сдвинулись, и у нее перехватило дыхание.

- Садитесь верхом, - закричал Аристархус, - вы не сможете управлять лошадью с земли.

- Я не знаю, как, - Весс остановилась. Ей было трудно говорить.

- Схватите его за гриву! Прыгайте! Держитесь коленками!

Она сделала, как сказал тролль, оказалась на спине у лошади и чуть не упала на другую сторону. Весс сжала жеребца ногами, и тот прыгнул вперед. Оба конца поводьев были с одной стороны. Весс знала, что это неправильно. Она потянула за них, жеребец закрутился и чуть было снова не сбросил ее.

Аристархус на лошади двинулся вперед, схватил жеребца за уздечку, животное стало, широко расставив ноги, пригнув назад уши, расширив ноздри, дрожа между ногами Весс. Она испуганно вцепилась в гриву. Ее сломанное ребро так болело, что она была на грани обморока. Аристархус наклонился к жеребцу, легко дунул ему в ноздри и заговорил с ним так тихо, что Весс не расслышала слов. Тихо, легко тролль выправил поводья. Животное понемногу расслабилось, его уши снова поднялись.

- Будьте осторожны с уздечкой, - сказал тролль, - он хороший жеребец, только немного испуган.

- Мне нужно найти друзей, - сказала Весс.

- Где вы должны встретиться? - спокойный голос Аристархуса помог ей обрести хладнокровие.

- Где-то там, - она показала на темное место позади шатра.

Аристархус направился туда, все еще держа жеребца под уздцы. Животные аккуратно переступали через разбитое оборудование и брошенную одежду.

Квотс и Чан выбежали из тени шатра.

Квотс смеялась. Увидев Весс, она хлопнула Чана по плечу, чтобы он обратил на нее внимание, и они, свернув, побежали к ней.

- Вы видели, как они полетели, - закричала Квотс, - они перегнали орлов!

- Раз уж они перегнали стрелы, - сказал Аристархус сухо. Поторопитесь. Вы покрупнее, забирайтесь сюда за мной, а вы, - он обратился к Чану, - забирайтесь позади Весс.

Они так и сделали. Квотс ударила лошадь, и она дернулась вперед, но Аристархус удержал ее.

- Тихо, дети, - проговорил тролль, - тихо. Сквозь темноту никто нас и не заметит.

К удивлению Весс он был совершенно прав. Лошади шагом шли по городу, и Квотс спрятала Аристархуса под плащ. Рев за ними стихал, никто не преследовал их. Весс сжимала гриву жеребца, все еще неуверенно чувствуя себя так высоко от земли.

Прямой путь из Санктэри лежал в стороне от "Единорога" и вообще от Мейза, но они решили попробовать вернуться туда. Путешествовать по горам без снаряжения поздней осенью было очень рискованно. Они подъехали к "Единорогу" по задней аллее, почти никого не встретив. Очевидно, обитатели Мейза тоже любили развлечения, как и все в Санктэри. Несомненно, возможность наблюдать своего принца, выпутывающегося из обвалившегося шатра, было лучшим развлечением за весь вечер. Весс сама не отказалась бы взглянуть на это.

Спрятав лошадей в тени и оставив с ними Аристархуса, они тихонько прокрались по лестнице наверх в свою комнату, распихали свои вещи по рюкзакам и стали спускаться вниз.

- Молодой джентльмен и его леди, добрый вечер!

Весс развернулась, Квотс, стоявшая рядом, сжала рукоятку меча. Хозяин таверны попятился, но быстро пришел в себя.

- Да... - усмехаясь, обратился он к Чану, - Я-то думал, они вам для этого дела, а, оказывается, это ваши телохранители.

Квотс схватила его за куртку, подняла над полом и с лязгом вынула широкий меч из ножен. Весс никогда не видела, чтобы Квотс вынимала этот меч в гневе или обороняясь, никогда не видела его лезвия. Но Квотс не забывала про него. Острие было наточено до блеска.

- Я поклялась не терять рассудка с тех пор, как оставила войну, очень тихо проговорила она. - Но еще чуть-чуть, и вы заставите меня нарушить клятву.

Она разжала руки, и хозяин упал на колени.

- Я не хотел обидеть вас, моя госпожа.

- Не называй меня госпожой. Я не из знатного рода. Я была солдатом, и я женщина. Если это не может заслужить ваше почтение, то и вы не сможете внушить мне сострадание.

- Я не хотел обидеть, я не хотел оскорбить. Я прошу прощения, северная женщина.

Теперь в его голосе не было презрения, только страх. Весс поняла, что ее и Квотс могли бы здесь только презирать, либо бояться, ничего больше. Других вариантов не было. Квотс спрятала нож.

- Ваше серебро на столе, - холодно сказала она, - мы и в мыслях не держали вас обманывать.

Хозяин встал и пошел в комнату. Квотс схватила ключ, толкнула дверь и заперла ее.

- Давайте убираться отсюда.

Они прогромыхали по лестнице. На улице они, как смогли, привязали сумки к седлам. Они слышали, как хозяин таверны колотил в дверь наверху и, когда ему не удалось выбить ее, он бросился к окну.

- Помогите! - закричал он. - Грабители! Бандиты!

Квотс вспрыгнула на лошадь позади Аристархуса. Чан вскарабкался и сел позади Весс.

- Помогите, - кричал хозяин. - Пожар! Наводнение!

Аристархус ударил лошадь, и они устремились вперед. Жеребец Весс вскинул голову, шумно вздохнул и рванул с места в карьер. Пока они скакали по улице, Весс могла лишь, согнувшись, удерживаться в седле, уцепившись за гриву и упряжь.

Они проскакали через предместья Санктэри, перешли вброд ручей и направились на север по руслу ручья. Лошади были все в мыле, поэтому Аристархус настоял на том, что нужно ехать тише, и дать лошадям передохнуть. Весс это казалось правильным и, кроме того, она не заметила никакой погони. Она внимательно посмотрела на небо, но было темно, и она никого не увидела.

Оставив стремительный галоп, они пустили лошадей шагом. Каждый шаг отдавался у Весс в ребрах. Она попыталась сосредоточиться, чтобы снять боль, но для этого нужно было остановиться, лечь и расслабиться. Пока это было невозможно.

Ночь и дорога длились бесконечно. На рассвете они добрались до едва заметной заброшенной тропы, по которой Весс привела их сюда. Тропа уходила в сторону от дороги, прямо наверх, в горы. Деревья, черные на фоне синего светлеющего неба, сомкнулись над головой. Весс казалось, будто она вырвалась из кошмарного мира и попала в тот мир, который она знала и любила. Она еще не чувствовала себя свободно, но уже могла порассуждать о возможности такого чувства.

- Чан?

- Я здесь, дорогая моя Весс.

Она взяла его руку, которой он осторожно обхватил ее за талию, и поцеловала в ладонь. Потом отклонилась назад, и он поддержал ее. Едва видимый между торчащими корнями, струился ручеек.

- Надо остановиться, дать отдых лошадям, - сказал Аристархус, - да и самим отдохнуть.

- Чуть впереди виден просвет, - проговорила Весс, - там есть трава. Они ведь едят траву, не так ли?

Аристархус усмехнулся:

- Действительно едят.

Подъехав к полянке, Квотс спрыгнула, споткнулась и сквозь стон рассмеялась.

- Сколько времени минуло с тех пор, как я сидела на лошади?!

Она помогла слезть Аристархусу.

Чан спешился и стоял, разминая ноги после долгой езды. Весс сидела, не двигаясь. Она чувствовала себя так, будто находится внутри сферы, той тайной сферы, в которой она была с Лизанде.

Предрассветную тишину нарушил шум крыльев. Сатана и Аэри приземлились в центре поляны и побежали к друзьям. Весс запустила пальцы в косматую гриву пегого и сползла на землю. Она прислонилась к нему, измученная, часто дыша. Она слышала, как Чан и Квотс приветствовали друзей. Но не могла двинуться.

- Весс!

Она тихо обернулась, все еще держась за лошадиную гриву. Сатана улыбался ей. Она привыкла видеть летающих худыми, но гладкими. Сатана был очень худой, кожа да кости. Его короткий мех был тусклый и сухой и, кроме шрамов на спине, остались следы на лодыжках и на шее.

- О, Сатана! - она обняла его, и он обхватил ее крыльями.

- Дело сделано, - сказал Сатана, - все кончилось.

Он нежно поцеловал Весс. Все подошли к ним, и он ласково потрепал Квотс по щеке и поцеловал Чана.

- Друзья, - он оглядел их всех, слеза скатилась по его щеке, он завернулся в крылья и заплакал.

Они стояли рядом и успокаивали его, пока мучительные всхлипывания не прекратились.

Смущенный, он вытер слезы рукой.

Аристархус стоял невдалеке. Его большие зеленые глаза блестели.

- Аристархус, ты, наверно, думаешь, что я ужасно глупый, глупый и слабый?

Тролль покачал головой:

- Я думаю, когда же я, наконец, поверю, что я свободен.

Он посмотрел на Весс.

- Спасибо вам.

Они уселись у ручья отдохнуть и поговорить.

- Возможно, нас даже не преследуют, - сказала Квотс.

- Мы наблюдали за городом, пока вы не вошли в лес, - подтвердила Аэри, - мы никого не видели на дороге.

- Наверно, они даже не поняли, что кто-то еще помогал Сатане убежать, кроме того человека, с которым он улетел, никто не видел, как мы режем канаты.

Весс наклонилась к ручью, ополоснула лицо, потом набрала пригоршню воды и поднесла к губам. Первые лучи солнца пробились сквозь ветви деревьев и осветили полянку. Ее руки все еще были в крови. Кровь была перемешана с водой. Ей стало трудно дышать, она сплюнула, пошатываясь, встала и отошла на несколько шагов. Она упала на колени, и ее вырвало желчью. В ее желудке ничего не было, кроме желчи. Она подползла к ручью и вымыла руки песком и водой. Друзья в шоке уставились на нее.

- Там был один, Бочел Мейн. Я убила его.

- Ах, - воскликнула Квотс.

- Ты преподнесла мне еще один подарок, - сказал Сатана. - Теперь мне не придется возвращаться, чтобы убить его.

- Помолчи, Сатана, она ведь никого еще не убивала.

- Я тоже, но я порвал бы ему глотку, если б он хотя бы один раз ослабил мою цепь, чтобы я мог достать его.

Весс обхватила себя руками, стараясь облегчить боль в ребрах. Вдруг сзади она услышала Квотс.

- Ты ранена? Почему ты не сказала мне?

Весс затрясла головой, не в силах ответить, и потеряла сознание.

Очнулась она в полдень, лежа в тени высокого дерева в кругу друзей. Невдалеке паслись лошади. Аристархус сидел на камне у ручья и расчесывал спутавшуюся шерсть.

Весс поднялась, подошла и села рядом.

- Вы звали меня?

- Нет, - ответил тролль.

- Мне показалось, я слышала... - она пожала плечами, - пустяки.

- Как вы себя чувствуете?

- Лучше, - ее ребра были плотно забинтованы, - Квотс - хороший целитель.

- Никакой погони. Аэри только что смотрела.

- Хорошо. Можно, я расчешу вам спину?

- Это было бы очень любезно.

Она принялась молча расчесывать его, но делала это очень рассеянно. После того, как гребешок третий раз зацепился за спутавшийся комок волос, тролль тихо запротестовал:

- Сестра, пожалуйста, осторожней, шерсть, за которую ты держишься, прикреплена к моей спине.

- Ой, Аристархус, извини.

- Что с вами?

- Не знаю, - сказала она, - я чувствую... Я хочу... Я немного пройдусь по тропе. - Она отдала ему гребень и встала.

- Я ненадолго.

В лесной тишине она немного успокоилась, но что-то тянуло ее, звало ее. Но вот она услышала какие-то звуки, похожие на шелест листьев. Она свернула с тропы и затаилась, ожидая.

По тропе тихо и устало шла Лизанде. Весс так удивилась, что не проронила ни слова, пока волшебница проходила мимо, но через несколько шагов Лизанде остановилась и, нахмурившись, огляделась.

- Весси?

Весс вышла на свет.

- Как ты узнала, что я здесь?

- Я почувствовала, что ты рядом. Как ты нашла меня?

- Мне показалось, что кто-то зовет меня. Это были твои чары?

- Нет, только надежда.

- Ты выглядела очень усталой, Лизанде.

Она кивнула.

- Я получила вызов и ответила на него.

- Ты победила?!...

- Да, - Лизанде горько улыбнулась, - я все еще хожу по земле и жду, когда наступит конец света. Если это называется победа, то я победила.

- Пойдем к нам, отдохнешь, перекусишь с нами.

- Спасибо, сестричка. Я отдохну с тобой. Но ваш друг... вы нашли его?

- Да, он на свободе.

- Вы все целы?

Весс пожала плечами и тут же об этом пожалела.

- На этот раз я сломала ребро, - она не хотела говорить о большей травме.

- А теперь вы идете домой?

- Да.

Лизанде улыбнулась:

- Я могла бы догадаться, что вы найдете Забытую Тропу.

Они зашагали вместе к лагерю. Весс взяла колдунью за руку, немного испугавшись своей самонадеянности.

Лизанде не убрала руку, а мягко сжала пальцы Весс.

- Весси, - Лизанде поглядела ей в глаза, и Весс остановилась, Весси, ты бы вернулась в Санктэри?

Испуганная и оглушенная Весс проговорила:

- Зачем?

- Это не так страшно, как сперва кажется. Ты могла бы научиться многим вещам.

- Как быть колдуньей?

Лизанде замялась:

- Это было бы трудно, но возможно. Твои способности не должны пропадать.

- Ты не понимаешь, - сказала Весс, я не хочу быть волшебницей, я не стала бы из-за этого возвращаться в Санктэри.

Наконец Лизанде выговорила:

- Это не единственная причина.

Весс взяла ладонь Лизанде между своими, поднесла к губам и поцеловала. Лизанде протянула руку выше и погладила Весс по щеке. Весс затрепетала от прикосновения.

- Лизанде, я не хочу вернуться в Санктэри. Я могла бы вернуться туда только из-за тебя, - и этот город изменил бы меня. Он уже изменил меня. Не знаю, смогу ли я снова стать той, какой была прежде, но я постараюсь. Я была бы рада никогда не знать большинства из тех вещей, которым научилась там. Ты должна понять меня.

- Да, - ответила Лизанде, - было бестактно просить тебя об этом.

- Может быть, я не перестала бы любить тебя, - продолжала Весс, и Лизанде проницательно посмотрела на нее, - но мое чувство изменилось бы, так же, как и я. Это была бы уже не любовь. Это была бы уже... потребность, необходимость, и зависть.

Лизанде села на пенек, опустив плечи, и уставилась в землю. Весс присела с ней рядом и нежным движением убрала ей волосы со лба.

- Лизанде...

- Да, сестричка, - прошептала колдунья, как будто она настолько устала, что не могла громко говорить.

- ...У тебя наверное здесь очень важное дело. Иначе, как это можно выносить? - подумала Весс. - Она рассмеется над моим предложением и объяснит, насколько оно глупо и невозможно.

- И Каймас, мой родной город... он покажется тебе скучным, - она остановилась, удивляясь своему замешательству и страху.

- Пойдем со мной, Лизанде, - резко сказала она, - пойдем ко мне домой.

Лизанде посмотрела на нее с таким выражением лица, что невозможно было догадаться, рада она или нет.

- Ты серьезно это говоришь?

- Там так красиво и спокойно. Ты наполовину уже знакома с моей семьей, остальные тебе тоже понравятся. Ты говорила, тебе есть чему у нас научиться.

- Тому, как любить?

У Весс перехватило дыхание. Наклонившись вперед, она быстро поцеловала Лизанде, затем второй раз, уже медленно, так как ей хотелось с того момента, как увидела ее. Потом она немного подалась назад и проговорила:

- Да, Санктэри заставлял меня лгать, но сейчас я не в Санктэри, и к счастью больше никогда не увижу его и никогда больше не придется лгать.

- А если мне нужно будет уйти?

- Я могла бы попытаться уговорить тебя остаться, - улыбнулась Весс и погладила Лизанде по волосам, - но я не буду держать тебя. Просто у тебя всегда будет место в Каймасе, сколько бы ты не захотела остаться там, и когда бы ты не вернулась обратно.

- У меня есть подозрение, сестричка, что это не твое решение, а мое собственное. И моя сила. Мне кажется, я не захочу покидать твой дом, пожив там некоторое время.

- Я не могу предвидеть будущее, - сказала Весс и засмеялась сама над собой, что говорит эти слова волшебнице, - возможно ты сможешь.

Лизанде не ответила.

- Я знаю, - продолжала Весс, - все, что делает человек, может причинить боль. Себе, другу. Но ты так не можешь, - она поднялась, пойдем, пойдем, отдохнешь со мной и моими друзьями, а потом пойдем домой.

Лизанде тоже поднялась.

- Ты так многого обо мне не знаешь, сестричка. Как многое из этого причинило бы тебе боль.

Весс закрыла глаза, желая как ребенок в сумерках разыскать звезду.

Она снова открыла глаза.

Лизанде улыбнулась.

- Я пойду с тобой. Но только не надолго.

Они зашагали вместе, держась за руки, к своим друзьям.

Абрахам Меррит

Лик в бездне

ЧАСТЬ 1

1. СУАРРА

Николас Грейдон встретился со Старретом в Огайо. Вернее Старрет отыскал его там. Грейдон слышал о рослом авантюристе с Запада, но раньше их пути никогда не пересекались. Он с живым любопытством открыл дверь посетителю.

Старрет сразу перешел к делу. Знает ли Грейдон легенду о караване с сокровищами, который вез Писарро выкуп за Инку Атахуальпа? Предводители каравана, услышав об убийстве своего монарха мясником-конкистадором, спрятали сокровище где-то в глуши Анд.

Грейдон слышал эту историю сотни раз; он даже подумывал о поисках сокровищ. Он так и сказал. Старрет кивнул.

– Я знаю, где они, – сказал он.

Грейдон рассмеялся.

В конце концов Старрет убедил его; убедил по крайней мере в том, что стоит поискать.

Грейдону этот великан понравился. Была в нем какая-то грубовато-добродушная прямота, которая позволяла не замечать следы жестокости во взгляде и в очертаниях рта. Старрет сказал, что с ним еще двое, оба его старые товарищи. Грейдон спросил, почему они выбрали его. Старрет прямо ответил: потому что он способен оплатить экспедиционные расходы. Сокровища они разделят поровну. А если ничего не найдут, Грейдон первоклассный геолог, а район, куда они отправляются, богат полезными ископаемыми. Он, несомненно, сделает важные открытия, которые они сумеют с выгодой продать.

Грейдон задумался. Никаких заказов у него не было. Ему только что исполнилось тридцать четыре года, а с окончания Гарвардской высшей геологической школы одиннадцать лет назад у него ни разу не было настоящего отпуска. Расходы он может себе позволить. Если ничего больше, по крайней мере будет интересно.

Он познакомился с двумя товарищами Старрета: Сомсом, долговязым, мрачным, бывалым янки, и Данкре, циничным и забавным маленьким французом, они выработали соглашение, и Грейдон подписал его.

По железной дороге они добрались до Серро де Паско – это был самый близкий город к той дикой местности, с которой начинался их путь. Неделю спустя они в сопровождении восьми осликов и шести arrieros, или носильщиков, уже находились среди хаоса горных пиков, между которыми, как указывала карта Старрета, пролегал их маршрут.

Именно эта карта убедила Грейдона. Не пергамент, а лист тонкого золота, почти такой же гибкий. Старрет вытащил его из маленькой золотой трубки древней работы и развернул. Грейдон осмотрел и не увидел на листе никакой карты, вообще никакого изображения. Старрет повернул его под углом, и стали ясно видны линии.

Это был великолепный образчик картографии. В сущности не карта, а скорее рисунок. Тут и там любопытные знаки; по словам Старрета, они вырублены на скалах как указатели. Их предназначали для тех представителей древней расы, которые пойдут за сокровищами, когда испанцев сметут с земли.

Грейдон не знал, ключ ли это к сокровищу выкупа Атахуальпы или к чему-то другому. Старрет говорил, что ключ. Но Грейдон не поверил его рассказу о том, как он стал обладателем этого золотого листа. Тем не менее была какая-то цель у изготовителей карты, была причина, почему они с таким искусством спрятали ее изображение. В конце этого пути ждало что-то интересное.

Знаки на скалах оказались именно там, где указывала карта. Радостные, предвкушая богатые находки, заранее представляя себе, как они их потратят, они двигались вслед за знаками. Путь неизменно вел все дальше в глушь.

Наконец arrieros начали роптать. Они сказали, что приближаются к проклятому району – Карабайским Кордильерам, здесь живут только демоны. Обещания награды, просьбы, угрозы заставили их пройти еще немного дальше. Однажды утром четверо проснулись и обнаружили, что все arrieros исчезли, прихватив с собой половину осликов и большую часть припасов.

Они пошли дальше. И тут знаки подвели их. Либо они потеряли след, либо карта, которая до сих пор вела их по верному пути, наконец солгала.

Местность, в которой они оказались, была совершенно безлюдной. С тех пор как две недели назад они останавливались в деревне племени куича, им не встретился ни один человек. В той деревушке Старрет напился огненного индейского самогона. Пищу находить становилось все труднее. Было мало животных и еще меньше птиц.

Хуже всего были изменения, происшедшие со спутниками Грейдона. Насколько они радовались первым успехам, настолько же впали в уныние сейчас. Старрет постоянно напивался и то шумно и сварливо ссорился, то угрюмо о чем-то думал.

Данкре стал молчалив и раздражителен. Сомс, по-видимому, пришел к выводу, что Старрет, Грейдон и Данкре сговорились против него; либо они сознательно пропустили, либо вообще стерли знаки-указатели. Только когда эти двое присоединялись к Старрету и напивались индейским самогоном, которым нагрузили одного из осликов, они веселели. В такие моменты Грейдон видел, что все неудачи они готовы приписать ему и что его жизнь может оказаться подвешенной на тонкой ниточке.

В тот день, когда началось великое приключение Грейдона, он возвращался в лагерь. С утра он охотился. Данкре и Сомс вместе отправились в очередной раз на отчаянные поиски утраченных знаков.

Как бы в ответ на свои предчувствия, Грейдон услышал оборвавшийся на середине женский крик: материализовались смутные опасения, охватившие его, когда он несколько часов назад оставил Старрета одного в лагере. Грейдон чувствовал, что близка какая-то кульминация неудач, – и вот ответ! Он побежал, поднялся по склону, поросшему серо-зелеными algarrobas, к их палатке.

Сквозь густой подлесок выбрался на поляну.

Почему девушка больше не кричит? До него донесся смех, хриплый, насмешливый.

Присев, Старрет держал на колене девушку. Толстой рукой он охватил ее шею, сдавил пальцами рот, не давая ей кричать. Правая рука сжимала руки девушки; ее колени были зажаты в изгибе его правой ноги.

Грейдон схватил его за волосы, другой рукой за подбородок. Резко дернул голову назад.

– Отпусти ее! – приказал он.

Полупарализованный, Старрет расслабился, извиваясь, встал на ноги.

– Какого дьявола ты вмешиваешься?

Он потянулся за пистолетом. Кулак Грейдона ударился о челюсть Старрета. Пистолет упал на землю, Старрет тоже.

Девушка вскочила и отбежала.

Грейдон не смотрел ей вслед. Несомненно, она убежала, чтобы привести своих соплеменников, какое-нибудь племя из группы аймара, которых не смогли покорить даже инки. И которые отомстят за девушку так, что Грейдону даже думать об этом не хотелось.

Он склонился к Старрету. Из-за удара и выпивки тот, вероятно, не скоро очнется. Грейдон подобрал его пистолет. Хорошо бы Данкре и Сомс быстрее вернулись в лагерь. Втроем они могли бы сопротивляться… может, даже спаслись бы… но для этого они должны вернуться быстро… девушка скоро придет со своими мстителями… сейчас, должно быть, рассказывает им о нападении. Он обернулся…

Девушка смотрела на него.

Упиваясь ее красотой, Грейдон забыл о лежавшем у его ног человеке, забыл обо всем.

Кожа цвета бледной слоновой кости. Она просвечивает сквозь одежду из янтарного цвета материала, похожего на шелк. Глаза овальные, слегка раскосые, египетского типа, с большими полуночными зрачками. Нос маленький и прямой; брови ровные, черные, почти сросшиеся. Волосы, черные, похожие на облако или сгусток тумана. На низком широком лбу узкая золотая лента. В ленту вделано изогнутое серебристое перо caraquenque – птицы, чьи роскошные перья в прошлом шли только на плюмажи для инкских принцесс.

На руках золотые браслеты почти до тонких плеч. На маленьких ногах высокие, из оленьей шкуры, полуботинки со шнуровкой. Она гибка и стройна, как девушка-ива, которая ожидает, когда Кваннон пройдет сквозь мир деревьев, принося им новый зеленый огонь жизни.

Девушка не индианка… и не дочь древних инков… и не испанка… расу ее он не знает.

На щеках ее синяки – следы пальцев Старрета. Ее длинные стройные руки коснулись щек. Девушка заговорила – на языке аймара.

– Он умер?

– Нет, – ответил Грейдон.

В глубине ее глаз вспыхнуло горячее пламя; он готов был поклясться, что это пламя радости.

– Хорошо! Я не хотела бы, чтобы он умер, – голос ее стал задумчив, – по крайне мере… не так.

Старрет застонал. Девушка снова коснулась синяков на щеках.

– Он очень силен, – прошептала она.

Грейдону показалось, что в ее голосе звучит восхищение; подивился, может, ее красота – лишь маска примитивной женщины, преклоняющейся перед грубой силой.

– Кто ты? – спросил он.

Она долго-долго смотрела на него.

– Я – Суарра, – ответила она наконец.

– Но откуда ты? Кто ты? – снова спросил он. Она не соизволила ответить.

– Он твой враг?

– Нет, – сказал Грейдон. – Мы путешествуем вместе.

– Тогда почему… – она указала на распростертую фигуру, – почему ты так ему сделал? Почему не позволил ему поступить со мной, как он хотел?

Грейдон вспыхнул. Вопрос, со всем, что в нем подразумевалось, задел его.

– Кто я такой, ты думаешь? – горячо ответил он. – Мужчина не должен позволять такое!

Она с любопытством смотрела на него. Лицо ее смягчилось. Она сделала шаг к нему. Снова коснулась синяков на щеках.

– А ты не думаешь, – спросила она, – почему я не зову своих людей, чтобы наказать его, как он заслужил?

– Думаю, – замешательство Грейдона было откровенным. – На самом деле думаю. Почему ты их не зовешь, если они близко?

– И что бы ты делал, если бы они пришли?

– Не позволил бы им взять его… живым, – ответил он. – Не я.

– Может, поэтому, – медленно ответила она, – я и не зову.

Неожиданно она улыбнулась. Он шагнул к ней. Она предупреждающе подняла руку.

– Я – Суарра, – сказала она. – И я – Смерть!

Грейдон ощутил холодок. Снова ему в глаза бросилась ее чуждая красота. Может, в легендах о населенных призраками Кордильерах правда? Он никогда не сомневался, что за ужасом, который испытывали индейцы, за бегством arrieros скрывается нечто реальное. Может, она один из духов, один из демонов Кордильер? На мгновение эта фантастическая мысль показалась совсем не фантастической. Потом вернулся разум. Девушка – демон! Он рассмеялся.

– Не смейся, – сказала она. – Я говорю о смерти, которую не знаете вы, живущие за высокими пределами нашей земли. Тело твое может жить, но это смерть и более, чем смерть, потому что оно изменяется… ужасным образом. А то, что живет в твоем теле, что говорит твоими губами, тоже изменяется… еще ужаснее!.. Я не хотела бы, чтобы к тебе пришла такая смерть.

Как ни странно звучали ее слова, Грейдон их почти не слышал; не понимал их смысла, поглощенный ее красотой.

– Не знаю, как вы миновали вестников. Не понимаю, как могли пройти, не замеченные ими. Теперь вы далеко проникли в Запретную землю. Скажи – зачем вы вообще пришли сюда?

– Мы пришли издалека, – ответил он, – по древнему следу сокровища из золота и драгоценностей, сокровища Атахуальпы, Инки. Нас вели знаки на скалах. Мы их потеряли. И сами заблудились. И оказались здесь.

– Я ничего не знаю об Атахуальпе или об Инке, – сказала девушка. – Кем бы они ни были, сюда они прийти не могли. А что касается их сокровищ, то как бы они ни были велики, они ничто для нас, жителей Ю-Атланчи, где драгоценные камни как галька в ручье. Эти сокровища как горсть песка в груде, – она помолчала и в задумчивости продолжала, как бы в ответ на свои мысли: – Не понимаю, как их пропустили вестники… Мать должна узнать об этом… надо быстрее к Матери…

– Мать? – спросил Грейдон.

– Мать-Змея! – она снова взглянула на него; коснулась браслета на правом запястье. Подойдя ближе, Грейдон увидел на браслете барельеф с изображением змеи с женской головой, грудью и руками. Змея, свернувшись, лежала на чем-то похожем на большую чашу; чашу высоко поднимали в своих лапах четыре зверя. Грейдон так поглощен был разглядыванием свернувшейся кольцами змеи, что вначале не обратил внимания на зверей. Он продолжал всматриваться. И понял, что и голова не вполне женская, в чем-то она змеиная.

Змея, но изготовивший ее мастер вложил в изображение такую женственность, что зритель видел в ней женщину, забывая, что это змея.

Глаза змеи сделаны из ярко блестящего пурпурного камня. Грейдону показалось, что эти глаза живы, что откуда-то издалека через них на него смотрит живое существо. Что эти камни – средство, продолжение глаз далекого существа.

Девушка коснулась одного из зверей, державших чашу.

– Ксинли! – сказала она.

Удивление Грейдона усилилось. Он знал, что это за зверь. И понял, что смотрит на невероятное.

Это динозавры! Чудовищные ящеры, правившие землей миллионы и миллионы лет назад; если бы не их исчезновение, человек никогда не возник бы.

Кто же в глуши Анд может знать о динозаврах? Кто мог изобразить их с таким жизненным правдоподобием? Ведь только вчера наука установила, кому принадлежат эти огромные кости, давно погребенные в скалах, окруживших их непроницаемым покровом. С огромный трудом, используя все современные возможности, медленно, наука собирала это разрозненные кости, как ребенок собирает картинку из частей, создавала образы химер давно прошедшей юности Земли.

И вот здесь, далеко от науки, кто-то сумел изобразить этих чудовищ на женском браслете. Но ведь это значит, что художник видел живые образцы! Или по крайней мере рисунки, сделанные людьми, видевшими динозавров в древности.

И то и другое совершенно невероятно.

К какому племени принадлежит девушка? Она называла какое-то имя… Ю-Атланчи.

– Суарра, – сказал он, – а где Ю-Атланчи? Это здесь?

– Здесь? – Она рассмеялась. – Нет! Ю-Атланчи – Древняя Земля. Скрытая земля, где правили шесть властителей и властители властителей. И где теперь правит Мать-Змея и… другие. Это место – Ю-Атланчи? – она снова рассмеялась. – Я иногда охочусь здесь с… – она странно взглянула на него, помолчала. – И вот тот, что тут лежит, схватил меня. Я охотилась. Ушла от сопровождающих: мне нравится охотиться в одиночку. Вышла из деревьев и увидела tetuane – ваш дом. И лицом к лицу столкнулась с… ним. Я удивилась, так удивилась, что не успела ударить этим, – она указала на небольшой холм поблизости. – Прежде чем я справилась с удивлением, он схватил меня. Потом пришел ты.

Грейдон взглянул, куда она указывала. На земле лежали три стройных блестящих копья. Древки из золота, у двух наконечники из опала. У третьего – большой изумруд, прозрачный и безупречный; все шести дюймов длиной и трех в самой широкой части, заостренные по краям.

Бесценные драгоценности, прикрепленные к кускам золота, лежали на земле, и Грейдона охватила паника. Он забыл про Сомса и Данкре. Допустим, они вернутся, пока девушка еще здесь. Девушка с золотыми украшениями, с драгоценными копьями – и такая красивая!

– Суарра, – сказал он, – ты должна уходить, и побыстрее. Этот человек и я еще не все. Есть еще двое, они уже близко. Бери свои копья и уходи. Иначе я не смогу спасти тебя.

– Ты думаешь, я…

– Уходи, – прервал он. – Уходи и держись подальше от этого места. Завтра я постараюсь увести их отсюда. Если хочешь, чтобы за тебя отомстили твои люди, – пусть приходят и сражаются. Но сейчас забирай копья и уходи!

Она подошла к холмику и подняла копья. Одно протянула ему – с изумрудом.

– На память о Суарре, – сказала она.

– Нет, – он отвел ее руку. – Иди!

Если остальные увидят этот камень, ему никогда – он это знал – не удастся увести их отсюда. Старрет видел эти драгоценности, но, может, ему удастся убедить остальных, что это пьяный бред.

Девушка с интересом смотрела на него. Она сняла с рук браслеты и вместе с копьями протянула ему.

– Хочешь взять это все – и оставить своих товарищей? – спросила она. – Это золото и драгоценные камни. Это сокровище. Ведь это ты искал? Бери. Бери и уходи, оставь этого человека. Удовлетворись этим, и я выведу тебя из Запретной земли.

Грейдон колебался. Один изумруд – целое состояние. Чем он обязан эти троим в конце концов? А Старрет сам виноват. Тем не менее – они его товарищи. Он отправился вместе с ними с открытыми глазами. Он увидел, как ускользает трусливо, тайком, с добычей, оставив троих неподготовленными, непредупрежденными перед встречей… с чем?

Увиденное ему не понравилось.

– Нет, – сказал он. – Эти люди мои товарищи. Что бы ни пришло – я встречу это с ними вместе.

– Но ты ведь стал бы сражаться с ними из-за меня… даже уже сражался, – сказала она. – Почему же тогда цепляешься за них, вместо того чтобы уйти на свободу, с сокровищами? И почему позволяешь уйти мне? Ты ведь знаешь, что если ты меня не задержишь… или не убьешь, я могу привести своих соплеменников.

Грейдон рассмеялся.

– Конечно, я не могу позволить им повредить тебе, – сказал он. – Если оставить тебя в плену, боюсь, я не смогу спасти тебя, предохранить от боли. И убежать не могу. Поэтому больше не разговаривай, иди!

Она воткнула копья в землю, надела на руки золотые браслеты, протянула к нему белые руки.

– А теперь, – прошептала она, – клянусь мудростью Матери, я спасу тебя… если смогу.

Послышался звук рога. Казалось, он звучит где-то высоко в воздухе и далеко. Ему ответил другой, ближе; сочный, густой вопрошающий звук – и странно чуждый.

– Идут, – сказала девушка. – Мои спутники. Ночью разожгите костер. Спите без страха. Но не выходите за эти деревья.

– Суарра… – начал он.

– Тише, – предупредила она. – Тише… пока я не уйду.

Звучание рогов приблизилось. Девушка побежала меж деревьями. С ближайшего холма послышались призывные звуки. Сумятица звуков рогов – беспокойных, волшебных. Потом тишина.

Грейдон стоял, прислушиваясь. Солнце коснулось снежной вершины могучего пика, на который он смотрел, коснулось и превратило в одежду из расплавленного золота. Аметистовые тени сгустились, задрожали и быстро рассеялись.

Он продолжал вслушиваться, затаив дыхание.

Далеко, далеко снова прозвучали рога. Слабо, слабо, сладко повторялись звуки сумятицы, окружавшей девушку.

Солнце ушло за вершины; края из замерзших поверхностей сверкали, как покрытые бриллиантами. Потом бриллианты сменились рубинами. Золотые поля потускнели, потом стали янтарными, розовыми, жемчужными и наконец серебряными, сверкая, как облачные призраки в высоком небе. На группы algarroba опускались быстрые андские сумерки.

Только тогда Грейдон, вздрогнув от неожиданного, необъяснимого страха, понял, что, кроме голоса девушки и звуков рогов, он больше ничего не слышал. Не было звуков людей или животных, пробирающихся сквозь заросли, не было топота ног.

Ничего, кроме мелодичных звуков рогов.

2. НЕВИДИМЫЕ НАБЛЮДАТЕЛИ

Старрет из забытья, вызванного ударом, перешел в пьяное забытье. Грейдон перетащил его в палатку, подсунул под голову рюкзак и накрыл одеялом. Потом вышел и разжег костер. В подлеске послышался шум. Из-за деревьев показались Сомс и Данкре.

– Нашли знаки? – спросил Грейдон.

– Знаки? Дьявол, нет! – выпалил уроженец Новой Англии. – Слушайте, Грейдон, вы рога слышали? Дьявольски странные рога! Откуда-то сверху.

Грейдон кивнул. Он понимал, что должен рассказать о происшествии, чтобы они сумели подготовиться к обороне. Но как много им рассказать?

Рассказать о красоте Суарры, о ее золотых украшениях и копьях из золота с изумрудными наконечниками? Повторить им, что она говорила о сокровищах Атахуальпы?

Если он это сделает, больше с ними говорить нельзя. От алчности они сойдут с ума. Но что-то он все же должен рассказать: им нужно готовиться, потому что на рассвете на них нападут.

А о девушке они скоро узнают от Старрета.

Он услышал восклицание вошедшего в палатку Данкре, слышал, как он выходит; поднял голову и взглянул на маленького жилистого француза.

– Что со Старретом? – спросил Данкре. – Вначале я подумал, он пьян. Но потом увидел царапины, как от дикой кошки, и шишку размером с апельсин. Что вы с ним сделали?

Грейдон принял решение и был готов отвечать.

– Данкре, – сказал он, – Сомс, мы в трудном положении. Меньше часа назад я вернулся с охоты и увидел Старрета, державшего девушку. Это плохо – здесь, хуже быть не может, вы оба это знаете. Пришлось ударить Старрета, прежде чем я смог освободить девушку. Ее соплеменники нападут, вероятно, утром. Уходить нет смысла. Мы эту дикую местность не знаем. Для встречи с ними это место не хуже остальных. Проведем ночь в подготовке, чтобы встретить их как следует, если придется.

– Девушка? – спросил Данкре. – Как она выглядит? Откуда она и как она убежала?

Грейдон решил ответить на последний вопрос.

– Я отпустил ее.

– Отпустили! – выпалил Сомс. – Какого дьявола вы это сделали? Почему не связали ее? Мы могли бы использовать ее как заложника, Грейдон, смогли бы поторговаться с этой сворой индейцев, если они придут.

– Она не индианка, Сомс, – сказал Грейдон и замялся.

– Белая? Испанка? – недоверчиво вмешался Данкре.

– Нет, и не испанка. Но белая. Да, белая, как и мы. Не знаю, кто она.

Двое смотрели на него, потом посмотрели друг на друга.

– Очень интересно, – наконец проворчал Сомс. – Но все же я хотел бы знать, почему вы отпустили ее – кем бы она ни была?

– Потому что решил, что так лучше. – Грейдон сам начал сердиться. – Говорю вам, мы столкнулись с чем-то, чего никто из нас не знает. И у нас только один шанс выбраться из этой заварухи. Если бы я задержал ее, у нас и этого шанса не было бы.

Данкре наклонился и подобрал с земли что-то блеснувшее желтым.

– Забавно, Сомс, – сказал он. – Взгляните-ка!

Он протянул сверкающий предмет. Золотой браслет. Сомс повернул его, разглядывая; сверкнули изумруды. Несомненно, был сорван с руки Суарры, когда она боролась с Старретом.

– Что вам дала девушка, Грейдон, чтобы вы ее отпустили? – выплюнул Данкре. – Что она вам рассказала?

Рука Сомса потянулась к пистолету.

– Она ничего не дала мне. Я ничего не взял, – ответил Грейдон.

– Я думаю, вы проклятый лгун, – злобно ответил Данкре. – Разбудим Старрета, – он повернулся к Сомсу. – Разбудим его поскорее. Думаю, он нам кое-что расскажет, oui. Девушка, которая носит такое – и он ее отпустил! Отпустил, зная, что нам нужно, за чем мы пришли сюда! Забавно, Сомс, верно? Пошли, послушаем, что расскажет Старрет.

Грейдон смотрел, как они входят в палатку. Скоро вышел Сомс, направился к ручейку, журчавшему среди деревьев, вернулся с водой.

Что ж, пусть разбудят Старрета; пусть он им расскажет, что сможет. Сегодня ночью они его не убьют, в этом он был уверен. Они считают, что он слишком много знает. А утром…

Что их всех ждет утром?

Грейдон был уверен, что уже сейчас они пленники. Суарра совершенно определенно предупредила, чтобы они не покидали пределы лагеря. После ее исчезновения и тишины, наступившей вслед за взрывом звуков рогов, Грейдон не сомневался, что они находятся во власти какой-то силы, огромной, хотя и загадочной.

Тишина? Неожиданно ему пришло в голову, что ночь необычно тиха. Ни звука насекомых или птиц, ни шорохов, какие слышны в дикой местности после заката.

Лагерь осажден тишиной!

Он пошел в сторону через algarrobas. Их было около двух десятков, этих деревьев. Они, как остров, возвышались среди поросшей травой саванны. Большие деревья, все без исключения, и растут со странной регулярностью. Как будто выросли не случайно, как будто их кто-то посадил.

Грейдон дошел до последнего дерева, положил руку ему на ствол, похожий на мириады маленьких корней, образовавших единое целое. Присмотрелся. Склон, уходивший от него вниз, был залит лунным светом; желтые цветы кустов chilka, начинавшихся у самого ствола, слабо блестели в серебряном свете. Доносился слабый аромат quenuar. Никаких признаков жизни, никакого движения…

И все же…

Пространство, казалось, заполнено наблюдателями. Он чувствовал на себе их взгляды. Какое-то скрытое войско окружило лагерь. Он осмотрел каждый куст и каждую тень – и ничего не увидел. Уверенность в скрытом, невидимом множестве сохранялась. По всему телу Грейдона прошла волна нервного раздражения. Кто бы они ни были, он заставит их показаться.

Он смело вышел на открытое освещенное луной место.

Тишина мгновенно усилилась. Казалось, она напряглась, стала выше целой октавой. Стала напряженной, ожидающей – как будто приготовилась прыгнуть на него, если он сделает еще один шаг.

Его охватил холод, он вздрогнул. Быстро вернулся в тень деревьев, постоял там; бешено билось сердце. Тишина утратила свою ядовитость, снова села на корточки – продолжала наблюдать.

Что его испугало? Что в этом напряжении тишины коснулось его ночным кошмаром? Он ощупью двинулся назад, шаг за шагом, не решаясь отвернуться от тишины. Вот и костер. Страх оставил его.

Реакцией на страх стала опрометчивая безрассудность. Он бросил полено в костер и рассмеялся, когда искры взлетели вверх, в листву. Сомс, вышедший из палатки за новой порцией воды, услышал его смех и злобно посмотрел на него.

– Смейтесь, – сказал он. – Смейтесь, пока можете. Может, по-другому будете смеяться, когда мы поднимем Старрета и он расскажет нам, что произошло.

– Ну, во всяком случае я его хорошо уложил поспать, – усмехнулся Грейдон.

– Можно уложить и получше. Не забывайте, – из палатки донесся голос Данкре, холодный и угрожающий.

Грейдон повернулся спиной к палатке и сознательно взглянул на тишину, от которой только что бежал. Уселся поудобней и вскоре задремал.

Проснулся он сразу. На полпути между ним и палаткой на него летел, как сумасшедший, с ревом, Старрет.

Грейдон вскочил, но прежде чем он смог подготовиться к защите, гигант уже обрушился на него. В следующее мгновение Грейдон уже лежал, подавленный весом противника. Огромный авантюрист прижал его к земле и рвался к горлу.

– Отпустил ее! – ревел он. – Свалил меня с ног и потом отпустил ее! Вот тебе, будь ты проклят!

Грейдон пытался разорвать его хватку, освободить горло. Он задыхался; в ушах шумело, перед глазами заплясали красные пятна. Старрет душил его. Угасающим взором он увидел две темные фигуры, наклонившиеся к нему и отрывающие руки Старрета.

Пальцы разжались. Грейдон с трудом встал. В десяти шагах от него стоял Старрет. Данкре, ухватив его за ноги, вцепился, как маленький терьер. Рядом стоял Сомс, прижав к животу Старрета пистолет.

– Почему вы не дали мне его убить! – ревел Старрет. – Разве я не сказал вам, что на девчонке было столько зеленого льда, что нам хватило бы до конца жизни? И мы бы еще больше добыли. А он отпустил ее! Отпустил, этот…

И потоком полились проклятия.

– Слушайте, Старрет, – голос Сомса звучал размеренно. – Успокойтесь, или я с вами покончу. Мы, я и Данкре, не позволим, чтобы добыча ушла от нас. Мы не позволим этому лживому ублюдку провести нас, но мы не позволим и вам испортить нам игру. Мы натолкнулись на что-то очень большое. Прекрасно, мы на этом должны поживиться. Мы посидим спокойненько, а мистер Грейдон расскажет нам подробно, что произошло после того, как он выбил вас, о чем он договорился с девчонкой и все прочее. Если он не согласится на это добровольно, тогда мистеру Грейдону придется испытать кое-что, и он все-таки заговорит. Вот и все. Данк, отпустите его ноги. Старрет, если будете еще буйствовать, я вас пристрелю. Отныне я босс – я и Данк. Поняли, Старрет?

Грейдон, с прояснившейся головой, осторожно пощупал кобуру. Она пуста. Сомс сардонически улыбнулся.

– Мы забрали, Грейдон, – сказал он. – И у вас тоже, Старрет. Очень честно. Теперь все садитесь.

Он присел у костра, все еще держа Старрета на прицеле. Через несколько мгновений Старрет с ворчанием присоединился к нему. Рядом опустился Данкре.

– Идите сюда, Грейдон, – сказал Сомс. – Идите сюда и выкладывайте. Что вы от нас утаили? Договорились о свидании с ней, когда избавитесь от нас? Если так, где встреча – пойдем все вместе.

– Куда вы спрятали золотые копья? – проворчал Старрет. – С ними вы не могли ее отпустить.

– Заткнитесь, Старрет, – приказал Сомс. – Я веду допрос. Но – в этом что-то есть. Что, Грейдон? Она отдала вам копья и драгоценности, чтобы вы ее отпустили?

– Я уже сказал вам, – ответил Грейдон. – Я у нее ничего не просил и ничего не взял. Пьяная глупость Старрета всех нас поставила в опасное положение. Отпустить девушку – это первый необходимый шаг к нашей безопасности. Я думал, что так сделать лучше всего. И до сих пор так считаю.

– Да? – усмехнулся сухощавый уроженец Новой Англии. – Вы так считаете? Вот что, Грейдон, если бы это была индианка, я бы с вами согласился. Но не такая леди, как описал ее Старрет. Нет, сэр, это неестественно. Вы прекрасно знаете, что вам следовало задержать ее до прихода моего и Данка. И мы тогда вместе решили бы, что лучше сделать. Держать ее, пока ее люди не придут и не заплатят выкуп. Или дать ей третью степень, пока она не расскажет все о золоте и откуда она и все остальное. Вот что вам следовало сделать, Грейдон, – если бы вы не были грязной лживой предательской собакой.

Грейдон почувствовал, как его охватывает гнев.

– Ладно, Сомс, – сказал он. – Я вам расскажу. То, что я говорил – об освобождении ее ради нашей безопасности – правда. Но, помимо этого, я точно так же не отдал бы ребенка стае гиен, как эту девушку вам троим. Я отпустил ее ради нее самой, а не ради нас. Теперь вы довольны?

– Ага! – усмехнулся Данкре. – Понятно! Появляется незнакомка исключительной красоты и богатства. Она слишком хороша и чиста, чтобы мы могли ее созерцать. Он говорит ей об этом и просит ее бежать. «Мой герой! – говорит она. – Возьми все, что у меня есть, и отдай этим плохим людям». – «Нет, нет, – говорит он, думая все время, что если он правильно разыграет карты, то получит гораздо больше и от нас избавится, чтобы ни с кем не делиться, – нет, нет, – говорит он. – Но пока эти плохие люди остаются здесь, ты не будешь в безопасности». – «Мой герой, – говорит она, – я пойду и приведу свою семью, и она избавит нас от дурного общества. А тебя наградят, мой герой, qui!» Ага, значит, так оно и было!

Грейдон вспыхнул. Злобная пародия француза оказалась близка к правде. В конце концов непрошеное обещание Суарры спасти его можно было истолковать, как это сделал Данкре. Если он скажет им, что намерен разделить из судьбу и быть с ними, что бы их ни ждало, они ему не поверят.

Сомс внимательно следил за ним.

– Клянусь Богом, Данк, – сказал он, – вы угадали. Он изменился в лице. Он нас продал.

Он поднял пистолет, прицелился в Грейдона – опустил.

– Нет, – сказал он размеренно. – Слишком большая добыча, чтобы рисковать выстрелом. Если ваша догадка верна, Данк, а я думаю, она верна, леди очень благодарна. Ладно, мы упустили ее, но у нас есть он. Как я думаю, будучи благодарной, она не захочет, чтобы его убили. Она вернется. Что ж, поторгуемся и получим, что нам нужно. Свяжите его.

Он ткнул пистолетом в сторону Грейдона. Не сопротивляясь, Грейдон позволил Старрету и Данкре связать себе руки. Они подвели его к дереву и посадили спиной к стволу. Пропустили под мышками веревку и прочно привязали ее сзади ствола. Потом связали ноги.

– Теперь, – сказал Сомс, – когда утром покажется ее банда, мы им покажем вас и выясним, сколько, по их мнению, вы стоите. Торопиться не будем. Будут переговоры. Ну, а если не договоримся, – что же, Грейдон, первая пуля вам в кишки. Это даст вам возможность перед смертью посмотреть, что мы сделаем с ней.

Грейдон не ответил. Он знал, что не сможет отговорить их. Устроился как можно удобнее и закрыл глаза. Раз или два открывал их и смотрел на своих спутников. Они сидели у костра, шептались, лица у них напряжены, в глазах лихорадочно блестит алчность.

Через некоторое время голова Грейдона опустилась на грудь. Он уснул.

3. БЕЛАЯ ЛАМА

Грейдон проснулся на рассвете.

Ночью кто-то укрыл его одеялом, но он тем не менее замерз и тело у него затекло. Он с болью пошевелил ногами, пытаясь разогнать застоявшуюся кровь. Услышал, как шевелятся в палатке. Интересно, кто из них подумал об одеяле и почему была проявлена такая доброта.

Старрет приподнял клапан палатки, молча прошел мимо и направился к ручью. Вернувшись, он занялся костром. Время от времени он поглядывал на пленника, очевидно, без гнева или негодования. Наконец он приблизился к палатке, прислушался и осторожно подошел к Грейдону.

– Простите, – прошептал он, – но я ничего не мог поделать с Сомсом и Данкре. С трудом удалось уговорить их дать вам одеяло. Попейте.

Он прижал фляжку к губам Грейдона. Тот сделал большой глоток; почувствовал приятное тепло.

– Шш-ш! – предупредил Старрет. – Не сердитесь. Я вчера был пьян. Я вам помогу, если… – он внезапно замолчал; опять занялся костром. Из палатки вышел Сомс.

– Я вам дам последний шанс, Грейдон, – начал он без всяких предисловий. – Расскажите нам о своем договоре с девушкой, и мы примем вас обратно, работать будем вместе и добычу разделим поровну. Я вас не виню во вчерашнем: вы поступали, как лучше для вас. Но теперь нас трое против одного, и совершенно очевидно, что одному с добычей вам не уйти. Почему бы вам не поступить разумно?

– Какой смысл начинать все заново, Сомс? – устало спросил Грейдон. – Я рассказал вам все. Если вы умны, развяжите меня, дайте мне оружие, и я буду сражаться рядом с вами, когда потребуется. А сражаться потребуется, и очень скоро.

– Да! – рявкнул уроженец Новой Англии. – Пытаетесь запугать нас, а? А маленький трюк знаете? Загоняют клин под ногти, толкают его все глубже и глубже. Все начинают говорить. А есть еще хитрая штука с костром. Ваши ноги приближают к огню, ближе, и ближе, и ближе. Да, всякий заговорит, когда его пальцы начинают хрустеть и поджариваться.

Неожиданно он наклонился и принюхался к губам Грейдона.

– Вот оно что?! – Он посмотрел на Старрета и вытащил пистолет. – Вы ему дали выпить? Поговорили с ним? А ведь ночью мы договорились, что разговаривать с ним буду только я. Ладно, вы сами этого хотели, Старрет. Данкре! Данк! Сюда, быстрее! – закричал он.

Из палатки выбежал француз.

– Свяжите его, – Сомс кивком указал на Старрета. – Еще один предатель в лагере. Дал ему выпить. Сговаривался с ним, пока мы были в палатке. Свяжите его.

– Но, Сомс, – француз колебался, – если придется сражаться, плохо, что половина беспомощна, non. Может, Старрет ничего и не сделал…

– Если придется сражаться, двое справятся там, где трое, – ответил Сомс. – Я не выпущу добычу из рук, Данк. И не думаю, что придется сражаться. Если они придут, просто поторгуемся. Старрет тоже оказался предателем. Свяжите его, говорю вам.

– Ну, мне это не нравится… – начал Данкре; Сомс сделал нетерпеливое движение пистолетом; маленький француз вернулся в палатку, вышел оттуда с веревкой и направился к Старрету.

– Руки вверх! – приказал Сомс. Старрет поднял руки. При этом он ухватил Данкре, поднял его, как куклу, и держал между собой и сухощавым уроженцем Новой Англии.

– Теперь стреляй, черт побери! – крикнул он и двинулся на Сомса, защищаясь извивающимся телом Данкре. Правой рукой он нащупал пояс француза, вытащил оттуда его пистолет и через плечо Данкре направил оружие на Сомса.

– Бросай оружие, янки, – триумфально улыбнулся Старрет. – Или стреляй, если хочешь. Но прежде чем прострелишь Данкре, я тебя сам пристрелю.

Наступило недолгое зловещее молчание – оно было прервано неожиданным звуком маленьких золотых рогов.

Их звуки разогнали мрак убийства, нависший над лагерем, осветили его, рассеяли, как солнце рассеивает тьму. Хватка Старрета расслабилась.

Из-за деревьев в сотне ярдов вышла Суарра.

С головы и до стройных ног ее покрывал зеленый плащ. В волосах блестела изогнутая полоска изумрудов. Золотые браслеты, усаженные драгоценными камнями, украшали ее руки и ноги. За ней спокойно шла снежно-белая лама. На шею животному был одет широкий золотой воротник, с которого свисали многочисленные цепочки с маленькими золотыми колокольчиками. По бокам ламы висели корзины, сплетенные, казалось, из сверкающих желтых нитей.

И никакого войска вокруг нее. Она не привела с собой ни мстителей, ни палачей. Рядом с ламой шел единственный сопровождающий девушки, в просторном красно-желтом балахоне, с капюшоном, совершенно закрывавшим его лицо. Единственным его оружием был длинный зеленый посох. Этот человек был согбен и шел приплясывая и приволакивая ноги, он делал несколько маленьких шагов вперед, потом шаг назад, и все вместе это создавало впечатление, что под балахоном не человек, а какая-то большая птица. Они подошли ближе, и Грейдон увидел, что рука, сжимающая посох, тонкая и бледная, ее цвет выдает древний-древний возраст владельца.

Испытывая ужас, Грейдон попытался освободить руки. Зачем она вернулась – да еще так? Без охраны? С одним сопровождающим, да и тот старик? И вся в золоте и драгоценностях? Ведь он предупредил ее; она должна понимать, что ей угрожает. Как будто она пришла в таком виде сознательно – чтобы раздуть алчность, которой ей больше всего следует опасаться.

– Diable! – прошептал Данкре. – Изумруды!

– Боже, что за девушка! – выдохнул Старрет, его толстые ноздри раздувались, в глазах сверкнул красный огонь.

Сомс ничего не сказал, первоначальное удивление, появившееся на его лице, сменилось недоумением и подозрительностью. Он молчал, пока девушка и ее сопровождающий не подошли совсем близко. Но сомнение в его взгляде усиливалось, он смотрел на тропу, по которой они пришли, осматривал каждое дерево, каждый куст. Ни следа движения, ни звука.

– Суарра! – в отчаянии воскликнул Грейдон. – Суарра, зачем ты вернулась?

Она подошла к нему и вытащила из-под одежды кинжал. Перерезала веревку, привязывавшую его к дереву. Просунула лезвие под веревку, связывавшую его ноги; освободила его. Он с трудом встал.

– Разве плохо, что я пришла? – невинно спросила она.

Прежде чем он смог ответить, выступил вперед Сомс. И Грейдон понял, что Сомс принял какое-то решение, выбрал способ действий. Он низко, неуклюже, насмешливо поклонился девушке, потом заговорил с Грейдоном.

– Прекрасно, – сказал он, – можете быть свободным, пока поступаете так, как я хочу. Девушка вернулась, и это главное. Похоже, вы ей нравитесь, Грейдон; я думаю, это поможет нам убедить ее ответить на наши вопросы. Да, сэр, и она вам нравится. Это очень полезно. Думаю, вы не захотите связанным смотреть, что можно с ней сделать, а? – насмехался он. – Но если вы хотите, чтобы все прошло мирно, вы должны сделать одну вещь. Не разговаривайте с ней, когда меня нет поблизости. Помните, я знаю аймарский не хуже вас. И хочу быть все время рядом и слушать, понятно? Вот и все.

Он повернулся к Суарре.

– Твое посещение принесло нам счастье, девушка, – заговорил он на аймарском. – И если будет по-нашему, ты у нас останешься надолго – а я думаю, все будет по-нашему, – в этой фразе звучала скрытая угроза, но девушка, по-видимому, не обратила на это внимания. – Ты нам незнакома, как и мы тебе. Мы многое можем узнать друг о друге.

– Это верно, – спокойно ответила она. – Но, кажется, твое желание узнать обо мне гораздо сильнее, чем мое – о вас. Как ты, несомненно, знаешь, один не очень приятный урок я уже получила, – и она взглянула на Старрета.

– Урок будет приятным – или неприятным, по твоему выбору, – на этот раз угроза в словах Сомса звучала открыто. Но Суарра на этот раз среагировала. В глазах ее сверкнул гнев.

– Не стоит угрожать! – предупредила она. – Я, Суарра, не привыкла к угрозам – и послушайся моего совета, держи их при себе в дальнейшем!

– Неужели? – Сомс сделал к ней шаг, лицо его стало неприятно угрюмым. Со стороны фигуры в красно-желтом послышалось сухое щелканье. Суарра вздрогнула; гнев ее исчез, она опять заговорила по-дружески.

– Я поторопилась, – сказала она Сомсу. – Все равно неразумно угрожать тому, чью силу ты не знаешь. Помни: обо мне ты ничего не знаешь. А я знаю все, что хочешь узнать ты. Ты хочешь знать, откуда у меня это… и это… и это… – она коснулась ленты в волосах, браслетов на руках и ногах. – Ты хочешь знать, откуда все это, есть ли там еще, и если есть, то не можешь ли ты этим завладеть. Что ж, все это ты узнаешь. Я пришла, чтобы рассказать вам все.

При этом заявлении, таком откровенном и прямом, все подозрения и сомнения вернулись к Сомсу. Снова он суженными глазами осмотрел тропу, по которой пришла Суарра.

– Сомс, – Данкре схватил его за руку, и рука и голос его дрожали, – корзины на ламе. Это не ткань, это золото, чистое золото, чистое мягкое золото, сплетенное, как солома! Diable! Сомс, с чем мы встретились!

Глаза Сомса сверкнули.

– Сходи-ка взгляни, откуда они пришли, Данк, – ответил он. – Не понимаю. Слишком уж легко получается. Возьми ружье и выгляни из-за деревьев, а я пока постараюсь понять, чего она хочет.

– Бояться нечего, – сказала девушка, как будто поняла его слова, – от меня вам не будет никакого вреда. Если вас ждет зло, вы сами его призовете – не мы. Я пришла, чтобы показать вам путь к сокровищам. Только для этого. Идемте со мной, и я приведу вас в место, где такие камни, – она коснулась изумрудов, вплетенных в волосы, – растут, как цветы в саду. Вы увидите, как живое золото стремится от… – тут она замешкалась; потом продолжала, как бы повторяя заученный урок: – стремится вперед, как вода. Вы можете купаться в этом ручье, пить из него, если захотите, унести с собой, сколько сможете. Или, если вам трудно будет с ним расстаться, можете оставаться навсегда. Можете даже стать его частью. Люди из золота.

Она отвернулась от них и пошла к ламе.

Они посмотрели ей вслед и друг на друга: на лицах троих алчность и подозрительность, на лице Грейдона – недоумение.

– Путь долог, – она повернулась к ним, положив руку на голову ламы. – Вы мои гости – в некотором смысле. Поэтому я принесла кое-что, чтобы развлечь вас перед началом пути.

Она начала распаковывать корзины. Грейдон подумал, что ее сопровождает странный слуга – если вообще он слуга. Он не подумал ей помочь. Стоял молча и неподвижно, с закрытым лицом.

Грейдон подошел, чтобы помочь девушке. Она улыбнулась ему, чуть смущенно. В ее глазах светилось дружелюбие; руки его устремились к ее рукам.

И тут же рядом оказался Сомс.

– Помните, что я вам сказал! – выпалил он.

– Помоги мне, – сказала Суарра. Грейдон снял корзину и поставил ее на землю. Девушка отстегнула застежку, откинула крышку и извлекла серебристый пакет. Развернула, встряхнула на ветру – на землю легла тонкая серебряная ткань, будто паутина, сплетенная серебряными пауками.

Затем Суарра достала из корзины четыре золотые чаши, четыре глубокие, в форме лодок, золотые блюда, два высоких кувшина, ручками которым служили извивающиеся змеи. Чешуйки змей, казалось, сделаны из расплавленных рубинов. Потом последовали маленькие золотые корзиночки. Девушка поставила на серебряную ткань чаши, блюда и кувшины и начала раскрывать корзиночки. В них оказались незнакомые ароматные фрукты, хлеб и странно раскрашенное печенье. Все это Суарра положила на блюда. Потом опустилась на колени, открыла крышку одного из кувшинов и налила в чаши чистое янтарное вино.

Она взглянула на них, грациозно взмахнула белой рукой.

– Садитесь. Ешьте и пейте.

Она поманила Грейдона, указала на место рядом с собой. Молча, не отрывая взглядов от сверкающих сокровищ, Старрет, Данкре и Сомс тоже присели. Сомс протянул руку, взял одну из чашек, взвесил ее, разлив вино на скатерть.

– Золото! – выдохнул он.

Старрет безумно расхохотался и поднес к губам золотую чашу с вином.

– Подождите! – Данкре схватил его за руку. – «Ешьте и пейте», так она сказала? Ешьте, пейте и веселитесь, потому что завтра вы умрете. А, не так?

Сомс вздрогнул, взгляд его опять стал подозрительным.

– Вы думаете, оно отравлено? – выпалил он.

– Может, нет, а может, да, – пожал плечами маленький француз. – Во всяком случае я считаю, что лучше сказать: «После вас».

Девушка посмотрела на них, потом – вопросительно – на Грейдона.

– Они боятся. Думают, что это… что ты… – Грейдон запнулся.

– Что я поместила в это сон… или смерть? А ты? – спросила она.

Вместо ответа Грейдон поднес к губам чашу и отпил.

– Но ведь это естественно, – она повернулась к Сомсу. – Да, естественно, что вы боитесь этого, потому что именно так вы бы поступили на моем месте. Разве не так? Но вы ошибаетесь. Еще раз говорю вам, что вам следует бояться только того, что в вас самих.

Она налила вино в свою чашу и выпила; отломила кусок хлеба от порции Старрета и съела; взяла печенье с блюда Данкре и его съела; белыми зубами прикусила один из фруктов.

– Вы удовлетворены? – спросила она. – О, будьте уверены, что если бы я пожелала вам смерти, то не в такой форме.

Несколько мгновений Сомс смотрел на нее. Потом вскочил, подошел к фигуре в капюшоне и отдернул капюшон. Открывшееся лицо было подобно старой слоновой кости. Оно все изрезано глубокими морщинами. Лицо невероятно древнее – но глаза столь же яркие и молодые, сколь древне их окружение.

Эти глаза непроницаемо смотрели на Сомса. Тот несколько секунд глядел в лицо старика. Потом медленно опустил капюшон. Вернулся к серебряной скатерти. Грейдон заметил, что вся краска сбежала у Сомса с лица. Он опустился на свое место, жадно отпил вина, и рука, державшая золотой кубок, дрожала.

Он пил и пил, и скоро вино разогнало испытанный им ужас. Опустошили кувшин, затем другой, прежде чем Сомс неуверенно встал.

– Ты права, сестра, – полупьяно сказал он. – Всегда обращайся с нами так, и мы будем приятелями.

– Что он сказал? – спросила Суарра у Грейдона.

– Он одобряет твое… обращение, – сухо ответил Грейдон.

– Хорошо. – Суарра тоже встала. – Тогда идем.

– Идем, идем, сестра, не бойся, – улыбнулся Сомс. – Данк, оставайтесь здесь и присматривайте. Пошли, Билл, – он хлопнул Старрета по спине. – Все отлично. Идемте, Грейдон, – что прошло, то быльем поросло.

Старрет с трудом встал. Обнявшись с уроженцем Новой Англии, она пошли в палатку. Данкре, на которого, казалось, вино не действует, сел на камень и начал свою вахту, держа ружье наготове.

Грейдон задержался. Сомс забыл о нем, по крайней мере на время. И Грейдон решил воспользоваться возможностью и поговорить с этой странной девушкой, чья красота и свежесть тронули его, как не трогала ни одна женщина. Он придвинулся ближе, и его поразил аромат ее волос; прикоснулся к ее плечу – его будто обожгло.

– Суарра… – начал он. Она обернулась и приложила палец к губам, заставив его замолчать.

– Не сейчас… – прошептала она. – Не сейчас… не говори, что у тебя на сердце… не сейчас… и, может, никогда. Я пообещала, что спасу тебя… если смогу. Но это обещание вызвало другое… – и она взглянула на молчаливую фигуру в капюшоне. – Поэтому не разговаривай со мной, – торопливо продолжала она, – или если должен – говори лишь об обычных вещах.

Она начала упаковывать золотые чаши и блюда. Он принялся помогать ей. С печалью думал, что это достаточно обычно, чтобы удовлетворить ее. Она без комментариев приняла его помощь и больше на него не смотрела.

Когда последняя блестящая чаша оказалась в корзине, Грейдон пошел в палатку, чтобы собрать свои вещи и навьючить на ослика. Он услышал голоса Старрета и Сомса.

– Но она не индианка, Сомс, – говорил Старрет. – Она белее вас и меня. Кто они? А девушка – Боже!

– Узнаем, кто они, – ответил Сомс. – К дьяволу девчонку – берите ее себе, если хотите. Но я пройду через десяток адов, чтобы добраться до места, откуда она взяла образцы. Слушайте, с тем, что мы смогли бы унести на ослах и ламе, – да мы с этим весь мир купим!

– Да, если только нас не ждет ловушка, – с сомнением ответил Старрет.

– У нас на руках все карты, – действие вина кончалось. – Кто против нас? Старик и девушка. Я скажу вам, что я думаю. Не знаю, кто они или откуда, но бьюсь об заклад, их немного. Иначе мы бы уже почувствовали. Нет, они ужасно хотят, чтобы мы ушли. Хотят избавиться от нас, быстро и дешево, если возможно. Да, вот чего они хотят. Да они прекрасно понимают, что мы втроем легко с ними справимся.

– Втроем? – переспросил Старрет. – Вчетвером. Еще Грейдон.

– Грейдон не в счет – ублюдок! Думал нас продать! Ладно, когда придет время, мы посчитаемся с мистером Грейдоном. Пока что он нам полезен – из-за девушки. Он ей нравится. Но когда придет время делить добычу – нас будет только трое. Или двое – если вы еще раз поступите так, как сегодня утром.

– Кончайте, Сомс, – проворчал Старрет. – Я вам говорил, что это все выпивка. Но я с ней покончил – как увидел все это золото. Я с вами до конца. Поступайте с Грейдоном, как хотите. Но я хочу – девушку. Хочу договориться с вами: пусть это будет моя часть добычи.

– О, дьявол! – протянул Сомс. – Билл, мы с вами знакомы много лет. Там достаточно на троих. Девушку возьмете впридачу.

Перед глазами Грейдона плясали красные пятна. Но он безоружен. Что он может сделать? Нужно каким-то образом раздобыть оружие. И опасность не близка: они ничего не станут предпринимать, пока не доберутся до сокровищ, пообещанных Суаррой.

Он отошел на десяток шагов, несколько секунд подождал, потом шумно пошел к палатке. Откинул клапан и вошел.

– Не скоро же вы пришли, – рявкнул Сомс. – Разговаривали? Я ведь предупреждал!

– Ни слова! – жизнерадостно солгал Грейдон и занялся своими вещами. – Кстати, Сомс, не думаете ли, что пора прекратить этот вздор и вернуть мне оружие?

Сомс не ответил.

– Ладно, – сказал Грейдон. – Я только подумал, что в трудном положении мне бы оно пригодилось. Но если хотите, чтобы я смотрел со стороны, пока вы будете ссориться, – я не возражаю.

– Лучше бы вам возразить, – ответил Сомс. – Если дойдет до трудного положения, я не хочу рисковать получить пулю в спину. Поэтому вы не получите оружия. И если трудное положение придет – никаких неожиданностей с вашей стороны. Вы меня поняли?

Грейдон пожал плечами. Молча они закончили паковаться, свернули палатку, нагрузили осликов.

Суарра стояла рядом с ламой, ожидая. Сомс подошел к ней, вытащил из кобуры пистолет, взвесил его в руке.

– Знаешь, что это? – спросил он.

– Да, – ответила она. – Это ваше смертоносное оружие.

– Верно, – согласился Сомс. – Оно приносит смерть быстро, быстрее копий и стрел… – Он заговорил громче, чтобы его услышал и молчаливый сопровождающий. – У меня и у двух остальных есть это оружие и другое, еще более смертоносное. А у этого человека мы оружие отобрали. Твои слова могут быть чистой правдой. Надеюсь, что это так – ради тебя, и этого человека, и твоего сопровождающего. Ты меня поняла? – и он улыбнулся, как голодный волк.

– Поняла. – Глаза и лицо Суарры были спокойны. – Тебе нечего бояться нас.

– Мы и не боимся, – сказал Сомс. – А вот тебе есть чего бояться.

Еще мгновение он рассматривал ее угрожающе, затем сунул пистолет в кобуру.

– Ты пойдешь первой, – приказал он. – Твой человек за тобой. Потом он, – он указал на Грейдона. – а мы трое в тылу – и смертоносное оружие наготове.

В таком порядке они миновали гигантские algarrobas и вышли в открытую местность, удивительно напоминавшую парк.

4. БЕГЛЕЦ

Примерно час они шли по саванне, затем Суарра свернула налево, и они вошли в лес, росший у подножия большой горы. Кроны деревьев сомкнулись над ними.

Раз или два Грейдон оглянулся на шедших сзади. Темнота заставляла их все больше и больше беспокоиться. Они теперь шли ближе, оглядываясь и напряженно стараясь заметить первое же движение или признак засады. И вот, когда зеленый полумрак еще больше сгустился, Сомс приказал Грейдону присоединиться к ним. Грейдон увидел смертельную угрозу в глазах уроженца Новой Англии, понял бесполезность сопротивления и отступил. Сомс прошел вперед, пока не оказался вплотную за укутанной фигурой. Данкре, улыбаясь, поставил Грейдона между собой и Старретом.

– Сомс изменил свой план, – прошептал он. – Если встретим засаду, он застрелит старого дьявола – быстро. А девушку сохранит, чтобы поторговаться с ее людьми. А вас – чтобы поторговаться с девушкой. Как вам это нравится, а?

Грейдон не ответил. Когда француз чуть прижался к нему, Грейдон нащупал в его боковом кармане пистолет. Если начнется нападение, он сможет прыгнуть на Данкре, выхватить этот пистолет и тем самым получит возможность побороться. Он застрелит Сомса так же безжалостно, как – он знал это – Сомс застрелит его.

Лес становился все темнее, пока фигуры впереди не превратились в движущиеся пятна. Потом посветлело. Они шли по какому-то ущелью, чьи нависшие стены теперь отступили.

Еще несколько минут, и впереди показался огромный вход, щель, стены которой уходили вверх на тысячи футов. За ней все было залито солнцем. Суарра с предупреждающим жестом остановилась на пороге этого входа, присмотрелась и знаком позвала их за собой.

Мигая, Грейдон прошел через портал. Он увидел обширную, покрытую травой равнину, усеянную большими изолированными камнями, похожими на менгиры друидов. Деревьев не было. Равнина по форме напоминала блюдо; огромный овал, такой правильный, будто его выдавил палец циклопического гончара. Прямо впереди, на расстоянии более трех миль, снова начинался лес. Он рос у подножия другой гигантской горы, поднимавшейся перпендикулярно по крайней мере на милю. Гладкая стена образовывала арку гигантского круга, правильного, как священный конус Фудзиямы, но во много раз большего в диаметре.

Они стояли на широком выступе, шедшем вдоль всей чаши. Этот выступ находился на сто футов выше дна долины, и от нее к нему поднималась наклонная стена, как в чашке. Продолжая аналогию с блюдом, выступ образовывал окружность, похожую на край этого блюда. Грейдон решил, что если упасть с этого выступа, назад не подняться из-за нависшей вогнутой стены. Сам выступ имел примерно двенадцать футов в ширину и скорее напоминал дорогу, высеченную человеком, чем природное образование. Итак, по одну сторону чаша долины с ее странными одинокими монолитами, по другую круглая стена, недоступная даже для альпинистов.

Они двинулись по выступу. Наступил полдень, и в еще одной расщелине, открывшейся в стене, они торопливо перекусили. Время на распаковку осликов не тратили. В расщелине протекал небольшой ручей, они заполнили фляжки, напоили животных. На этот раз Суарра не присоединилась к ним.

Во второй половине дня они приблизились к северному краю чаши. И весь день круглая гора разворачивала свою огромную дугу. Поднялся ветер; он дул от далекого леса и сгибал вершины высокой травы внизу.

Неожиданно ветер донес до Грейдона далекие звуки – резкое шипение, похожее на шум множества змей. Девушка остановилась, обернувшись лицом в сторону звука. Он послышался снова – на этот раз громче. Лицо Суарры побледнело, но голос ее прозвучал спокойно:

– Там опасность, – сказала она. – Смертельная опасность для вас. Она может миновать – а может, и нет. Пока не узнаем, чего нам ждать, вы должны спрятаться. Возьмите своих животных и стреножьте их здесь, – она указала на кустарники, росшие у скалы, которая в этом месте оказалась расколотой, – вы четверо тоже спрячьтесь. Завяжите животным рты, чтобы они не могли производить шум.

– Вот как! – выпалил Сомс. – Это ловушка! Ладно, сестра, ты помнишь, что я тебе говорил. Мы пойдем в заросли, но – возьмем тебя с собой и не оставим тебя ни на минуту.

– Я пойду с вами, – серьезно ответила она.

Сомс посмотрел на нее и резко отвернулся.

– Данк, Старрет, – приказал он, – возьмите ослов. Грейдон, оставайтесь с ослами и следите, чтобы они не шумели. Мы рядом – с оружием. И с нами девушка – не забывайте об этом.

Снова ветер донес резкое шипение.

– Быстрее, – приказала девушка.

Когда деревья и кустарники сомкнулись вокруг них, Грейдону пришло в голову, что закутанный в плащ спутник Суарры не стал прятаться в скалах. Грейдон осторожно развел ветви и выглянул: на выступе никого не было.

Неожиданный порыв ветра наклонил деревья. Он принес с собой взрыв шипения, более близкого и резкого, и сердце Грейдона наполнилось непривычным ужасом.

Не далее полумили от них из зарослей выбежало какое-то ярко-алое существо. Оно побежало по равнине к основанию одного из монолитов. Вскарабкалось на его вершину. Тут оно остановилось, очевидно, осматривая лес, из которого вышло. У Грейдона сложилось представление об огромном насекомом, в котором нечто невероятно напоминало человека.

Алое существо спустилось с монолита и по траве побежало по направлению к ним. Из леса вылетела стая – на первый взгляд, больших охотничьих собак. Присмотревшись, Грейдон понял, что это вовсе не собаки. Они прыгали, как кенгуру, и при этом сверкали зеленым и голубым, будто были защищены кольчугами их изумрудов и сапфиров. Да и языков таких у собак не бывает. Эти животные издавали свист.

Алое существо бросилось в отчаянии направо, налево. Затем неподвижно скорчилось у основания другого монолита.

Из деревьев показалась другая чудовищная фигура. Как и те животные, она блестела, но так, будто ее бока покрыты полированным черным янтарем. У нее было тело гигантской ломовой лошади. Длинная змеиная шея. И у основания этой шеи боком сидел человек.

Грейдон осторожно поднял полевой бинокль и посмотрел на свору. В поле его зрения оказалось одно животное. Оно остановилось, как охотничья собака, в стойке.

Это был динозавр!

Размером с датского дога, тем не менее ошибиться невозможно. Грейдон видел его тупой, лопатообразной формы хвост, который вместе с мощными, похожими на столбы задними лапами образовывал треножник, на котором сидело животное. Тело его располагалось почти вертикально. Мускулистые короткие передние лапы. Оно держит эти лапы прижатыми к груди, готовое схватить. Лапы кончаются четырьмя длинными когтями в форме резцов, один из когтей торчит вперед, как большой палец.

А то, что показалось сапфирами и изумрудами, на самом деле оказалось чешуей. Чешуя покрывала тело динозавра, как у броненосца. От краев чешуек отражалось солнце.

Существо повернуло голову на короткой толстой шее. Казалось, оно смотрит прямо на Грейдона. Он увидел злобные красные глаза, посаженные на наклонном костистом лбу. Рыло похоже на морду крокодила, только короче и более тупое. Челюсти усажены желтыми заостренными клыками.

Всадник подъехал ближе. Он тоже сидел верхом на динозавре. У этого динозавра чешуя была черной, хвост длиннее, змеиная шея толще, чем центральное кольцо большого питона.

Всадник – человек племени Суарры. Та же бледность кожи, похожей на слоновую кость, та же классическая правильность черт лица. Но на лице выражение высокомерия и жестокости. На нем облегающий зеленый костюм, сидящий, как перчатка, волосы сияют золотом. Он сидел на легком седле, прикрепленном к боку шеи его верхового животного. Тяжелая узда тянулась к пасти маленькой змеиной головы динозавра.

Грейдон выронил бинокль из дрожащей руки. Что это за люди, которые приучили динозавров исполнять роли охотничьих собак и лошадей!

Он взглянул на монолит, у основания которого сидело алое существо. Но его там уже не было. Он уловил движение алого пятна в траве не более чем в тысяче футов.

Послышался свист, как от тысячи кипящих фумарол. Стая взяла след, она устремилась вперед, как зелено-синяя волна прибоя.

Алое существо выскочило из травы. Оно раскачивалось на четырех длинных ходулеобразных ногах, голова находилась на высоте в двенадцать футов. Высоко на ходулях располагалось тело, почти круглое и небольшое, как тело ребенка. По бокам две мускулистые руки, как человеческие, но вдвое длиннее. Тело, руки и ноги покрыты алой шерстью. Лицо, повернутое в сторону преследователей, Грейдон не видел.

Свора устремилась к существу. Оно, как молния, метнулось к краю чаши.

Грейдон слышал под собой торопливое царапанье и скрежет. На краю выступа показались серые ладони, цеплявшиеся длинными, не менее фута, пальцами за камни. Дальше виднелись длинные, покрытые алой шерстью руки.

Из-за края выглянуло лицо, серое, как и ладони. На нем два круглых немигающих золотых глаза.

Лицо человека – и в то же время нечеловеческое!

Лицо, которое не доводилось видеть никому… и все же лицо разумного существа… невероятное сходство с человеческим лежало на нем, как вуаль.

Грейдону показалось, что в воздухе мелькнул красный жезл и коснулся этого лица – красный жезл закутанного спутника Суарры. Показалось ему или нет, но пальцы разжались. Лицо исчезло.

Снизу донесся болезненный вопль и торжествующее шипение. Потом в поле зрения Грейдона опять оказался черный динозавр со своим кричащим золотоволосым всадником. За ними неслась свора. Преследуя изумрудно-сапфировую молнию, они пронеслись по равнине. И исчезли в лесу.

Суарра вышла из-за деревьев, трое авантюристов, бледные и дрожащие, за ней. Она смотрела туда, где исчезли динозавры, лицо ее было печально, глаза полны отвращением.

– Суарра! – выдохнул Грейдон. – Суарра! Это существо… которое бежало… что это? Боже, у него человеческое лицо!

– Это не человек, – она покачала головой. – Это – ткач. Он, видимо, захотел сбежать. А может, Лантлу спровоцировал его на бегство, дал ему такую возможность. Лантлу любит охотиться с ксинли, – голос ее задрожал от ненависти, – а ткач для такой охоты подходит лучше всего!

– Ткач? Но у него человеческое лицо! – Это Сомс повторил слова Грейдона.

– Нет, – повторила она. – Это не человек. Во всяком случае не такой человек, как вы. Давным-давно его предки были такими же людьми, как вы, – это верно. Но теперь он всего лишь – ткач.

Она повернулась к Грейдону.

– Ю-атланчи своим искусством создали его и ему подобных. Помни о нем, Грейдон, – когда наше путешествие подойдет к концу!

Она снова вышла на дорогу. Здесь стояла фигура в плаще, ожидая терпеливо, ни разу не пошевелившись. Девушка подозвала белую ламу и опять заняла свое место во главе каравана. Сомс коснулся Грейдона, прервав тревожные мысли, которые вызвало загадочное предупреждение Суарры.

– Займите свое место, Грейдон, – прошептал он. – Мы пойдем следом. Позже я поговорю с вами. Может, вы сможете получить свое оружие – если поведете себя разумно.

– Торопитесь, – сказала Суарра, – солнце садится, и мы должны идти быстрее. До завтрашнего полудня вы увидите свой сад с драгоценностями и с живым струящимся золотом, с которым сможете делать, что захотите, – или золото будет делать с вами, что захочет.

Она с легкой насмешкой взглянула на троих. Губы Сомса напряглись.

– Двигай вперед, сестренка, – сардонически ответил он. – Все, что ты должна сделать, это показать нам. И твоя роль сыграна. А уж мы позаботимся об остальном.

Она беззаботно пожала плечами. Они снова двинулись по выступу на скале.

Равнина внизу молчалива и пуста. Из далекого леса не доносилось ни звука. Грейдон пытался найти разумное объяснение увиденного. Ткач – так назвала Суарра алое существо. И сказала, что его предки были людьми, такими же, как они сами. Он вспомнил, как при первой встрече она говорила ему о силе этих загадочных ю-атланчи. Неужели она имела в виду, что люди так овладели тайнами эволюции, что смогли повернуть ее в обратную сторону? Смогли контролировать – деволюцию!

А почему бы и нет? На своем долгом пути от первобытного существа в мелких водах самых первых морей человек сменил мириады форм. И как бы далеко он ни продвинулся от одной формы к другой, став позвоночным, сменив холодную кровь на теплую, он все равно родственник пойманной сегодня рыбе, пернатому существу, чьими перьями украсили себя его женщины, обезьянам, которых он для забавы и изучения привел из джунглей. Даже паук, плетущий свою сеть в его саду, скорпион, убежавший из-под его ноги, – даже они его отдаленные кровные родственники.

Когда Франциск Ассизский говорил о братце мухе, братце волке и братце змее, он высказал научную истину.

У жизни на земле общее происхождение. Разошедшиеся, сменившие, подобно Протею, множество форм, все же человек и зверь, рыба и змея, ящерица и птица, муравей, пчела и паук – все они – все они происходят от одного-единственного комочка первичного желе, которое плавало когда-то в мелководье первобытного океана. Грегори из Эдинбурга назвал его протебионом – первое живое вещество на планете, от которого происходят все формы жизни.

А может, все формы, которые сменил человек на своем пути вверх, таятся скрытно в нем?

Руо, великий французский ученый, взял яйца лягушки и, подвергая их различным воздействиям, получил гигантских и карликовых лягушек, лягушек с двумя головами и одним телом, с одной головой, но восемью лапами, трехголовых лягушек с лапами, многочисленными, как у многоножки. И он получил из этих яиц существа, которые вообще не напоминали лягушек.

Русский Ворников и немец Шварц экспериментировали с более высокими формами жизни и произвели химер – кошмарные существа, которых вынуждены были уничтожить – и немедленно.

Если Руо и другие проделали все это – а они это проделали, Грейдон знал, – разве невозможно, чтобы еще более великие ученые не разбудили спящие в человеке жизненные формы и произвели существа, подобные этому алому? Человек-паук!

Сама природа намекает на возможность этого. Природа время от времени производит уродов – людей с отчетливыми признаками животных, внутренними и даже внешними приметами зверя, рыбы или даже ракообразного. Дети с жаберными щелями на горле; дети с хвостами; дети, поросшие шерстью. Зародыш человека проходит через все стадии от первобытной протоплазмы, сжав весь процесс эволюции в менее чем год.

Может, для живущих в Ю-Атланчи тигель, формирующий жизнь, не содержит никаких тайн? Они черпают в нем любые формы, какие захотят.

Ткацкий станок – мертвая машины, и пальцы человека справляются с ним неуклюже. Паук – одновременно и станок, и ремесленник, он действует увереннее и изысканнее, чем любая машина, управляемая человеком. Человек-машина вполне может соперничать с изяществом и тонкостью паутины.

Перед Грейдоном мелькнуло видение мира, полного гротескными, чудовищными существами: люди-пауки ткут огромные ткани своими иголкообразными пальцами, люди-кроты прорывают для своих создателей подземные ходы, люди-амфибии работают под водой – фантасмагория человечества, еще во чреве искусно сплетенного с машинами.

Дрожа, он постарался уйти от этого кошмарного видения.

5. ТРУБЫ ЭЛЬФОВ

Солнце уже было на полпути к закату, когда они подошли к концу овальной равнины. Здесь от противоположной скалы отходил выступ, почти смыкавшийся с той стеной, по которой они двигались. Они углубились в узкий проход и в полутьме шли по ровной поверхности скалы; тропа шла вверх, хотя и не круто. Солнце скрылось за западными вершинами и спускалась тьма, когда они вышли из прохода.

Они стояли на краю небольшого болота. Слева от них продолжалась изогнутая скала. Место скорее походило не на болото, а на равнину с избытком влаги. Она была покрыта чистым белым песком. Повсюду виднелись круглые холмы, будто сглаженные ветром. На склонах этих холмов росла редкая жесткая трава. Холмы, высотой в сто футов, располагались со странной регулярностью, как могильные насыпи на кладбище гигантов. Вся эта пустошь занимала около пяти акров. Ее окружал лес. Грейдон слышал журчание ручья.

Суарра провела их по песку, пока они не добрались до центрального холма.

– Здесь вы переночуете, – сказала она. – Вода рядом. Можете разжечь костер, спите без страха. На рассвете мы пойдем дальше.

Вместе с одетым в плащ спутником она перешла на ближайший холм. Белая лама пошла за ней. Грейдон ожидал, что Сомс остановит ее, но он этого не сделал. Напротив, он сделал какой-то знак Старрету и Данкре. Грейдону показалось, что они довольны отсутствием девушки в их лагере, что они приветствовали разделявшее их расстояние.

И их обращение с ним изменилось. Они опять вели себя по-товарищески.

– Не напоите ли животных? – спросил Сомс. – А мы пока разведем костер и приготовим ужин.

Грейдон кивнул и отвел осликов к ручью. Они напились, и, ведя их назад, Грейдон посмотрел на холм, куда ушла Суарра. У его подножия стояла маленькая квадратная палатка, блестевшая, как шелковая. Рядом паслась стреноженная лама. Корзины, сплетенные из золотых лент, висели у нее по бокам. Ни Суарры, ни ее спутника не было видно. Вероятно, они в палатке.

На их холме трещал костер, ужин уже был готов. Когда Грейдон подошел, Старрет ткнул пальцем в маленькую палатку.

– Достала ее из корзины, – сказал он. – Похоже на сложенный зонтик, и раскрывается так же. Кто бы мог подумать, что здесь, в дикой местности, встретится такое?

– Там в корзинах еще много такого, что нам не мешает посмотреть, – прошептал Данкре.

– Еще бы, – согласился Сомс. – Того, что мы уже видели, нам хватило бы на всю жизнь. А, Грейдон?

– Она пообещала гораздо больше, – ответил Грейдон, встревоженный этим намеком уроженца Новой Англии.

– Да, – согласился Сомс, – да, вы правы. Ну, ладно, давайте есть.

Они вчетвером сели у костра, как сидели много раз до его схватки со Старретом. И, к удивлению Грейдона, они ни словом не упомянули о трагедии на равнине, избегали упоминаний о ней, быстро сменяли тему, когда Грейдон дважды, чтобы убедиться, вспомнил о ней. Они говорили только о сокровищах и о том, что можно будет сделать с ними, когда они вернутся в свой мир. Предмет за предметом обсуждали то, что видели в корзинах Суарры; обсуждали драгоценности Суарры и их цену. Как будто нарочно старались заразить его своей алчностью.

– Дьявол! Да с одними этими изумрудами нам не о чем беспокоиться! – раз за разом повторял Старрет с вариантами.

Грейдон слушал с растущей тревогой. Что-то крылось за этим уклонением от разговора об алом существе и преследовавших его динозаврах, в этих постоянных упоминаниях о добыче, находящейся рядом, о том, что принесет им эта добыча.

И вдруг он понял, что они боятся, что с алчностью в них борется страх перед неизвестным. И поэтому они вдвойне опасны. Что-то скрывается в сознании этих троих, а разговоры о сокровищах – только предисловие.

Наконец Сомс взглянул на часы.

– Почти восемь, – неожиданно сказал он. – Светает в пять. Пора поговорить начистоту. Грейдон, садитесь ближе.

Они прижались друг к другу под укрытием холма. Отсюда палатка Суарры не видна, но и их не видят наблюдатели из этого шелкового павильона.

– Грейдон, – начал уроженец Новой Англии, – мы приняли кое-какие решения. Поступим иначе. Мы рады забыть прошлое. Здесь нас четверо белых против бог его знает чего. Белые должны держаться вместе. Разве не так?

Грейдон выжидательно кивнул.

– Ну, хорошо, – сказал Сомс. – Вот какова ситуация. Не отрицаю, что виденное сегодня вызывает дрожь. У нас нет снаряжения, чтобы противостоять этой своре шипящих дьяволов. Но ведь мы можем вернуться с достаточным снаряжением. Вы поняли?

Грейдон снова кивнул, готовясь к встрече с тем, чего он ожидал.

– На этой ламе и на девушке достаточно ценностей для нас всех, – продолжал Сомс. – Тем более достаточно для снаряжения небольшой экспедиции за сокровищами. И вот что мы намерены сделать, Грейдон. Взять корзины со всем их содержимым. Снять драгоценности с девчонки. Уйти, а потом вернуться. Отберем небольшой отряд надежных парней. Мы четверо возьмем половину найденного, другую половину отдадим остальным. Эти шипящие дьяволы не устоят против пулемета или нескольких бомб, сброшенных с самолета. А когда дым рассеется, мы соберем добычу, вернемся и будем сидеть на самом верху. Что скажете?

Грейдон пытался выиграть время.

– А как вы возьмете вещи сейчас? – спросил он. – И если возьмете, как сможете уйти с ними?

– Легко, – Сомс придвинулся ближе. – Мы все обдумали. В палатке только девчонка и старик. Они не следят за нами, мы уверены. Ладно, если вы с нами, мы все обделаем. Данкре и Старрет займутся стариком. Никакой стрельбы. Только нож в ребра. Мы с вами занимаемся девушкой. Мы ей не повредим. Только свяжем и заткнем рот. Упакуем вещи и уйдем.

– Куда уйдем? – спросил Грейдон. Он придвинулся к Данкре, готовый выхватить его пистолет.

– Уйдем, черт побери! – сказал Сомс. – Мы со Старретом приметили вершину на западе, которую видели на пути сюда. Как только доберемся до нее, я буду знать, где мы. Идя налегке и всю ночь, к утру мы будем уже далеко отсюда. Лес не густой, и сейчас полнолуние.

Грейдон осторожно протянул руку и коснулся кармана Данкре. Пистолет все еще там. Но прежде чем сделать отчаянную попытку, он попытается обратиться к их страху.

– Вы забыли об одном, Сомс, – сказал он. – Нас будут преследовать. Что мы сможем поделать, если по нашему следу пустят этих чудовищ? Да они нас тут же догонят. Мы не сможем уйти от них.

И тут же он понял слабость своего аргумента.

– Вовсе нет, – злобно улыбнулся Сомс. – В том-то и дело. Никто не беспокоится об этой девушке. Никто не знает, где она, и она не хочет, чтобы кто-нибудь знал об этом. Она очень старалась, чтобы ее не увидели сегодня днем. Нет, Грейдон, я думаю, она сбежала от своих, чтобы помочь вам выбраться. Снимаю шляпу перед вами – вы работаете быстро, и она у вас на крючке. Единственный, кто может поднять тревогу, это старый дьявол. Он получит нож, прежде чем поймет что-нибудь. И останется только девушка. Она будет рада показать нам путь, если мы опять заблудимся. Но, говорю вам, мы со Старретом узнали эту вершину. Мы возьмем девчонку с собой, чтобы она не позвала на помощь, а когда выберемся на знакомую дорогу, отпустим ее. Пусть идет домой. Вот и все, верно, парни?

Старрет и Данкре кивнули.

Грейдон сделал вид, что обдумывает их предложение. Он точно знал, что задумал Сомс: воспользоваться им в том хладнокровном убийстве, которое они втроем задумали, и когда они будут уверены, что оторвались от преследователей, покончить, конечно, и с ним. И Суарре они не позволят вернуться. Она будет убита – после того как ее отдадут Старрету.

– Давайте, Грейдон, – нетерпеливо сказал Сомс. – План хорош, он сработает. Вы с нами? Если нет…

В руке его блеснул нож. Одновременно Старрет и Данкре придвинулись. Их движение дало Грейдону шанс. Он сунул руку в карман француза, вытащил пистолет и одновременно пнул Старрета в пах. Великан со стоном упал. Грейдон вскочил на ноги. Но прежде чем он сумел направить оружие на Сомса, Данкре схватил его за ноги, и он упал.

– Суарра! – падая, закричал Грейдон. Может, его крик разбудит ее, предупредит. Вторично крикнуть он не смог. Костлявые руки Сомса сжали ему горло.

Он попытался вырваться. Руки Сомса слегка подались, и Грейдон смог вдохнуть. Он мгновенно оставил руки Сомса, пальцы одной руки сунул Сомсу в угол рта и потянул изо всей силы. Сомс издал крик и выпустил горло Грейдона. Грейдон попытался встать, но рука тощего янки ухватила его.

– Ножом его, Данк! – рявкнул Сомс.

Грейдон неожиданно дернулся, уронив на себя Сомса. И вовремя: мелькнуло лезвие Данкре, лишь ненамного миновав Грейдона. Сомс сжал Грейдона ногами, стараясь придвинуть его под удар ножа француза. Грейдон впился зубами с прижимавшее его плечо. Сомс заревел от боли и гнева; забился, пытаясь вырваться. Вокруг них приплясывал Данкре, выбирая возможность для удара.

Послышался рев Старрета:

– Лама! Она убегает! Лама!

Невольно Грейдон разжал зубы. Сомс отскочил. Грейдон тоже, повернувшись плечом навстречу удару, которого ожидал от Данкре.

– Смотрите, Сомс, смотрите! – кричал маленький француз, указывая. – Она убегает! Боже! Со всем золотом! С драгоценностями!

Сияла полная луна, и в ее свете белые пески напоминали озера, среди которых возвышались холмы-острова. Белая лама, блестя золотыми корзинами, бежала по этому озеру в ста ярдах от них в сторону той щели, через которую они прошли.

– Остановите ее! – закричал Сомс, забыв обо всем остальном. – За ней, Старрет! Сюда, Данк! Я загоню ее к вам!

Они побежали по сверкающей пустоши. Лама повернула в сторону одного из холмов и поднялась на его вершину.

– Окружайте! Мы ее возьмем! – кричал Сомс. Втроем они побежали на холм, на котором спокойно стояло белое животное. С трех сторон они начали подниматься на холм.

Как только они начали подъем, в воздухе прозвучала сочная густая нота – эльфийский рог, который слышал Грейдон в первый день появления Суарры. Ему ответили другие. Все на одной ноте. И вот ответный хор устремился к холму с ламой, повис над ним и опустился, как покрывало из крылатых звуков.

Грейдон видел, как Старрет пошатнулся как от невидимого удара, замахал руками, будто отбиваясь от незримых нападающих. Несколько мгновений великан стоял так, яростно отбиваясь. Потом упал и покатился вниз, на песок. Звуки эльфийских труб отлетели от него и сконцентрировались на Сомсе. Тот опустился на четвереньки и упрямо полз вверх по холму. Одной рукой он защищал лицо.

От чего?

Грейдон видел лишь пустой холм, стоящую на нем в лунном свете ламу, Старрета у подножия холма и Сомса почти на его вершине. Данкре находился на противоположной стороне и не был виден.

Трубы теперь звучали громче, как охотничьи рога большой охоты. То, что производило звуки, оставалось невидимым и не отбрасывало теней в лунном свете. Но Грейдон слышал шум, как от множества крыльев.

Сомс добрался до плоской вершины холма. Лама нагнула голову, разглядывая его. Он перебрался через край и протянул руку, чтобы схватить ее за узду, но животное отскочило на противоположный край и начало спускаться на песок.

Звуки над Сомсом не стихали. Грейдон видел, как Сомс корчится, защищает лицо будто от ударов. Невидимые нападающие не запугали его. Он скатился с холма вслед за ламой. Старрет поднялся, раскачиваясь, как пьяный.

Звуки рогов замолкли, как свечи, задутые неожиданным порывом. Из-за холма выбежал Данкре. Втроем они постояли, споря и жестикулируя. Одежда их была изорвана; когда Сомс повернулся и свет луны упал ему на лицо, Грейдон увидел, что оно все в крови.

Лама медленно шла по песку, как будто приглашала своих преследователей. Странно, но она то виднелась отчетливо, то становилась какой-то разреженной, почти прозрачной. Когда она появлялась вновь, как будто сгущались лунные лучи, завивались свивались, образуя форму животного. Лама расплывалась и возникала вновь, как ткань на ткацком станке, сотканная из искривленных лучей.

Рука Старрета легла на рукоять оружия. Прежде чем он смог его поднять, Сомс перехватил его руку. Он что-то сказал гневно, безапелляционно. Грейдон понял, что он говорит Старрету об опасности пистолетного выстрела, требует тишины.

Они разошлись: Старрет и Данкре слева и справа от ламы, Сомс осторожно приближался сзади, чтобы не спугнуть животное и не обратить его в бегство. Но, услышав их шаги, лама неторопливо поскакала в сторону другого холма.

На мгновение Грейдону показалось, что он видит на вершине холма фигуру в пестром костюме с капюшоном; красный жезл поднят и указывает на ламу. Грейдон всмотрелся внимательнее и решил, что зрение подвело его: вершина холма пуста. Лама легко поднялась на нее. Как и раньше, Сомс и остальные двое окружили ее. Они стали подниматься.

И немедленно снова прозвучал рог – угрожающе. Трое заколебались, приостановились. Потом Старрет соскользнул вниз на несколько шагов, поднял пистолет и выстрелил. Белая лама упала.

– Дурак! Проклятый дурак! – застонал Грейдон.

Молчание, последовавшее за выстрелом, было нарушено бурей звуков. Эльфийские трубы обрушились на троих. Данкре закричал и побежал к лагерю, отбиваясь на ходу. На полпути он упал и лежал неподвижно. Сомс и Старрет тоже отбивались, наносили удары по воздуху, увертывались. В трубных звуках слышалась смертельная угроза.

Старрет опустился на колени, встал и пошел, пошатываясь. Снова упал недалеко от Данкре и лежал так же неподвижно. Последним упал, отбиваясь, Сомс. Теперь все трое неподвижно лежали на песке.

Грейдон сбросил оцепенение и прыгнул вперед. И тут же почувствовал прикосновение к плечу. Тело его онемело. С трудом повернул он голову. За ним стояла фигура в пестром. Красный жезл отнял у Грейдона способность двигаться, точно так же как он парализовал человека-паука и послал его в челюсти динозавров.

Красный жезл нацелился на три тела. Немедленно, как по команде, звуки труб поднялся высоко в воздух – и стихли. На вершине холма белая лама с трудом поднялась на ноги. По ее серебряному боку пролегла алая лента – знак пули Старрета. Лама, хромая, начала спускаться.

Проходя мимо Сомса, она толкнула его носом. Голова уроженца Новой Англии поднялась. Он попытался подняться и снова упал. Лама снова толкнула его носом. Сомс встал на четвереньки; не отрывая взгляда от золотых корзин, он пополз за ламой.

Белая лама продолжала медленно, напряженно идти. Подошла к Старрету и толкнула его, как Сомса. Большая голова Старрета приподнялась, он попытался встать, упал и, как Сомс, пополз за животным.

Белая лама остановилась возле Данкре. Он пошевелился и тоже двинулся на четвереньках.

И вот по залитым луной пескам к лагерю двинулась процессия. Впереди хромое животное, из его раненого бока капала кровь. Сзади ползком трое мужчин, не отрывающих глаз от золотых корзин, с раскрытыми ртами, как рыбы, выброшенные на берег.

Лама дошла до костра и пошла дальше. Ползущие продолжали движение. Фигура в пестром опустила жезл.

Ползущие немедленно остановились. Они упали неподвижно, как будто их покинула жизнь.

Странный паралич оставил Грейдона так же неожиданно, как начался: мышцы его расслабились, вернулась возможность движений. Мимо него к ламе пробежала Суарра, стала гладить животное, пыталась остановить кровь.

Грейдон склонился над тремя спутниками. Они тяжело дышали, глаза у них полузакрыты и обращены внутрь, так что виднеются только края зрачков. Одежда изорвана в клочья. На лицах, на груди, на спинах сотни маленьких ранок, сделанных будто острым шилом. Некоторые кровоточили, но на большинстве кровь уже свернулась.

Грейдон удивленно рассматривал их. Конечно, раны болезненны, но никак не могут объяснить их состояние. Трое не потеряли столько крови, чтобы потерять и сознание: не тронуты ни артерии, ни крупные вены.

Он взял ведро и принес воды из ручья. Вернувшись, он увидел, что Суарра отвела ламу к своей палатке. Он пошел туда, снял золотые корзины и осмотрел рану. Пуля попала в левый бок, но не затронула кости. Грейдон извлек пулю, промыл рану и перевязал полоской шелка, которую дала ему девушка. Он ничего не говорил, она тоже молчала.

Он набрал в ручье еще воды и пошел в свой лагерь. Заметил, что фигура в капюшоне присоединилась к девушке. Почувствовал, проходя, на себе взгляд старика. Расстелил одеяла, втащил на них Сомса, Данкре и Старрета. Оцепенение их прошло, они как будто спокойно спали. Он смыл с их лиц и тел кровь, смазал йодом самые глубокие ранки. При этом они не шевельнулись.

Грейдон укрыл их одеялами, отошел к костру и лег на белый песок. Его охватили тяжелые предчувствия, ощущение нависшего рока. Борясь с депрессией, отнимавшей у него мужество, он услышал легкие шаги: рядом с ним присела Суарра. Он накрыл ладонью ее руку. Она коснулась его плечом, ее облачные волосы ласкали его щеку.

– Это последняя ночь, Грейдон, – с дрожью сказала она. – Последняя ночь! Поэтому я немного могу поговорить с тобой.

Он ничего не ответил, только взглянул на нее и улыбнулся. Она правильно поняла его улыбку.

– Но я говорю правду, Грейдон, – сказала она. – Я пообещала. Сказала, что спасу тебя, если смогу. Я пошла к Матери и попросила ее помочь тебе. Она смеялась – вначале. Но потом увидела, что для меня это серьезно, и стала ласковой. Наконец она пообещала мне, как женщина женщине – а Мать, несмотря ни на что, все-таки женщина, – она пообещала мне, что в том, что в ее силах, она поможет тебе, когда ты будешь стоять перед Ликом и…

– Перед Ликом, Суарра? – прервал он.

– Лик в бездне! – сказала она и вздрогнула. – Я больше ничего не могу тебе сказать. Ты… должен стоять перед ним. Ты… и остальные трое. И, о Грейдон, ты не должен позволить ему завладеть тобой… ты не должен…

Она вытащила руку из-под его ладони, сжала ее в кулак. Он привлек ее к себе. На мгновение она прижалась к его груди.

– Мать пообещала, – сказала она, – и я начала надеяться. Но она поставила условие, Грейдон: если с ее помощью ты устоишь перед Ликом, ты должен будешь немедленно уйти из Запретной земли и никому не рассказывать о ней за ее пределами. Я пообещала за тебя, Грейдон. И поэтому… – она запнулась… поэтому это последняя ночь.

Сердце его отвергало такой исход. Но он молчал, и немного погодя она задумчиво сказала:

– Тебя любили многие девушки… или ты любил многих… в твоей земле, Грейдон?

– Ни одной, Суарра, – ответил он.

– Я верю тебе, – просто сказала она, – и ушла бы с тобой, если бы могла. Но я не могу. Мать любит меня и верит мне. И я люблю ее, очень люблю. Я не могу оставить ее даже ради…

Неожиданно она вырвала руку, сжала ее в кулак и ударила себя в грудь.

– Я устала от Ю-Атланчи! Устала от ее древней мудрости и от ее бессмертных жителей! Я хочу уйти в новый мир, где есть дети, много детей, где есть детский смех, и жизнь проходит быстро, страстно… пусть она открывает Дверь Смерти при этом! Потому что в Ю-Атланчи закрыта не только Дверь Смерти, но и Дверь Жизни. Здесь мало детей и совсем нет детского смеха.

Он поймал ее за руку и начал успокаивать.

– Суарра, – сказал он, – я иду в потемках, и твои слова не дают мне света. Расскажи мне, кто твой народ.

– Это древний народ, – ответила она. – Самый древний. Много веков назад он пришел с юга, где жил также бесчисленные века. Однажды земля покачнулась и раскололась. Наступил великий холод, опустилась тьма, начались ледяные бури. Многие умерли. Те, что выжили, уплыли на север в своих кораблях, увезя с собой остатки Змеиного народа, который научил мой народ мудрости. А Мать – последняя из Змеиного народа.

– Они остановились здесь. Тогда море было близко, а горы еще не родились. Эту землю населяли стада ксинли. Эти ксинли были большие, гораздо больше теперешних. Мой народ большую часть их уничтожил, а тех, что остались, приручил и вывел новые породы для своих нужд. И вот долгие века мой народ жил здесь, как когда-то жил на юге, там, где теперь над дворцами толстый лед.

– Потом начались землетрясения, начали расти горы. Мудрость моего народа была недостаточна, чтобы помешать горам расти, но он мог контролировать их рост вокруг своего города. Горы поднимались медленно, постоянно, целые века. И наконец окружили Ю-Атланчи стеной – стеной, которую преодолеть невозможно. Но мой народ не расстраивался; наоборот, даже обрадовался. Потому что к этому времени Властители и Мать закрыли Дверь Смерти. И моему народу стало все равно, что делается в остальном мире. Так он и жил – еще множество веков.

Она снова смолкла, размышляя. Грейдон смотрел на нее, пытаясь скрыть свое недоверие. Народ, победивший смерть! Народ, настолько древний, что его города лежат подо льдом Антарктиды! Ну, города подо льдом – это возможно. Несомненно, Южный полярный континент когда-то грелся под ласковым солнцем. Доказательство – окаменелые остатки пальм и других растений, которые могут жить только в тропическом климате. И также несомненно, что современные полюса не всегда находились на этом месте. Наука не пришла к выводу, произошло ли изменение полюсов внезапно или постепенно. Но оно произошло, и не менее миллиона лет назад. И если рассказ Суарры правдив, значит происхождение человека теряется в невероятной древности.

И все же… это возможно… существует много загадок… легенд об утраченных землях и забытых цивилизациях, которые на чем-то должны основываться… земля Му, Атлантида, неведомая раса, правившая Азией из Гоби, когда там была не сухая пустыня, а зеленый рай… да, возможно. Но чтобы они победили смерть? Нет! В это он не поверит.

Он заговорил с раздражением, рожденным сомнением:

– Если твой народ так мудр, почему он не правит миром?

– А зачем ему это? – в свою очередь спросила она. – Если бы они это сделали, то превратили бы весь мир в подобие Ю-Атланчи – как наш мир сегодня повторяет древнюю Ю-Атланчи. Их теперь очень немного. Разве я не сказала, что когда закрылись Двери Смерти, одновременно закрылись и Двери Жизни? Правда, всегда находились смельчаки, рисковавшие открыть эти двери – среди них мои отец и мать. Но их так мало, так мало! Нет, у них нет никакой причины переходить барьер. Все, что им нужно, все, чего они хотят, тут.

– Есть и еще одна причина. Они победили сон. Во сне они создают свой мир, и в нем они живут; если хотят, проживают жизнь за жизнью. В своих снах они создают один мир за другим – и каждый для них так же реален, как этот для тебя. И вот – проходят года, а они живут во сне. Зачем им уходить во внешний мир, если они здесь могут создавать мириады миров по своей воле?

– Суарра, – неожиданно спросил он, – а почему ты хочешь спасти меня?

– Потому что, – медленно прошептала она, – потому что ты заставляешь меня чувствовать то, что я никогда не чувствовала. Потому что ты делаешь меня счастливой – потому что делаешь меня печальной! Я хочу быть рядом с тобой. Когда ты уйдешь, мир потемнеет…

– Суарра! – воскликнул он и привлек ее к себе. Она не сопротивлялась. Губы их соединились.

– Я вернусь, – прошептал он. – Я вернусь, Суарра.

– Возвращайся! – Ее мягкие руки теснее обхватили его шею. – Возвращайся ко мне, Грейдон!

Она оттолкнула его от себя, вскочила на ноги.

– Нет! Нет! Нет, Грейдон, я ослабла! Нет, для тебя здесь смерть!

– Клянусь Богом, – ответил он, – я вернусь к тебе!

Она дрожала; наклонилась, прижалась к его губам губами, выскользнула из его рук и побежала к серебряной палатке. На мгновение остановилась – протянула к нему тоскующие руки; исчезла в палатке. Издалека, казалось, донесся ее голос:

– Вернись! Вернись ко мне!

6. ЛИК В БЕЗДНЕ

Белые пески пустоши потускнели в первых лучах рассвета. С вершин дул холодный ветер. Грейдон подошел к своим троим спутникам и отдернул одеяла. Дышат нормально, как будто спокойно спят, ранки затянулись. И все же они похожи на мертвых, синевато-серые, бледные, как пески, над которыми занимался рассвет. Грейдон вздрогнул, но не от холода.

Он взял пистолет Сомса, убедился, что он заряжен, и сунул себе за пояс. Затем разрядил остальное оружие. Какая бы опасность их ни поджидала, он был уверен, что против нее огнестрельное оружие бессильно. А быть в распоряжении своих спутников он больше не хотел.

Он вернулся к костру, сварил кофе, подготовил завтрак и подошел к спящим. Сомс застонал и сел. Он непонимающе посмотрел на Грейдона, потом встал. Осмотрелся. Увидел золотые корзины возле палатки Суарры. Его тусклые глаза блеснули, хитрое выражение появилось на лице.

– Идемте, Сомс, выпейте кофе, – Грейдон коснулся его руки.

Сомс с рычанием повернулся, рука его легла на рукоять пистолета. Грейдон отступил, нащупав в кармане свое оружие. Но Сомс потерял к нему интерес. Он опять смотрел на корзины, сверкающие в лучах восходящего солнца. Он толкнул ногой Старрета, и тот с ворчанием сел. Это движение разбудило Данкре.

Сомс указал на корзины и пошел к палатке, держа в руке бесполезное оружие. Старрет и Данкре – следом за ним. Грейдон тоже пошел. Кто-то коснулся его плеча. Рядом стояла Суарра.

– Пусть поступают, как хотят, Грейдон, – сказала она. – Они безвредны – сейчас. И никто не может помочь им.

Они молча смотрели, как Сомс откинул клапан палатки и вошел туда. Через мгновение он вышел, и они втроем принялись вытаскивать золотые колышки. Сомс скатал палатку вместе с колышками и сунул в одну из корзин. Потом они пошли в лагерь, Старрет и Данкре тащили корзины.

Когда они проходили мимо Грейдона, он пришел в ужас. Что-то человеческое покинуло их, его место заняло нечто нечеловеческое. Они шли не как люди, а как автоматы. Ни на него, ни на девушку не обратили внимания. Глаза у них были пустые, и смотрели они только на корзины с золотом. Дойдя до лагеря, они навьючили корзины на осликов.

– Пора идти, Грейдон, – сказала Суарра. – Властитель Глупости теряет терпение.

Он посмотрел на нее, потом рассмеялся, решив, что она шутит. Она посмотрела на фигуру в пестром костюме.

– Почему ты смеешься? – спросила она. – Вон он стоит, ожидая нас, Властитель Тиддо, Властитель Глупости, единственный из властителей, не покинувший Ю-Атланчи. Мать не отпустила меня сюда без него.

Он посмотрел на нее внимательней: конечно, она смеется. Но глаза ее оставались серьезными.

– Преклоняюсь перед мудростью Матери, – мрачно сказал он. – Лучшего сопровождающего она не могла бы найти. Для всех нас.

Она вспыхнула, взяла его за руку.

– Ты сердишься, Грейдон. Почему?

Он не ответил. Она вздохнула и молча отошла.

Он подошел к троим. Они стояли у костра, молча и неподвижно. Он вздрогнул: он так похожи на мертвых, ожидающих какого-то ужасного приказа. Ему стало их жаль.

Он налил кофе и сунул чашку в руку Сомса. То же самое сделал со Старретом и Данкре. Осторожно, неуверенно они поднесли чашки к губам, выпили горячую жидкость. Он дал им пищи, они жадно съели ее. Но при этом взгляды их не отрывались от корзин с золотом. Грейдон не мог больше этого выносить.

– Идем! – сказал он Суарре. – Ради Бога, идем!

Он дал в руки троим ружья. Они взяли их так же механически, как брали кофе и еду.

Теперь впереди пошел загадочный спутник Суарры, ослики за ним.

– Пошли, Сомс, – сказал Грейдон. – Пошли, Старрет. Пора идти, Данкре.

Послушно, не отрывая взглядов от корзин, они пошли вслед за осликами: слева тощий янки, гигант Старрет в центре, маленький француз справа. Они шли, как марионетки. Грейдон пошел за ними.

Они пересекли белые пески и двинулись по тропе, вьющейся между тесно растущими гигантскими деревьями. Примерно с час шли они по тропе. И неожиданно тропа кончилась на широкой каменной платформе. Перед ними возвышались две горы. Их вертикальные стены уходили на тысячи футов вверх. Между ними виднелась узкая щель, постепенно расширявшаяся. Платформа служила подступом к этой щели.

Тот, кого Суарра назвала Властителем Глупости, пошел по платформе, за ним Суарра. За ней трое, как манекены. Последним – Грейдон.

Путь вел вниз. Не было видно ни кустов, ни деревьев, вообще никакой растительности, разве что так можно было назвать шуршавший под ногами древний лишайник. Но этот лишайник облегчал спуск: ноги цеплялись за него. Он покрывал и стены по обе стороны. Света здесь было мало, но лишайник, похоже, улавливал его и поглощал. Было не темнее, чем в начале вечера. Ясно видны все предметы. Дорога шла вперед, не расширяясь. Не становилось ни светлее, ни темнее.

Впереди показалась скала, закрывшая проход. Дорога резко свернула, стало темнее. У Грейдона появилось беспокойное ощущение, что скалы высоко над его головой сомкнулись, что они входят в туннель. Лишайники под ногами и на стенах росли реже. Становилось все темнее.

Наконец лишайников совсем не стало. Грейдон двигался в полутьме. Он ничего не видел, кроме смутных теней тех, кто шел перед ним. Теперь он был уверен, что скалы вверху сомкнулись, погребя их. Он боролся с удушьем, которое принесла эта мысль.

И все же – и все же это была не тьма. Странно, подумал он, странно, что тут, в этом закрытом туннеле, вообще есть свет. Казалось, светится сам воздух. Слабо светились не стены, не пол. Источник света находился где-то впереди. Как будто светящиеся атомы медленно вплывали откуда-то в туннель.

Постепенно этих светящихся атомов становилось все больше, в тоннеле светлело.

Снова он резко повернул.

Они стояли в пещере, похожей на гигантский квадратный зал перед большой сценой. Возможно, гладкая каменная стена в ста ярдах впереди создавала такое впечатление. Стена походила на занавес, на дюйм приподнятый над полом. Из щели выплывали светящиеся атомы, которые заполняли туннель все усиливающимся светом. Здесь они пролетали стремительно, как стая светляков, каждый с ярким фонариком.

Грейдон поискал взглядом второй выход, и в это время занавес сдвинулся. Он беззвучно скользнул в сторону примерно на ярд. Грейдон обернулся – за ним стояли трое: высокий, маленький и гигант. Стояли с пустыми невыразительными взглядами…

Грейдону показалось, что над их головами мелькнул красный посох Властителя Глупости… но как это возможно?… вон ведь молчаливая фигура в пестром, с посохом в руке, далеко, у самого входа в пещеру.

Он услышал глухое проклятие Сомса, рев Старрета, высокий голос Данкре. Он резко повернулся к ним. Исчезла, полностью исчезла неестественная мертвенность, которая так удивляла его, вся неопределенность, размытость в действиях и целях. Они живы, насторожены, проворны – они снова стали собой.

– Что за дьявольское место, Грейдон? Какого дьявола мы сюда попали? – Сомс железной хваткой зажал руку Грейдона. Ответила Суарра:

– Это сокровищница, которую я вам пообещала…

– Да? – свирепый рык заставил ее замолчать. – Я у вас спрашиваю, Грейдон! Как я сюда попал? Вы знаете, Данк? Вы, Билл?

Ему ответили их озадаченные лица. Он направил ствол ружья на Грейдона.

– Выкладывайте!

И опять спокойно ответила Суарра:

– Какая разница, если вы уже здесь, все вчетвером. Там, откуда исходит свет, вторая пещера; в ней золото течет, как вода, и драгоценные камни растут на стенах, как фрукты. И это все ваше. Идите и берите.

Сомс опустил ружье, злобно осмотрел Суарру.

– А что там еще, сестренка?

– Ничего, – ответила она. – Только большое лицо, высеченное в камне.

Прошло несколько секунд, Сомс обдумывал ее ответ.

– Только каменное лицо? – повторил он наконец. – Ну, тогда… тогда мы пойдем и посмотрим все вместе. Позови своего спутника.

– Нет, – уверенно ответила она. – Мы дальше с вами не пойдем. Вы должны идти одни. Я уже говорила вам и скажу еще раз: вам нечего бояться, кроме того, что в вас самих. Глупцы! – в неожиданном гневе она топнула по камню. – Если бы мы хотели убить вас, оставили бы в добычу ксинли. Вы забыли прошлую ночь, когда погнались за ламой? Я исполнила свое обещание. Больше не спорьте! И берегитесь – берегитесь рассердить меня!

И Грейдон увидел, как при упоминании о ламе лицо Сомса побледнело, он украдкой бросил взгляд на тоже побледневших Старрета и Данкре. Сомс немного постоял в задумчивости. Заговорил он негромко и не обращаясь к Суарре.

– Ну, ладно. Раз уж мы здесь, посмотрим, что там. Данк, берите ружье и прикройте вход, откуда мы пришли. Следите за стариком. Мы с Биллом присмотрим за девчонкой. А вы, мистер Грейдон, вы пойдете и заглянете туда и расскажете нам, что увидели. Можете взять с собой пистолет. Если мы услышим стрельбу, поймем, что там есть еще что-то, помимо золота, драгоценностей и… а, да, каменного лица. Марш, мистер Грейдон, действуйте!

Сомс подтолкнул Грейдона к сверкающему проходу, а сам со Старретом занял позиции по обе стороны от Суарры. Грейдон заметил, что они постарались не дотрагиваться до девушки. Данкре направился к выходу их пещеры. Суарра посмотрела на него. В ее глазах была печаль, боль – и любовь.

– Помни! – сказал он. – Я вернусь!

Сомс не понял скрытого смысла его слов, уловил только то, что на поверхности.

– Если не вернетесь, – злобно усмехнулся он, – она об этом пожалеет! Говорю вам, приятель!

Грейдон не ответил. Он подошел к краю занавеса, на ходу доставая пистолет. Миновал край и оказался на свету. Перед ним открылся проход не более десяти футов в длину. Грейдон дошел до его конца и застыл. Пистолет выпал из его онемевшей руки и со звоном упал на каменный пол.

Перед ним открылась громадная пещера, заполненная сверкающими атомами. Гигантский полый шар, разрезанный надвое, и нижняя его часть убрана. Сияние струилось от стен, но сами стены абсолютно черные и полированные, как зеркало. Лучи рождаются в бесконечной глубине за стенами и вырываются на огромной скорости – как будто в непостижимой черной глубине горит солнце.

И на этих изогнутых стенах, свисая с них, как гроздья бесценных жемчужин в очарованном винограднике рая Эль-Шираза, как цветы в саду царя джиннов, растут гирлянды драгоценных камней!

Огромные кристаллы, ограненные и необработанные, круглые и угловатые, горящие в торжествующем свете той душой огня, которая составляет главную прелесть драгоценностей. Рубины, играющие всеми оттенками красного цвета, от чистого алого, который напоминает солнечный свет, проходящий сквозь сомкнутые пальцы нежной девушки, до тусклого красного цвета разбитого сердца; сапфиры, сверкающие богатыми голубыми тонами от цвета оперения певчих птиц до голубизны темнеющих вод под кремовыми вершинами волн Гольфстрима; огромные изумруды, блестящие павлиньей зеленью тропических отмелей или глубоким зеленым цветом полян в джунглях; бриллианты, отражающие все цвета радуги и разбрасывающие радужные потоки лучей; большие пылающие опалы; жемчуга, горящие аметистовым сиянием; неизвестные драгоценные камни, от красоты которых замирало сердце.

Но не гроздья драгоценностей в этом полном света огромном помещении заставили Грейдона разжать руку, сжимавшую пистолет, и превратили его в статую.

Лик!

С того места, где он стоял, пролет циклопических ступеней сбегал к центру пещеры. Слева от этой лестницы – полукруглые стены, увешанные сверкающими драгоценностями. Справа – пространство. Пропасть, противоположного края которой не видно. Они уходит от основания лестницы вертикально вниз в бездонную глубину.

Лик смотрел на него с дальней стороны пещеры. Лицо без тела, подбородок упирается в пол. Лицо колоссальное, его бледно-голубые глаза на одном уровне с Грейдоном. Оно высечено из того же черного камня, из которого состоят стены, но в нем нет ни малейшей искорки.

Лицо человека и в то же время лицо падшего ангела; лицо Люцифера; властное и величественное; безжалостное – и прекрасное. На широком лбу отпечаталась мощь – она могла бы быть богоподобной в благодеяниях, но предпочла жребий Сатаны.

Кем бы ни был безвестный скульптор, он сумел выразить древнюю, как сам человек, беспощадную жажду власти. В этом Лике стремление к власти сконцентрировалось, приобрело материальное выражение и форму, стало физически ощутимым. Грейдон почувствовал, как в нем самом, как бы в ответ, рождается и начинает шевелиться эта жажда, стремительно растет, угрожая опрокинуть все барьеры, которые обычно стоят у нее на пути.

Что-то глубоко внутри него боролось с этим поднимающимся прибоем зла, пыталось увести его от призывающего Лика, заставить его отвести взор от бледно-голубых глаз.

Теперь он видел, что все стремительные лучи, все сверкающие атомы фокусируются на этом Лике, что на лбу его широкое золотое кольцо. И с этого кольца стекают большие золотые капли, как золотой пот. Они неторопливо ползут по щекам. Из глаз стекают другие золотые капли, подобно слезам. А из углов безжалостного рта золото вытекает, как струйки слюны. Золотой пот, золотые слезы и золотая слюна соединяются и образуют ручеек золота, который стекает с Лика на пол пещеры, течет к пропасти и свергается через ее край в глубину.

– Смотри мне в глаза! Смотри мне в глаза!

Лик как будто заговорил; его нельзя осушаться. Грейдон повиновался. Волна зла взметнулась выше, разрывая все преграды.

Земля и обладание ею – вот что обещал ему Лик! Из этих глаз к нему устремился пылающий экстаз, кричащая торжествующая безрассудность, торжествующее чувство свободы от всех законов.

Он напрягся, чтобы броситься вниз по ступеням, прямо к гигантской черной каменной маске, которая потела, плакала и плевалась золотом, взять то, что она предлагает, заплатить все, что она потребует взамен…

Рука у него на плече, голос рядом – голос Сомса:

– Вы дьявольски долго…

И тут же высокий истерический крик:

– Билл… Данк… быстрее сюда! Смотрите! Боже!..

Грейдона отбросили на камень, он покатился. По нему кто-то пробежал, его толкали ногами, дыхание у него перехватило. Отдуваясь, он поднялся на четвереньки, попытался встать на ноги.

Неожиданно возбужденные крики троих стихли. Ах… он знал, почему… они смотрят в глаза Лика… он обещает им то же, что обещал ему…

Грейдон сделал невероятное усилие. Он встал! Раскачиваясь, испытывая головокружение, осмотрел пещеру. Вниз по лестнице, уже на ее середине, бежали гигант Старрет, сухощавый Сомс, маленький Данкре.

Боже – нельзя их пустить! Земля, обладание ею… это принадлежит ему… Лик обещал ему первому…

Он бросился за троими…

Что-то, похожее на крыло огромной птицы, ударило его в грудь. Удар отбросил его, Грейдон опять опустился на четвереньки. Всхлипывая, он встал, стоял качаясь, потом снова двинулся по ступеням… глаза Лика… глаза… они дадут ему силу… они…

Прямо перед ним в сверкающем воздухе, между ним и Ликом, полуразвернув кольца тела, появилось призрачное существо, полуженщина – полузмея, та самая, изображение которой было на браслете Суарры, – существо, которое Суарра называла Мать-Змея.

Одновременно реальная и нереальная, висела она в воздухе. Сверкающие атомы проносились сквозь нее. Он видел ее – и по-прежнему сквозь нее ясно видел Лик. Голубые глаза по-прежнему призывали его.

Мать-Змея… которая пообещала Суарре, как женщина женщине, что поможет ему… если в нем самом будет нечто достойное помощи.

Суарра!

При этом воспоминании весь гнев, весь яд, вливавшийся в него из глаз Лика, исчез. Его место заняли стыд, раскаяние, огромная благодарность. Он бесстрашно взглянул в глаза Лика. Всего лишь бледно-голубые кристаллы. А сам Лик не что иное, как резной камень. Его чары развеяны.

Грейдон взглянул вниз по лестнице. Сомс, Старрет и Данкре были уже в самом конце ее. Они бежали – бежали прямо к лицу. В сверкающем свете они превратились в движущиеся черные картонные фигуры. Они сплющились, стали силуэтами, вырезанными из черной бумаги. Тощий силуэт, гигантский силуэт, маленький силуэт, они бежали рядом. Вот они уже у подбородка. Вот они задержались, отталкивая друг друга, пытаясь пройти первыми. И вот, в ответ на какой-то непреоборимый зов, они начали карабкаться по подбородку, вверх, к холодным голубым глазам, к всему, что обещали эти глаза.

Теперь они в самом фокусе сверкающих лучей, в центре потока горящих атомов. Еще мгновение они казались черными картонными силуэтами, чуть темнее черного камня.

Потом посерели, их очертания стали туманными, расплылись. Они перестали карабкаться. Задергались, извиваясь…

Исчезли!

На их месте три грязноватых облачка. Они рассеиваются.

И на их месте три большие золотые капли.

Неторопливо капли заскользили вниз по Лику. Слились. Стали одной большой каплей. Она медленно направилась к золотому ручью, слилась с ним, потекла к краю пропасти…

И в пропасть!

Высоко сверху прозвучали трубы эльфов, послышался шум невидимых крыльев. И тут в свете пещеры Грейдон увидел змеиные тела с серебряной чешуей. Крылатые. Эти существа вздымались и опускались перед Ликом на серебряных крыльях, как призрачные райские птицы.

Большие и маленькие, одни размером с большого питона, другие не больше гадюки, они извивались в сверкающем воздухе, триумфально трубили, окликали друг друга голосами, подобными эльфийским трубам, радостно фехтовали друг с другом мощными клювами, похожими на тонкие прямые рапиры.

Крылатые змеи, ярко раскрашенные, с клювами, подобными рапирам. Крылатые змеи, испускающие торжествующие трубные крики, в то время как золотой поток, частью которого теперь стали Сомс, Данкре, Старрет, медленно, медленно течет в пропасть. Грейдон потрясенно опустился на ступень, до глубины души он был поражен, испытывал тяжелое болезненное ощущение. Ползком выбрался за каменный занавес, подальше от этого яркого света, подальше от глаз этого Лика, чтобы не слышать торжествующих трубных звуков крылатых змей.

Он увидел бегущую к нему Суарру.

Сознание покинуло его.

7. ОХРАНЯЕМАЯ ГРАНИЦА

Тусклая зелень лесной поляны окружала Грейдона, когда он открыл глаза. Он лежал на своем одеяле, рядом терпеливо щипал траву его ослик.

Кто-то двинулся рядом, приблизился. Индеец, но таких индейцев Грейдон никогда не видел. Тонкие правильные черты лица, кожа скорее оливковая, чем коричневая. На нем что-то вреде лат и шотландской юбочки-килта из стеганого голубого шелка. Тонкое золотое кольцо на лбу, на спине длинный лук и колчан, полный стрел, в руке копье из черного металла. В другой руке обернутый в шелк пакет.

Грейдон раскрыл пакет. В нем золотой браслет Суарры с изображением Матери-Змеи и перо caraquenque, тщательно отделанное золотом.

– Где та, которая послала это? – спросил он. Индеец улыбнулся, покачал головой и приложил к губам два пальца. Грейдон понял – посыльному приказано молчать. Перо он снова завернул в шелк и положил в карман. Браслет с некоторым трудом надел на руку.

Индеец указал на небо, потом на деревья слева. Грейдон понял, что нужно идти. Он кивнул и взял повод осла.

Примерно с час они шли по лесу; насколько мог судить Грейдон, в лесу не было ни тропинки. Вышли из леса в узкую долину между двумя холмами. Холмы закрывали окружающие горы, хотя Грейдон представлял себе, где они расположены. Солнце уже склонялось на запад. К сумеркам они достигли ровной скальной площадки, в которой ручей прорезал свое русло. Индеец знаками показал, что здесь они заночуют.

Грейдон стреножил осла там, где тот мог щипать свежую траву, развел костер и начал готовить скудный ужин из своих сократившихся припасов. Индеец исчез. Вскоре он вернулся с парой форелей. Грейдон поджарил их.

Пришла ночь и вместе с ней холод Анд. Грейдон закутался в одеяло, закрыл глаза и начал восстанавливать в памяти, насколько это возможно, все сегодняшнее путешествие; запоминал каждый ориентир, замеченный им после того, как они вышли из леса. Вскоре все сменилось фантасмагорией пещер с драгоценностями, больших каменный лиц, танцующих стариков в пестрых костюмах – потом среди этих фантомов, разгоняя их, появилась Суарра. А потом и она исчезла.

Во второй половине следующего дня, когда они миновали еще одну древесную полосу, индеец остановился на краю плато, уходившего в неведомые дали на восток и на запад. Он раздвинул кусты и показал вниз. Грейдон, взглянув туда, увидел в ста футах ниже еле заметную тропу – звериную тропу, решил он: никаких следов человека. Он посмотрел на индейца, тот кивнул и показал на ослика и на Грейдона, потом опять на тропу и на восток. Потом показал на себя и назад, туда, откуда они пришли.

– Ясно, – сказал Грейдон. – Граница Ю-Атланчи. Здесь меня депортируют.

Индеец нарушил молчание. Он не мог понять, что сказал Грейдон, но услышал знакомое слово Ю-Атланчи.

– Ю-Атланчи, – повторил он серьезно и широким жестом указал на пространство за собой. – Ю-Атланчи! Смерть! Смерть!

Он отступил в сторону и подождал, пока Грейдон и ослик пройдут мимо. Когда человек и животное спустились на тропу, индеец прощально махнул рукой. И исчез в лесу.

Грейдон прошел примерно с милю на восток, как ему и было указано. Потом спрятался в кустах и подождал около часу. Затем повернул назад, вернулся по тропе и, подгоняя перед собой ослика, начал подниматься. У него была лишь одна мысль, лишь одно желание – вернуться к Суарре. Какая бы опасность ни ждала – вернуться к ней. Он поднялся на плато и постоял, прислушиваясь. Ничего не слышно. По-прежнему подгоняя перед собой осла, он пошел вперед.

И тут же над его головой послышался трубный звук – угрожающий, гневный. И шум больших крыльев.

Инстинктивно Грейдон защитился рукой. На эту руку он надел браслет Суарры. Сверкнул на солнце пурпурный драгоценный камень. Грейдон снова услышал трубный протестующий звук. В воздухе над ним забили крылья, как будто невидимое летающее создание пыталось остановить свой полет.

Что-то нанесло боковой удар по браслету. Что-то похожее на острие рапиры коснулось шеи Грейдона у самого основания. Грейдон почувствовал, как хлынула кровь. Что-то ударило его в грудь. Он перевалился через край плато и, переворачиваясь, покатился на тропу.

Пришел он в себя у начала подъема, рядом пасся ослик. Должно быть, он долго пролежал без сознания, потому что рука и плечо затекли, а на земле вокруг засохло немало крови. На затылке у него был разрез: ударился о камень при падении.

Грейдон со стоном встал. Плечо осматривать было неудобно, но насколько он мог судить, рана чистая. То, что нанесло рану, пробило мышцу, на волосок миновав артерию, подумал Грейдон, с трудом перевязывая раненое место.

Что же нанесло эту рану? Он знал это. Одна из крылатых змей, которых он видел над пропастью в пещере Лика! Один из вестников, как их назвала Суарра, которые так неожиданно дали им четверым пройти в Запретную землю.

Оно собиралось его убить… хотело убить… что остановило смертельный удар… отразило его? Он пытался рассуждать логично… Боже, как болит голова! Что же остановило его? Конечно, браслет… блеск драгоценного камня.

Но это значит, что вестники не нападут на того, кто носит этот браслет. Это паспорт для прохода в Запретную землю. Поэтому Суарра послала ему браслет? Чтобы он мог вернуться?

Но пока это невозможно… он должен вначале залечить рану… должен найти помощь… где-нибудь… прежде чем возвращаться к Суарре…

Грейдон побрел по тропе, ведя за собой ослика. Животное терпеливо простояло всю ночь, а Грейдон метался и стонал у погасшего костра, а лихорадка медленно ползла по его телу. Ослик терпеливо шел за ним весь следующий день, а Грейдон ковылял по тропе, падал и вставал, падал и вставал, всхлипывая, жестикулируя, смеясь, проклиная – в обжигающем жаре лихорадки. Терпеливо шел ослик за индейским охотником, нашедшим Грейдона, у головы которого сидела в ожидании смерть; охотник, будучи не аймара, а куича, отнес Грейдона в маленькую одинокую деревушку Чупан, единственное место в этой дикости, где за ним мог присмотреть человек его цвета кожи; и по дороге индеец лечил Грейдона собственными, неортодоксальными, но весьма эффективными лечебными средствами.

Прошло два месяца, прежде чем Грейдон, залечивший раны и вернувший силы, смог покинуть Чупан. Он не знал, насколько обязан выздоровлению старому padre и его домашним, насколько индейским лекарствам. Не знал, много ли раскрыл в бреду. Но он решил, что бредил по-английски, а индеец ни слова на этом языке не понимал. Впрочем, старый padre очень обеспокоился из-за отъезда Грейдона, долго рассуждал о демонах, их приманках и хитростях и от том, как мудро обходить их стороной.

Во время выздоровления у Грейдона было достаточно времени, чтобы обдумать случившееся, рационализировать его, постараться рассеять мистический туман. На самом ли деле превратились трое его спутников в золото? Есть другое объяснение – и гораздо более вероятное. Пещера с Ликом, возможно, лаборатория природы, тигель, в котором, под воздействием неизвестных лучей, происходит трансмутация металлов. Внутри скалы, на которой высечен Лик, находится источник лучей, превращающий другие элементы в золото. Исполнение старинной мечты или вдохновенного прозрения… алхимиков древности; современная наука превращает это в реальность. Разве англичанин Резерфорд не сумел превратить один элемент в другой, удаляя один или два электрона? Разве не является конечным производным урана, этого излучающего родителя радия, – тусклый, инертный свинец?

Концентрация лучей на поверхности Лика должна быть ужасной. Под бомбардировкой сверкающих частиц энергии тела троих могли быстро дезинтегрироваться. А три золотые капли в это время вытекли из скалы за ними… трое его спутников исчезли… он увидел капли… подумал, что люди превратились в золото… иллюзия.

А Лик на самом деле не испускал золотые пот, слезы и слюну. Это действовали лучи. Гений, который высек этот Лик, так устроил, что… Ну, конечно!

Приманка Лика? Обещание власти? Простое психологическое явление – если поймешь его. Гениальный скульптор так точно и мощно выразил стремление человека к власти, что всякий, взглянувший на его скульптуру, неизбежно почувствует то же. Подсознание и сознание в равной степени откликаются на то, что изображено с такой потрясающей верностью. И пропорциональна силе желания сила ответа. Подобное призывает подобное. Сильнейший влечет более слабого. Простая психология. Опять – конечно!

Крылатые змеи – вестники? Ну, тут мы стоим на прочном научном основании. В одном из своих рассказов Амброз Бирс предвидел, что такое возможно; англичанин Г.Дж. Уэллс ту же идею рассматривает в своем «Человеке-невидимке»; Мопассан перед тем, как сойти с ума, изложил ту же мысль в своей истории об Орля. Наука считает, что невидимость возможна, и ученые по всему миру пытаются использовать ее как оружие следующей войны.

Да, невидимые вестники легко объяснимы. Нужно создать вещество, которое не поглощает и не отражает лучи света. В таком случае свет пронесется мимо, как быстрый ручей над лежащим на дне камнем. Сам камень останется невидимым. Не будет виден и предмет, над которым пролетают световые лучи. Лучи света обогнут этот предмет, и наблюдатель увидит то, что находится за предметом. А сам предмет останется невидимым. Он не поглощает и не отражает свет, увидеть его невозможно.

Представим себе путника в пустыне. Вдруг он видит перед собой ручей и зеленые растения. Однако они не здесь. Они далеко в горах, а кажется, что находятся у основания гор. Лучи, несущие их изображение, полетели вверх, изогнулись над горами, полетели вниз и отразились в более горячем воздухе пустыни. Это мираж. Пример не вполне аналогичный, но основной принцип тот же самый.

Да, решил Грейдон, крылатых вестников не так трудно объяснить. Что до их формы – они не птицы, а крылатые змеи или крылатые ящерицы. Оперение райских птиц – единственное, что добавлено к их чешуе. Наука утверждает, что птицы – это змеи с перьями. Первая птица, археоптерикс, сохранила зубы и хвост своих предков-пресмыкающихся.

Но – эти существа понимают и исполняют приказы человека. А почему бы и нет? Собаку можно научить этому же. В этом нет ничего удивительного. Собака – умное животное. А почему бы летающим змеям не иметь столько же интеллекта, сколько у собаки? Вот и объяснение того, как крылатое невидимое существо узнало браслет Суарры.

Мать-Змея? Ну, он сначала должен увидеть наполовину женщину, наполовину змею, чтобы поверить в нее. Это пока оставим.

Объяснив, к собственному удовлетворению, все, кроме Матери-Змеи, Грейдон перестал думать об этом, и выздоровление пошло быстрее.

Выздоровев, он постарался заплатить некоторые из своих долгов. Он послал в Серро де Паско за деньгами и вещами. Padre получил алтарные украшения, о которых давно мечтал, а то, что Грейдон дал индейцам, заставило их благодарить своих святых покровителей или тайных богов за то, что они его нашли.

И еще ему повезло. Он потерял оружие в своих блужданиях, и его посыльные сумели найти для него в Паско лучшее, более мощное оружие.

И вот теперь, с большим количеством боеприпасов, с четырьмя пистолетами и всем необходимым оборудованием Грейдон возвращался на тайную тропу, ведущую в Запретную землю. С ним был тот же терпеливый ослик, который уже участвовал в его приключениях.

Покинув Чупан, Грейдон все время двигался в сторону Кордильер. Последние несколько дней он не видел ни следа индейцев. Что-то заставляло его быть осторожным.

Осторожность? Он улыбнулся. Вряд ли подходящее для его путешествия слово: он сознательно приближается к району, где правят загадочные ю-атланчи. Осторожность! Грейдон рассмеялся. Да, подумал он, вероятно, входя в ад, тоже нужно соблюдать осторожность. А земля Суарры, если судить по тому, что он видел, близка к царству проклятых, если не лежит уже в его пределах. Задержавшись на этой интересной мысли, он решил еще раз вспомнить, чем располагает.

Первоклассное ружье с большим количеством патронов; четыре удобных пистолета, два в тюках, один на поясе и один в кобуре под мышкой. Хорошо – но у ю-атланчи может быть и, вероятно, есть такое оружие, по сравнению с которым его – как лук и стрелы бушмена. И какая польза от пистолетов против бронированной шкуры динозавров?

Что еще у него есть? Пурпурный блеск на запястье ответил ему – блеск драгоценностей браслета Суарры. Этот браслет стоит сотни пистолетов и ружей – если он действительно пропуск в Запретную землю.

Когда наступили сумерки четырнадцатого дня его пути, он оказался в небольшой долине между двумя близкими, заросшими редколесьем хребтами. Рядом по-дружески журчал и хихикал ручей. Грейдон разбил лагерь возле этого ручья, развьючил ослика, стреножил его и пустил пастись. Разжег костер, вскипятил чай и приготовил ужин. Осмотрел южный хребет. До сих пор ему везло, и он продвигался долинами, лишь изредка совершая некрутые подъемы. Здесь горы находились прямо на пути. Около двух тысяч футов высоты, решил он; пройти будет нетрудно. До самой вершины растут деревья, поодиночке и группами, и всегда странно аккуратно, как посаженные человеком.

Грейдон немного полежал, думая. Правую руку он положил на одеяло. Сверкал браслет Суарры, сверкание то становилось ярче, то тускнело. Потом показалось, что оно растет, становится все больше. Грейдон уснул.

Он спал и знал, что спит. Но даже во сне видел сверкание браслета. Он видел сон – и браслет направлял этот сон. Он быстро миновал освещенную луной пустошь. Перед ним хмурился черный барьер. Барьер окружил его и исчез. Грейдон мельком увидел огромную круглую долину, окруженную касающимися неба вершинами. Увидел озеро, жидкое серебро могучего потока, вырывающегося из скал. Заметил колоссальные каменные фигуры, купающиеся в молочном свете луны. охраняющие вход в пещеру.

Навстречу ему поднялся город: город с рубиновыми крышами, опаловыми башнями, фантастический, будто построенный джиннами из снов.

Он остановился в большом колонном зале, с высокого потолка которого падали столбы неяркого лазурного освещения. Высоко вздымались колонны, раскрываясь вверху широкими лепестками опалового, изумрудного, бирюзового цвета с проблесками золота.

Он увидел – Мать-Змею!

Она лежала свернувшись в гнезде из подушек за самым краем алькова, высоко поднятого над проходом между колоннами. Между нею и Грейдоном падали лазурные столбы, как занавесом, закрывая туманным свечением нишу и полускрывая, полуоткрывая ее обитательницу.

Лицо ее лишено возраста – не старое и не молодое, свободное от времени. от разъедающей кислоты лет. Она могла родиться вчера – или миллион лет назад.

Глаза ее, широко расставленные, круглые и яркие: живые драгоценности, полные пурпурными огоньками. Нос деликатный, длинный, ноздри слегка расширены. Подбородок маленький и заостренный. Рот маленький, в форме сердца; губы ярко-алые.

Вниз по узким детским плечам падают волосы, сверкающие, как серебряные нити. Над лбом волосы разделяются, образуя подобие наконечника стрелы. И лицо, как и губы, становится сердцеобразным, – это сердце, основание которого представляет заостренный подбородок.

У нее маленькие, но высокие, приподнятые груди.

Лицо, шея, плечи и груди цвета жемчуга, слегка окрашенного в розовое.

Кольца начинаются сразу под острыми грудями.

Они наполовину погружены в гнездо из шелковых подушек; кольца толстые, их много; Кольцо над кольцом, все покрытые блестящими сердцеобразными чешуйками; каждая чешуйка – совершенство, будто вырезана эльфийским мастером-резчиком; опаловые, перламутровые.

Заостренный подбородок лежит на руках, маленьких, детских. Локти этих детских рук, с ямочками, упираются в верхнее кольцо.

На лице – одновременно женском и змеином и в то же время каким-то чудесным образом и не женском, и не змеином – рядом живут бесконечная мудрость и невероятная усталость…

Женщина-змея – воспоминания о ней или ее сестре могут быть источниками легенд о принцессе Наге, которая своей мудростью поднимала исчезнувшие города кхмеров в камбоджийских джунглях; источниками тех постоянных упоминаний о женщинах-змеях, которые есть в фольклоре всех народов.

Может, даже зерно истины есть и в легенде о Лилит, первой жене Адама, которую изгнала Ева.

Такой увидел ее Грейдон – или подумал, что видит. Потому что впоследствии не раз его будет мучить вопрос, видел ли он то, что есть, или то, что заставляла его видеть она.

Он поразился красоте этого маленького сердцеобразного лица, сверкающему серебру ее волос, ее детской изысканности.

Он не обращал внимания на ее кольца, на ее – чудовищность. Она будто проникла в его сердце и затронула тайную струну, молчавшую с рождения.

И в своем сне – если это сон – он знал, что она осознает все его мысли и чувства и довольна ими. Глаза ее смягчились; она задумчиво смотрела на него; розово-жемчужное кольцо, на котором лежала голова, вдруг поднялось над альковом на высоту двойного роста человека. Она кивнула Грейдону, подняла маленькие руки ко лбу, сложив их горсточкой; затем странным иератическим жестом протянула к нему ладони, будто что-то вылила из них.

За ней находился трон, будто высеченный из колоссального сапфира. Овальный, более десяти футов в высоту, и полый, как рака для мощей. Он стоял на закругленном конце колонны из горного хрусталя. Трон пуст, но окружен слабым сиянием. У его основания шесть меньших тронов. Один красный, будто высеченный из рубина; один черный – как из гагата; четыре оставшихся – из тусклого золота.

Алые уста Матери-Змеи раскрылись, показался тонкий заостренный алый язык. Она не заговорила, но Грейдон услышал ее мысли.

– Я поддержу этого человека. Суарра любит его. Он мне нравится. Помимо Суарры, мне никто не интересен в Ю-Атланчи. А дитя стремится к нему. Да будет так! Я устала от Лантлу и его своры. К тому же Лантлу теперь слишком близок к Тени Нимира, которую называют Темным Хозяином. И он хочет Суарру. Но не получит.

– По древнему договору, – заговорил Властитель Глупости, – по этому договору, Адана, ты не можешь использовать свою мудрость против кого-нибудь из древней расы. Твои предки дали клятву. Клятва была дана давно-давно, еще до того, как льды изгнали нас с Родины. И эта клятва никогда не нарушалась. Даже ты, Адана, не можешь нарушить эту клятву.

– С-с-с-с! – гневно задрожал алый язык Матери-Змеи. – И ты это говоришь! У договора есть и другая сторона. Разве древняя раса никогда не клялась не устраивать заговоров против нас, змеиного народа? Но Лантлу и его приближенные сговорились с Тенью. Они хотят освободить Нимира от пут, давно наложенных нами на него. Освободившись, он попытается уничтожить нас… а почему бы и нет?.. и, возможно, это ему удастся!

– Заметь, Тиддо! Я сказала – возможно. Лантлу сговаривается с нашим врагом Нимиром; поэтому он умышляет против меня – последнего представителя змеиного народа. Древний договор нарушен. Нарушен Лантлу – не мной!

Она качнулась вперед.

– Предположим, мы покинем Ю-Атланчи. Уйдем из него, как мои предки и те властители, что были твоими предками. Оставим Ю-Атланчи разлагаться.

Властитель Глупости молчал.

– Ну, конечно, там, где остается только глупость, ты, разумеется, должен остаться, – она кивнула ему своей детской головкой. – Но что держит здесь меня? Клянусь мудростью своего народа! Мы сняли с деревьев стадо безволосых серых обезьян. Взяли их, учили, превратили в людей. И кем же они стали? Жителями снов, фантомами среди фантомов, рабами иллюзий. А остальные – низкопоклонники тьмы, любители жестокости; внешне преклоняются перед красотой, но внутренне – отвратительны. Мне тошно от них. Ю-Атланчи гниет, нет – уже прогнила. Пусть умирает!

– Но ведь есть Суарра, – негромко заметил Властитель Глупости. – И другие, еще не прогнившие. Ты и их оставишь?

Лицо женщины-змеи смягчилось.

– Да, Суарра, – прошептала она, – и… другие. Но их так мало! Клянусь моими предками, так мало!

– Если бы это было только их виной! – сказал Властитель Глупости. – Но это не так, Адана. Лучше бы мы не ограждали их защитным барьером. Лучше бы предоставили им самим выбираться из дикости, самим справляться с врагами. Для них было бы лучше, если бы мы не закрывали Двери Смерти.

– Мир! – печально ответила женщина-змея. – Это говорил мой женский язык. Есть более глубокая причина, почему мы не можем оставить их. Тень Нимира ищет тело. Что сейчас эта Тень, насколько силен Нимир, что забыл он из своих прежних умений, чему новому научился за эти века – всего этого я не знаю. Но я знаю одно: если Тень ищет тело, то чтобы освободить Нимира из камня. Мы должны готовиться к битве, старик. Если Нимир победит и освободится, нам придется уходить. И не спокойно уходить, как мы бы хотели. А со временем он распространит свое господство на весь мир, как и собирался века назад. А этого допустить нельзя!

Властитель Глупости беспокойно зашевелился на красном троне, как большая красно-желтая птица.

– Ну, что ж, – практично заметила женщина-змея, – я рада, что не могу читать будущее. Если нас ждет война, я не хотела бы быть ослабленной знанием, что проиграю. Или скучать, зная, что меня ждет победа. Если предстоит напрячь все силы, то для этого нужна неопределенность будущего.

Грейдон, несмотря на всю невероятную необычность увиденного, невольно про себя засмеялся. Такое истинно женское замечание. Женщина-змея взглянула на него, как будто услышала. Глаза ее сверкнули почти зло.

– Что же касается того, кто ищет Суарру, – сказала она, – пусть приходит и встретится со мной. В твоих словах, Тиддо, о том, что мы сделали жизнь ю-атланчи слишком легкой, много истины. Не будем повторять этой ошибки. Когда этот человек, благодаря собственным разуму и храбрости, найдет путь ко мне и будет стоять передо мной физически, как сейчас стоит мысленно, я вооружу его силой. Если он победит, наградой ему будет Суарра. А тем временем, как знак, я пошлю ему своих крылатых вестников, чтобы они узнали его – и чтобы он знал, что ему нечего опасаться их.

Храм поблек и исчез. Грейдон услышал над собой множество трубных звуков. Ему казалось, что он открывает глаза, отбрасывает одеяло, встает…

Вокруг него, блестя бледно-серебряным огнем, кружилось множество крылатых змей. Они навивали бесчисленные спирали; их было сотни, больших и маленьких, их оперение сверкало, они весело фехтовали длинными клювами, трубили рога…

И все исчезло.

На рассвете Грейдон торопливо позавтракал, поймал ослика и навьючил на него тюки. Насвистывая, пошел вверх, в гору. Подъем оказался нетрудным. Через час он уже был на вершине.

У его ног начинался спуск на пологую равнину, усеянную огромными стоячими камнями. Выше, но не далее чем в трех милях, возвышался откос огромной горы. Она образовывала колоссальный круг.

Крепостной вал Ю-Атланчи!

8. ЯЩЕРОЛЮДИ

Сомнений не было. За барьером, на который он смотрит, находится Ю-Атланчи – и Суарра! Равнина, усаженная гигантскими менгирами, та самая, по которой бежал человек-паук. Тропа, по которой Грейдон шел в день своей встречи с Ликом, должна находиться сразу под ним.

Высоко над головой он услышал мелодичный звук рога. Трижды прозвучал этот сигнал вверху, и еще три раза: от основания склона, на вершине которого он стоял, далеко на равнине и опять высоко в воздухе, на этот раз к югу.

Грейдон начал спуск.

В полдень он достиг горы. Скала базальтовая, черная, невероятно прочная. Уходит от равнины почти перпендикулярно. Подняться невозможно, по крайней мере в этом месте. В какую сторону идти? Как бы в ответ он опять услышал рог с юга.

– Пусть будет юг, – бодро сказал Грейдон и повернул на юг.

Он заметил зеленое пятно, большой участок растительности на скале, примерно в ста футах выше основания. Подойдя ближе, он заметил каменную осыпь. У основания скалы лежала груда камней, среди них и огромные. Кусты и деревца нашли тут и выше по стене место для корней.

Осматривая стену, чтобы выяснить причину осыпи, Грейдон увидел над насыпью узкую щель. Любопытство заставило его осмотреть щель. Ослик смотрел ему вслед, пока Грейдон не поднялся наполовину, потом с протестующим криком пошел за ним.

Грейдон продолжал подниматься. Вот он раздвинул последние кусты. Отсюда видно, что щель не менее четырех футов в ширину. Внутри темно. Грейдон наклонился и посветил внутрь фонариком. На полу обломки скалы, но сухо. Грейдон принялся собирать хворост.

Бросив последнюю охапку хвороста, он вошел в щель. Через сотню шагов его фонарик осветил стену. Конец щели, решил он. Но, подойдя ближе, обнаружил, что щель резко сворачивает. Слева капала вода. Капли просачивались сквозь камень, падали в небольшой естественный бассейн, оттуда вытекал тонкий ручеек. Грейдон посветил вверх. Потолка он не увидел, но неба тоже не было видно.

Ну, что ж, продолжить исследование придется утром. Грейдон завел ослика в убежище и привязал к камню. Поев. завернулся в одеяло и уснул.

Проснулся он рано: ему не терпелось узнать, куда ведет расселина. Не заботясь о завтраке, он углубился в нее. Пройдя еще около трехсот шагов дальше по ручью, он увидел, что проход опять повернул, вернувшись к первоначальному направлению. Впереди виднелся серый, бледно светящийся занавес.

Дневной свет.

Перед ним открылось горное ущелье, ста футов шириной, с гладкими крутыми стенами. Оно шло точно на восток, навстречу восходящему солнцу. Иначе никак не объяснить то количество света, что проникало в узкий каньон. Пол гладкий и ровный. С одного боку ручеек. Никакой растительности, нет даже жестких, живущих в скалах лишайников.

Грейдон вернулся, напоил ослика и пустил его пастись среди кустов.

– Ешь вдоволь, Санчо Панса, – сказал он. – Бог знает, когда тебя ждет следующая еда.

Он разжег костер и тоже поел. Подождал, пока ослик не наестся, закрепил тюки и наконец с большими трудностями протолкнул животное в узкую щель. После этого ослик шел за ним, не протестуя.

Примерно с милю ущелье шло так прямо, будто было проложено по нивелиру. Затем начало поворачиваться, извиваться, расширяться и сужаться, подниматься и опускаться. На дне во все большем количестве встречались камни и булыжники. Ручей, подпитываемый водой, просачивающейся сквозь скалы, стал заметно шире. Цвет стен изменился: вместо черного стал красновато-желтым. У ручья и среди камней появилась чахлая бледная растительность.

Грейдон заметил в правой стене круглые отверстия вверху, похожие на вход в туннели или пещеры. Они смотрели на него с красноватой стены, как огромные глаза без зрачков. С тем обостренным чувством, которое появляется в дикой местности, Грейдон ощутил, что в них скрывается что-то смертоносно опасное. Он осторожно посматривал на них, держа наготове ружье. В воздухе повис запах, острый, мускусный, смутно знакомый. Похоже… на что же это похоже? Похоже на запах крокодилов в каком-то стоячем гнилом пруду в джунглях.

Запах становился сильнее. Число круглых отверстий увеличилось. Ослик начал нервничать, останавливаться и принюхиваться.

Каньон еще раз резко повернул. Из-за поворота, скрывавшего дальнейший участок пути, до Грейдона донеслось отвратительное шипение и хрюканье. В то же время в нос ударил густой отвратительный запах, вызывая тошноту. Ослик застыл.

Грейдон услышал крики людей. Он прыгнул вперед, повернул за угол. Перед ним оказались три индейца, похожих на того, что вывел его за пределы Запретной земли, но в желтом, а не в синем. Их окружало несколько десятков существ, которых на первый взгляд Грейдон принял за гигантских ящериц. Но тут же понял, что они если и не люди, то человекоподобные.

Ростом чуть выше четырех футов. Кожа грязно-желтая. Они стояли на коренастых, приземистых ногах, которые заканчивались плоскими ступнями с когтями. Руки короткие и мускулистые. Ладони почти повторяли ступни, но когти на них длиннее.

У Грейдона кровь застыла при виде их морд. Никакой ошибки – это человеческие лица! Вернее, люди и ящеры, слитые воедино, неразделимо – как воедино был слит человек с пауком в том алом существе, которое Суарра назвала ткачом.

Над узкими заостренными лбами их головы покрывала алая чешуя, стоявшая дыбом, как большой петушиный гребень. Глаза красные, круглые и немигающие. Носы плоские, а под ними мощные широкие шестидюймовые пасти, вооруженные желтыми клыками, прочными и острыми, как у крокодила. Подбородков нет, ушей – только рудименты.

Но больше всего вызывало отвращение, что вокруг поясницы повязана полоска ткани.

Индейцы стояли спиной друг к другу, образуя треугольник, отбиваясь от людей-ящеров дубинами из какого-то блестящего металла. Они умели постоять за себя: об этом свидетельствовали с полдюжины существ с разбитыми головами. Но вот сначала один индеец, потом другой упали и были покрыты грудой отвратительных тел.

Грейдон сбросил оцепенение и крикнул оставшемуся индейцу.

Потом поднял ружье, быстро прицелился и выстрелил. Человек-ящер, в которого он стрелял, пошатнулся от удара пули и упал. В ответ послышалось громкое эхо от стен. Вся стая повернулась и уставилась на Грейдона немигающими красными глазами, открыв пасти, полные клыков.

Индеец наклонился, поднял тело одного из своих товарищей и отскочил в сторону. Теперь Грейдон не боялся его задеть. Он опустошил свое ружье. Быстро перезарядил и снова начал стрелять. Ящеролюди опомнились от оцепенения, бросились к стенам и, как настоящие ящерицы, помчались по ним вверх. Свистя и шипя, они скрывались в черных пещерах. И исчезли в темных глубинах.

Индеец стоял, держа на руках раненого товарища. На его красивом коричневом лице было удивление и страх. Грейдон повесил ружье на ремень и протянул вперед руки в универсальном мирном жесте. Индеец осторожно опустил товарища на землю и низко поклонился, прижав ладони ко лбу.

Грейдон пошел к нему. По дороге он остановился и более внимательно взглянул на существа, которых уложил своими пулями. Он заметил, что лежат только те, у кого череп был пробит разрывной пулей. Да и у них лапы спазматически дергались, будто они еще живы. У одного из них пуля пробила сердце. Но сердце продолжало биться. Грейдон видел, как поднимается грудь этого существа. Несомненно мертвыми казались лишь те, у кого головы разбиты дубинами.

И снова его поразила извращенная человекоподобность их облика.

Одно из существ лежало мордой вниз. Запачканная ткань соскользнула. Грейдон увидел короткий покрытый чешуей хвост.

Индеец вновь поклонился ему и начал методично крушить дубиной головы тех, кого застрелил Грейдон.

– Чтобы они не ожили, – сказал он по-аймарски. – Это единственный способ.

Грейдон подошел ко второму индейцу. Тот лежал без сознания; он искалечен, но не смертельно, так подумал Грейдон, тщательно осмотрев его раны. Он достал из тюка аптечку, обработал и перевязал раны. Подняв голову, увидел, что рядом стоит первый индеец, следя за ним с благоговейным страхом.

– Если доберемся до места, где эти животные нам не помешают, я сделаю для него больше, – сказал Грейдон, тоже по-аймарски, вставая.

– Немного подальше, – ответил индеец, – и мы будем в безопасности от них, могучий властитель!

– Пошли, – ответил Грейдон по-английски, улыбаясь полученному титулу.

Он наклонился и поднял раненого за плечи. Индеец взял его за ноги. Гоня перед собой ослика, они двинулись вниз по каньону.

Входы в пещеры смотрели на них. В них ничего не двигалось, но Грейдон чувствовал на себе злобные взгляды – дьявольские взгляды людей-ящеров, прятавшихся в тьме своего логова.

9. В УБЕЖИЩЕ ХУОНА

Норы людей-ящеров попадались все реже; наконец перестали попадаться вовсе. Индейцы не обращали на них внимания, очевидно, уверенные в способности Грейдона отразить нападение.

Человек, которого они несли, застонал, открыл глаза и что-то сказал. Его товарищ кивнул и опустил его ноги на землю. Тот встал, глядя на Грейдона с тем же изумлением, что и его товарищ, а увидев браслет Матери-Змеи, с благоговейным страхом. Первый индеец быстро заговорил, слишком быстро, чтобы Грейдон мог понять. Когда он кончил, второй взял руку Грейдона, прижал сначала к своему сердцу, а потом ко лбу.

– Властитель, – сказал он, – моя жизнь принадлежит тебе.

– Куда вы идете? – спросил Грейдон.

Они с тревогой взглянули друг на друга.

– Властитель, мы идем к себе, – наконец уклончиво ответил один.

– Я так и полагал, – сказал Грейдон. – Это место – Ю-Атланчи?

Снова они колебались, прежде чем ответить.

– Мы не ходим в город, – сказал наконец первый индеец.

Грейдон призадумался над их уклончивостью, над явным нежеланием давать прямые ответы. Насколько далеко простирается их благодарность? Они не задавали ему вопросов, откуда он, зачем пришел, кто он. Но сдержанность эта объяснялась либо вежливостью, либо какой-то другой важной причиной, а не отсутствием любопытства, потому что оно было в них ясно видно. Грейдон подумал, что у других в Запретной земле он не встретит такой сдержанности. Ему не следует ждать – по крайней мере пока – помощи от Матери-Змеи. Он был убежден, что его видение храма – совсем не иллюзия. Доказательством служили направляющие звуки рога и то, что летающие змеи его не тронули. Но женщина-змея сказала, что он должен найти к ней дорогу своим разумом и храбростью, прежде чем она поможет ему.

Он не доберется до нее, если ринется в Ю-Атланчи ощупью, как безрассудный дурак. Но где же ему укрыться, прежде чем он разведает обстановку, составит хоть какой-нибудь план…

Приняв решение, он повернулся к раненому.

– Ты сказал, что твоя жизнь принадлежит мне.

Индеец снова взял его руку и коснулся ею сердца и лба.

– Я пойду в Ю-Атланчи, – сказал Грейдон, – но я хотел бы, чтобы первое время меня не видели. Можете ли вы отвести меня, дать убежище, чтобы никто, кроме вас, не знал обо мне, пока я не решу показаться?

– Ты смеешься над нами, могучий властитель? – спросил первый индеец. – Зачем тому, кто носит символ Матери и владеет этим, – он указал на ружье, – искать убежища? Разве ты не вестник… ее? Разве ее слуги не пропустили тебя? Властитель, зачем ты смеешься над нами?

– Я не смеюсь, – ответил Грейдон и, пристально глядя на них, добавил: – Вы знаете властителя Лантлу?

Их лица застыли, в глазах появилось подозрение; он понял, что эти двое ненавидят хозяина свор динозавров. Хорошо, тогда он скажет им больше.

– Я ищу Мать, – сказал он. – Я не ее вестник, но служу ей. Между нею и мной стоит властитель Лантлу. Есть причины, почему я должен справиться с ним без ее помощи. Поэтому мне нужно время, чтобы составить план, а до того никто не должен знать обо мне.

На их лицах появилось облегчение, восторг и любопытство. Они зашептались.

– Властитель, – сказал наконец первый, – поклянись Матерью, – он почтительно указал на браслет, – поднеси его к губам и поклянись ею, что сказал правду, что ты не друг, не шпион… властителя Лантлу.

Грейдон поднял браслет.

– Клянусь, – сказал он. – Пусть Мать уничтожит меня, телесно и духовно, если я сказал вам неправду.

И он поцеловал крошечную свернувшуюся фигуру.

Индейцы снова зашептались.

– Идем с нами, властитель, – сказал тот, что поклялся Грейдону в верности. – Мы отведем тебя к властителю Хуону. До того времени больше ни о чем не спрашивай. Ты ищешь убежища от властителя Лантлу. Мы отведем тебя в единственное такое убежище. Тебя примут – если разрешит властитель Хуон. Если он не разрешит, мы уйдем или умрем с тобой. Можем ли мы сделать больше?

– Клянусь Богом, – ответил Грейдон, касаясь сердца, – ни вы, ни кто другой не может сделать большего. Но не думаю, чтобы ваш властитель Хуон рассердился на вас за то, что вы привели меня.

Он снова осмотрел раненого; множество порезов и других ран, но ни артерии, ни жизненны важные органы не задеты.

– Ты потерял много крови, – сказал он индейцу. – Мы понесем тебя.

Но тот не согласился.

– Идти недалеко, – сказал он. – В клыках и когтях урдов, людей-ящеров, яд. Огненная вода, которой ты залил мои раны, выжгла большую часть яда, но не все. Я его чувствую, и мне лучше идти самому.

– Яд урдов вызывает сон, – объяснил первый индеец. – А сон кончается смертью. Огненная вода могучего властителя победила сон и заставила его проснуться. Он боится, что если его понесут, он опять уснет, потому что огненная вода перестала жечь.

Грейдон улыбнулся такому названию йода, которым он смазал раны. Однако в словах индейцев есть смысл. Если в яде людей-ящеров есть наркотический элемент, тогда в отсутствие нейтрализатора ходьба действительно помогает преодолеть его влияние. Он разбинтовал самые тяжелые раны и еще раз смазал их йодом. По тому, как напряглись мышцы индейца, он понял, что лекарство действует.

– Хорошо, – сказал индеец, – огненная вода жжет.

– Она выжигает яд, – сказал бодро Грейдон. – Если у вас есть свое средство, используйте его.

– Средство там, куда мы идем, – сказал первый индеец. – Но если бы не ты, повелитель, он бы теперь глубоко погрузился в сон уродов – а этот сон совсем не мирный. А теперь нужно идти побыстрее.

Они пошли дальше по каньону. Прошли около мили, когда неожиданно стены каньона сблизились. Их разделяла щель примерно двадцати футов шириной, как будто высеченная в скалах и черная, как беззвездная ночь.

– Подожди здесь, – сказал первый индеец и пошел к входу в щель. Он вытащил из сумки что-то похожее на шар из горного хрусталя размером в теннисный мяч; одна сторона шара была заключена в металлический конус. Индеец поднял шар над головой. Из шара полился свет. Впрочем, это был не свет, а быстро удаляющееся светящееся туманное облако. Индеец спрятал шар в сумку и поманил.

Они вошли в щель. Она больше не была черной. Ее заполнило бледное свечение, как будто облако из шара распространило светящийся туман. Они прошли больше тысячи футов. Индеец больше не использовал шар, но свет сохранялся.

Они остановились. Грейдон увидел, что щель кончилась. Впереди была чернота. Откуда-то снизу доносился шум текущей воды. Индеец поднял шар. Снова вырвалось светящееся облако.

У Грейдона перехватило дыхание. Светящееся облако летело над пропастью. Неожиданно в ста ярдах или больше стала видна стена скалы. Светящееся облако столкнулось с нею. И немедленно часть скалы поднялась, как огромный занавес. Из открывшегося прохода высунулся металлический язык, плоский, шириной в десять футов. Он прополз над пропастью по пути светового облака и остановился у их ног.

Индейцы ободряюще улыбались Грейдону.

– Следуй за мной, властитель, – сказал один из них. – Опасности нет.

Грейдон ступил на мост, ведя ослика. Снизу, с глубины в сотни футов, доносился рев потока.

Они дошли до конца странного моста. Пошли дальше, он между индейцами. Пройдя пятьдесят футов, Грейдон оглянулся. Вход казался большими темными воротами. Послышался негромкий шорох, и ворот не стало видно. Скальный занавес задвинулся.

Вокруг было светло, как будто рассеянный свет был принадлежностью самого воздуха. Грейдон находился в помещении, которое представляло из себя куб площадью примерно в сто квадратных метров. Стены и потолок из полированного черного камня, и в камне быстро двигались крошечные светящиеся частицы, подобные тем, что исходили от стен пещеры Лика. Они и были источником света.

Помещение пусто; ни следа прохода, через который они вошли, ни следа выхода, не видно механизмов, управляющих входом. В стенах вообще никаких отверстий. Но Грейдон слышал как будто шум множества голосов, затем короткую фразу, которую он не разобрал.

Первый индеец отсалютовал и прошел на несколько шагов вперед. Он ответил так же быстро. Но тут Грейдон понял без труда. Индеец рассказывал о схватке с людьми-ящерами. Он кончил. Наступило короткое молчание. Затем еще один короткий приказ. Индеец поманил Грейдона.

– Властитель, покажи браслет, – сказал он.

К этому моменту Грейдон уже понял, что невидимый собеседник находится, конечно, не в помещении, а за его стеной. Голос доносится по какому-то устройству; в стенах, вероятно, есть глазки. Но он не видел следов ни того, ни другого; стены казались сплошными, гладкими, как неразбитое стекло. Грейдон поднял запястье с надетым на него браслетом. Сверкнули пурпурные глаза Матери-Змеи. Послышался взрыв возбужденных восклицаний; еще одна команда.

– Положи твое оружие, властитель, – сказал индеец, – и подойди к стене.

На этот раз Грейдон заколебался.

– Не бойся. Мы пойдем рядом…

Его прервал строгий голос невидимого говорящего. Индеец покачал головой и встал рядом с Грейдоном, его товарищ с другой стороны. Грейдон понял, что им велели держаться сзади, а ему идти одному. Он положил на пол ружье и шепотом велел индейцам исполнять приказ. Он пошел вперед, расстегнув кобуру под мышкой. И когда остановился, свет погас.

Но лишь на мгновение. Когда снова стало светло, трети стены не было. На ее месте виднелся коридор, широкий и хорошо освещенный. По обе его стороны ряды индейцев. Еще один ряд между ним и двумя индейцами и осликом. Индейцы вооружены копьями с наконечниками из какого-то блестящего черного металла; у них небольшие круглые щиты из того же материала. Длинные черные волосы забраны узкой золотой лентой. Они обнажены, если не считать килта из стеганого желтого шелка. Все это Грейдон увидел в одно мгновение, прежде чем взгляд его остановился на стоявшем перед ним человеке.

Гигант с лицом представителя расы Суарры и Лантлу; лицо его было красиво до того, как получило страшное увечье. Он на добрых восемь дюймов возвышался над шестифутовым Грейдоном. Волосы у него серебристо-белые, подрезанные на уровне шеи, их удерживает браслет из лакированного янтаря. От правого виска до подбородка тянутся параллельно четыре шрама. Нос разбит и расплющен. С плеч спускается черная металлическая кольчуга, похожая на кольчуги крестоносцев. На талии кольчуга перевязана поясом. Мешковатые кольчужные брюки покрывают бедра и ноги до колен. Нижняя часть ног защищена поножами от колен до сандалий. Правая рука гиганта отрублена по локоть; к этому локтю золотыми ремнями прикреплена страшная трехфутовая металлическая палица. На поясе короткий двойной топор, точно такой, какой стал символом древнего Крита.

Внушительная фигура. Но глядя в глаза этому человеку, Грейдон ощутил уверенность. Морщинки смеха в углах глаз, выражение юмора и терпимости, которые не могла стереть даже подозрительность. Несмотря не серебристые волосы, человек не стар: Грейдон решил, что ему не больше сорока.

Человек заговорил по-аймарски бурным, хриплым, порывистым басом.

– Значит, ты хочешь увидеть Хуона! Увидишь. И не думай, что мы неблагодарны; я заставил тебя ждать и отобрал оружие не поэтому. Темный коварен, и Лантлу, чтоб его сожрали его собственные ксинли, подобен Темному. Не один раз пытался он заслать к нам шпионов под маской тех, кто хочет служить нам. Меня зовут Регор, Черный Регор. Но чернота моя не та, что у Темного, хотя я тоже хитер. Но, может, ты ничего не заешь о Темном, а, парень?

Он замолчал, проницательно глядя на Грейдона.

– Кое-что я о нем слышал, – осторожно ответил Грейдон.

– Кое-что слышал! Ну, и что же ты о нем думаешь?

– Ничего такого, – ответил Грейдон аймарской поговоркой со скрытым непристойным смыслом, – отчего бы я захотел сидеть с ним щека к щеке и разбить с ним яйца.

– Хо! Хо! – взревел гигант, в опасной близости взмахивая своей палицей. – Хорошо! Я расскажу об этом Хуону…

– Кроме того, – сказал Грейдон, – разве он не враг… ее? – И он поднял свой браслет.

Хохот Черного Регора прервался; гигант отдал приказ охране.

– Иди рядом со мной, – сказал он Грейдону. Оглянувшись, Грейдон увидел, что один из приведших его индейцев осторожно поднял ружье и они оба пошли за ним, ведя ослика. С трудом поспевая за Регором, Грейдон с беспокойством пытался вспомнить, поставил ли он ружье на предохранитель; решил, что поставил.

В нем возникали сомнения. Он надеялся на то, что Хуон, кем бы он ни был, является злейшим врагом Лантлу и потому примет его помощь и сам поможет ему в обмен. Поэтому он решил рассказать Хуону о своей встрече с Суаррой и обо всем, что последовало за этим. Но теперь такой план показался ему наивным. Ситуация не так проста. В конце концов что он знает об этом народе с его зловещим искусством, с его людьми-пауками, людьми-ящерами и бог знает еще какими чудовищами?

И что он в сущности знает об этом невероятном существе – Матери-Змее?

На мгновение Грейдон почувствовал отчаяние. Он решительно отбросил его. Придется пересмотреть план, только и всего. И для этого у него всего несколько минут. Лучше вообще ничего не планировать, пока он не встретится с Хуоном и оценит свои шансы.

Резкий окрик оторвал его от размышлений. Коридор впереди был прегражден огромной черной металлической дверью. Ее охранял двойной ряд одетых в желтые килты солдат, первый ряд – копейщики, второй – лучники с металлическими луками. Их возглавлял плотный приземистый индеец, у которого при виде Грейдона чуть не выпал из рук двойной топор.

Регор зашептался с ним. Офицер кивнул и топнул. Створки большой двери разошлись, за ними сквозь похожий на толстую паутину занавес блеснуло янтарное солнце.

– Пойду расскажу о тебе Хуону, – прогремел Регор. – Жди терпеливо. – Он исчез за занавесом. Двери молча закрылись за ним.

Грейдон молча ждал; стража в желтых килтах молча смотрела на него; проходили долгие минуты. Прозвенел колокол; большие двери разошлись. Из-за занавеса донеслись голоса. Офицер поманил двоих индейцев. Вместе с осликом они прошли в двери. Еще долгое ожидание, затем опять колокол и открывающиеся двери. Офицер сделал знак, Грейдон прошел вперед, за занавес.

Глаза его ослепили яркие лучи, по-видимому, солнца, струившиеся через янтарные стекла. Зрение прояснилось. У Грейдона было смутное впечатление стен, покрытых многоцветными шпалерами. Он мигнул и понял, что потолок из того же полированного камня, что и коридоры, на не черного, а янтарного цвета, а яркий свет на самом деле исходит от сверкающих спиралей из частиц.

Засмеялась женщина. Грейдон посмотрел в сторону звука – и прыгнул вперед с именем Суарры на устах. Кто-то схватил его за руку и удержал…

И тут же он понял, что смеющаяся женщина не Суарра.

Она лежала, вытянувшись на низком диване, положив голову на длинную белую руку. Лицо у нее старше, но в то же время в своей изысканности она двойник Суарры, и те же, что у Суарры, облачные полуночные волосы. Но тут сходство кончалось. Прекрасное лицо этой женщины насмешливое и злое, в отличие от лица девушки. Совершенные губы несли в себе оттенок жестокости, что-то нечеловечески далекое в ясных темных глазах – ничего от нежности Суарры; что-то от того выражения, которое Грейдон видел на лице Лантлу, когда свора динозавров выследила алого ткача. Стройная белая нога свесилась с дивана, на пальце небрежно повисла шелковая сандалия.

– Похоже, наш неожиданный гость весьма импульсивен, Дорина, – послышался мужской голос. Фраза на аймарском. – Если это простая дань твоей красоте, я аплодирую. Но кажется мне, что есть в этом какое-то… узнавание.

Говорящий поднялся со стула в голове дивана. Лицо у него было так же поразительно прекрасно; похоже, что это общее наследие странной расы. Глаза темно-синие, обычно это предвещает дружелюбие, но ничего подобного в этих глазах не было. Как и у Регора, волосы на голове мужчины забраны золотым браслетом. Под белым, похожим на тогу одеянием Грейдон почувствовал тело атлета.

– Ты знаешь, Хуон, я не создательница снов, – протянула женщина. – Я реалист. А где, кроме как во сне, я могла встретиться с ним? Хотя… если не во сне, то почему бы и не…

В голосе еле заметная вялость, но во взгляде, который она бросила на Грейдона, злобная насмешка. Хуон вспыхнул, глаза его стали мрачными; он произнес резкий приказ. Мгновенно грудь Грейдона сжало как тисками, ребра его затрещали, он задыхался. Он попытался разорвать зажим, и руки его сомкнулись вокруг тонкой волокнистой руки, как будто состоявшей сплошь из кожи. Он повернул голову. В двух футах над ним виднелось получеловеческое лицо без подбородка. Длинные красные локоны падали на покатый лоб. Глаза круглые и золотые, полные меланхолии и разума.

Человек-паук!

Другая волокнистая рука, покрытая алой шерстью, схватила Грейдона за горло. Третья ухватила за ноги под коленями. Грейдон оказался в воздухе.

Он услышал протестующий крик Регора. Слепо попытался ударить в это нечеловеческое лицо, при этом обнажился пурпурный камень на браслете и сверкнул, как полоска огня. Грейдон услышал восклицание человека-паука, резкий окрик Хуона.

Он почувствовал, что падает, падает все быстрее сквозь тьму – и больше ничего не слышал.

10. ОТВЕРЖЕННЫЕ Ю-АТЛАНЧИ

Грейдон пришел в себя; над ним слышался гневный бас.

– На нем древний символ Матери. Он благополучно миновал ее стражников. Он обратил в бегство зловонных урдов, которые служат Темному, плевать на его имя! Любой из этих причин достаточно, чтобы выслушать его! Говорю тебе снова, Хуон: этого человека должно принимать вежливо; он кое-что хочет рассказать, и рассказ его касается не только тебя, но всего Товарищества. А ты, не выслушав, бросаешь его Кону! А что, когда об этом узнает Адана? Клянусь драгоценной чешуей ее колец, мы так жаждем ее помощи и никогда не могли пробить ее равнодушие. Этот человек мог помочь нам!

– Довольно, Регор, довольно! – голос Хуона звучал угнетенно.

– Не довольно! – бушевал гигант. – Не Темный ли подговорил тебя поступить так? Клянусь Властителем Властителей, Товарищество должно заняться тобой!

– Ты, конечно, прав, Регор. Твое право и обязанность созывать Товарищество, если ты считаешь это нужным. Мне жаль, я стыжусь своего поступка. Когда незнакомец придет в себя от обморока – я уверен, что ничего плохого с ним не случилось, – я извинюсь перед ним. И пусть Товарищество, а не я, решает, как поступить с ним.

– Все это мне вовсе не льстит, – это Дорина; вежливо, слишком вежливо. – Ты намекаешь, Регор, что я орудие Темного, потому что именно я дала импульс гневу Хуона?

– Я ни на что не намекаю… – начал гигант и был прерван Хуоном.

– Дорина, я отвечу на это. И должен тебе заметить, что это сомнение мне знакомо. Постарайся, чтобы сомнение не перешло в уверенность. Ибо тогда я убью тебя, Дорина, и ни в Ю-Атланчи, ни выше, ни ниже ее ничто не спасет тебя.

Сказано спокойно, но с холодной непреклонностью.

– Ты смеешь, Хуон…

Грейдон знал, что уши, которые считаются неслышащими, часто слышат правду. Поэтому он лежал спокойно, слушая и проверяя свое состояние. Ссора между этими тремя ему не поможет. Он застонал, открыл глаза и тем самым заставил женщину замолчать. Она не сказала того, что собиралась сказать. Грейдон взглянул в лицо Хуона, в котором была только забота; посмотрел на Дорину: ее черные глаза сверкали, руки она прижала к груди, пытаясь подавить гнев.

Потом его взгляд упал на алую фигуру за Хуоном и Дориной. Это Кон, человек-паук. Грейдон забыл об опасности, рассматривая его.

Такая фигура могла родиться на полотнах Дюрера, изображающих дьявольский шабаш; она прокралась с картины в реальность, пройдя через алую ванну. Но не было в ней ничего дьявольского, ничего от Черного Зла. Даже заметно было какое-то гротескное очарование, как будто ее создавал мастер, настолько любящий жизнь, что даже создавая чудовище, он не мог забыть об этом.

Голова человека-паука на три фута возвышалась над Грейдоном. Тело круглое, чуть больше, чем у подростка. Четыре стройные, похожие на ходули ноги; от центра тела отходят еще две конечности, они заканчиваются ладонями, на которых пальцы, тонкие, острые, как иглы, в фут длиной.

Шеи нет. Там, где голова соединяется с телом, две маленькие ручки, заканчивающиеся ладонями, как у ребенка. А над этими ручками лицо, без подбородка и ушей, обрамленное спутанными красными локонами. Рот человеческий, нос – тонкий клюв. Кроме лица, ладоней и ступней, синевато-серых, все остальное тело покрыто ярко-алой шерстью.

Но глаза, огромные, без век и ресниц, блестящие золотые глаза, абсолютно человеческие по выражению, печальные, удивленные, извиняющиеся, – как будто в них отражалось теперешнее настроение Хуона. Таков Кон, верховный представитель своего племени в Ю-Атланчи, которого Грейдону предстояло так хорошо узнать.

Грейдон с трудом встал, Регор его поддержал. Грейдон взглянул на женщину.

Я подумал… – прошептал он, – я подумал… что ты… Суарра.

Гнев оставил Дорину; на лице ее появилось выражение, похожее на страх; Регор издал резкий звук.

– Суарра, – выдохнула женщина и разжала стиснутые руки.

Если имя Суарры вызвало у женщины страх – и Грейдон мимолетно этому удивился, – то на Регора оно не произвело такого действия.

– Я тебе говорил, Хуон, что это не обычное дело, – торжествующе воскликнул он, – и вот еще одно доказательство. Мать любит Суарру, а он друг Суарры! Да, в этом есть какая-то цель, перед нами открываются возможности…

– Ты слишком торопишься, – быстро, но со сдержанным возбуждением прервал Хуон. Он обратился к Грейдону:

– Мне жаль, что так получилось. Даже если ты враг, все равно жаль. Мы никогда не относимся к незнакомцам слишком сердечно, но этого не должно было случиться. Больше мне нечего сказать.

– И не нужно, – мрачновато ответил Грейдон. – Если и не сердечный, то достаточно теплый прием. Забудем.

– Хорошо! – В глазах Хуона мелькнуло одобрение.

– Кто бы ни был ты, – продолжал он, – мы преследуемые люди. Те, кто хотел бы уничтожить нас, сильны и коварны, и нам всегда приходится опасаться их ловушек. Если ты пришел от них, сказать тебе об этом не опасно: ты и так это знаешь. Но если ты ищешь Мать-Змею и… Суарру и встретился с нами случайно, тебе следует знать, что хоть мы и отверженные Ю-Атланчи, мы не враги тех двух. Докажи свою честность и уйдешь от нас без вреда, куда захочешь; если же просишь нашей помощи, помни, что мы отверженные; мы поможем тебе, насколько это в наших силах. Но если не докажешь, умрешь, как умирали все посланные как приманка для ловушки. И смерть твоя будет не приятной; мы не наслаждаемся страданием, но мудрость требует, чтобы другие поняли, что не следует идти за тобой.

– Справедливо, – сказал Грейдон.

– Ты не нашей расы, – продолжал Хуон. – Возможно, ты пленник, посланный, чтобы предать нас; в награду тебе обещали жизнь и свободу. Браслет, который ты носишь, мог быть дан тебе, чтобы ввести нас в заблуждение. Мы не знаем, миновал ли ты на самом деле вестников. Тебя могли провести через логова урдов и вывести туда, где ты встретился с нашими людьми. То, что ты убил нескольких урдов, ничего не доказывает. Их много, и жизни их ничего не значат для Лантлу и Темного, чьими рабами они являются. Говорю тебе все это, – добавил он извиняющимся тоном, – чтобы ты знал, какие сомнения ты должен развеять, чтобы остаться жить.

– И это справедливо, – снова сказал Грейдон. Хуон обернулся к женщине, которая напряженно смотрела на Грейдона с того момента, как он назвал Суарру.

– Ты останешься с нами и поможешь принять решение? – спросил он.

– Как будто у меня, Хуон, есть хоть малейшее стремление поступить иначе, – сказала Дорина, вытягиваясь на диване.

Хуон заговорил с человеком-пауком; красная рука вытянулась и поставила рядом с Грейдоном стул. Регор опустил свое громоздкое тело на другой; Хуон сел в свое кресло. Под взглядами этого странного квартета Грейдон начал свой рассказ.

О мире, из которого он пришел, и о своем месте в нем он сказал совсем немного; как можно короче о своем путешествии до Запретной земли вместе с тремя авантюристами; о своей встрече с Суаррой. Он увидел одобрение в глазах Регора, когда рассказывал о своей схватке со Старретом, увидел, как смягчились глаза Хуона. Он рассказал о возвращении Суарры на следующее утро. Рассказывая о Властителе Глупости, он почувствовал, что ему верят; это чувство усилилось, когда он рассказывал о Лантлу с его охотящейся сворой. Но он удивился ужасу, появившемуся на их лицах, когда он дошел до пещеры с большими каменным Ликом.

Когда он описывал выражение крайнего зла в этом лице и преображение троих людей в капли золотого пота, Дорина закрыла лицо дрожащими руками, кровь отхлынула от лица Хуона, Регор что-то пробормотал; только Кон, человек-паук, стоял неподвижно, глядя на него печальными, сверкающими, золотыми глазами.

Это могло означать только одно: никто из них никогда не видел Лик; и следовательно, в Ю-Атланчи есть тайны, скрытые от ее жителей. Какое-то тайное побуждение заставило его быть осторожным. Он ничего не сказал о видении храма, просто рассказал о своем пробуждении, о появлении индейца-проводника и своем возвращении. И показал шрам от раны – наказание за эту попытку.

– Что призвало меня обратно, – сказал он, – я не могу вам сказать. По крайней мере сейчас. Я не мог ослушаться этого призыва, – и это верно, подумал он: лицо Суарры возникло в его памяти, в сердце прозвучал ее призыв.

– Вот и все, что я могу сказать. И все это правда. Как дошел ко мне призыв, не имеет значения, но благодаря ему я здесь. Погодите… есть кое-что еще…

Он достал из кармана сверток с пером caraquenque, данный Суаррой, раскрыл его и показал.

– Это Суарры, – выдохнула Дорина, а Хуон кивнул.

Теперь не было сомнения в том, что они ему верили. Не мешало бы их поторопить.

– И еще одно, – медленно сказал он. – Регор говорил о какой-то цели. Об этой цели я знаю не больше вас. Но вот что случилось…

И он рассказал о звуках рога, которые провели его через равнину с монолитами, и о щели в горе. Хуон глубоко вздохнул и встал, лицо его осветилось надеждой, Регор вскочил на ноги, широким кругом размахивая своей рукой-палицей.

Хуон сжал плечо Грейдона.

– Верю! – сказал он дрожащим голосом; потом повернулся к Дорине: – А ты?

– Конечно, это правда, Хуон! – ответила она; на какой-то быстрый расчет сузил ее зрачки и затуманил лицо, и Грейдону показалось, что она взглянула на него угрожающе.

– Ты наш гость, – сказал Хуон. – Утром ты встретишься с Товариществом и повторишь то, что рассказал нам. И потом решишь, просишь ли ты нашей помощи или будешь действовать в одиночку. Все наше к твоим услугам. И, Грейдон… – он помолчал и неожиданно тоскливо добавил: – Клянусь Матерью, надеюсь, ты пойдешь с нами. Регор, проследи, чтобы позаботились о животном. Возьми это, Грейдон, – он наклонился и поднял ружье. – Завтра покажешь нам, что это такое. Я отведу тебя в твое помещение. Подожди меня, Дорина.

Он взял Грейдона за руку и повел к стене, противоположной той, через которую Грейдон вошел. Хуон раздвинул занавес.

– Иди за мной.

Проходя, Грейдон оглянулся. Дорина стояла, глядя на них все с тем же задумчивым и злым выражением лица.

Грейдон вслед за Хуоном вышел в другой ярко сверкающий коридор с черными стенами.

11. ПЛЕМЯ БЕССМЕРТНЫХ

– Вставай, парень, мойся и завтракай. Скоро соберется Товарищество, и я отведу тебя.

Грейдон, не понимая, смотрел на разбудившего его человека. У ног кровати стоял Регор, с широкой улыбкой на лице; шрамы превратили его улыбку в благожелательную гримасу горгульи. Он сменил кольчугу на облегающую одежду, по-видимому, принятую среди мужчин Ю-Атланчи. Впрочем он остался Черным Регором, и одежда его была черной, и плащ, свисавший с широченных плеч, тоже черный.

Грейдон осмотрелся в комнате, куда привел его Хуон, увидел толстый ковер, как будто сплетенный из серебряных нитей, стены, увешанные шпалерами со странными изображениями; у одной стены занавес отдернут и открывает альков со сверкающим бассейном. Грейдон вспомнил события вчерашнего дня.

Два молчаливых смуглых человека вчера вечером выкупали Грейдона, сделали массаж тела, снимая усталость и следы когтей Кона; тем временем с ним разговаривал Хуон. А потом посидел с Грейдоном, пока тот ел незнакомые блюда. Их принесли в хрустальной посуде две индейские девушки с широко раскрытыми от удивления глазами. Хуон налил ему вина, задавая множество вопросов о людях, живущих за пределами Запретной земли. Его мало интересовали их искусство, наука или государственное устройство, но очень – как к ним приходит смерть, как поступают со стариками, каковы брачные обычаи, много ли детей и как их воспитывают. Снова и снова возвращался он к вопросу о смерти и тех формах, которые она принимает, как будто эта тема необъяснимо привлекала его.

Наконец он замолчал, размышляя; потом, вздохнув, сказал:

– Так же было у нас в старину – и кто скажет, как лучше?

Он неожиданно встал и вышел из комнаты; свет стал тусклым, Грейдон лег на кровать и крепко уснул.

Почему Хуон так настойчиво возвращался к вопросу о смерти? Это смутно тревожило Грейдона. Вдруг он вспомнил: Суарра говорила, что ее народ закрыл Двери Смерти. Тогда он понял ее не буквально. Но может быть…

Он оторвался от своих размышлений, нетерпеливо встряхнулся, подошел к бассейну, умылся и вытерся шелковым полотенцем. Вернувшись в комнату, он обнаружил на столе фрукты, пшеничный хлеб и молоко. Он быстро оделся и сел за стол. Только тогда Регор заговорил.

– Парень, – сказал он, – я тебе говорил, что я хитер. Так вот моя хитрость утверждает, что и ты хитер и не все рассказал нам вчера вечером. Особенно – ты ничего не сказал о приказе Матери.

– Боже! – воскликнул Грейдон аймарским эквивалентом. – Ничего в этом хитрого нет. Я предупредил, что не могу рассказать, как…

Он остановился, боясь оскорбить гиганта. Но Регор широко улыбнулся.

– Я не об этом. Ты старательно не упоминал награду, которую пообещала тебе Мать, если ты выполнишь ее приказ… и сумеешь добраться до нее.

Грейдон подскочил, от изумления подавившись куском хлеба.

– Хо! Хо! – заревел Регор и звучно шлепнул Грейдона по спине. – Ну разве я не хитер?

– Дорины здесь нет, – продолжил он негромко, глядя на потолок, – а Хуону я не обязан обо всем рассказывать.

Грейдон повернулся на стуле и посмотрел на Регора. Тот насмешливо смотрел на него, но в глазах его было подлинное дружелюбие, и решимость Грейдона начала ослабевать. В Хуоне, впрочем, как и в Лантлу, что-то заставляло Грейдона чувствовать себя одиноким, что-то чуждое, нечеловеческое. Может, красота, превосходящая классические образцы? Он не знал. Но Регора это не касалось. Регор был как будто из другого мира. И к тому же он доказал свою доброту.

– Можешь доверять мне, парень, – ответил на его мысли Регор. – Вчера вечером ты проявил мудрость, но то, что было мудро вчера, совсем не обязательно мудро и сегодня. Вероятно, тебе поможет, если я скажу, что знаю Суарру и люблю ее, как собственную дочь.

Грейдон принял решение.

– Договоримся, Регор, – сказал он. – Вопрос за вопрос. Ответь на мой, и я отвечу на твой.

– Договорились, – проворчал Регор, – и если мы заставляем Товарищество ждать, пусть погрызет ногти.

Грейдон перешел прямо к беспокоившему его вопросу.

– Хуон задавал вчера много вопросов. И большинство из них о смерти в моей земле, ее формах, как она приходит к нам, как долго живут у нас люди. Можно подумать, что он знает только смерть от убийства. Почему Хуон так интересуется смертью?

– Потому что Хуон бессмертен, – спокойно ответил Регор.

– Бессмертен? – недоверчиво переспросил Грейдон.

– Бессмертен, – повторил Регор, – если, конечно, кто-нибудь не убьет его или он сам не предпочтет… выбор, который есть у всех нас.

– У всех вас – снова переспросил Грейдон. – И ты, Регор, тоже?

– Даже я, – ответил гигант, вежливо поклонившись.

– Но ведь не индейцы! – воскликнул Грейдон.

– Нет, не они, – терпеливо ответил Регор.

– Значит, они умирают, – Грейдон отчаянно пытался найти хоть какую-то брешь в этой чудовищной концепции. – Они умирают, как и мы. Почему же Хуон на их примере не узнал о смерти? Зачем спрашивать меня?

– На это есть два ответа, – с профессиональным видом ответил Регор. – Во-первых, ты, и, следовательно, весь твой народ, гораздо ближе к нам, чем эмеры – вы зовете их аймара. Поэтому, рассудил Хуон, он, вероятно, сможет узнать у тебя, какой была бы Дверь Смерти для нас, если бы мы решили открыть ее в Ю-Атланчи, во всей Ю-Атланчи. Кстати, это одна из причин, почему мы стали отверженными. Во-вторых, эмеры, за редчайшими исключениями, не живут долго и умирают все одинаково. Их убивают, прежде чем у них появляется возможность умереть другим путем. Это другая причина, почему мы стали отверженными.

Грейдон чувствовал себя как в кошмаре.

Суарра тоже – бессмертная? Но, во имя Бога, сколько же ей тогда лет? Мысль эта была определенно неприятной. Это скрытое племя, они не люди, они необычны. Не может Суарра быть одним из этих – чудовищ! Он не осмелился спросить прямо, подошел со стороны.

– Дорина тоже?

– Естественно, – спокойно ответил Регор.

– Она очень похожа на Суарру. Могла бы быть ее сестрой.

– О, нет, – ответил Регор, – дай-ка сообразить. Она сестра бабушки Суарры… или ее прабабушки. Что-то в этом роде.

Грейдон подозрительно посмотрел на него. Издевается над ним Регор, что ли?

– Что-то вроде тетки, – саркастически сказал он.

– Можно и так, – согласился Регор.

– Дьявол! – воскликнул Грейдон в отчаянии и ударил кулаком по столу. Регор удивленно посмотрел на него, потом засмеялся.

– А какая разница? – спросил он. – Однодневный ребенок, если бы он мог думать, счел бы тебя такой же древностью, какой ты считаешь меня. Но он воспринял бы это как нечто естественное. Все относительно. И если тебя оскорбляет наш возраст, – вкрадчиво добавил он, – будь признателен, что Дорина сестра прапрабабушки Суарры, а не наоборот.

Грейдон рассмеялся; в здравом смысле есть нечто успокоительное. И все же, возможно, Суарре сотни лет! Не свежая юная весна, какой он считал ее! Нет смысла плакать об этом. Либо да, либо нет. Он отодвинул в сторону всю проблему.

– Еще один вопрос, и я готов отвечать. Никто из вас вполне не поверил мне, пока я не рассказал о Лике, и мой рассказ испугал вас. Почему?

Теперь Регор выглядел обеспокоенным, лицо его потемнело, потом побледнело, ярким рубцом выделился шрам.

– И опять ты испугался, – с любопытством сказал Грейдон. – Почему?

– Я испугался Тени, – с усилием ответил Регор. – Злой Тени, которую ты вернул к жизни. Древней сказки, которая из-за тебя стала правдой. Больше не будем об этом.

Тень… женщина-змея тоже говорила о тени… связывая ее с врагом, которого они называют Темным… было и имя… Тень… кого же? А, да, он вспомнил.

– Ты говоришь загадками, – сказал он. – Как будто я ребенок. Ты боишься назвать Тень? Я не боюсь? Тень Нимира.

У Регора отвисла челюсть, потом со щелчком закрылась. Он сделал угрожающий шаг к Грейдону, лицо его отвердело, глаза стали мрачными, полными подозрения.

– Мне кажется, ты слишком много знаешь! И слишком мало боишься…

– Не будь дураком! – резко ответил Грейдон. – Если бы я знал, чего вы боитесь, разве стал бы я спрашивать? Я знаю имя – и все; еще только, что он враг Матери. Как я это узнал, расскажу позже – после того как ты ответишь на мой вопрос. И не надо больше загадок.

Целую минуту гигант смотрел на него, потом пожал плечами и сел.

– Ты меня потряс, – уже спокойнее сказал он. – Из всего Товарищества я один, как мне кажется, знаю имя Нимира. Оно давно забыто. Властитель Зла – так его зовут все. Но перед этом у него было имя…

Он наклонился к Грейдону, положил руку на его плечо, и его жесткий рот скривился.

– Клянусь Силой, которая над всеми нами, я хочу верить тебе, парень! Не дай этой вере умереть!

Грейдон пожал его руку.

– Клянусь Силой, которая над всеми нами, ты можешь мне верить, Регор.

Регор кивнул, лицо его опять стало спокойным.

– Это древняя история, – начал он. – Давным-давно Ю-Атланчи правили семь Властителей и Адана, Мать-Змея. Они были не похожи на других людей, эти Властители. Хозяева знаний, владельцы странных тайн, обладатели необычных сил. Они победили жизнь и смерть, сдерживая смерть и переделывая жизнь по своему желанию. Века и века назад пришли они в эту землю вместе с Матерью и ее народом. Благодаря своей мудрости они перестали быть людьми, эти Властители. Во всяком случае мы бы не сочли их людьми, хотя когда-то они были подобны нам.

И вот один из них начал тайно злоумышлять против остальных, он хотел отобрать у них всю власть. И править в одиночку, самодержавно. И не только в Ю-Атланчи, но и по всему миру, превратив все живое в своих рабов. Чтобы самому быть на троне. Всемогущим. Земным богом. Медленно, вкрадчиво начал он вооружаться страшными знаниями, неведомыми остальным.

И когда почувствовал себя достаточно сильным, ударил. И почти выиграл. И выиграл бы, если бы не хитрость и мудрость Матери.

Этот Властитель был Нимир.

Его победили, но не смогли уничтожить. Однако благодаря своим знаниям Властители заточили его. Как говорит древняя легенда, они заточили его в скале.

А на скале высекли Лик – изображение самого Нимира. Не в насмешку… у них была определенная цель… но никто не знает, какая это цель. И они привели в действие силы, которые, пока существует земля, будут держать Нимира взаперти. О драгоценностях, о текущем золоте легенда ничего не говорит.

– Сделав это, шесть Властителей и Мать Адана вернулись в Ю-Атланчи. И надолго воцарился мир.

– Прошло много времени. Один за другим те, чьи глаза созерцали Властителя Зла, уставали и открывали Двери Смерти. Или Двери Жизни, производя детей и затем уходя в темный вход – такова плата за детей в Ю-Атланчи! И вот наступил день, когда не осталось никого, кто знал бы всю правду, кроме горстки создателей снов, но кто же поверит создателям снов?

– Война, ставкой в которой был весь мир, превратилась в легенду, в притчу.

– И вот не так давно, если измерять время по меркам Ю-Атланчи, возник слух, что злой Властитель возродился. Вернее, его Тень; Тьма, шепчущая Тьма; бестелесная, но ищущая тела; обещающая все на свете тем, кто повинуется ей; шепчущая, шепчущая, что она и есть Властитель Зла. И что урды, люди-ящеры, ее рабы.

– Впервые услышав слух о Тени и ее шепот, мы рассмеялись. Мы сказали: проснулся создатель снов, и кто-то ему поверил. Но число последователей Тени увеличивалось, и наш смех стал не таким громким. Быстро росли жестокость и зло, и мы поняли, что – Властитель Зла или нечто другое, но какой-то яд разливается по Ю-Атланчи.

– Из всех Властителей остался к этому времени лишь один, и он, и Мать давно отдалились от нас. Мы попросили встречи с Матерью, она осталась равнодушна.

– Потом власть захватил Лантлу, и для многих из нас жизнь в древнем городе стала невыносима. Следуя за Хуоном, мы нашли убежище в этих пещерах. И все темнее становилась Тень над Ю-Атланчи. Но мы по-прежнему говорим: «Она не древний Властитель Зла».

– И вот пришел ты. И сказал: «Я видел тайное место! Я взглянул в глаза Лика!»

Регор встал и зашагал по комнате. На его лбу выступили капли пота.

– И теперь мы знаем, что Тень не лгала и что она и Властитель Зла – одно и то же. Он нашел способ частично освободиться и, воплотившись в тело, сумеет разорвать все путы, освободиться полностью и править здесь, а со временем по всей земле, в чем ему помешали много веков назад.

Снова Регор начал беспокойно расхаживать и опять остановился, глядя в лицо Грейдону.

– Мы боимся, но не смерти, – сказал он, повторив слова Суарры. – Может произойти нечто бесконечно хуже смерти. Мы боимся жить – в таких формах и таким образом, как придумают Властитель Зла и Лантлу. А они придумают, будь уверен в этом.

Он закрыл лицо плащом. А когда открыл, сумел взять себя в руки.

– Ну, парень, будем храбрыми, – прогремел он. – Ни Лантлу, ни Темный Властитель еще не овладели нами. Теперь твоя очередь. Так что же пообещала тебе Мать?

И Грейдон, чувствуя тупой ужас, рассказал ему о своем видении. Регор слушал молча. Но в глазах его появилась надежда; а когда Грейдон повторил угрозу женщины-змеи в адрес Лантлу, он вскочил с радостным криком.

– Ты должен добраться до нее и доберешься! – сказал он. – Я не говорю, что это будет легко. Но есть пути, да, есть. И ты передашь Матери наше послание, что мы готовы присоединиться к ней и сражаться, как можем. И что в Ю-Атланчи больше достойного спасения, чем она считает, – добавил он с горечью. – Скажи ей, что мы все с готовностью отдадим свои жизни, чтобы помочь ей победить.

Откуда-то издалека донесся мелодичный звук колокола.

– Товарищество собралось, – сказал Регор. – Это сигнал. Не говори им ничего из того, что рассказал мне. Повтори только то, что говорил вчера вечером. Там будет Дорина. А я ничего не говорил тебе. Понял, парень?

– Понял, – ответил Грейдон.

– И если ты будешь хорошим, – сказал Регор, остановившись у дверного занавеса и ткнув своей палицей в ребра Грейдона, – если будешь очень хорошим, я скажу тебе кое-что еще.

– Что?

– Сколько на самом деле лет Суарре! – ответил Регор и вышел со смехом.

12. ДРЕВНИЙ ГОРОД ТАЙНЫ

Грейдон решил, что ему придется пересмотреть свое мнение о Черном Регоре. Он смеялся про себя, когда Регор хвастал своей хитростью, и решил, что тот прозрачен, как воздух. Теперь Грейдон знал, что ошибся.

Лукавое упоминание о возрасте Суарры продемонстрировало, как точно Регор читал в его душе. Это, однако, только одно перо из хвоста. Более значимо, что Регор понял: Грейдон утаил наиболее важную часть своей истории.

А кроме того, независимость мыслей, явно проявлявшаяся и в словах, и в делах. Возможно, он человек Хуона, но руководствуется собственными суждениями.

Доказательство этому – проявляемое им недоверие к Дорине.

И уж наверное, способ, которым он передал Хуону свои зловещие сомнения в ней, был достаточно хитрым; а еще – чувство юмора. Грейдон почему-то был абсолютно уверен, что Хуон его лишен начисто.

Коридор, которым они шли, оказался не длинным. Он заканчивался огромными дверями черного металла, которые охранялись одетыми в желтые юбочки индейцами.

– Помните! – предупредил Регор.

Створка двери скользнула в сторону, открывая паутину занавеси. Регор отодвинул ее, и вслед за ним прошел Грейдон.

Он стоял на пороге огромного зала.

С высокого потолка лился свет, золотой и ослепительный, словно солнечный.

Грейдон осмотрелся и увидел напротив расположенные двойным полукружием сиденья, вырезанные, казалось, из розового коралла. Сиденья занимали около сотни соплеменников Хитона, мужчины – в желтом, женщины – в ярких платьях. Брошенный на них быстрый взгляд сказал Грейдону, что все они отличаются той волнующей красотой, которая являлась наследием этой загадочной расы. Рассмотрев их, Грейдон снова содрогнулся, поняв, насколько он одинок и чужд им.

Прямо перед полукружием находилось небольшое возвышение, на нем – широкая, в подушках, скамья из розового коралла, а перед ней – тумба, похожая на ораторскую трибуну. На скамье сидела Дорина, рядом с ней высился Хуон.

Хуон быстро спустился вниз, в высшей степени вежливо приветствовал Грейдона и, взяв его под руку, провел на возвышение. Там Дорина ответила на поклон Грейдона каким-то междометием, небрежно подняв черные ресницы.

Регор опустился рядом с нею. Затем Хуон развернул Грейдона лицом к остальным и поднял его запястье с надетым браслетом. Увидев браслет, присутствующие приглушенно зашептались, руки их поднялись в приветствии.

– Это, – начал Хуон, – Братство. Изгои Ю-Атланчи, которых ненавидят и преследуют Лантлу и Хозяин Тьмы; верные дети Матери, готовые служить ей, если она это позволит. Я уже рассказал им кое-что из вашей истории и сказал, что мы, трое, поверили вам. Однако, несмотря на то, что они признали меня своим вождем, я – только один из них. Вынести решение – это их право. Говорите. Они слушают.

Грейдон подобрал нужные слова, затем начал свой рассказ. По мере развития описываемых событий, изгои слушали все более напряженно. Он понял, что решение о нем уже вынесено, а это собрание – только формальность; что еще до того, как он вошел, они, со слов Хуона, уже верили в его искренность. Понимание этого прибавило ему уверенности.

Когда он почувствовал их растущую симпатию и одобрение, ему сделалось спокойнее, и говорить ему стало легче.

Последние сомнения Грейдона исчезли, когда он довел рассказ до пещеры Лица. Они подались вперед…

Его рассказ глубоко взволновал слушателей. Гул голосов долго не прекращался. Наконец Хуон поднял руку в знак того, что собирается говорить. Взгляды присутствующих устремились на него.

– Мы поверили вам, Грейдон. Братство считает, что мы должны оказать вам помощь. – Он немного помолчал. – Но помните: силы наши невелики, и все, что мы можем для вас сделать – это дать вам возможность увидеть цель, к которой вы так стремитесь, и снарядить вам в подмогу небольшой отряд. Черный Регор возглавит его. Идемте.

Грейдона подвели к серебристой завесе, которая находилась за возвышением. За нею оказалось отверстие, величиной с небольшое окно. Справа от отверстия стоял изящный столик, на котором лежали несколько предметов, напоминающих карнавальные маски.

– А теперь – смотрите. Вот то место, которое вы ищете, – сказал Хуон.

Сквозь отверстие, в густом тумане, Грейдон едва различил громадное цветное пятно, затем овальные тени, отстоящие друг от друга на некотором расстоянии. Рядом с каждой тенью – по одной фигуре, похожей на человеческую, но исполинских размеров. Слева от теней – сплошная черная масса с вертикально перерезавшей ее светлой полосой.

Понемногу туман стал рассеиваться, очертания предметов стали более отчетливыми. Теперь Грейдон смог различить некоторые детали.

Овальные тени – пещеры, которые он видел мельком, когда откликнулся на зов Женщины – змеи, охраняющие их фигуры – колоссы, а слева – громадный откос пропасти, на зеленом и эбеново-черном фоне которой пролегла сверкающая серебряная полоса.

Это был большой водопад.

Хуон протянул выточенную из кристалла маску. Грейдон закрыл ею глаза. Цветное пятно прыгнуло вперед, рассыпалось перед ним, распалось, превратилось в украшенный башнями и башенками город, построенный джиннами из глыб и пластин сияющего красным золота и мерцающего серебра; с крышами, черепица которых – бирюза и сапфиры, тлеющие рубины и пылающие бриллианты. Он увидел пену огромного водопада, волновавшуюся, словно громадная вуаль. Он заметил, что нет двух одинаковых колоссов, что у некоторых – женские фигуры, а некоторые – словно боги Древнего Египта, со звериными и птичьими головами. Их высоту Грейдон оценил в сто футов. Его глаза задержались на одной статуе: обнаженное женское тело, очень пропорциональное, даже изысканно прелестное. Ее лицо было лицом скалящейся лягушки.

За городом находился длинный низкий холм. Его венчало здание, пропорции которого затмили даже колонное великолепие древнего Карнака. Выстроенное из белого мрамора, оно нависало над городом драгоценной жемчужиной.

Оно было – как одетая в белое весталка. Фасад – украшен колоннами, но на громадных колоннах не было орнамента.

В нем была надменная и отчужденная простота циклопов. Подобно колоссам, здание, казалось, наблюдало за всем происходящим.

Улиц Грейдон не видел. Лишь усеянные листьями тропинки с редкими прохожими.

Запад, юг, восток… всюду взгляд его упирался в достигавшую неба горную цепь. Скрытая от всего мира страна представляла собой огромную круглую чашу тридцати миль в диаметре, как оценил Грейдон.

Хуон указал на дворец.

– Там ваша цель. Там живут Мать и Суарра.

Отверстие закрылось. Хуон опустил занавес и повел Грейдона обратно к возвышению.

– Вы все видели, – сказал он. – То, чего вы не видели – это препятствия на пути между дворцом – дорога к которому кажется такой близкой и безопасной – и вами. Город хорошо охраняется, Грейдон, и все, кто его охраняет, – люди Лантлу. Вы не сможете добраться до Дворца, не рискуя быть схваченным множество раз. Поэтому оставьте всякую надежду тайком, без чьей-либо помощи, достичь Матери. Вас до этого неизбежно заполучит Лантлу. По древнему закону вас должны будут лишить жизни. Но, может быть (если вы смело войдете в город, показывая в качестве пропуска браслет и его именем требуя свидания с Матерью), может быть, вам без затруднений удастся достичь цели. Может случиться так, что Лантлу приведет в замешательство то, что вам удалось пройти мимо Посланников; не понимая кроющейся здесь тайны и того, как вам удалось достичь Ю-Атланчи, он не посмеет убить вас или не пустить к Матери.

– Скорее всего, он сделает вот что, – проворчал Регор, – поскольку Лантлу – кто угодно, только не дурак, он вас очень тепло встретит, выведает у вас все, отложит встречу (под предлогом, что Мать следует подготовить к вашему визиту), вероятно, усыпит вас каким-нибудь наркотиком, подмешав его в ваше питье, и, пока вы спите, посоветуется – с Повелителем Тьмы – что с вами делать дальше. Не думаю, что таким путем вы когда-нибудь доберетесь до Матери.

Одобрительный гул прокатился по Братству.

В знак согласия кивнул и Хуон.

– Однако, ему придется оценить меру риска, – сказал он. – Если вы забраковываете этот план, встает вопрос о нашей помощи. Честно говоря, Грейдон, она не может быть слишком большой. Тех, кто еще жив из Старой Расы, осталось немного. По всей вероятности, нас две тысячи. Здесь – едва ли сотня. Из тех, кто в городе – вместе с нами – около трехсот, может, несколько больше. Там они приносят нам больше пользы, чем если бы находились здесь. Еще полтысячи – Делатели снов. Ничто земное их не беспокоит. Остальные – с Лантлу: единые с ним и в делах, и в развлечениях, последователи, в той или иной степени. Повелителя Тьмы. Мы не в том положении, чтобы в открытую схватиться с Лантлу. Он повелевает ксинли, как охотничьими сворами, так и теми, которые предназначены для езды, а последние так же ужасны, как и ксинли – охотники. Через Повелителя Тьмы он властвует над урдами, человекоящерами. Наше оружие против всех них: мечи и пики, луки и стрелы, боевые палицы. Некогда у нас было оружие иного рода – громовое, огненное, испускающее молнии и убивающее всех, на кого оно было направлено: летучие тени, которые можно было направить на что угодно, превращавшие в лед все, на чем они останавливались; особый вид огня, пожиравший все живое там, куда он попадал, и другие необычные смертоносные приспособления. Но, как рассказывают наши легенды, после одной войны это оружие было спрятано в одной из пещер, чтобы мы никогда не могли использовать его друг против друга. Но, возможно, оно было уничтожено. В любом случае, у нас его нет.

С ноткой горечи Хуон добавил:

– Я говорю вам это, Грейдон, чтобы объяснить, почему мы не берем вас под руку и не идем церемониальным маршем к белому дворцу. Если бы у нас был хоть один из видов того старинного оружия…

– Если бы оно у нас было, мы бы именно так с вами и маршировали; – загрохотал Регор. – Если оно все еще существует, Мать знает, где оно находится. Поэтому вы обязаны добраться к ней и убедить ее позволить нам получить это оружие. Клянусь адом, если Повелитель Тьмы – это Властелин Зла, тогда Адане следует больше позаботиться о собственной безопасности! Он, возможно, тоже знает, где оно спрятано!

– Вот что мы можем сделать, Грейдон, – продолжал Хуон. – Мы можем договориться с нашими друзьями в городе, где вас спрятать, если нам удастся тайно доставить вас туда. После этого нам придется придумать, как доставить вас во Дворец. Как только это будет сделано – все. Если Лантлу попытается схватить вас, это будет означать открытую войну между ним и Матерью, а это, честно говоря, в наших интересах. Опасаться нужно того, что вас могут обнаружить до того, как вы доберетесь к Матери. Тем не менее, я уверяю вас, что у вас больше шансов добраться к ней с нашей помощью, чем без нее!

– Верю, – ответил Грейдон. – Но так или иначе, Хуон, что-то подсказывает мне, что наши судьбы переплелись, и в случае моей победы у вас появится надежда. И для всех, кто хотел бы увидеть, как жизнь в Ю-Атланчи меняется. В любом случае, если вы меня примете, я свяжу свою судьбу с вашей.

Лицо Хуона просветлело. Он пожал руку Грейдону, а Регор тем временем что-то бормотал и молотил Грейдона по плечу.

Над Братством пронесся вздох облегчения. Внезапно сквозь этот шум пробился голос Дорины, томный и нежный.

– Мне кажется, что вы упустили простейшее решение всей этой проблемы. Несомненно, Грейдон оказался здесь из-за Суарры в не меньшей степени, чем из-за Матери. Несомненно, Суарра, мягко выражаясь, заинтересована в нем. А Суарра – любимица Матери. Надо тайно сообщить Суарре, что Грейдон вернулся, и пусть она скажет, где она с ним встретится, и при встрече подскажет, как ему лучше добраться к Адане.

Грейдон заметил, что Регор смотрит на нее с подозрением, но Хуон с радостью воспринял предложение, и после небольшого обсуждения ее совет был одобрен братством. Было решено немедленно послать к Суарре вестника для того, чтобы сообщить ей, что Грейдон – здесь. В доказательство этому Грейдон, по совету Регора, написал письмо в одну строчку: «Клянусь пером караквенкве, лежащим у моего сердца, что это правда». Только это, и ничего больше. Местом встречи, также по предложению Регора, была назначена первая из пещер колоссов: та, что ближе всего находилась к большому водопаду. Она была расположена почти на уровне озера.

– Никто не остановит ее и не спросит, куда она направляется, – убеждал Регор. – Она может сказать, что послана с какой-то целью Матерью. Никто не осмелится помешать – и зачем бы? Она и прежде посещала пещеры. Хорошо бы, чтобы встреча состоялась после наступления сумерек, скажем, в пять часов. Меня и еще полдюжины людей будет достаточно, чтобы охранять Грейдона. Я знаю дорогу, где опасность быть обнаруженными невелика.

Так и решили.

Подготовили послание Суарре, и курьер – один из индейцев – отбыл.

Грейдон не совсем понял, как послание достигнет Суарры, но пришел к смутному выводу, что оно будет передаваться от одного индейца к другому, пока не попадет к эмерам – служителям и телохранителям Дворца, не обязанным никому хранить верность, за исключением Матери и Властителя Глупости.

Они проследят, чтобы Суарра получила послание.

Этот день Грейдон провел с Хуоном и его Братством и нашел, что они веселы и умны, что они восхитительные товарищи, а женщины обладают опасным очарованием.

Странно, но Дорина уделяла ему заметное внимание, однако ревность Хуона спала.

Как и Хуона, ее интересовало все, связанное со смертью, и эту часть вечера, проведенную рядом с Дориной, Грейдон нашел не такой уж веселой.

Наконец она надолго притихла, а затем сказала:

– Хуон грозит, что если выиграет эту войну и придет к власти в Ю-Атланчи, то откроет для всех нас Ворота Смерти. Почему бы нам не иметь права выбора?

Не дав ему времени для ответа, она пристально взглянула на него сузившимися глазами и с крайней непреклонностью сказала:

– Ну, я ради него умирать не намерена! Можете так и сказать Матери, если когда-нибудь до нее доберетесь!

Она внезапно отвернулась и оставила Грейдона.

Позже, когда он ложился спать, пришел Регор, уселся и сказал:

– Парень, у меня плохое предчувствие. Я и сам хотел предложить эту встречу с Суаррой, и все же мне не нравится, что этот совет исходит от Дорины, так что Суарра встретится с нами не в пять часов, а в три. Местом встречи, к тому же, будет не первая пещера, а пещера Женщины-лягушки.

– Но послание уже ушло, – сказал Грейдон. – Как узнает об этом Суарра?

– Не беспокойся, – парировал гигант. – По своему хитрому обыкновению, помимо того послания я отправил другое, свое собственное. Даже посланец, который несет его, не знает, что в нем. Если мы получим в ответ от Суарры перо караквенкве, это будет означать, что она все поняла. Если не получим, то… Что ж, тогда нам придется идти в первую пещеру.

Он мрачно кивнул.

– Повторяю: мне не нравится, что идея исходит от Дорины. Ну да ладно…

Он ворчливо пожелал спокойной ночи и удалился.

13. ПЕЩЕРА ЖЕНЩИНЫ-ЛЯГУШКИ

На третий день, утром, Грейдон услышал от Регора, что Суарра получила его послание, и их встреча состоится этой ночью. Она послала перо птицы караквенкве, чтобы показать, что все поняла и будет в пещере Женщины-лягушки.

– Даже Хуон не знает, куда мы идем, – сказал Регор. – Если бы он знал, Дорина выпытала бы у него все. И даже два ночных сна не уменьшили моего недоверия. Давая свой совет, она имела в уме что-то большее, чем просто облегчить вашу дорогу к Адане или удовлетворить ваше желание увидеться с девушкой, чьей теткой, скажем так, она является, – закончил он.

Он ухмыльнулся.

Грейдон и сам уделил значительное внимание этому вопросу. Он много думал и теперь повторил Регору свой странный разговор с Дориной.

– Возможно, – сказал он, – она задумала ловушку, чтобы предать меня Лантлу. Она, видимо, полагает, что если я доберусь до Матери, наше предложение будет немедленно принято. Далее, если Лантлу будет побежден, и Хуон придет к власти, произойдет то, чего она так страшится: Хуон откроет Двери Смерти – для нее тоже. Тогда как если меня устранить по дороге, дела, вероятно, будут идти по-прежнему, что даст ей время отговорить Хуона от его намерения. Это – единственное основание, какое я смог подвести под ваши подозрения, если у них действительно есть какие-либо основания.

Регор задумчиво слушал.

– Не секрет, что в этом вопросе Дорина противостоит Хуону. Это всегда вызывало конфликт между ними. Его желание иметь детей так же сильно, как и ее – остаться бессмертной. До того; как мы пришли сюда, он убеждал ее вместе с ним открыть обе Двери. Она отказалась. Существуют другие женщины, которые согласились бы, но Хуон однолюб. Он убил бы Дорину, если бы обнаружил, что она – предательница, но он не хочет стать отцом ребенка какой-либо иной женщины.

Ворча, он зашагал по комнате.

– Сказанное вами убеждает меня в правильности догадок…

Он остановился.

– Сказанное вами убеждает меня в правильности догадок. Однако в этом вопросе существует и другая сторона, и я не думаю, что Дорина ее не заметила. Если вы попадете в ловушку, то, по всей вероятности, в ловушку попадет и Суарра. Встречаясь с вами, она идет на большой риск. Этого достаточно, чтобы гарантировать ей приговор Совета, который контролирует Лантлу, то есть в лучшем случае ее объявят вне закона. Совет вправе так поступить с нею. Но если я хоть немного знаю женщин, не забывайте, что Мать Змей – женщина, она не позволит, чтобы ее приемная дочь пострадала. И в конечном итоге, пожалуй, – уничтожение Лантлу, либо смерть самой Матери. А это, если не ошибаюсь, именно то, чего Дорина не хочет.

– Господи-Боже, Регор! – пораженный ужасом, воскликнул Грейдон. – Почему вы не предупредили меня до того, как я рассказал им, что Суарра вернулась ко мне? Если эта ведьма даст знать Лантлу, Суарра обязательно окажется в его власти.

– Нет, – ответил гигант, – это не так. Понимаете, парень, тогда вместе с нею был Властитель Тиддо. Она лишь выполняла его приказ.

– Может быть, он придет вместе с ней и сегодня вечером? – с надеждой спросил Грейдон.

– Нет.

Регор покачал головой.

– Я не верю в то, что он придет. Есть разница. Вы, четверо, шли к своему наказанию, и если бы не Мать, вы вместе с остальными скатились бы в пропасть каплей золотого пота. Тогда вмешалась Мать. Думаю, она снова это сделает ради Суарры, но не ради вас. Кроме того, как вы говорили мне, она сказала, что вы должны добраться к ней с помощью собственного ума и смелости. Таким образом, я твердо полагаю, что ни на какую защиту сегодня вечером мы рассчитывать не можем, разве что сами что-нибудь придумаем.

Он снова что-то невнятно проворчал.

– Более того, Адана – женщина и, следовательно, непостоянна.

Он наставил копье на Грейдона, словно палец.

– Она может решить, что, в конце концов, вы – не обязательное условие благополучия Суарры. Или она может на мгновение устать от всего этого дела, и это короткое безразличие может прийтись на наиболее неблагоприятный для вас момент.

– Дьявольщина! – закричал Грейдон.

Он вскочил.

– Вы, наверняка, очень веселый спутник, Регор!

– Ну, – посмеивался Регор, – если вам нужна веселая мысль, то вот она: то, что Мать – женщина, это правда. Поэтому никто из вас не может наверняка знать, что она выкинет!

Вселив в Грейдона наводящую уныние уверенность в своей абсолютной правоте, Регор удалился.

Остаток дня Грейдон провел с Хуоном и несколькими членами Братства. Как и за день до этого, все они стремились побольше узнать о том мире за пределами Запретной Страны, в котором он вырос и повзрослел.

Дорина не появлялась.

Их заинтересовали его винтовка и пистолет, но показалась сомнительной эффективность этого оружия против динозавров.

Словно детей, вспышка их интересовала больше, чем то, что делает пуля. Они объяснили, что ксинли уязвимы только в одном месте – в области шеи под челюстью, и что единственный способ убыть их – ударить снизу вверх пикой в это место.

В охотничьих сворах около двух сотен динозавров. Не больше чудовищ используется и для верховой езды.

Размножаются они редко, и их число медленно, но неуклонно уменьшается из-за драк между ними. Твари большего размера легко поддаются использованию в качестве лошадей, и на любой из них можно ездить.

Своры состоят из рыскающих в поисках добычи и все пожирающих дьяволов. Полный контроль над ними имеет только Лантлу.

Существует амфитеатр, где регулярно происходят гонки больших динозавров. Он также является ареной, где устраиваются сражения между специально отобранными динозаврами из охотничьих свор и маленькими группами человекоящеров, на которых периодически делаются облавы, чтобы уменьшить их численность. Теперь Грейдон узнал, почему ни один из индейцев не умирает таким образом, чтобы просветить Хуона в его попытках познать различные виды смерти: когда индейцы начинают стариться, их скармливают сворам.

Кроме того, оказалось, что Лантлу страстно увлечен такой игрой, как охота на человека. Совершивших проступок перед законом, а также совершивших проступок против него лично (открыто в первом случае и тайно – во втором) нередко выводят за границы страны, отпускают и травят.

Грейдон также узнал, каким образом Регор получил свои шрамы и потерял руку.

Посмевший выступить против одной из жестоких игр Лантлу, он попался в ловушку, затем его отпустили и устроили травлю. Он ухитрился ускользнуть от преследователей, от всех, кроме одного охотничьего динозавра. Регор бился с ним и убил его. Страшно израненный, каким-то чудом, напряжением всех жизненных сил, он добрался до убежища Хуона, и там был вынянчен и возвращен к жизни. За его поимку Лантлу назначил цену лишь ненамного меньшую, чем за поимку Хуона.

Понимание Грейдоном этого потерянного народа становилось все глубже.

Это были остатки того, что некогда являлось расой, уровень развития которой превосходил любую цивилизацию Земли за всю историю ее существования; расой, вершин научных познаний которой никогда и никто не достигал. Этот народ – все, что осталось от могучей волны доисторической цивилизации. Маленькая лужица быстро застаивающейся воды. Сверхзащищенные, сверхнеуязвимые, застрахованные от любого нападения, избавленные от необходимости прилагать к чему-либо усилия, они сохранили красоту своих тыл. Но инициатива, стремление к дальнейшему продвижению, побуждение к возвращению утраченных знаний своих предков атрофировались или, в лучшем случае, остановились на мертвой точке. За исключением этой красоты (да еще – беспокоящей их мысли о долговечности) они казались обычными, очаровательно вежливыми людьми.

Между ними был явно резкий раскол.

Хуон и его Братство – атавизм. Они стремятся вернуться к прошлому, к более человеческому периоду жизни своей расы. Лантлу и его последователи идут в противоположном направлении – к жестокости, к равнодушию, к получению удовольствий от причиненных другим страданий.

Они неуклонно опускаются на черное дно зла, что делает их орудием Темного.

Те, кого называют Делателями снов, застыли, удалились от всего человеческого. Грейдон подумал, что он понимает, почему Хуон стремится открыть эти таинственные Двери, годами старается избавить свой народ от бессмертия, которое сделалось проклятием этой расы: смутное убеждение, что, сделав это, он вернет источник юности своему народу, пробудит в нем его былую силу.

Теперь Грейдон принимал бессмертие как факт. Поразмыслив о Коне, он уже не мог сомневаться, что наука, создавшая эту чудовищную помесь паука и человека, несомненно могла совершить меньшее чудо – продление жизни на неопределенно долгий срок.

Другим доказательством того же служили люди-ящеры. Помимо всего прочего, существовала Женщина-змея, Адана, Мать Змей, и несомненная реальность ее существования свидетельствовала: «Когда могут быть такие, как я, и там, где есть такие, как я, – возможно все!»

День был на исходе. На окруженную горами чашу Запретной Страны начали спускаться сумерки. Незадолго до начала выступления Регор принес Грейдону кольчугу из черного металла и вместе с Хуоном натянул ее на Грейдона.

Кольчуга оказалась необычайно легкой и гибкой. Наколенники и дубленые, достигающие лодыжек сапоги Грейдон отверг, предпочтя свои собственные прочные ботинки. Подпоясавшись собственным же ремнем, Грейдон заткнул за него один из автоматических пистолетов и несколько запасных обойм.

Второй пистолет – хотя он и не смог бы достать его – Грейдон оставил в кобуре под левой подмышкой. Зачем он это сделал, он и сам не знал, разве что знакомое ощущение пистолета придавало ему больше уверенности. Он видел, что Регор и Хуон не очень верят в его оружие и, чтобы удовлетворить их, позволил Регору прикрепить к поясу ножны, в которых находился острый короткий меч черного металла, а также взял у него необычной формы булаву. Регор сказал, что если случится битва, то она будет рукопашной. Грейдон понял, что гигант знает, что говорит, и что необычное оружие может оказаться полезным.

Но себе он сказал, что в первую очередь будет полагаться на свой автоматический.

Проблему представляла винтовка.

Грейдону не хотелось оставлять ее, поскольку была вероятность, что у Суарры может быть какой-то план, как ему добраться к Матери Змей, не возвращаясь в убежище. Если бы возможная схватка оказалась рукопашной, как предсказывал Регор, винтовка была бы полезнее, чем пистолет, палица или меч: они даже стали бы помехой. Грейдон нашел компромисс. Он попросил, чтобы ее нес один из воинов-индейцев, причем держался к нему как можно ближе. На том и порешили. Затем Хуон надел ему на голову подбитый мягким кольчужный шлем. Шлем плотно прилегал к голове, закрывая уши и спускаясь на плечи.

Когда все было сделано, Хуон сжал руками плечи Грейдона.

– Грейдон, – сказал он, – что-то говорит мне, что с вашим появлением весы Ю-Атланчи, так долго пребывавшие в неподвижности, пришли к движению. Вы – новая гиря, которая нарушила их покой, и, кто знает, послужит это добру или злу? Кто знает: Лантлу ли перевесит тех, кто противостоит ему, или случится обратное и весы снова придут в равновесие? Но я предчувствую, что жизнь в Ю-Атланчи скоро изменится. Так или иначе, но старый порядок близится к концу. И еще: что вы и я, Грейдон, никогда здесь больше не встретимся, вернее, встретимся еще раз ненадолго и расстанемся под темно-красными небесами, из которых падают тени, убивающие холодом тени, сталкивающиеся со сгустками пламени, а затем никогда больше не встретимся. До той поры – всего вам лучшего, Грейдон.

Он резко повернулся и большими шагами вышел из комнаты.

– Хотел бы я знать… – пробормотал Грейдон.

Он вздрогнул, будто ледяные руки обхватили на мгновение его плечи, на которых только что лежали руки Хуона.

– И я бы хотел знать, – отрывисто сказал Регор. – Но похоже, что вы, по крайней мере сегодня, еще встретитесь. Поэтому сегодня вечером вам Смерти не видать.

Они вышли из комнаты в помещение охраны, где их ждала дюжина одетых в юбки аймара. Это были крепкие мужчины, вооруженные палицами и копьями. За поясами у них были заткнуты короткие острые мечи. Регор передал винтовку одному из индейцев и объяснил, что он должен делать. Индеец смотрел на нее с сомнением, пока Грейдон, улыбаясь, не щелкнул туда и обратно несколько раз предохранителем, демонстрируя, что поставленный на предохранитель спусковой крючок двигаться не может. Успокоенный аймара перекинул ремень через голову и занял свое место. На боку его раскачивалась винтовка.

Дорогу показывал Регор. Сперва отряд шел по широкому, хорошо освещенному туннелю, от которого разбегались меньшего размера проходы. Отряд все шел, и Грейдон осознал, что ограждавшая Страну стена вся, как норами, пронизана пещерами и коридорами, большими и маленькими. Ему стало любопытно, созданы ли они природой или вырублены древними обитателями Ю-Атланчи, а если – последнее, то с какой целью. Он также много размышлял о свечении стен, но понять, в чем их секрет, не смог. Либо камень был покрыт каким-то стекловидным веществом, неизвестным современной науке и обладающим радиоактивными свойствами; либо древние нашли какой-то способ использования атомной структуры камня таким образам, чтобы на пересечении кристаллических плоскостей возникали центры свечения… Тепла свет не испускал, тени не отбрасывал и очень походил на мягкое свечение светлячков.

Они прошли немногим больше мили, когда туннель стал расширятся, превратился в пещеру, в конце которой – сплошная стена.

– Здесь, – сказал Регор, заговорив впервые за это время, – начинаются наши опасности.

Он стоял рядом со стеной, вслушиваясь, затем вынул из-за пояса какой-то имеющий форму конуса предмет. Регор прижал его к вырезанному на стене символу, находившемуся на уровне его плеч.

Шестифутовый кусок стены стал медленно, словно занавес, подниматься. Когда он отошел от пола на несколько дюймов, два индейца легли на живот и заглянули в образовавшуюся щель.

Каменный занавес поднялся еще на фут.

Извиваясь, индейцы пролезли под ним и исчезли.

Регор опустил руку, движение камня прекратилось. Прошло, вероятно, минут пять, когда индейцы, извиваясь, пролезли обратно и кивнули гиганту. Он снова прижал к символу конус.

Камень быстро поднялся, открыв низкий проход, в который, пригнувшись, стремительно прошли эмеры, за ними – Регор и Грейдон.

Несколько ярдов им пришлось передвигаться согнувшись, а затем Грейдон смог выпрямиться. Перед ним была огромная пещера, залитая слабым красноватым светом, таким слабым, что он едва отличался от темноты.

Стена, через которую они прошли, вновь стала цельной, никаких следов прохода в ней не осталось.

Индейцы сомкнулись кольцом вокруг Регора и Грейдона. Быстро и бесшумно, как бесплотные духи, они двинулись вперед.

Грейдон хотел заговорить, но Регор сделал предостерегающий жест. Их обнимала красноватая темнота.

Сквозь сумрак и странно гнетущий свет по усыпавшему пол желтому песку отряд быстро шел вперед.

Как индейцы ориентировались, Грейдон сказать бы не мог, но движения их были уверенными, и быстрый шаг ни разу не замедлялся.

Внезапно индейцы приблизились к нему так, что уже касались его, и в этот самый миг отряд перешел из темноты в уже абсолютный мрак.

Скорость движения не уменьшалась.

Словно долго вздохнув, проворчал что-то Регор, и прозвучала отданная шепотом команда.

Индейцы остановились. Вспыхнул туманно светящийся шар и двинулся впереди группы.

За ним оставалась бледная полоса света, будто шар заставлял частицы воздуха туманно фосфоресцировать.

Полоса расходилась веером.

По круто уходившему вниз проходу, открывшемуся при этом свете, группа прошла тысячу футов, затем – две тысячи, а затем свечение начало тускнеть.

Пять раз выстреливал Регор светящимся шаром, и тот освещал бесконечный туннель, по которому шел отряд. Пять миль, а то и больше, должно быть, проделали они, выйдя из убежища, и ходьба начала сказываться на Грейдоне. Снова померкло слабое свечение, но далеко впереди показалось овальное отверстие, из которого, казалось, лились лучи лунного света.

Выйдя из туннеля, отряд прошел сквозь это отверстие.

Здесь, пригвожденный к месту изумлением и страхом, Грейдон остановился.

Это была тоже огромная пещера. Ее стен и потолка Грейдон разглядеть не мог. Она была заполнена серебряным светом, словно переплетающиеся лучи, какие бывают весной в полнолуние.

В этих лучах на низких ложах, в подушках лежали бесчисленные женские и мужские тела. Мужчины и женщины будто спали, их лица были отмечены печатью той неземной красоты, которая присуща жителям Ю-Атланчи.

Они лежали по всей пещере так далеко, насколько мог проникнуть взор Грейдона.

Сперва он подумал, что это спящие, но затем заметил, что они не дышат.

Он глядел на их шелковые волосы – золотые, черные и цвета красноватой бронзы – на алые губы, на их цветущие тела и думал, что это великолепные, искусно раскрашенные статуи.

Он коснулся волос, щеки одного из лежащих поблизости и понял, что это не статуи, а тела, в которых когда-то угасла жизнь. Превращенные какой – то алхимией этой таинственной страны не в камень, а в некое вечное вещество, сохранившее как цвет тел, когда в них еще кипела жизнь, так и их строение.

– Мертвые Ю-Атланчи! – сказал Регор. – Те, кто в древности прошли сквозь Ворота Смерти до того, как они были закрыты, и те, кто позднее открыли эти Ворота Смерти по собственной воле, чтобы среди нас могла появиться новая жизнь. Мертвые!

Индейцы проявляли беспокойство и нетерпение и стремились уйти отсюда.

Отряд быстро покинул это тихое место смерти, и, казалось, даже Регор почувствовал облегчение, когда они вышли в очередной прорубленный в скалах проход.

– Еще несколько шагов, парень, – прогрохотал он, – и мы на месте. Здесь дорога становится менее опасной. Мы прошли пять больших пещер, место смерти было шестой. Обогнем вход в три другие, и мы – возле пещеры Женщины-лягушки. Клянусь каждой чешуйкой Матери, я буду счастлив снова выйти наружу.

Вскоре они, осторожно ступая, вышли из этого прохода, и Грейдон ощутил на лице дуновение свежего воздуха и увидел небо, в котором скрывался в бегущих облаках и вновь выплывал полумесяц.

По узкой тропе отряд спустился вниз.

Здесь индейцы перестроились. Часть пошла впереди Грейдона, остальные – позади. Слева, скрывая озеро, поднималась ввысь зеленая листва.

Посмотрев вверх и назад, Грейдон увидел колоссальную женскую фигуру, высеченную из белоснежного камня. Статуя поднимала руки к небу – хранительница пещеры, из которой они только что вышли.

А потом вокруг Грейдона сомкнулись деревья.

Идти по тропе было легко. Даже когда облака закрывали луну, темно не было.

Все ближе слышался рев водопада.

Сквозь кустарники и деревья Грейдон увидел чудовищную фигуру Женщины-лягушки, стоявшую на страже возле черного овала. Этот овал был входом в пещеру.

Тропа пошла вверх. Она обогнула высокий выступ и превратилась в крутую лестницу с узкими ступенями.

Грейдон вскарабкался по ним. Он стоял в тени, неподалеку от входа в пещеру Женщины-лягушки. Он посмотрел снизу вверх на эту колоссальную статую: обнаженная, сидящая на корточках женщина, вырезанная из какого-то зеленого камня, который сверкал, будто лучи луны веером отражались от него. Над точеными плечами и грудью – гротескное лицо женщины скалилось прямо на Грейдона. Рядом с ней зиял чернильно-черный вход в пещеру.

Грейдон стоял у внутреннего края огромной платформы из гладкого камня. Прямо напротив в полумиле по ту сторону озера лежал тайный город.

Более, чем когда-либо, здесь, под луной, ему показалось, что город построен джиннами. Город был больше, много больше, чем он представлял его.

Его дворцы вздымали вверх фантастические купола и башенки. Яркая окраска дворцов – глазурь и драгоценные камни.

Краски менялись, делались мягче, превращали город в гобелен, раскинутый на многие мили. Огромный ковер, радужные узоры которого обрамлены темно-зелеными, черными, белыми арабесками – листва и цветы деревьев, окружавших жилища. От башен и куполов, похожих на минареты, отходили крошечные светящиеся дуги – тонкие полумесяцы – и соединяли их, словно мосты. В воздухе над зеленым и черным, пронизывая зеленое и черное, вспыхивали, исчезали и снова вспыхивали крошечные танцующие огоньки. Грейдон подумал, что это светлячки, играющие среди деревьев.

Справа, сверху вниз глядел на город величественный, безмятежный, девственно белый Дворец.

Где-то во Дворце, возможно, – Суарра!

Может быть, она не смогла прийти сюда, чтобы встретиться с ним. Частью сознания Грейдон надеялся, что это так: прощальные слова Хуона все еще отзывались в его сердце, и он боялся за нее; другая же часть сознания неистово желала, чтобы она пришла невзирая на любые опасности.

Совсем рядом с ним раздался шелест.

Маленькая рука коснулась Грейдона. Он утонул в темных нежных глазах, локоны облачных волос поцеловали его щеку и закружили его в своем аромате.

– Суарра! – прошептал он.

– Грейдон!

Она приглушила свой мелодичный голос.

– Ты вернулся ко мне, любимый!

Ее рука обвилась вокруг его шеи.

Ее губы оказались возле его губ, медленно приблизились, встретились, сомкнулись, и на какое-то время во всем мире исчезли опасности и страдания, горе и смерть.

ЧАСТЬ 2

14. ТЕНЬ МАСКИ ЯЩЕРА

Резко очерченная лунным светом тень Женщины-лягушки легла своим фантастическим профилем от края до края гигантской платформы. Позади – чернота пещеры, между нею и городом – озеро, сверкающее, как огромное серебряное зеркало, без волн и безжизненное.

Под платформой – караул индейцев. Голова Женщины-лягушки, казалось, склонилась ниже, слушая их шепот.

– Грейдон!

Суарра плакала.

– Ты не должен был возвращаться! О, как это плохо, что я просила тебя вернуться!

– Чепуха! – громыхал Регор. – Вы любите друг друга, не так ли? Ну так что еще ему оставалось делать? Кроме того, он приобрел сильных друзей – Хуона и Черного Регора. И еще одного, посильнее нас всех – в противном случае, клянусь одеянием пожирателя Молний, его бы здесь не было! Я имею в виду саму Мать.

Затем он с хитрой миной сказал:

– Дитя, она объяснила тебе, как провести его к ней?

– Ах, Регор.

Суарра вздохнула.

– К сожалению, нет. И это лежит тяжким грузом у меня на сердце, ибо, когда я получила ваше послание, я прямо сказала ей о нем и попросила ее помощи. Кроме того, я сказала ей, что с помощью или без помощи, но я должна идти. Она только кивнула и сказала: «Конечно, потому что ты – женщина». Затем, после недолгого молчания, она добавила; «Иди, Суарра, вреда тебе от этого не будет». «Мать, я прошу зашиты для него», – сказала я, но она не ответила. И я спросила: «Мать Адана, разве ты не вызвала его из-за меня, и, следовательно, никто не посмеет причинить ему зла?» Мать покачала головой: «Если он любит тебя, он сам найдет дорогу ко мне».

– Никто не видел тебя? Никто не следил за тобой? – спросил Регор.

– Нет, – сказала Суарра. – Я совершенно уверена, что за мной не следили; мы прошли через Зал Ткачей, затем тайным путем, который идет под водопадом, а оттуда – гм секретной тропе, идущей вдоль берега.

– Вы шли тихо? Когда вы проходили первую пещеру, ты ничего не слышала? Ничего не видела?

– Очень тихо, – ответила она. – А что касается пещеры, тропа пролегает глубоко под ней, так что ни ее нельзя было увидеть, ни быть из нее увиденной. И я ничего не слышала, кроме шума потока.

– Где был Лантлу?

Регор, казалось, еще не был удовлетворен.

– Сегодня вечером кормят ксинли! – сказала она. И задрожала.

– Значит, – сказал удовлетворенно Регор, – мы знаем, где он будет находиться.

– Ну, – сказал Грейдон, – результат дела, кажется, во многом зависит, смогу ли я лично отвесить свой почтительный поклон Матери. И она поставила строгое условие, чтобы я достиг…

– Грейдон, – мягко прервала Суарра, – для нас есть другая дорога. Если ты хочешь, я уйду с тобой к Хуону. Я люблю Мать, но если ты хочешь, я не вернусь к ней. Я уйду с тобой к Братству. Вот что я сделаю для тебя, любимый. Я не хочу, чтобы тебя повстречала какая-либо из смертей Ю-Атланчи, но думаю, что они густо толпятся на твоей дороге к Адане. У Хуона мы сможем жить и быть счастливы, по крайней мере какое-то время.

Грейдон услышал, как задохнулся в изумлении Регор и молча с беспокойством ждет, что он ответит. Сказанное Суаррой было соблазнительно. В конце концов, из убежища Хуона они могут уйти, и когда окажутся за пределами страны, вероятно, Мать Змей удержит свою руку, не выпустит на них крылатых сторожей – из-за Суарры, а если он сможет увести Суарру, то какая ему забота о Ю-Атланчи или о тех, кто в ней обитает?

Быстро мелькнула другая мысль: Мать помогала ему – и не раз, а дважды. Она спасла его от Лица. Она приказала своим посланникам защитить его и указать ему дорогу. Она воззвала к его верности и к его смелости и доказала, что в определенной мере доверяет ему.

А еще этот Темный, эта тень Нимира, Властитель Зла, угрожающий Матери. Хуон и Братство, которые ему тоже поверили, и Регор. Разрушить его надежды в том, что встреча Грейдона с Женщиной-Змеей избавит страну от зла и освободит их всех от изгнания?

Нет, он не может бежать от всего этого, даже ради Суарры!

Он так и сказал ей и объяснил – почему.

Он почувствовал, что Регор расслабился. У него было странное ощущение, что каким-то образом это сверхъестественно прекрасное, нечеловеческое создание, которое называют Аданой, следило за его мыслями и одобрило его решение, а в результате сама пришла к какому-то окончательному решению, которое до сих пор висело на волоске.

Суарра, казалось, была не слишком удивлена, так мало удивлена, что Грейдону стало любопытно: было ли это предложение придумано ею самой?

– Хорошо, – сказала она тихо. – Тогда мы должны выработать какой-то иной план. Я об этом думала. Слушайте внимательно, Регор. Через семь ночей – полнолуние, и эта ночь – Ландофакси, праздник Делателей снов. Все будут в амфитеатре – в городе останется мало охраны. Пусть Грейдон вернется к Хуону. На пятую ночь, считая от этой, выскользните из убежища и идите в обход головной части озера, через болота. Пусть Грейдон будет одет как эмер. Выкрасите ему лицо и тело, сделайте ему черный парик – такой, как прическа у эмеров. Его серые глаза мы изменить не сможем – придется идти на риск. Вы знаете дворец Кадока. Он – тайный враг Лантлу и друг Хуона и ваш, но об этом мне говорить вам не нужно. Отведите туда Грейдона. Кадок спрячет его, пока не наступит ночь Ландофакси. Я пришлю проводника, которому можно доверять. Этот проводник отведет его ко Дворцу. Таким образом он отыщет свой путь к Матери. Это произойдет благодаря его смелости, поскольку это потребует смелости. И разве он не проявил свой ум, когда отверг мое предложение? Так что поставленные Матерью условия будут выполнены.

– Это отличный план! – загромыхал Регор. – Клянусь Матерью, это такой хороший план, будто исходит от нее самой! Пусть будет так. А теперь, Суарра, готовься уйти. Ты пробыла здесь долго, и с каждым мгновением я боюсь все больше, хотя я не очень подвержен к страху.

– Это хороший план, – сказал Грейдон. – И, сердце мое, уходи теперь, как просит Регор, потому что я тоже боюсь за тебя.

Ее нежные руки обвились вокруг его шеи, ее губы прижались к его губам, и он почувствовал, что щеки ее мокры от слез.

– Любимый! – прошептала она.

Суарра ушла.

– Гр-р-р-мф! – Регор испустил долгий вздох облегчения.

– Ну, дорога делается яснее. Теперь нам ничего не остается делать, как вернуться и ждать пятую ночь, а затем приступить к вашему камуфляжу.

Он радостно закудахтал.

– Подождите, Регор!

Грейдон слушал каждой клеткой своего тела.

– Возможно там опасность. Она могла попасть в засаду. Слушайте…

Несколько минут они тихо стояли и слушали, но не услышали ни звука.

– Она в достаточной безопасности, – проворчал наконец Регор. – Вы слышали, что обещала ей Мать. Но – не нам, парень. Наша дорога назад так же опасна, как и сюда. Пойдемте.

Он свистнул караульной охране.

Индейцы скользнули на платформу. Глубоко погруженный в думы. Грейдон отсутствующим взглядом скользнул по фантастическому профилю тени, отброшенной Женщиной-лягушкой.

Луна поднялась выше и отбрасывала резкую тень колоссальной головы на гладкую поверхность скалы, от которой начиналась и шла дальше источенная пещерами стена. Зачарованный гротескностью тени, очнувшись от своих размышлений, Грейдон уставился на нее.

Он увидел, что рядом появилась другая тень, медленно ползущая к ней, гигантская тень головы ящера. Грейдон повернулся, следя за ней.

Из-за утеса, на уровне плеча Женщины-лягушки, высунулась голова человека-ящера, огромная голова, по меньшей мере в два раза большая виденных до сих пор Грейдоном. Красные глаза свирепо посмотрели на Грейдона, огромные челюсти раскрылись.

– Регор! – крикнул Грейдон и потянулся за пистолетом.

– Смотрите!

Его окутала тошнотворная мускусная вонь. Когтистая лапа вцепилась в его лодыжки и потащила к скале. Он падал, и в это время существо, голова которого отбрасывала ту тень, скользнуло по камню вниз. Грейдон увидел, что его тело – тело человека. Значит, это был человек, а его голова – маска!

Он сцепился с существом, свалившим его на землю. Он услышал крик Регора.

Его пальцы сцепились на жесткой, как ремень, коже и скользнули. Челюсти существа оказались так близко, что Грейдона замутило от зловонного дыхания. Он боролся и одновременно недоумевал, почему оно не рвет его своими клыками. Его рука коснулась рукоятки короткого меча за поясом. Грейдон выхватил его и ткнул наудачу острием вверх. Человек-ящер пронзительно завопил и откатился.

С неимоверным усилием он поднялся на ноги и увидел, что оказался в нескольких ярдах от пещеры. На платформе стоял Регор. Его смертоносное острие разило вверх, вниз, в стороны. Вокруг него кружилась толпа человекоящеров. Рядом с Регором остались только двое из индейцев Хуона, сражавшихся так же отчаянно, как он.

На краю платформы стоял человек в маске ящера, а вокруг него, охраняя, стояло кольцо индейцев, одетых в зеленые юбки.

Человек смеялся, и звук человеческого смеха, исходившего из клыкастой пасти, был отвратителен.

– Попался! – кричал человек в маске ящера. – В ловушке старый лис! Убивай, но сам ты убит не будешь! Не здесь, Регор! Не здесь!

– Грейдон, ко мне! – замычал Регор.

– Иду! – крикнул Грейдон.

Он прыгнул вперед.

На него посыпался град тел, покрытых жесткой кожей. Когтистые руки вцепились в него. Он отчаянно боролся, чтобы устоять на ногах.

Теперь только один индеец остался возле Регора – тот, который нес винтовку.

Борясь, Грейдон увидел, что копье вырвано из рук этого воина, увидел, как тот сорвал через голову ремень винтовки и поднял ее, словно дубину. Когда он поднял винтовку, из ее ствола вырвались пламя и звук выстрела, который, словно гром, эхом отозвался во входе в пещеру.

И снова подряд, быстро – гром.

Теперь Грейдон лежал ничком и больше уже ничего не мог видеть. Он задыхался под телами человекоящеров.

Ремни обвили все его тело, руки были прижаты к бокам, ноги связаны.

Его быстро несли в плотную тьму. Он успел увидеть только вход в пещеру.

Пустота. Регор и индейцы, человек в маске ящера и его воины, люди-ящеры – все исчезло!

Человекоящеры тащили Грейдона достаточно осторожно. Их была целая толпа. Он слышал, как они шипели и вопили вокруг него, и мускусное зловоние ископаемых ящеров было почти невыносимо.

Насколько он мог судить, никаких ран он не получил. Частично это можно было отнести за счет кольчуги, но не полностью, поскольку она не защищала лица и рук, а кольчужный шлем Грейдон потерял во время схватки. Он вспомнил, что твари не пытались использовать против него клыки и когти, что они взяли над ним верх лишь тем, что задавили своим весом, навалившись толпой, будто им было приказано взять его в плен, но не причинять вреда.

Приказано? Но это означает, что тот, от кого исходил приказ, кем бы он ни был, знал, что этой ночью Грейдон окажется в пещере Женщины-лягушки; а это, в свою очередь, означает, что несмотря на все предосторожности Регора, они преданы.

Дорина!

Ее имя, казалось, полыхнуло из темноты языком пламени.

Еще одна мысль пришла ему в голову и потрясла его. Если о его приходе было известно… Господи-боже, значит, Суарра схвачена!

Его намеренно пытались отрезать от Регора, это очевидно. Началось с того, что при первом нападении его оттеснили к пещере. Тогда они еще открыто свой замысел не показывали. Во второй фазе напавшие из засады на Грейдона человекоящеры и те, кто волной захлестывали Регора, совместно образовали между ними кровавый заслон.

Снова и снова, пока шипящая толпа несла его сквозь тьму, он мысленно возвращался к Дорине, которая не захотела совместно с Хуоном открыть дверь Жизни, которая не хотела, чтобы Грейдон встретился с Матерью до того, как она убедит Хуона оставить закрытой Дверь Смерти. Дорина, которая не хотела умирать!

Ему захотелось узнать, как далеко они уже прошли в этой тьме, в которой люди-ящеры передвигались словно при ярком свете. Он бы не мог сказать, насколько быстрым был их шаг. Однако ему казалось, что они уже прошли, должно быть, несколько миль.

Находились ли они еще в пещере Женщины-лягушки? Если да, то что охранял колосс-страж огромной темной пещеры?

Он вынырнул из тьмы нежданно-негаданно: так, будто его пронесли сквозь неосязаемый занавес.

Красный свет ударил в глаза – более яркий, чем тот тусклый, красноватый, туманный, сквозь который он шагал осторожно вместе с Регором, когда они вышли из убежища. Но это была та же самая, вызывавшая раздражение разновидность тьмы, пронизанная темно-красным ржавым светом. Вокруг толпились человекоящеры – сотня, может быть, больше. Восемь тварей несли Грейдона, подняв его над головами, на предплечьях и ладонях. В жутком этом свете их жесткая кожа тускло отливала оранжевым. Чешуйчатые алые гребни, пересекавшие черепа рептилий, выглядели в этом свете, как ядовито-багровые. Пронзительно шипя друг другу, человекоящеры мягко шагали по желтому песку.

Грейдон лежал на спине, и усилие, которого требовал поворот головы, причиняло боль. Он посмотрел вверх.

Потолка он не увидел: ничего не увидел, кроме мрака ржавого цвета. Постепенно свет делался менее тусклым, хотя впечатление, что он сам присущ темноте, не терялось. Внезапно шипение человекоящеров стало громче, продолжительнее.

Откуда-то издалека впереди донеслось ответное шипение.

Чудовища заторопились.

Красный свет вдруг стал гораздо ярче.

Те, кто несли Грейдона остановились, опустили его и поставили на ноги.

Изогнутые когти просунулись под связывавшие его ремни и сорвали их. Грейдон размял сведенные судорогой руки и ноги и осмотрелся.

Шагах в ста впереди виднелся огромный щит черного камня. Он был полукруглый и по форме походил на раковину, на тех, которые встречаются на мелководье. Между основаниями и концами дуги раковины было добрых сто футов. Вся поверхность ее была пробуравлена и изрезана, образуя тонкий узор, по которому бежали странные рисунки и неизвестные символы.

Близко к центру щита стоял агатовый, странно знакомый трон. У Грейдона даже в голове закололо. Он осознал вдруг, что это точный двойник сапфирового трона Властителя Властителей во Дворце. Щит и трон находились на возвышении в нескольких футах над полом.

К возвышению шел широкий скат. Между троном и тем местом, где начинался скат, стояла огромная чаша. Ее основание было врезано в камень. Грейдон подумал, что она похожа на сверхъестественных размеров купель, созданную для детей гигантов. От боковин изогнутого щита отходило что-то, что на таком расстоянии казалось низкой каменной скамьей.

Черный трон был пуст, и пусто было возвышение. Были ли они пустыми?

Он обшарил их глазами. Разумеется, они были пусты. Затем Грейдон почувствовал, что оттуда, из каждого дюйма возвышения, из щита что-то… кто-то смотрит на него, измеряет его и взвешивает, читает в нем с холодной злобной насмешкой; что-то злое, что-то невообразимо злое, похожее на силу, которая исходила от Лица в пропасти.

Сделав сознательное усилие, он повернулся спиной к возвышению и посмотрел на толпу человекоящеров. Их были сотни, выстроившихся правильными рядами примерно на том же расстоянии от Грейдона, как и черный трон.

Они стояли молча, красные глаза были направлены на Грейдона. Они стояли так близко друг к другу, что, казалось, их злые гребни образовывали фантастический, пучками, ковер. Среди них были женщины-ящеры и дети. Он уставился на них. Маленькие существа, похожие на детей-демонов. Маленькие желтые клыки-иголки блестели в заостренных челюстях, маленькие глаза поблескивали, словно фонарики домовых.

Он поглядел направо, налево. Насколько можно было различить, дно пещеры представляло собою круг, вероятно с полмили в диаметре. Яркий свет, в котором стоял Грейдон, там же и обрывался, образуя границу с ржаво-красным мраком. По правую сторону от границы мрака протянулись гладкие желтые пески.

Слева был сад. Сад зла!

По полу пещеры запутанно, изогнутыми петлями, бежал узкий поток. Он был темно-красный, будто поток лениво текущей крови. По берегам росли большие красные лилии, на лилиях были пятна – налет ядовитой зелени. Цветы орхидеи угрюмого багрового цвета были испещрены отвратительными алыми прожилками, уродливые розы, грязные заросли чего-то, что выглядело, как побеги молодого бамбука, испачканные медянкой.

На ветвях изогнутых деревьев висели белые, будто бы пораженные проказой, фрукты сердцевидной формы. Лужайки заросли растениями с мясистыми листьями. Из середины этих розовато-лиловых растений торчали книзу толстые желтоватые шипы, похожие по форме на раздувших шеи гадюк. По краям их медленно стекали блестящие капли какого-то отвратительного сока.

Легкий ветерок закружился водоворотами вокруг Грейдона. Он донес смешанные запахи этого странного сада, совершенно особые запахи, запахи сущности зла. Грейдон покачнулся от навеянных ими богохульных образов, от засасывавшей тоски.

Ветерок замер на мгновение, казалось, рассмеялся, а затем, оставив дрожавшего Грейдона, убрался обратно в сад.

Грейдон испугался этого сада.

Страх перед ним был так же силен, как боязнь черного трона. Почему он его так сильно боится? Неизвестное, невообразимое зло – вот что представлял собой сад!

Вот что он был – живое зло, полное жизни зло! В каждом цветке, в каждом растении и дереве пульсировало, пронизывало их и затопляло зло, энергия зла. Растения вырисовывали зло из этого кровавого потока. Ах, но как силен тот, кто питает их, выращивает и поддерживает в них жизнь…

Как только эта темная мысль вползла в мозг Грейдона, что-то глубоко запрятанное в нем, казалось, пробудилось и с холодной презрительной мощью дало ей отпор, сурово взяло контроль над его мозгом. Уверенность и вся его былая смелость вернулись к Грейдону. Он без страха смотрел прямо на черный трон.

Он почувствовал, как то невидимое, что вторглось в него, было вышвырнуто, заметалось, выискивая какую-нибудь цель в его защите, как бы озадаченное, ретировалось, злобно набросилось на него, будто пытаясь сломить, и снова отхлынуло. Немедленно, словно повинуясь команде, человекоящеры ринулись вперед, оттесняя Грейдона к скату. У подножия ската Грейдон попытался остановиться, но из рядов вышли с полдюжины тварей, тесно сомкнулись вокруг и толкнули его вверх.

Они толкнули Грейдона к каменной стене по правую сторону щита и усадили его на скамью. Он попытался вырваться от тех, кто держал его руки, и почувствовал, как другие человекоящеры вцепились в его ноги. Какие-то кольца легли на его лодыжки. Раздались два резких щелчка.

Человекоящеры отхлынули.

Грейдон поднялся со скамьи, глядя на свои ноги. На каждой лодыжке было металлическое кольцо. Кольца были прикреплены к убегавшим под скамью тонким цепям. Ему захотелось узнать, как длинны цепи. Он сделал шаг, еще один, еще, и, однако, цепи не останавливали его. Он нагнулся и принялся вытягивать одну из них до тех пор, пока она туго не натянулась. Измерив ее взглядом, Грейдон пришел к выводу, что она как раз той длины, чтобы он мог взобраться на черный трон. Неприятное подозрение подтвердилось, и Грейдон поспешно вернулся на каменную скамью.

Он услышал приглушенное шипение, мягкое шарканье множества ног. Люди-ящеры уходили. Тесными рядами они хлынули прочь. Рыжевато-коричневый поток покрытых жесткой кожей тел. Волны потока перекрещивались сверху прыгающими алыми языками. Гребни. Никто не оглянулся на Грейдона. Человекоящеры дошли до стены мрака и исчезли в нем.

Грейдон остался один в тишине, один на один с садом зла и агатовым троном.

Падавший на возвышение красный свет начал медленно тускнеть и сгущаться, будто начало отсеиваться вкрапленное в него черное.

Темный свет над агатовым троном делался все плотнее. На троне обрисовалась глубокая тень. Сперва колебавшаяся, бесформенная, она медленно конденсировалась; колебания прекратились, тень приобрела четкие очертания.

На троне сидела тень человека – безликая; непрозрачно-туманные руки обхватили ручки трона. Ржавого цвета тусклый сумрак, а в нем – волны черных частиц. Человеческая тень!

Безликая голова наклонилась вперед.

У нее не было глаз, но Грейдон чувствовал на себе взгляд. Она не имела губ, но от тени донесся шепот.

Грейдон услышал голос Темного, шепот Тени Нимира, Властителя Зла!

15. «ОДОЛЖИТЕ МНЕ ВАШЕ ТЕЛО, ГРЕЙДОН!»

Голос Тени был мелодичен, прозрачен, словно лесная флейта в сумерках.

Голос рассеивал страх, ослабляя бдительность.

– Я знаю вас, Грейдон, – тек шепот. – Знаю, зачем вы пришли в Ю-Атланчи, знаю, насколько безнадежен ваш приход – без меня. Я привел вас сюда, Грейдон, приказав, чтобы вам не причинили вреда. В противном случае вы были бы убиты возле той пещеры. Не бойтесь меня. Вы не боитесь меня, Грейдон?

Слушая этот медленный шепот, Грейдон ощутил странную приятную вялость.

– Нет, Нимир, – полусонно сказал он, – я не боюсь вас.

– А!

Тень поднялась на троне, частично из ее голоса исчезла успокаивающая страхи мелодичность, частично вместо этого появилось в его голосе что-то угрожающее.

– Так вы меня знаете!

Опутавшие Грейдона чары начали слабеть, его разум рывком обрел настороженность. Тень поняла это, и все сладостные, утешающие, навевающие соблазн звуки вновь заструились в ее шепоте.

– Но это очень хорошо, Грейдон. Несомненно, вам рассказали обо мне много лживого. Вы уже видели этих людей Ю-Атланчи. Они находятся в состоянии упадка. Они гниют. Но если бы в былые дни они последовали моему совету, сейчас они были бы великим народом, сильным, жизнеспособным, властителями всей земли. Но не погибла еще древняя мудрость. Она создаст новый, лучший мир. Вы видели этих людей, Грейдон, и, думаю, оценили их. Неужели вы верите, что у них есть основания благодарить тех, кто изгнал меня и, следовательно, обрек их на подобный конец? Я бы не покинул их, как это сделали те, остальные Властители, оставив их шарлатану и змее женского пола, которая, не будучи человеком, не может поэтому понять человеческие нужды. А я повел бы их вперед и дальше к достижению большей силы и большей мудрости. С моей помощью они достигли бы самых высоких высот, только звезды были бы выше их. Я не оставил бы их в этом болоте, не дал бы им сделаться добычей косности и упадка. Вы верите мне, Грейдон?

Грейдон обдумал сказанное. Думать было чуточку трудно, мешало охватившее его лениво-приятное настроение, а также странное ощущение радостной приподнятости. Но – да: все сказанное – правда.

В этом была ясная, холодная логика.

Кстати, Грейдон и сам думал то же самое.

Наверняка, со стороны Властителей, кем бы они там ни были, это была подлость – спокойно уйти, как будто они не несли никакой ответственности за этот народ.

А кто шарлатан? Ну Властитель Глупости, разумеется. А Мать? Полузмея! Чертовски подходящая характеристика. Он совершенно согласен.

– Правильно, Нимир, вы правы! – сказал Грейдон.

Он торжественно кивнул.

Призрачный аромат сада незаметно проникал в Грейдона. Грейдон с жадностью пил его. Странно, что он считал этот сад злом. Сад – не зло. Грейдон чертовски хорошо себя чувствует, а запах сада позволяет ему чувствовать себя еще лучше.

Во всяком случае, что есть зло? Все зависит от точки зрения.

Он неплохой парень – эта Тень, чрезвычайно логичен, разумен.

– Вы сильный человек, Грейдон.

Шепот тени сделался еще мелодичнее.

– Вы сильнее любого человека Ю-Атланчи, сильны телом и духом. Вы похожи на людей Старой Расы, которых, если бы не обман, я вознес бы до самых небес. Не сила победила меня, а лишь хитрые проделки Змеи-женщины, которую не заботит ничто человеческое. Запомните это, Грейдон, Змею не заботит ничто человеческое! Когда я недавно боролся с вами, то не для того, чтобы причинить вам вред, а желая испытать вашу силу. Вы достаточно сильны, чтобы сопротивляться мне. Я рад этому, Грейдон, поскольку знаю, что, наконец, нашел человека, который мне нужен!

Так он человек, который нужен Нимиру?

Ну раньше он был благонадежным человеком, чертовски благонадежным и сделался таковым без всякой помощи кого бы то ни было. Не так ли? Нет, подождите немного – кто-то помогал ему.

Кто? Неважно. Он был благонадежным человеком, но кто-то помогал ему. Кто-то…

Шепот Тени вкрадчиво вторгся в лениво ползущие мысли.

– Вы нужны мне, Грейдон! Еще не слишком поздно переделать этот мир, чтобы он стал таким, каким должен быть. Еще не слишком поздно исправить причиненное в древности человеку зло, совершенное, когда меня предали. Но для этого я должен иметь тело, Грейдон – сильное, способное вместить меня тело. Одолжите мне ваше тело, Грейдон! Только на время. Это время вы будете владеть им совместно со мной. Вы будете видеть, когда я вижу, будете наслаждаться, когда я наслаждаюсь, разделите со мной власть и будете пить вино моих побед. Когда я достигну моей былой силы, тогда, Грейдон, я оставлю его вам в полное владение. Я сделаю его бессмертным, да, бессмертным, пока существует солнце! Разрешите мне совместно с вами владеть вашим телом, сильный Грейдон!

Шепот смолк. По жилам Грейдона крепким вином струился, вздымая волны, яркий, хмельной, безрассудный поток жизни.

Он слышал громовые звуки победных труб. Он был Чингисхан, сметающий государства метлой татарской конницы.

Он был Атилла, поднятый на щитах ревущими гуннами, Александр Македонский, топчущий лежащий под ногами мир, Сеннахериб, держащий в руке, словно кубок, всю Азию. Он до сыта напился властью, он пьян от власти!

Пьян? Кто посмел сказать, что он, Николас Грейдон, Повелитель мира, может быть пьян? Ну, все правильно, он пьян.

Еще одна странная идея: кто захочет стать повелителем мира, если все, что от этого имеешь – быть пьяным? Каждый может быть пьяным, поэтому каждый, кто пьян – повелитель мира. Странная идея, логичная. Нужно рассказать этой логичной Тени об этой странной идее…

Он понял, что уже очнулся, и грохочуще расхохотался. Он тупо осмотрелся вокруг, и смеяться ему уже не хотелось, поскольку сейчас он был на полпути к агатовому трону, а Тень согнулась над ним и манила убеждала его, шептала.

С Грейдона спали опутавшие его чары соблазна, которые тянули его, как выводят на удочке рыбу, в добычу Тени. В гневе и горечи, ненавидящий этот туманный призрак на черном трона, ненавидящий самого себя, шатаясь, он поспешно вернулся к каменной скамье и упал на нее, спрятав лицо во вздрагивающих ладонях.

Что спасло его? Не рассудок – в этом он отдавал себе отчет, – а что-то, глубоко лежавшее в его подсознании, какая-то не поддающаяся изменению здоровая часть души, которая юмором, иронией смогла нейтрализовать яд, впитываемый его ушами.

Теперь Грейдон испугался: так испугался, что в остром приступе отчаяния принудил себя поднять голову и посмотреть прямо на Тень.

Тень в упор смотрела на Грейдона.

Призрачная рука подпирала безликую голову. Грейдон почувствовал, что Тень в замешательстве, как в самом начале, когда она, невидимая, пыталась пробить его защиту. Он почувствовал так же ее безудержную, адскую ярость. Внезапно ощущение замешательства и ярости исчезло. Вместо них плыл поток спокойствия и глубокого умиротворения. Грейдон изо всех сил, понимая, что это ловушка, сопротивлялся ему, но не мог преодолеть его. Поток плескал вокруг маленькие волны, ласкал, успокаивал.

– Грейдон, – донесся шепот, – я доволен вами, но вы ошибаетесь, отвергая меня. Вы сильнее, чем я думал – вот почему я доволен вами. Тело, которое я буду делить с вами вместе, должно быть очень сильным. Разделите со мной ваше тело, Грейдон!

– Нет! Клянусь богом, нет! – простонал Грейдон.

Он ненавидел себя за желание кинуться к этому призрачному существу и позволить ему слиться с собой.

– Вы не правы. Я не причиню вам вреда, Грейдон. Я не хочу, чтобы это сильное тело, которое должно стать моим домом, сделалось слабым. На что вы надеетесь? На помощь Хуона? Его дни сочтены. Дорина предаст его Лантлу, как уже предала мне вас. Его убежище будет взято до праздника Делателей снов, и все, кто останется в живых, послужат пищей для ксинли. Или моей… они будут умолять об этом!

Шепот умолк, будто Тень сделала паузу, чтобы посмотреть, какой эффект возымело его сообщение. Если это был тест на глубину оцепенения, охватившего Грейдона, Тень могла быть довольна.

Грейдон не шевелился, не мог отвернуть лицо от его пристального, зачаровывающего взгляда.

– Одолжите мне ваше тело, Грейдон! Змея не сможет помочь вам. Одолжите ли вы его мне или нет, но скоро я добьюсь своего воплощения. Я завладею вашим телом раньше, чем оно ослабеет. Только разделите его со мной… И лишь ненадолго. За это – власть, бессмертие, мудрость – все! Все будет ваше. Одолжите мне ваше тело, Грейдон! Вы томитесь по некой женщине? Что одна женщина по сравнению с теми, которыми вы сможете обладать? Смотрите, Грейдон!

Изумленный взгляд Грейдона последовал за призрачной указывающей рукой.

Он увидел, как цветы сада зла кланяются и кивают друг другу, словно живые, и услышал колдовскую песню. Лютни, колокольца, систрумы вплелись в поющий весело и ритмично хор. Голос сада. Над садом пронесся порыв ветра и обнял Грейдона.

Грейдон вдохнул его аромат, и в крови его зажегся дикий огонь. Исчезли кивающие цветы, исчез кроваво-красный поток.

Ржаво-черный свет сделался прозрачным и ярким. Возле ног Грейдона бежал журчащий, смеющийся ручей. За ручьем была буковая и березовая рощица. Из рощицы потоком выбегали женщины удивительной красоты, белые и коричневые нимфы, полногрудые вакханки, стройные и изящные девственницы – дриады. Они простирали к Грейдону жаждущие руки, их глаза обещали ему невообразимое наслаждение.

Женщины приблизились к берегу ручья, манили его, звали к себе голосами, от которых огонь в его крови запылал экстазом желания.

Боже, какие женщины! Эта – в короне бронзовых локонов – могла бы быть Верховной жрицей Танит, жрицей тайного сада храма Танит древнего Карфагена, а та, у которой потоком лились золотые волосы, могла бы быть самой непорочной Афродитой! Да по сравнению с любой из них прекраснейшая из гурий Магометова рая выглядит не более, чем кухонной служанкой! Жарче разгорелся огонь в жилах Грейдона. Он рванулся вперед.

Стой! Та девушка, которая держится в стороне от других – кто она? У нее черные, как ночь, волосы, они закрывают ее лицо. Она плачет! Почему она плачет, когда все се сестры поют и смеются? Когда-то Грейдон знал девушку, у которой было такое же облако черных, как ночь, волос.

Кто же она была? Неважно. Кто бы она ни была, никто, похожий на нее, не должен плакать, и сама она никогда не должна плакать. Ее звали…

Суарра!

Волна сострадания захлестнула его, потушила колдовской огонь в его крови.

– Суарра! – закричал он. – Ты не должна плакать!

Закричав, он содрогнулся. Исчезла череда манивших его женщин, исчезла девушка с облаком волос, исчезли смеющийся ручей и березовая и буковая роща.

Перед Грейдоном раскачивался сад зла. Грейдон стоял неподалеку от агатового трона. Сидевшая на троне Тень наклонилась далеко вперед, дрожала от нетерпения и шептала:

– Одолжите мне ваше тело, Грейдон! Все они будут ваши, если вы одолжите мне свое тело!

– Боже!

Грейдон застонал, а затем крикнул:

– Нет, дьявол! Нет!

Тень выпрямилась. Исходившее от нее биение ярости ударило Грейдона, словно нечто материальное. Он заметался под ударом, спотыкаясь, поплелся обратно к своей скамье, в безопасность. Тень заговорила, и вся методичность исчезла из ее голоса. Злоба была в ее шепоте, холодная воля.

– Вы болван! – сказала Тень. – А теперь слушайте меня. Я получу ваше тело, Грейдон! Отказывайте мне, сколько угодно, но я получу его. Спите, и я, кто не спит, войду в ваше тело. Боритесь со сном, но когда усталость истощит силы вашего тела, я войду в него. Какое-то время вы будете жить в нем вместе со мной, как осужденный к смерти раб. Понимание этого будет для вас такой пыткой, что вы снова и снова будете умолять меня уничтожить вас. И потому, что мне так нравится ваше тело, я проявлю благодарность и разрешу надеяться. Когда вы наскучите мне, я уничтожу вас! А сейчас спрашиваю вас в последний раз: подчинитесь ли вы? Одолжите мне ваше тело не как раб, а как хозяин всего того, что я обещал вам, дайте мне владеть им вместе с вами.

– Нет! – твердо сказал Грейдон.

На агатовом троне взметнулся крутящийся вихрь. Трон был пуст. Тень исчезла, но сеялись все еще сквозь свет на возвышение черные атомы, и хотя трон казался пустым, Грейдон знал, что это не так, и что темная сила находится все еще там и наблюдает за Грейдоном, выжидает подходящего момента ударить.

Грейдон, неподвижный как статуя, сидел на своей скамье. Он не знал, сколько уже часов прошло с той поры, как исчезла шепчущая Тень. Тело его онемело, но разум бодрствовал, и был светел. Тела Грейдон своего вообще не чувствовал, а разум был, как не знающий устали страж на объятой сном башне, как негасимый свет в охваченном темнотой замке. Грейдон полностью находился в безмятежной концентрации на собственном сознании. Он не ощущал ни жажды, ни голода. Он даже не думал.

То, чем он был, полностью ушло вглубь самого себя, терпело, не сдавалось, оказавшись в мире, где нет времени.

Сперва все было не так. Он погружался в сон и боролся со сном. Он дремал и чувствовал, как Тень вытягивается вперед, касается его, испытывает его способность к сопротивлению. Из последних, казалось, сил он отбрасывал ее.

Грейдон старался абстрагироваться от окружающего, представлял вместо этого сохранившиеся в памяти картины нормальной жизни. Снова подкрадывался к нему сон. Он просыпался и обнаруживал, что скамья находится позади, а он ползет по направлению к черному трону. В панике Грейдон бежал обратно, падал, хватался за край скамьи, словно потерпевший кораблекрушение моряк – за обломок мачты.

Грейдон понял, что для Тени существуют ограничения, что она не сможет овладеть им, пока не принудит его подняться на трон, или он не поднимется туда по собственной воле. Пока он остается на скамье, он в безопасности. Поняв это, Грейдон уже не осмеливался смежить глаза.

Ему хотелось знать, не может ли он, мысленно сосредоточившись на Матери Змей, установить с ней связь. Он бы установил связь, если бы смог вытащить одетый на руку браслет и сконцентрировать взгляд на фиолетовых камнях. Рукав кольчуги прилегал к руке слишком плотно, Грейдон не мог достать браслет.

Предположим, Мать позовет его, как она это делала раньше. Разве не сможет Тень тут же забраться в оставшееся без охраны тело? Холодный пот стекал со лба Грейдона. Он с бешеной силой закрывал свой разум от Женщины-змеи.

Он помнил, что у него подмышкой в кобуре пистолет. Если бы только Грейдон мог добраться до пистолета, это дало бы ему некоторый шанс. Во всяком случае, он смог бы помешать Тени заполучить его тело и использовать его, как ей вздумается. Нимиру не слишком понравится тело с разрушенным мозгом!

Но в кольчуге не было отверстия, через которое Грейдон смог бы вытащить пистолет. Он гадал, не сможет ли он придумать какой-нибудь план, чтобы убедить человекоящеров раздеть его, если они вернуться. У него бы хватило времени пустить в ход оружие до того, как они смогут отнять его.

Сознание Грейдона медленно отступило в эту неприступную крепость.

Он больше не боялся уснуть, сон остался где-то в другом мире. Когда страж, то есть его сущность, покинет свой пост, его тело умрет, оно потеряет свою ценность для Темного в качестве пристанища. Грейдон знал это точно и был этим доволен.

Ржавый свет над троном начал сгущаться, как это было в первый раз, когда Тень явилась Грейдону. Вначале бесформенная, колеблющаяся, она обретала форму, конденсировалась, становилась резко очерченным контуром. Грейдон смотрел с отвлеченным интересом случайного наблюдателя.

Тень не обращала на него никакого внимания, даже не повернула в его сторону свою безликую голову. Она восседала на троне, неподвижная, как и Грейдон, и пристально смотрела на дальнюю стену мрака, сквозь которую ушли люди-ящеры.

Будто в призыве, Тень подняла руку.

Где-то далеко послышался глухой стук множества мягко шагавших ног, слабый хор шипящих голосов, быстро делавшийся громче. Грейдон не повернул головы, чтобы посмотреть, не смог бы, даже если бы хотел. Мягкие шаги приблизились и остановились, шипение прекратилось.

Грейдона обволокло мускусное зловоние человекоящеров.

На скат большими шагами взошел человек в маске ящера.

Отвратительная голова покоилась на широких плечах, мощное, ловкое тело облечено в плотно облегавший зеленый костюм. В руке – тяжелый ременный кнут.

На Грейдона человек не обращал никакого внимания. Он подошел к подножию агатового трона и низко поклонился Тени.

– Привет тебе, Повелитель Тьмы!

Голос, исходивший из клыкастой пасти, был мелодичным и слегка насмешливым. За насмешкой явно сквозило высокомерие.

– Я доставил тебе еще один сосуд. Возможно, тебе захочется перелить в него вино своей души!

Грейдону показалось, что Тень смотрит на человека в маске ящера со злобой, с более чем ужасающей злобой.

Но если и так, это осталось незамеченным человеком в маске. Когда Тень ответила, шепот ее был просто пропитан лаской.

– Благодарю тебя, Лантлу!

Лантлу! Спокойствие Грейдона поколебалось. Оно тотчас вернулось, но недостаточно быстро, поскольку Тень тут же обернула лицо к нему, словно рыболов, дергающий леску, когда почувствовал, что рыба клюет.

– Благодарю тебя, Лантлу, – повторила Тень, – но, полагаю, мне удалось найти лучший сосуд. Сейчас он на гончарном круге, надо кое-что в нем вылепить по-другому, потому что сосуд о себе думает, что предназначен для других целей.

Лантлу повернул красные глаза своей маски к Грейдону и подошел к нему.

– Ах, да, – сказал он. – Полный надежд дурак, который пришел извне, чтобы избавить Ю-Атланчи от меня и от тебя, Повелитель; который, чтобы потрясти нашу власть, вступил в заговор со слабаком Хуоном; который крался сквозь ночь, чтобы встретиться со своей любимой. Его любимая! Собака… Осмелился взглянуть на ту, которая отмечена мною! И Суарра… Отдать свои губы такому, как ты! Тьфу! Она выйдет замуж за урда! Да, сперва будет принадлежать мне, а потом – замуж за урда!

Вот теперь сооруженная Грейдоном крепость зашаталась.

Он снова ощутил свое тело и напрягся, чтобы рвануться к глотке Лантлу. С почти слышным лязганьем сомкнулись открытые врата его мозга. Стоявшее где-то в стороне сознание вновь уверенно взяло власть в свои руки. Отразить нападение!

И опять это произошло недостаточно быстро, потому что как раз, когда врата закрывались, Грейдон почувствовал, как Тень ударила в них. Будто прочитав фразу, написанную огненными буквами, Грейдон понял: что бы он ни услышал, ни увидел – он не должен обращать на это внимания, иначе тень скрутит его.

Лантлу поднял кнут и примерился, чтобы сплеча опустить его на лицо Грейдона.

– Что? – Он усмехнулся. – Даже это не пробуждает тебя? Ну а это пробудит!

Кнут свистнул.

– Стой!

Шедший от трона шепот был пропитан угрозой. Рука Лантлу отлетела назад, и – будто сильная рука сжала тисками его запястье – кнут выпал на камень.

– Не трогай этого человека! Я, Тень Нимира, говорю тебе это!

В шепоте ясно слышалась злоба.

– Ты осмеливаешься ударить мое тело, смеешь обезобразить мое тело? Иногда ты раздражаешь меня, Лантлу. Постарайся, чтобы это происходило не слишком часто!

Лантлу нагнулся, подбирая кнут.

Рука его дрожала, но Грейдон не мог бы сказать – от страха или от ярости.

Лантлу поднял голову и заговорил. Давно ставшее привычным высокомерие слышалось в его голосе.

– У каждого свой вкус, Повелитель Тьмы! – отчетливо сказал он. – Поскольку это тело вызывает у тебя одобрение, полагаю, что это в какой-то мере оправдывает Суарру. Но это не то, что выбрал бы я.

– Есть в теле и кое-что большее, чем его внешняя форма, Лантлу, – язвительно прошептала Тень, – точно так же, как есть в голове нечто большее, нежели ее череп. Вот почему он только что одержал над тобой победу, хотя ты свободен, а он в цепях. Полагаю, ты и сам это понимаешь.

Лантлу затрепетал от ярости, рука его снова крепко сжала кнут, но он овладел собой.

– Что ж, – сказал он, – он увидит плоды своей глупости. Сосуд, который я доставил тебе, Повелитель тьмы, – это тот, кто должен был предоставить убежище предпочитаемому тобой сосуду.

Лантлу свистнул. Вверх по скату поднялся, спотыкаясь, человек расы Ю-Атланчи, такой же высокий, как Лантлу, за руки его держали два человекоящера. От красоты человека и следа не осталось: лицо исказил страх. С желтых волос каплями стекал пот. С ужасом он уставился на туманную фигуру на троне.

Человек смотрел, и крошечные пузырьки пены надувались и лопались на его губах.

– Иди, Кадок, – глумился Лантлу. – Ты нс ценишь честь, оказанную тебе. Что ж, через мгновение ты уже не будешь больше Кадоком. Ты станешь Темным! Это обожествление, Кадок, единственно возможное обожествление в Ю-Атланчи! Улыбайся, дружок, улыбайся!

Грейдону снова показалось, что при этой зловещей насмешке невидимый пристальный взгляд Тени с мрачной злобой остановился на человеке в маске ящера, но, как прежде, когда Тень заговорила, никакой угрозы в ее голосе не было.

– Я уверен, что этот сосуд слишком слаб, чтобы вместить меня.

Тень протянулась вперед, безразлично изучая дрожащего дворянина.

– Да и не будь я уверен, все равно бы я не влил себя в него, Лантлу, поскольку там, на скамье – тело, которого я жажду, но я войду в него. Думаю, я немного устал, и это, по крайней мере, освежит меня.

Лантлу жестоко рассмеялся. Он подал знак человекоящерам. Те содрали с Кадока одежду, оставив его, в чем мать родила.

Тень наклонилась и поманила его.

Лантлу сильным ударом толкнул Кадока вперед.

– Ступай, получи свою высокую награду, Кадок!

Внезапно с лица Кадока исчезло выражение беспредельного ужаса. Лицо сделалось детским, как у ребенка, оно сморщилось, и крупные слезы покатились по его щекам. Глаза остановились на подзывавшей к агатовому трону и взошел на него.

Его окутала Тень.

Мгновение Грейдон ничего не мог разглядеть, кроме Кадока, корчившегося в страшном тумане. Туман окутал Кадока плотнее, начал проникать в его тело. По широкой груди человека бежала дрожь, мускулы дергались в агонии.

Все тело Кадока, казалось распухало так, будто само стремительно расширялось, стремясь поглотить ту часть липнувшего к нему тумана, которая еще не впиталась. Очертания голого тела расплылись, сделались мутными, будто плоть и туман перемешались, образовав нечто менее материальное, чем плоть, но более материальное, чем алчный туман. Лицо Кадока, казалось, плавилось, его черты перепутались, затем вновь вернулись на место.

Над напрягшимся в муке телом появилось – Лицо из пропасти!

Уже не каменное, ожившее!

Мечущие искры бледно-голубые глаза оглядывали пещеру и простершихся ничком, пресмыкающихся на животах, спрятавших головы человекоящеров; и – с сатаническим весельем – Лантлу; и – с торжеством – Грейдона.

Внезапно тело Кадока затряслось и обрушилось. Оно корчилось, скатилось с трона на возвышение и лежало там, дергаясь, странным образом уменьшившись наполовину в размере.

На троне осталась только Тень.

Но теперь Тень была менее разреженной, более плотной, будто она поглотила то, что ушло из тела Кадока, после чего оно так уменьшилось. Тень, казалось, дышала. Еще виднелось в ней лицо Люцифера, еще сверкали бледно-голубые глаза.

Лантлу снова рассмеялся и свистнул.

Находившиеся на возвышении два урда вскочили на ноги, подняли ссохнувшееся тело и, отнеся его в сад, швырнули в красный поток.

Подняв руку, Лантлу небрежно отсалютовал агатовому трону, не взглянув на Грейдона, повернулся на каблуках и вышел, поигрывая своим кнутом. Вслед за ним вышла свора урдов.

– Вы-то нет, а он – дурак, Грейдон, – прошептала Тень. – Сейчас он служит мне, но когда я… Лучше одолжите мне ваше тело, Грейдон, не заставляйте отбирать его силой. Я буду обращаться с вами не так, как с Кадоком. Одолжите мне ваше тело, Грейдон! Я не буду вас мучить, я не уничтожу вас, как угрожал. Мы будем жить вместе бок о бок. Я обучу вас, и скоро вы оглянетесь на тело человека, которым вы сейчас являетесь, и удивитесь, почему у вас когда-то появилась мысль сопротивляться мне, потому что вы будете жить, как никогда не жили прежде, Грейдон! Вы будете жить, как никогда еще не жил ни один человек на земле! Одолжите мне ваше тело, Грейдон!

Грейдон молчал.

Тень испустила шепот-смех, заколебалась и исчезла.

Грейдон ждал, словно заяц, услышавший, что лиса уходит от того места, где он прячется, но выжидающий для пущей уверенности. Спустя некоторое время, Грейдон определенно знал, что Тень ушла, от нее ничего не осталось, никакой припавшей к земле, невидимой, затаившийся в засаде силы, выжидающей возможность нанести удар.

Грейдон расслабился. Он стоял на занемевших, подгибающихся ногах и боролся с сильной тошнотой.

Он стоял и вдруг ощутил прикосновение к своей лодыжке. Он поглядел вниз и увидел, что из-за края щита протянулась длинная, мускулистая, покрытая алыми волосами рука.

Похожими на иглы заостренные пальцы осторожно легли на металлическое звено цепи, сковавшей Грейдона. Грейдон стоял тупо, с недоверием глядя, как пальцы переломили звено, переползли к другой цепи и тоже ее расцепили.

Из-за края щита высунулось лицо без подбородка. На скошенный лоб падали пряди алых волос. На Грейдона пристально смотрели налитые меланхолией золотые глаза.

Это было лицо Кона, человека-паука.

16. ЗАЛ С КАРТИНАМИ

Лицо Кона было искажено гримасой, которая, несомненно, должна была изображать успокаивающую улыбку. Грейдон обмяк и – реакция на пережитое им – рухнул на четвереньки. Кон скользнул по краю помоста, легко, как куклу, поднял Грейдона. Несмотря на его гротескный облик, Кон показался Грейдону более прекрасным, чем любая из тех женщин-призраков, которые чуть не завлекли его в ловушку Тени. Грейдон обхватил руками покрытые волосами плечи и крепко припал к ним. Издавая странно успокаивающие щелкающие звуки, человек-паук похлопывал Грейдона по спине маленькими верхними руками.

От сада донеслось пронзительное жужжание роя в тысячи пчел; как под порывом сильного ветра согнулись, скрутились цветы и деревья. Огромные глаза Кона с внимательным недоверием изучили сад. Затем, по-прежнему прижимая Грейдона к себе, он скользнул за край щита. Жужжание сада поднялось октавой выше. Оно угрожало и призывало.

Когда они обогнули край, Грейдон увидел, что щит не составляет единого целого со стеной, как он думал прежде. На самом деле за ним было углубление, вырезанное в передней части контрфорса, который, словно нос корабля, выдавался в залитую красным светом пещеру. От него под углом отходила черная и гладкая поверхность стены.

Возле подножия утеса пригнулись еще два человека-паука. Из-за алых волос их едва можно было различить в красноватом тумане. Они поднялись, когда Кон скользнул к ним. Они смотрели на Грейдона золотыми, полными печали глазами, и его охватило жуткое ощущение, будто Кон пришел за ним не в единственном числе, а умножившийся.

В их четырех средних руках (или ногах?) были зажаты длинные металлические стержни, вроде того, какой был у Регора, но, в отличие от того острия, у этих были рукоятки, а на конце – усеянный шипами набалдашник. Два стержня человекопауки передали Кону. Сейчас к настойчивому жужжанию сада примешался звук слабо слышимого шипения. Далекое вначале, шипение быстро приближалось. Такой Звук издают урды.

Грейдон заерзал на руках у Кона, пытаясь встать на ноги. Человек-паук покачал головой. Он что-то прощелкал своим товарищам, перехватил оба стержня в противоположную руку и, пав на свои четыре похожие на ходули ноги, круто повернул за угол каменной стены. Он поспешно мчался к находившейся в полумиле стене мрака. По обе стороны от него следовали его товарищи.

Они бежали, согнувшись почти вдвое, со скоростью рысака, и ворвались туда, где стоял ржавый мрак. Жужжание и шипение стали менее слышны, превратились в слабый гул, и этот гул поглотила тишина.

Впереди лежала сложенная из красноватых камней стена. Она вынырнула из редевшего далеко вверху тумана. У ее основания лежали большие, упавшие с утеса, глыбы, а среди них – сотни меньших по размеру камней, гладких, бледно-желто-коричневых. Камни лежали в подозрительно правильном порядке. Люди-пауки замедлили бег, внимательно осматривая препятствие. Внезапно Грейдон учуял зловоние человекоящеров и понял, что представляют собой эти странно одинаковые камни.

– Кон! – закричал он, указывая. – Урды!

Камни задвигались, подпрыгнули и кинулись навстречу – свора шипящих человекоящеров. Из их клыкастых пастей капала слюна, глаза светились красным светом.

Свора окружила беглецов прежде, чем они успели повернуть. Кон припал на три ходулеобразные конечности и размахивал двумя, вращая стержнями. Его товарищи приподнялись на задних ногах, зажав в каждой из четырех свободных рук по стержню. Опрокинув врага, они пробились сквозь первый ряд окружившей их своры. Люди-пауки перестроились в треугольник, спина к спине. В центре треугольника с увещевающим щелканьем Кон поместил Грейдона. Снова взмахи стержней, крушащие заостренные черепа урдов.

Урды с их короткими лапами не могли нанести ответный удар, не могли проломить это смертоносное кольцо.

Пробивая себе дорогу, люди-пауки медленно отступали вдоль основания утеса.

Грейдон не мог больше видеть эту битву, он старался не наступать на устлавшие дорогу корчившиеся тела. Он услышал резкое щелканье Кона и почувствовал, как рука Кона обняла его и подняла в воздух. Снова последовал быстрый, стремительный бег. Они пробились сквозь атакующие волны урдов. Упав на свои ходули, торжествующе щелкая, люди-пауки стремительно мчались прочь, все наращивая скорость. Шипение своры, мягкое топанье ног преследователей стихли.

Скорость уменьшилась, они двигались все более медленно. Кон внимательно осматривал крутой откос.

Он остановился, ссадил Грейдона наземь и указал на утес. Высоко над полом пещеры в красной поверхности скалы виднелся овальный черный камень. Человек-паук поспешно кинулся к нему; подняв длинные руки, осторожно ощупал скалу вокруг камня; издал удовлетворенное щелканье и, задержав когти на одном месте, сбоку от камня, подозвал Грейдона.

Кон взял руку Грейдона и, широко расставив ему пальцы, приложил руку к скале. Он сильно надавил, прижимая ладонь Грейдона к камню. Он проделал это трижды, а затем, подняв Грейдона, поместил его пальцы точно туда, где находились его когти. Грейдон понял. Кон показал ему, где находится какой-то обнаруженный им механизм, который заостренные пальцы человека-паука не могли привести в движение. Грейдон надавил пальцами и ладонью.

Открывая темный туннель, камень медленно, словно занавес, поднялся вверх.

Кон пощелкал своим товарищам.

Те осторожно со стержнями наготове проникли в отверстие. Скоро они появились снова, посовещались. Человек-паук похлопал Грейдона по спине и, показав на туннель, пролез туда вслед за ним. Здесь Кон снова принялся ощупывать внутренний край отверстия, пока не нашел то, что искал. Он снова прижал руку Грейдона к месту, которое на ощупь казалось точно таким же, как окружавшая поверхность. Таким же был и внешний запор.

Каменный занавес упал. Грейдон оказался в абсолютной темноте.

Очевидно, тьма значила для людей-пауков не больше, чем для человекоящеров, ибо Грейдон услышал, что они двигались вперед. На мгновение его охватила паника: возможно, они не могут понять его ограничений, и он останется позади. Но прежде, чем он успел закричать, рука Кона обняла его и подняла вверх. И понесла.

Они шли все дальше сквозь тьму. Грейдон почувствовал, что вокруг него вздымается мелкая, неосязаемая пыль, такая мелкая, что лишь жернова неисчислимых столетий могли бы измельчить почву до такой степени. Это подсказало ему, что проход не использовался ни человекоящерами, ни кем-либо иным. Очевидно, то же самое пришло в голову людям-паукам, поскольку дальше они продвигались более уверенно, увеличив скорость.

Темнота начала сереть. Теперь Грейдон мог разглядеть стены туннеля. Группа вышла из туннеля в огромное помещение, вырубленное прямо в скале. Помещение было освещено таким тусклым светом, какой только можно представить.

Грейдону после ржавой мглы пещеры тени и темноты туннеля этот свет показался ослепительным светом дня.

Свет проходил сквозь щели в дальней стороне зала. На полу лежал толстый слой тончайшей пыли.

В центре помещения находился огромный овальный бассейн, в котором мерцала вода. Вокруг бассейна возвышалось кольцо, состоявшее из множества сидевших на корточках фигур, похожих на серых гномов.

Гномы были абсолютно неподвижными.

Люди-пауки собрались вместе, суетливо перещелкивались друг с другом и оглядывались кругом в явном замешательстве.

Грейдон подошел к бассейну и дотронулся до одного из сидевших гномов. Это был камень.

Грейдон более внимательно всмотрелся в эти фигуры, вырезанные из камня изображения безволосых и бесхвостых обезьянолюдей серого цвета. Длинная верхняя губа спадала на рот, под которым был хорошо различимый подбородок. Мускулистые кисти длинных рук, вцепившихся в камень, на котором сидели обезьянолюди, отступающие назад получеловеческие лбы. Во впадины глаз были вставлены драгоценные камни, напоминавшие дымчатые топазы. Обезьянолюди пристально уставились в бассейн глазами-топазами, в которых было что-то от той загадочной меланхолии, которой были наполнены золотые глаза Кона и его товарищей.

Обойдя вокруг них, Грейдон заметил, что среди обезьянолюдей были как самцы, так и самки, и что на каждом из них был венец. Венцы представляли собой миниатюрные скульптурные изображения полулюдей-полузмей: змеи-мужчины и змеи-женщины.

Их кольца обвивались вокруг голов серых обезьянолюдей, словно солнечные змеи на коронах египетских фараонов.

Вниз, в безмолвие бассейна, круто спускались ступени желтого мрамора и исчезали в его глубине.

Любопытствуя, Грейдон направился к одной из трещин. Когда он подошел ближе, то увидел, что вся стена зала разрушена.

Здесь похозяйничала какая-то природная сила, из-за которой образовались трещины. Вероятно, землетрясение или опускание почвы. Грейдон выглянул наружу. Он увидел равнину камней-монолитов.

Зал находился на самом краю подпиравшей небо горной цепи.

Солнце стояло низко. Восход? Если да, то он провел у Тени всего только ночь.

Он думал, что это длилось много дольше. Чуть погодя Грейдон выглянул снова: солнце садилось. Суровое испытание, которому он подвергся, длилось сутки.

Он повернул назад к Кону. Внезапно он осознал, что испытывает голод и жажду.

Под прямыми лучами падавшего из трещин света ясно вырисовывалась стена, в которой проходил выведший их в Зал туннель. Грейдон взглянул на нее и остановился, забыв и о голоде и о жажде.

Во всю свою тысячефутовую длину стена была покрыта картинами, созданными давно забытыми мастерами. Картинами, столь же богатыми деталями, как «Страшный суд» Микеланджело: пейзажи, отличающиеся той же таинственной красотой, как картины Эль Греко или Давида. Портретная живопись, столь же правдива, как у Хольбейна и Сарджента: картины яркие и красочные, как у Ботичелли. Фантастические картины, изображающие неизвестный мир. В них не было ничего вымышленного, придуманного, нереального. Грейдон кинулся осматривать их.

… Город розовато-коричневых куполов, улицы окаймлены чешуйчатыми красными и зелеными деревьями. Листва деревьев, как огромные листья папоротника. На улицах – змеи-люди, их несут в воздетых на голову носилках серые обезьянолюди.

… Ночной ландшафт. Созвездия безмятежно смотрят вниз на гладкие поля, покрытые кольцами, светящимися бледно-зеленым светом. Среди колец в каком-то странном обряде двигаются змеелюди.

В этих созвездиях было что-то необычное. Грейдон принялся рассматривать их.

Разумеется, Большая Медведица имеет теперь иные очертания. На картине четыре звезды ее ковша более походили на правильный четырехугольник. И Скорпион: звезды его лап не изогнуты по дуге, а образуют прямую линию.

Что ж, если картина изображает созвездия правильно, значит на ней показаны небеса, какими они должны были быть сотни тысяч лет назад. Сколько минуло эпох с той поры, пока эти далекие светила переместились на то место, которое они занимают сегодня? От этой мысли у Грейдона голова пошла кругом.

Было нечто странное в изображении змеелюдей. В них не было заметно того, что так специфически и сверхъестественно проявлялось у Матери. Их головы были более длинными, более плоскими и более змеиными. Их возвышающиеся над кольцами тела – явный результат эволюции ископаемых ящеров. Несомненно, они развились из тела рептилий. Грейдон мог допустить реальность их существования, поскольку эволюция, идущая в условиях изменения окружающей среды, делает возможным появление разумных существ почти в любой разновидности животного мира. Грейдон понял, что именно казалось непостижимым в Женщине-змее: внезапный переход от змеи к женщине.

Это было невозможно.

Он снова ощутил часто посещавшее его сомнение – была ли она на самом деле такой, какой он видел ее, или она силой своей воли неизвестно как создавала в мозгу тех, кто смотрел на нее, иллюзию детского тела и схожего по форме с сердцем изысканной красоты лица? Грейдон вернулся к бассейну и более внимательно изучил венцы на головах серых обезьянолюдей. Они были как изображенные на стене змеелюди. Он сравнил их с браслетом на своем запястье. Что ж, кто бы ни вырезал эту фигурку, он видел Женщину-змею такой же, какой ее видел Грейдон.

Удивленный, он вернулся к изучению расписанной картинами стены. Он долго смотрел на картину, где в огромном болоте барахтались чудовищные тела. Они высовывали из тины и грязи свои отвратительные головы, а над болотами хлопали большими кожистыми крыльями, похожими на крылья летучих мышей, летучие ящеры.

Следующую картину Грейдон рассматривал еще дольше. Это было то же самое болото. На переднем плане – группа змеелюдей. Они лежали, свернувшись кольцами, позади того, что выглядело, как огромный кристаллический диск. Диск, казалось, быстро вращался.

Над всей трясиной, сражаясь с чудовищами, были крылатые огненные призраки.

Сверкала раскаленная добела сердцевина призраков, выпуская пару смутно светящихся крыльев. Такой видится солнечная корона во время затмения. Крылатые призраки, казалось, возникали внезапно прямо из воздуха, стрелой мчались к чудовищам и окутывали их своими ослепительно сверкавшими крыльями.

И был еще один город, изображенный в миниатюре по ту сторону озера, если смотреть на него из пещеры Женщины-лягушки, но вокруг него не было гор. Грейдона осенило, что это Ю-Атланчи незапамятного прошлого, из этого города спасались бегством змеелюди и те, кого они учили и воспитывали. Они бежали от медленного наступления льдов, остановить которое не могли все их мастерство и искусство. Грейдон увидел флот странных судов. Одно из них отражало атаку группы гигантских морских ископаемых ящеров.

Головы ящеров возвышались над мачтами кораблей.

В этой пещере, в этих картинах описывалась история навсегда утраченного мира. Картины пещеры – это летопись забытой эпохи земной истории.

Грейдон понял, что когда-то картинами были покрыты все четыре стены. На двух стенах картины были почти уничтожены, совершенно уничтожены на той, где были трещины. Только на той стене, куда открывался выход туннеля, картины полностью сохранились.

Что представлял собой этот зал?

Почему он оставлен?

Грейдон снова осознал, что испытывает жажду. Он вернулся к бассейну и услышал предостерегающее щелканье Кона.

Грейдон показал на бассейн и на свое горло. Чтобы не упустить ничего, он потер свой живот и изобразил жевательное движение. Человек-паук кивнул, пронесся к желтым ступеням, спустился по ним, окунул руку в воду, понюхал ее, осторожно попробовал кивнул одобрительно и наклонившись, начал сосать воду большими глотками. Грейдон, стоя на коленях черпал ее ладонями. Вода была свежая и холодная.

Кон пощелкал своим товарищам. Те рыскали, исследуя щели. Они тотчас вернулись и принесли большие коричневые куски то ли гриба, то ли древесной плесени. Кон взял кусок, обмакнул его в воду и откусил с угла, остальное протянул Грейдону. Грейдон принял его с сомнением, но, попробовав, обнаружил, что на вкус это что-то вроде хлеба с приятным кисловатым привкусом. Гриб впитывал воду, словно губка. Грейдон взял еще кусок и погрузил его в воду.

Рядом с ним примостились на корточках три Ткача. Все торжественно макали куски гриба в воду бассейна и жевали.

Внезапно Грейдон расхохотался.

Наверняка ни у кого никогда не было такого обеда! Обеда на краю таинственного бассейна вместе с тремя присевшими на корточки алыми порождения гротеска, макая гриб в воду под взглядами глаз-топазов серых безволосых обезьянолюдей, а для увеселения – перед ними картины истории давно забытой эпохи. Он хохотал в быстро нараставшей истерике.

Кон посмотрел на него и вопросительно пощелкал. Грейдон не мог прекратить свой смех, как не мог прекратить и рыдающую икоту, которой перемешался этот смех.

Кон протянул свои длинные руки, поднял Грейдона и начал его укачивать взад-вперед, словно ребенка.

Грейдон приник к Кону. Истерика кончилась, и вместе с ней исчезла вся оставшаяся зараза шепота Тени, все ненавистные соблазны сада зла. Тонкая пленка зла, облепившая его разум, исчезла, словно накипь на воде под сильным очищающим ветром.

Ему хотелось спать. Ему никогда еще не хотелось так спать! Теперь он может уснуть, не боясь, что в него вползет Тень. Кон не позволит, чтобы такое случилось. Свет быстро тускнел. Солнце, должно быть, уже почти село. Он должен поспать несколько минут.

Руки человека-паука баюкали Грейдона.

Он провалился в глубочайший, без сновидений, сон.

17. ВЗЯТИЕ УБЕЖИЩА ХУОНА

В пещеру с картинами просочился рассвет.

Грейдон сел и непонимающе оглянулся.

Он сидел на ложе из мха. Рядом с ним на корточках примостился один из человекопауков и изучал его печальными, загадочными глазами. Ни следа остальных людей-пауков.

– Где Кон? – спросил Грейдон.

Человек-паук ответил быстрой чередой щелчков.

– Эй, Ткач! – позвал Грейдон.

Ткач понял его тревогу и ее причины.

Он бочком подошел к Грейдону, похлопал его маленькими верхними руками, покивал и мягко пощелкал. Грейдон сделал вывод, что ему говорят, что беспокоиться нечего. Он улыбнулся и похлопал Ткача по плечу. Человек-паук был, казалось, очень доволен. Он умчался к щелям и вернулся с похожими на хлеб грибами. Вдвоем они спустились к бассейну и позавтракали.

Между глотками Ткач поддерживал чередой щелчков любезный разговор, и Грейдон общительно отвечал абсолютно несвязным монологом. Он чувствовал себя отдохнувшим и готовым Справиться С кем угодно.

Чье-то движение в одной из больших щелей. Сквозь нее протиснулось алое тело Кона, следом за ним – второй Ткач. Все трое оживленно защелкали.

Кон подождал, пока Грейдон закончил с последним куском гриба, подозвал его и отвел к трещине, через которую влез в пещеру. Остальные люди-пауки проползли в щель и исчезли. За ними последовал Кон и тоже исчез. Затем его длинная красная рука показалась снова и скользнула обратно в щель. Далеко внизу лежала равнина монолитов.

Рука Кона обхватила Грейдона и потащила наружу. Голова у Грейдона закружилась: под ними был отвесный, в полмили, обрыв. Человек-паук висел на поверхности скалы, его гибкие пальцы хватались за любой выступ, любую шаль – за что только можно было уцепиться. Кон плотно обхватил рукой Грейдона и пополз вдоль пропасти.

Именно в этот момент Грейдон снова взглянул вниз и решил, что он будет чувствовать себя лучше, если будет смотреть на скалу. Качаясь, они проползли около двух тысяч футов. Показалась первая расщелина. Кон пропихнул в нее Грейдона и сам вскарабкался следом.

Они находились в широком коридоре, который, вероятно, когда-то вел в пещеру с картинами. Здесь поработала та же самая разрушительная сила. Дальний конец прохода был перекрыт упавшим обломком скалы, стены источены бесчисленными щелями и дырами, пол усеян упавшими сверху камнями. Кон с сомнением посмотрел на Грейдона и вытянул руку. Грейдон яростно затряс головой. Ему надоело, что его всюду носят, словно ребенка. Они шли по коридору, но Грейдон продвигался сравнительно медленно – так медленно, что вскоре Кон с примирительным щелканьем посадил его на себя. Три Ткача быстро передвигались по обломкам породы.

Грейдон покорился. В конце концов, езда на человекопауке – то же самое, что на слоне или верблюде. Тому, кто никогда не видел слона или верблюда, они будут казаться точно такими же необычными, как Кон и его сородичи.

В туннеле становилось все темнее; наконец последний поворот закончился сумрачной пещерой. Свет – тот же самый, какой испускали стены убежища Хуона, но здесь он казался изнуренным, старым.

Умирающий свет, как если бы порождавший его источник энергии почти истощился. Эта пещера была огромным складом. Грейдон отметил мельком загадочные механизмы из кристаллов и черного металла.

Среди них были огромные серебряные шары.

Раз он увидел что-то, что казалось корпусом корабля, а еще раз прошел мимо того, что несомненно было одним из кристаллических дисков, изображенных на картине, запечатлевшей битву в первобытном болоте. Всюду смутно виднелись окутанные покровом тайны машины и механизмы. Люди-пауки быстро пробирались среди них, не обращая на них никакого внимания.

Группа вышла в следующий темный туннель. Они прошли по нему с милю, может быть, больше, когда Кон предостерегающе щелкнул. Он ссадил Грейдона вниз, и все четверо застыли, прислушиваясь. Грейдон расслышал, что неподалеку медленно и осторожно идут люди.

Внезапно стена туннеля осветилась тусклым светом, будто в ней отразился маленький туманно светящийся шар. Свет исходил из поперечного коридора всего в нескольких ярдах впереди. Люди-пауки схватились за свои стержни и мягкими шагами начали красться вперед.

До того, как они достигли входа в этот коридор, оттуда высунулась человеческая голова. В серебристо-белых волосах виднелась перепачканная повязка, на щеке – оставленные когтистой лапой шрамы.

– Регор! – закричал Грейдон.

Вместе с людьми-пауками он кинулся к Регору.

Выскочив в туннель, гигант обнял Грейдона, мыча в радостном изумлении.

Вперед, щелкая, словно кастаньетами, вышли люди-пауки. Затем появились пять членов Братства. Одежда их была изорвана, в руках – мечи, палицы и маленькие круглые щиты. Все свидетельствовало, что они выдержали тяжелую битву. За ними группой шли около дюжины эмеров, вооруженных мечами, копьями и такими же круглыми щитами. Юбки их были разорваны в клочья; ни одного, оставшегося без ранений.

Один индеец улыбнулся разбитым лицом Грейдону и выставил вперед винтовку.

– Какой дьявол подсказал вам, где меня искать? – спросил Грейдон, когда Регор начал обретать, наконец, дар связной речи.

– Парень, я не искал вас, – ответил Регор. – Я искал дорогу во дворец, чтобы сказать Суарре, что вы взяты в плен. Я надеялся, что по этому поводу она поднимет такую бурю, что Мать не сможет отказать вам в помощи, если вы еще живы. Я также надеялся, допускал, что это повлекло бы за собой защиту для меня и тех, кто со мной. По здравому размышлению, я не уверен, что доволен тем, что нашел вас. Это была наша единственная надежда, и теперь у меня нет повода обратиться с мольбой к Адане.

Регор усмехнулся.

– Защиту? – воскликнул Грейдон. – Я не понимаю вас, Регор. Вам следовало вернуться туда, где вы были в безопасности – в убежище.

– Убежище разгромлено и разграблено, – сказал Регор, – вскрыто и выпотрошено. Хуон в плену у Лантлу. Те, кто остался из Братства, разбежались и скитаются, как мы, в этих норах.

– Господи! – Грейдон был ошеломлен. – Что случилось?

– Дорина, – сказал гигант, приглушая возмущенный ропот его спутников. – Что-то подсказывало мне, что надо убить ее, когда я ухитрился вернуться в убежище после вашего исчезновения. Но я не был уверен, что это она предала нас. Прошлой ночью, пока мы спали, она открыла тайный ход Лантлу и нескольким его товарищам. Они проскользнули тайком, и тихо и быстро перебили охрану у главного входа. Дорина подняла дверь и впустила остальных сторонников Лантлу и свору урдов. У нас не было времени понять, что происходит. Многие были зарезаны в своих постелях. После это последовало массовое избиение по всему убежищу. Я видел, как волокли связанного Хуона. Некоторые из наших эмеров ухитрились спастись бегством. Сколько спаслось членов Братства я не знаю. Боюсь, что немного. Нам посчастливилось. К моим знакам отличия добавились еще несколько шрамов.

Он коснулся повязки.

– Но они заплатят за это.

– Дорина! – прошептал Грейдон. – Значит, Тень не лгала!

Регор вздрогнул и остро посмотрел на него.

– Парень, вы видели Тень Повелителя Тьмы?

– Я расскажу вам, что было, – мрачно сказал Грейдон.

Он сказал это сперва на своем родном языке, а потом повторил на аймара.

– Я гостил у него в течение суток. Он торговал мое тело.

Всматриваясь в него, Регор сделал шаг назад. Он щелкнул Кону, и человек-паук ответил длинной серией щелчков.

Когда он закончил, Регор поставил индейцев в караул возле прохода в туннель, из которого они вышли, а сам уселся на глыбу упавшего камня.

– Теперь расскажите мне все и ничего не скрывайте.

Грейдон рассказал, начиная с первой яростной атаки человекоящеров. Регор и остальные пять уроженцев Ю-Атланчи молча, зачарованно слушали. Когда Грейдон рассказал об уделе Кадока, лицо Регора исказилось, он застонал и сжатым кулаком ударил себя в грудь.

– Какой был человек! – забормотал он прерывисто, когда Грейдон окончил рассказ.

Потом какое-то время он сидел, погрузившись в думы.

– Эта пещера, где, как вы полагаете, вы видели корабль… – прервал он молчание. – Если вы правы – это был один из тех кораблей, на которых наши предки вместе со змеиным народом прибыли в Тайную страну. Его законсервировали там вместе со многими другими бесценными для нас предметами. Эту пещеру закрыли и оставили так давно, не входили в нее так давно, что она – лишь еще одна легенда, еще одна удивительная выдумка. Никто, кроме Матери Змеи и Властителя Глупости, не помнит туда дорогу, если не считать Нимира. Если он знает эту дорогу, ясно, что он не выдал этой тайны Лантлу.

– Пещера Утерянной Мудрости!

В голосе Регора слышалось благоговение.

– Она существует, клянусь Матерью! Вот о чем мы забыли! Как много мы утратили из древнего могущества! Когда-то, как рассказывает предание, Грейдон, в эту пещеру вел широкий проход, открывающийся в сторону озера. После войны, закончившейся пленением Нимира, проход был завален большими камнями, а сами камни расплавлены с помощью какого-то, известного древним, устройства. Это было сделано так хитро, что теперь никто не может отличить вход в запечатанную пещеру от окружающего камня. Еще я слышал, что была сохранена ведущая туда из Дворца дорога, по которой время от времени проходили Властители и Мать Змей, если у них возникало желание вновь полюбоваться древними сокровищами. Попав туда, мы сможем, я думаю, отыскать закрывающую этот проход дверь, а если мы найдем ее, то у меня есть кое-что, что ее откроет.

Он отвел Грейдона в сторону.

– Вы думали, я бросил вас, парень? – хрипло прошептал он. – Меня окружило слишком много урдов, чтобы я мог пробиться сквозь них. Хотя я и сражался, как никогда раньше. Это счастливый случай, что эмер, который нес ваше шумное оружие, привел его в действие. Урды с визгом рассыпались, и даже Лантлу скатился с платформы. Но вас нигде не было ни слышно, ни видно. Я понял, что вас утащили. Прежде чем Лантлу успел снова собрать свою шайку, мы с эмером удрали. Когда я добрался до убежища, мы устроили совет. Это была идея Хуона – послать за вами Кона. Хуон выглядел так же странно, как тогда, когда прощался с вами. «Существует пещера сумеречно-красного света, – сказал он. – Там и должны искать Кон и его Ткачи». Он сказал, что они должны начать путь с того прохода, по которому мы вышли из убежища. Мы всегда знали, что в этом месте существует опасность встретиться с урдами, но и помыслить никогда не могли, что это дорога, ведущая к трону Темного. «Двигайтесь в обратном направлении, идите далеко», – сказал Хуон Кону. Затем его лицо сделалось белым и исказилось, как когда он говорил о падающих с красного неба убивающих тенях. Еще он сказал о черной пропасти, в конце которой – черная усыпальница возле сада. Я открыл дверь в тот проход и выпустил их. Я видел, как их тут же поглотил мрак, и понял, как мудро поступил Хуон, выбрав именно их. Кон говорит, что, идя в обратном направлении по этой дороге, они не встретили ни одного урда. Путь их был долог, хотя они шли быстро, пока, наконец, перед ними не выросла черная скала. С какой стороны обходить ее, он не знал. Выбор был случаен, они решили идти налево. Они все шли и шли, пока не услышали звук голосов множества урдов и еще человеческий голос, о котором Кон говорит: «В нем не было ничего человеческого». Они выжидали до той поры, пока не ушли урды и пока не ушел бестелесный голос. И там, в черной усыпальнице возле сада, были вы! Странно, что Хуон…

– Боюсь, что ваше маленькое животное убито, – сказал он, – но как раз перед налетом я забрал кое-что из вашего вооружения.

Он подозвал индейца, который держал ружье. Грейдон взял винтовку. Его охватила радость, когда он коснулся своего оружия. Эмер протянул ему сумку. В ней было около ста патронов и несколько обойм к автоматическому пистолету.

Грейдон осмотрел винтовку. Никаких повреждений на ней не было. Он зарядил ее.

– Просуньте руку в разрез этой проклятой кольчуги, Регор, – сказал он, – залезьте ко мне подмышку и передайте мне то, что там обнаружите.

Регор повиновался и вытащил из-под кольчуги пистолет. Грейдон засунул его за пояс. Теперь он чувствовал себя намного лучше. Палицы и мечи зарекомендовали себя превосходно, но каждый человек знает, что его собственное оружие – самое лучшее.

– Пойдемте, – сказал он.

Регор свистнул своей охране и коснулся рукой Кона. Бок о бок с ним человек-паук повел отряд вглубь черного туннеля, возвращаясь по пройденному Грейдоном пути. Два Ткача заняли место за ними. Дальше следовали Грейдон и члены Братства, замыкали шествие индейцы. Регор решил не зависеть от остроты глаз Кона. Снова и снова выбрасывал он перед собой испускавший туманный свет шар.

Они дошли до того места, которое Регор назвал Пещерой Утерянной Мудрости.

Перешагнув ее порог, он опустился на колени и поцеловал пол пещеры.

Прочие ю-атланчианцы перешептывались, но ни один из них не последовал его примеру.

Отряд пробирался сквозь сумрак, сквозь тусклый, умирающий свет. Они шли мимо смутно, неясно видимых очертаний таинственных механизмов, мимо огромных, из красного и серого металла, ящиков.

Грейдону захотелось узнать, какие реликты затерянного мира таятся там. Они прошли мимо громадных серебряных шаров.

Грейдон заметил, что на них нанесены какие-то загадочные символы золотой и голубой красками, блестящими, словно лак.

Отряд подошел к смутно вырисовывавшемуся корпусу огромного корабля. Здесь Регор снова преклонил колени. Они шли все дальше сквозь сумрак, оставляя за спиной сокровища науки и искусства змеиного народа Ю-Атланчи. Отряд шел, нагромождение машин, механизмов и других предметов кончилось.

Впереди лежало пустое пространство, дальнего конца пещеры не было видно.

– Нам нужно пересечь пещеру, – сказал Регор. – Идти до тех пор, пока не придем к скале с запечатанным древним ходом. Тот, кто рассказал мне о нем, говорил, что коридор Властителей начинается возле него. Далее он идет в сторону водопада, оставляя его справа; затем проходит под озером и огибает амфитеатр ксинли. Там нам придется идти, соблюдая тишину, поскольку я не знаю: не выходят ли в этот туннель другие ходы. А если и так, мне кажется, что они должны быть закрыты, поскольку Древние намеревались затворить эту пещеру навечно. Но рисковать мы не будем. Где-то поблизости вход в туннель, которым из Зала Ткачей прошла Суарра в ту ночь, когда встретилась с нами.

Отряд вновь пустился в путь: пересек пустое пространство пещеры и наконец приблизился к каменной стене, состоявшей, как казалось, из валунов, расплавленных вулканическим жаром. Регор самодовольно хрюкнул.

Отряд свернул вправо. Они шли вдоль стены до тех пор, пока Регор не увидел выступавший из скалы черный овальный камень, похожий на тот, который искал Кон в красной пещере.

Регор щелкнул человеку-пауку. Кон тщательно ощупал поверхность скалы вокруг камня так же, как он это делал раньше, повернулся и покачал головой. Регор вытащил из-за пояса конус, с помощью которого открывал дверь убежища, и передал его Кону. Из конуса вырывался свет, когда красный Ткач методично прижимал его к поверхности скалы. Словно створки двери, в скале начало медленно открываться отверстие.

Отряд вышел в коридор, шедший вниз под небольшим уклоном. Свет здесь был гораздо ярче. После того, как все прошли, Кон прижал конус к внутренней стене туннеля. Вход в скалу закрылся.

Грейдон всматривался так внимательно, как только мог, но все равно не смог увидеть и следа этого входа: на гладкой поверхности скалы не осталось ни единой линии.

Отряд прошел по этому туннелю около мили. Вначале прямой, туннель скоро начал скручиваться и виться, будто те, кто вырезал его, взяли за образец мягкую извилистую кишку.

– Мы идем под дном озера. Ничего другого, кроме этого, я не знаю, – прошептал Регор.

Внезапно коридор закончился небольшим склепом. На двух его стенах виднелись черные овалы. Регор взглянул на них и почесал в затылке.

– Клянусь Волосатым Дурданом, – проворчал он, – было так много поворотов, что я не знаю, какой путь ведет ко Дворцу, а какой – в противоположном направлении.

Никто из его спутников ничем не мог помочь.

– Хорошо, – решил Регор, – мы идем направо.

Кон проделал свои манипуляции с конусом. Почти сразу же камень скользнул вверх. Отряд оказался в еще более освещенном, расположенном под прямым углом к предыдущему, туннеле.

– Раз здесь поворот под прямым углом, значит, мы снова идем в правильном направлении, – сказал Регор.

Отряд осторожно двинулся вдоль туннеля и внезапно оказался в охраняемом полудюжиной воинов-эмеров помещении. Эмеры были в зеленых, а не желтых юбочках; с ними – офицер, дворянин, также одетый в зеленый цвет Лантлу.

Воины уставились на пестрых, одетых как дикари, пришельцев. Прежде чем они успели справиться со своим изумлением, Регор подал знак Кону.

Мгновенно три человекопаука набросились на индейцев и передушили их.

Сильные пальцы Регора сомкнулись на глотке офицера. Все это произошло так быстро, что Грейдон не успел сделать ни одного движения.

Регор ослабил хватку на горле врага и занес копье. Примчался Кон, остановился за спиной ю-атланчианца и связал ему руки.

– Итак, выбор правого пути был ошибочным, – пробормотал Регор. – Говори тихо, Ранена, отвечай коротко: что это за место?

Ранена взглянул на тела своих стражников, лежавшие под ногами Ткачей, и на его лбу выступили маленькие бусины пота.

– Не нужно так обращаться со мной, Регор, – хрипло сказал он. – Я никогда не был твоим врагом.

– Не был? – коротко спросил Регор. – А мне все же думается, что я видел тебя прошлой ночью в убежище. Возможно, я ошибся. Однако, отвечай быстро, Ранена!

– Здесь – охрана дороги к амфитеатру, – угрюмо ответил он.

Как бы подтверждая его слова, издалека донесся раскат грома – звук аплодисментов.

– Скачки на ксинли, – добавил Ранена.

– Лантлу, разумеется, там? – спросил Регор.

Тень злобы скользнула по прекрасному лицу Ранены.

– И Дорина, – сказал он.

– Что они сделали с Хуоном?

– Послушай, Регор. – Ясные глаза Ранены потемнели и сделались хитрыми. – Если я скажу тебе, где Хуон и как до него добраться, ты обещаешь не убивать меня? Прежде чем пойти к нему, вы меня свяжете и заткнете рот кляпом.

– Что они сделали с Хуоном? – повторил Регор.

Он щелкнул человеку-пауку. Одна рука Кона зажала рот Ранены, другие начали медленно выворачивать и выкручивать руки Ранены. Ранена корчился, лицо его исказилось от муки. Он кивнул.

Кон убрал свою руку, отпустил запястье Ранены. По щеке офицера, там, где похожие на иглы пальцы продырявили кожу, стекали маленькие капли крови.

– После следующей гонки он сражается с ксинли – простонал Ранена.

– Так! – тихо сказал Регор. – Теперь я вижу, что хотя выбор первой дороги был неправильным, неправильное сделалось правильным!

Он подал знак Кону. Человек-паук отогнул назад голову Ранены и с сухим треском переломил ему шею.

Регор глянул сверху в остекленевшие глаза Ранены и повернулся к своим индейцам.

– Ты, ты… Он указал по очереди на шестерых.

– Переоденьтесь в их одежду.

Затем он обратился к одному из ю-атланчианцев:

– Ноталу, сдери одежду с Ранены и перемени свой желтый костюм на его зеленый. Будешь нести караул. Вероятно, сюда никто не придет, но если придет – быстро убейте, не давая ему возможности крикнуть. Я оставлю тебе двух Ткачей. Ты знаешь, как управлять ими. Кон идет со мной. Но сперва нам нужно избавиться от этой падали.

Он пощелкал Кону. Человек-паук поднял тела и отнес в коридор, который, как сказал Ранена, вел к амфитеатру.

Трупы были сложены вдоль стен коридора так, чтобы их не было видно из караульного помещения. Двое индейцев опрокинули каменные скамьи и забаррикадировались.

– Теперь давайте посмотрим, что можно сделать для Хуона, – сказал Регор.

Они крадучись двинулись по коридору мимо Ранены, смотревшего на них мертвыми глазами.

Вспышка дневного света ослепила Грейдона, в глазах заплясали черные пятна.

Он услышал громовую поступь чудовищ.

Поле зрения очистилось. Грейдон стоял перед дверью, являвшей собой решетку из тяжелых металлических прутьев. Грейдон увидел сквозь нее арену для динозавров.

18. АРЕНА ДЛЯ ДИНОЗАВРОВ

Пол арены представлял собой огромный овал, покрытый ровным слоем желтого песка. Около пятисот футов в поперечнике и полумили в длину. По краю этого овала шла стена из зеленого нефрита высотой в четыре роста высокого мужчины. Здесь и там виднелись забранные решеткой отверстия, по размеру несколько большие, чем то, через которое смотрел Грейдон. За стеной, ярус за ярусом, шли каменные сиденья – вплоть до внешнего края амфитеатра, достигавшего в высоту ста пятидесяти футов.

На нем развевались знамена.

Внутри большого овала был меньший, образованный толстой, в четыре фута, стеной. Обе стены образовывали колею шириной примерно в пятьдесят футов.

Почти прямо напротив Грейдона располагался широкий сектор, на котором толпились ю-атланчианцы. Над сектором, поддерживая шелковые навесы, высились окрашенные зеленым лаком колонны.

Все это походило на гигантский сад, в котором цветами веселых и ярких оттенков расцветали одеяния женщин. Преобладал зеленый цвет, который, очевидно, был излюбленным цветом Лантлу.

Окаймляя огороженное место, где находились дворяне, двойной шеренгой выстроились одетые в зеленое эмеры. Они были вооружены луками и копьями. Затем шла широкая область незанятых сидений, еще одна двойная шеренга воинов, а за ними – тысяча индейцев в праздничной одежде. За спинами индейцев снова тянулись, ярус за ярусом, незанятые сиденья – доказательство того, как многочислен был этот народ в древности.

Удивительно прозрачный воздух сокращал расстояние. Прямо перед собой Грейдон увидел окруженного группой смеявшихся дворян Лантлу. Кто эта женщина рядом с ним?

Дорина!

Он услышал, как выругался Регор, и понял, что тот тоже увидел Дорину.

Дорина не смеялась, как остальные.

Она сидела, подперев руками подбородок, пристально и мрачно глядя через всю арену туда, где спрятались Регор и Грейдон. Она смотрела так, будто видела их.

Грейдон поспешно отпрянул назад.

– Может ли ваше оружие достать ее?

Лицо Регора было черным от ненависти.

– Без труда. Но я бы предпочел испробовать его на Лантлу, – ответил Грейдон.

– Нет, ни на ком из них. Не сейчас.

Взяв себя в руки, Регор покачал головой.

– Это не приблизило бы нас к Хуону. Но эта гниль, эта дочь пожирателя, эта «буала»… Прийти понаблюдать, как он умирает!

– Ну, кажется, она не слишком от этого счастлива, – сказал Грейдон.

Регор застонал и принялся исследовать дверь по бокам решетки.

– Мы должны открыть ее, – ворчал он. – Когда Хуона выпустят, заполучим его к нам. Где же этот проклятый замок? Затем удерем по этому тоннелю через ту дверь. Лучше бы послать Кона, чтобы он притащил его. Нет, Кон может бегать быстрее, чем любой из нас, но не быстрее стрел. Он будет нашпигован ими уже на полдороге. Нет, нам нужно выждать. Клянусь Семью… А, вот и он!

Послышался звук соскользнувшего засова.

Регор осторожно толкнул дверь. Она была отперта. Дважды они запирали и отпирали ее и уверились, что когда придет время действовать, не будет потрачено зря ни мгновения. Концом патрона Грейдон отметил место, куда следовало нажимать.

Затрубили фанфары. Решетка под сектором Лантлу откинулась. Оттуда выскочили шесть верховых ксинли, тиранозавры, громовые ящеры, похожие на того ящера из охотничьей своры, но не такие большие.

Черные тела чудовищ сверкали, будто их покрывала броня из мелко нарубленных агатов. Толстые хвосты, вдвое длиннее, чем их тело, сужались к концу. Хвосты извивались, безостановочно дергались. Маленькие головы рептилий беспокойно поворачивались на длинных змеиных шеях. Наклонившись вперед, ящеры стояли на сильных, цилиндрических, слоновых ногах. Маленькие передние лапы были прижаты к груди, как у кенгуру. Фактически, динозавры почти точно копировали позу отдыхающего кенгуру.

Там, где тонкая шея переходила в покатые плечи, сидел наездник. Каждый всадник, словно жокей, носил одежду определенного цвета. Все они были дворянами и, все, несмотря на свой большой рост, казались маленькими, словно обезьяны, по сравнению с грузными телами их «коней».

Всадники сидели, пригнувшись, в маленьких седлах, ноги – в стременах, руки держат поводья, тянувшиеся к массивным удилам. Динозавры чавкали, грызя удила, шипели и ворчали, толкали друг друга до абсурда маленькими головами. Они походили на скаковых лошадей на старте, раздраженных и возбужденных, которым не терпится пуститься в бег.

Снова протрубили фанфары, и сразу же посыпался грохот ударов огромных ног о землю. Ксинли не прыгали, они бежали так, как бежит человек; ноги, как поршни насоса, ходили вверх-вниз.

Ящеры неслись по овальной дороге, напряженно вытягивая шеи.

Тесной группой со скоростью экспресса они промчались мимо Грейдона. Поднятый ими ветер вихрем ударил в решетку. Грейдон содрогнулся, зримо представив, что произойдет, если цепочка людей попытается противостоять этим живым снарядам, состоящим из костей и мускулов.

Словно бешено мчащееся черное облако, динозавры пронеслись мимо огороженного места, где находились дворяне.

Среди ю-атланчианцев и индейцев поднялась буря одобрительных выкриков. Когда ящеры снова оказались рядом с ними, Грейдон увидел, что идет вторая фаза гонок динозавров. Они больше не шли группой. Лидировали двое – всадник в зеленом и всадник в красном.

Зеленый наездник пытался оттеснить красного к внутренней стене дорожки.

Четыре громыхавшие друг за другом ноги, казалось, сплетались в рукопашной, каждый из всадников старался оттеснить другого к низким контрфорсам. Напоминавшие боа шеи ксинли дергались и извивались, маленькие головы устремились одна к другой, словно у сражающихся змей.

Всадник в зеленом внезапно направил своего «скакуна» на красного. Красный наездник попытался в отчаянном усилии поднять своего чудовищного коня над преградой. Ящер споткнулся и с грохотом рухнул. Всадник, словно пущенный теннисной ракеткой красный мяч, вылетел из седла. Он катился, катился и наконец неподвижно замер. Зеленый всадник рванулся от оставшейся за флагом «лошади». Из-за ее спины выскочил всадник в фиолетовом, грохоча, пошел на зеленого, стараясь, чтобы остальные оставались между ними и низким ограждением.

Взрыв одобрительных возгласов заглушил грохот летящих ног ксинли.

Снова они промчались мимо Грейдона.

Зеленый всадник шел на два корпуса впереди фиолетового, три остальных всадника растянулись в линию сразу же позади лидеров, рванулись вперед возле трибуны, где толпились дворяне и, подняв облако желтого песка, остановились.

… Дикий взрыв одобрительных возгласов.

Мягко ступая, ящеры отправились обратно, и Грейдон увидел, что зеленому всаднику был брошен сверху блестящий обруч.

Динозавров гуськом увели в проход, и Грейдон их больше не видел. Когда они скрылись из виду, на арену спустились воины, подобрали безжизненное тело красного всадника и унесли.

Один из них взял поводья динозавра, на котором скакал красный. С момента падения динозавр оцепенело застыл на месте, опустив голову. Индеец провел его, словно лошадь, в ворота.

Решетки лязгнули.

Снова громко зазвучали фанфары.

На арену пала тишина. Открылась новая, расположенная близко к другим, решетка.

Оттуда вышел Хуон.

В руках он держал копье и короткий меч, на левой руке – маленький круглый щит. Он стоял мгновение, моргая, в лучах ослепительного солнца. Его глаза остановились на Дорине. Она вздрогнула и спрятала лицо в ладонях, затем подняла голову и с вызовом встретила пристальный взгляд Хуона.

Он начал медленно поднимать копье.

Что бы ни творилось в его мыслях, осуществить задуманное у него возможности не было. Решетка – не далее, как в ста футах от него – мягко скользнула вверх. Оттуда на желтый песок выпрыгнул карликовый ящер из охотничьей своры. Пока он стоял там – неподвижный, озирающийся – Грейдон понял, как много может пронестись в мозгу за время, нужное на то, чтобы сделать один единственный вздох. Он увидел, как Лантлу наклонился вперед, иронически приветствуя человека, которого продала Дорина. Он увидел боевого ксинли во всех деталях: горящая голубыми сапфирами и зелеными изумрудами чешуя, мерцающая, словно драгоценные камни; короткие передние лапы, перевитые мощными мускулами; когти, похожие на длинные изогнутые долота, торчащие из толстых лап ящера; злобно молотивший по песку хвост; ощеренная белыми клыками пасть; широко расставленные ноги, как у птицы; по бокам увенчанной гребнем головы – пламенеющие красным глаза.

Винтовка уперлась в плечо Грейдона.

На прицеле был Лантлу. Грейдон заколебался: следует ли ему уложить Лантлу или испробовать винтовку на динозавре?

Только в одном месте ящер уязвим для пули. Нужно попасть в маленький красный глаз. Волнуясь, он перевел прицел, точнее прицелился в бусину глаза. Нет, лучше не рисковать, цель слишком крохотная.

Он снова перевел взгляд на Лантлу, но Лантлу наклонился, полуприкрытый Дориной, разговаривающей с кем-то рядом с ней. Спокойно, выжди, пока он не повернется обратно. Черт, Регор двинул решетку и испортил прицел.

Мысли, чуть не обгоняя одна другую, неслись в мозгу Грейдона. Динозавр кинулся на Хуона. Регор тряс Грейдона за руку, умоляя стрелять, показывая на атакующее животное. Черт! Выстрел наудачу – бесполезно. Пуля срикошетит от этих чешуй, похожих на броневые пластины. Лучше попытаться в Лантлу. А что это сейчас даст?

Лучше выждать удобного случая выстрелить наверняка в эту дьявольскую скотину.

Хуон прыгнул назад и уклонился от мчавшегося на него динозавра. Ящер извернулся и кинулся за ним, поднимая для удара когтистую лапу. Он прыгнул.

Хуон упал на одно колено и ткнул снизу вверх копьем в незащищенное место на шее. Копье вонзилось, но недостаточно глубоко, чтобы убить ящера. С треском надломилось древко. Динозавр зашипел, завертелся, высоко подпрыгнул в воздух, приземлился в нескольких ярдах в стороне, дотронулся до горла жестом, странно напоминавшим человеческий, и осторожно начал заходить в бок Хуону, напрягая мышцы, по-боксерски сгибая передние лапы. Хуон соразмерял свои движения с его. В левой руке, державшей возле груди щит, раскачивалось сломанное копье, в другой руке – меч.

– Хуон! Я иду! Держитесь!

Крикнув, Регор метнулся мимо Грейдона, выпрыгнул на песок. Его крик вдребезги разбил тишину, нарушаемую лишь шипением раненого динозавра, повисшую над ареной. За криком последовала еще более глубокая, острая, остолбенелая тишина.

Хуон вытаращился на бежавшего к нему человека.

Динозавр повернул голову. Луч солнца упал прямо на темно-красный глаз.

Глаз выделялся на черепе и горел маленьким фонарем. Грейдон быстро прицелился в эту пылающую красным цель и выстрелил.

Эхо выстрела пронеслось над ареной.

Динозавр взвился высоко в воздух, перекувырнулся, запрыгал, шатаясь, по песку, царапая когтями голову. Над запруженными ярусами пронесся долгий вздох – словно первый ропот бури; волнами задвигались людские тела.

Мимо Грейдона вслед Регору с яростным щелканьем промчался Кон. Грейдон поднял винтовку, выискивая Лантлу, и увидел, как тот, будто получив неслышное предупреждение, упал за прикрывшую его стену.

Сверху вниз глядя на Хуона, неподвижно сидела Дорина. Она выглядела как тот, кто знает, что его настиг рок.

Регор пересек уже половину арены, рядом с ним стремительно мчался Кон.

Хуон более ни разу не оглянулся, его взгляд остановился на сделавшей шаг к стене женщине.

Хуон резко швырнул свое сломанное копье. Обломок мелькнул, словно молния.

Молния потухла в груди Дорины.

Снова на долгое мгновение наступила тишина, а затем весь амфитеатр взревел.

Ливень стрел обрушился на изгоев. Кон пролетел мимо Регора, рукой подхватил Хуона и помчался обратно. Грейдон опустошил магазин своей винтовки по шеренге лучников.

Внезапно град стрел прекратился.

Повелительно зазвучали трубы. Сквозь распахнувшиеся решетчатые двери в стене хлынули одетые в зеленое эмеры.

Ближе всех к беглецам были те, кто выскочил из боковых проходов. Кон был уже близко, за ним – Регор. Грейдон, пылко мечтая о пулемете, опустошил винтовку по тем, кто угрожал беглецам с флангов. Индейцы остановились. Взбешенный динозавр поднял голову и большими прыжками пошел в атаку на шеренгу воинов, преследовавших Регора. Те рассыпались, убираясь с его дороги. Гигант одним махом захлопнул за собой дверь и запер ее. Динозавр бросился на индейцев, рвал их когтями-саблями. Желтоватая кровь каплями стекала оттуда, где череп был почти разнесен пулей Грейдона.

– Тебя чертовски трудно убить! – пробормотал Грейдон.

Он поднял винтовку для еще одного, с близкого расстояния, выстрела наверняка. Он прицелился в неповрежденный глаз.

– Нет!

Регор задохнулся и схватил его за руку.

– Он не подпустит их к этой двери!

Человек-паук поставил Хуона на ноги.

Тот стоял, словно робот, понурив голову. Внезапно глубокие рыдания сотрясли тело Хуона.

– Теперь все хорошо, парень, – утешал гигант.

Стрела, миновав динозавра, пролетела в решетку, едва не задев Грейдона, за ней еще и еще. Грейдон услышал рассерженный, призывный звук множества труб.

– Лучше бы пошевеливаться, – проворчал Регор.

Обняв рукой Хуона, он побежал по коридору; наступая ему на пятки – Грейдон.

Он бежал, а маленькие ручки Кона любовно и ободряюще похлопывали его по спине. Остальные толпой бежали вслед за ними. Они добежали до караульного помещения, открыли потайную дверь, через которую проникли сюда, и закрыли ее за собой, когда грохот шагов преследователей был уже почти рядом. В маленьком склепе, пошарив снизу, под левым овальным камнем, Кон нашел способ открыть проход.

Закрыв за собой и эту дверь, они в молчании отправились в путь по открывшемуся им коридору.

Они шли, чтобы найти прибежище во Дворце.

19. МАТЬ ЗМЕЙ

… Шли в молчании. Рука Регора обнимала Хуона за плечи. Вслед за своим главой, впереди Ткачей, шли с обнаженными мечами индейцы. Когда бы он ни обернулся, он обнаруживал, что их глаза устремлены к нему, как если бы теперь они считали его своим вождем.

Тот, который нес винтовку, явно сделался важной персоной. Почти наступая Грейдону на пятки, он гордо вышагивал впереди своих товарищей. Отряд дошел до конца туннеля; дверь открыли без затруднений.

Они оказались в украшенном колоннами зале из грез Грейдона.

Словно копья, лучи Авроры били вниз из парившего высоко над головами потолка, переливались тусклым лазурным светом. Туманно светящиеся, они занавесом скрывали обширный альков, высоко возносившийся над устланным опаловой мозаикой полом. За вуалью лучей Грейдон разглядел сапфировый трон с основанием из молочно-белого кристалла. Рядом находились меньшие по размеру троны красного, зеленого и черного цветов – кресла Семи Властителей.

Возле верхнего конца широкой, спускающейся от алькова лестницы стояла девушка, с тесно прижатыми к груди белыми руками, с приоткрытым в изумлении алым ртом, с нежными, недоверчиво глядящими на Грейдона черными глазами.

– Грейдон! – крикнула она и быстро шагнула к нему.

– Суарра!

В голосе звучало предостережение. Голос был детским, чистым до звона в ушах – в нем слышались птичьи трели. За спиной девушки стремительно вознеслась мерцающая перламутром колонна. Над плечом Суарры показалось имеющее форму сердца лицо, над лицом – шапка вьющихся, отливающих серебром волос, фиолетовые глаза.

Мать Змей!

– Давай посмотрим, кто эти гости, пришедшие так бесцеремонно в свите твоего мужа, – детским голосом сказала она, – да еще дорогой, о которой, как я с уверенностью полагала, никто в Ю-Атланчи не знает.

Она подняла маленькую руку. В зажатом в руке систруме скакал и танцевал, словно ртуть, сверкающий шарик.

Регор задохнулся в крике и упал на колени. Остальные, за исключением молча наблюдавших человекопауков, поторопились последовать его примеру. Грейдон поколебался, потом тоже преклонил колени.

– А, так вы еще помните наши обычаи!

В звеневшем колокольчиками голосе слышалась насмешка.

– Подойдите поближе. Клянусь моими предками, это Регор и Хуон. С каких это пор ты носишь зеленый цвет Лантлу, Наталу? Прошло много времени с тех пор, как ты преклонял передо мной колени, Регор.

– Это не моя вина, Мать, – негодующе начал Регор. – Теперь это не просто…

Трель смеха заставила его замолчать.

– У тебя как всегда горячий нрав, Регор. Ну, по крайней мере, какое-то время ты сможешь хорошо попрактиковаться в этой запрещенной для тебя обязанности. И ты, Хуон, и остальные – тоже.

Грейдон услышал стон облегчения гиганта и увидел, как осветилось его покрытое шрамами лицо. Мычание Регора прервали слова Матери:

– Почтите Адану! Теперь мы – ее люди!

Он поклонился так, что его перевязанная голова коснулась пола.

– Да! – тихо сказала Мать. – Но сколько это продлится? Ах, этого даже я не могу сказать.

Она уронила руку, державшую трепетавший шарик и склонилась над плечом Суарры, подзывая Грейдона.

– Подойдите ко мне. А ты, Регор, захлопни за собой ту дверь.

Грейдон подошел к алькову и поднялся по ступеням. Его глаза зачарованно смотрели в фиолетовые глаза Матери, внимательно изучавшие его.

Когда он подошел ближе, Женщина-змея выдвинулась из-за спины девушки, между ним и Суаррой выросла мерцающая, переходящая в девичье тело колонна.

Он снова ощутил странный, глубоко спрятанный в нем трепет любви к этому необыкновенному созданию, словно в его душе зазвучала струна, которую никто, кроме нее, не смог бы затронуть. Он снова встал на колени и поцеловал протянутую ему маленькую руку. Он всмотрелся в ее лицо: оно было юным; вся многовековая скука слетела с него. Ее глаза светились нежностью. Он даже не вспомнил о тех сомнениях, которые возникли у него в пещере с картинами, настолько сильны были ее чары. Если только это были чары…

– Вы хорошо воспитаны, дитя мое, – прожурчала она.

Она озорно взглянула на Суарру.

– Нет, дочь моя, не беспокойся. Эта почтительность – лишь дань моему возрасту.

– Мать Адана… – с пылающим лицом начала Суарра.

– О, пройдите туда и поговорите, дети. – Алые, в форме сердца, губы улыбались. – Вам нужно многое сказать друг другу. Если хотите, садитесь на золотые троны. О чем вы думали тогда, муж Суарры? Что эти золотые троны означают конец ваших странствий? Вы, несомненно, именно так и думали. Я не знаю – почему, но именно такой была ваша мысль. Ну так садитесь же.

Грейдон, начавший было подниматься, снова опустился на колени. Когда она сказала о золотых тронах, в его мозгу внезапно всплыли строки старинного негритянского спиричуэлса:

Когда закончится трудный путь,

Когда закончится он,

Я сяду, чтобы передохнуть,

На золотой сяду трон.

Мать Змей рассмеялась, подозвала Суарру, взяла руку девушки и вложила ее в руку Грейдона. Она легко подтолкнула их в спины.

– Регор, – позвала она, – подойди ко мне. Расскажи мне, что произошло.

Маршируя с самодовольным видом, покачивая копьем, к Матери приблизился Регор. Суарра увлекла Грейдона в уютный, образованный завесами уголок в дальнем конце алькова.

Грейдон увидел, как Регор поднялся по ступеням и остановился рядом с Женщиной-змеей. Он увидел, как она склонила голову, приготовясь его слушать.

Затем он совершенно забыл о них, поглощенный Суаррой, которую переполняли забота о нем и любопытство.

– Что случилось, Грейдон?

Ее рука воздушно обвилась вокруг его шеи.

– Я шла быстро и была уже возле водопада. Он очень шумел, но мне показалось, что я расслышала выстрел из твоего оружия. Я заколебалась и думала вернуться, но больше не было никакого звука, и я пошла дальше. А Регор и другие – откуда у них эти раны?

– Убежище разграблено Лантлу. Дорина предала Хуона. Лантлу захватил Хуона и выпустил помериться силами с одним из своих проклятых ксинли. Мы спасли его. Хуон убил Дорину, – отрывисто рассказывал ей Грейдон.

Ее глаза расширились.

– Дорина предала его? Он убил ее?

– Она была твоей тетей, что-то в этом роде, не так ли? – спросил он.

– О, полагаю, что в некотором смысле – да. Давным-давно…

Внезапно он решился задать вопрос, который раз и навсегда поставил бы все на свои места.

Он узнает то, что мучило его: является ли она одной из этих бессмертных, или она обыкновенная девушка, какою кажется.

Если она такая же, как и все они, значит, ему придется примириться с тем, что он любит девушку, по возрасту, вероятно, годящуюся ему в прабабушки. Если нет, тогда все остальные головоломки для него не страшны.

– Послушай, Суарра, сколько тебе лет? – спросил он.

– Ну, Грейдон, мне двадцать, – ответила она удивленно.

– Я знаю, – сказал он, – но что ты имеешь ввиду: что тебе сейчас двадцать или что тебе было двадцать, когда – одна Мать знает, сколько лет назад! – ты закрыла перед собой эти чертовы Ворота, чем бы они там ни были?

– Но, любимый, почему ты так волнуешься? – сказала Суарра. – Я никогда не входила в Зал Ворот. Мне на самом деле двадцать. Я не имею ввиду, что мне осталось двадцать, а сама с каждым годом становлюсь старше.

– Благодарение Богу! – горячо воскликнул Грейдон.

Груз свалился с его души.

– А теперь, после хорошей новости – плохая. В этот самый момент Лантлу и, насколько я понимаю, большинство народа Ю-Атланчи охотятся за нами.

– О, это не имеет никакого значения, – сказала Суарра, – потому что сейчас к вам благосклонно относится Мать.

У Грейдона были сомнения насчет того, насколько все это верно, но он не стал тревожить ими Суарру. Он начал рассказывать о своих приключения. В середине первой же произнесенной им фразы он услышал, как с шипением вскрикнула Женщина-змея, и как прогрохотал Регор:

– Это правда. Его видел там Кон.

Грейдон взглянул на них. Глаза Матери Змей были направлены на него.

Она подозвала его. Когда он встал возле нее, она поднялась. Она тянулась, раскачиваясь, вперед, пока ее лицо почти не коснулось его лица.

– Тень, Грейдон, расскажите мне о ней. С того момента, как вы увидели ее появление на черном троне. Нет, подождите, я хочу видеть, как вы рассказываете это.

Она приложила ладонь к его лбу.

– Теперь говорите.

Он повиновался. Шаг за шагом он рассказывал о перенесенном им. Картины пережитого были так ярки, будто его мозг – серебряный экран, на котором демонстрировался фильм о его тяжких испытаниях.

Описывая смерть Кадока, он почувствовал, что рука на его лбу дрогнула. Он рассказал о Коне, и ее рука упала.

– Достаточно.

Она подалась назад, задумчиво рассматривая его. В ее пристальном взгляде было удивление и желание понять.

Грейдона поразила странная мысль, что в ней было что-то от душевных переживаний математика, который в наборе хорошо изученных формул вдруг случайно натыкается на совершенно новое уравнение.

– Вы сильнее, чем я думала, Грейдон, – откликнулась она на эту чудную аналогию. – Хотела бы я знать… Те серые обезьянолюди, которых вы встретили… Однако, все, что я знаю о людях, живших здесь… Что еще не выяснили вы, который вырос по ту сторону барьера? Хотела бы я знать…

Снова молчание. Она изучала его. Затем произнесла:

– Вы думали, что Тень реальна? Я полагаю что Тень – не призрак, она материальная…

– Достаточно материальная, достаточно вещественная, чтобы влиться в Кадока, – прервал ее Грейдон. – Достаточно материальная, чтобы уничтожить его. Она влилась в Кадока, как вода в кувшин. Она высосала из него жизнь. В течение десяти секунд, Мать, Тень была не Тенью. Если вы действительно читаете в моем мозгу, вы знаете, чье у нее было лицо.

– Читаю. – Она кивнула. – Но я все еще нс могу поверить… Как я могу поверить, когда не знаю…

Она остановилась. Казалось, она прислушивалась. Она поднялась над своими кольцами. Голова ее на добрый фут возвышалась над высоким Регором.

Взгляд ее сделался пристальным, будто она видела что-то, происходившее за стенами этого огромного зала. Она откинулась, ее отливающее розовым перламутром тело медленно опускалось на кольца.

– Ко мне, Хуон! – позвала она. – Вместе с вашими людьми. Кон…

Указав на противоположную сторону алькова, она прощелкала какую-то команду.

Затем снова прислушалась и показала на девушку.

– Суарра, уйди в свои комнаты.

Затем, пока Суарра колебалась, она сказала:

– Нет. Останься возле меня, дочь моя. Если он посмеет, тебе лучше быть рядом со мной!

Снова Женщина-змея замерла в молчании и отвела пристальный взгляд.

Хуон вместе со своими людьми поднялся по ступеням. Они выстроились в шеренгу там, где им было приказано. Суарра подошла к Грейдону.

– Она очень рассержена, – прошептала Суарра и прошла за кольца Женщины-змеи.

Теперь Грейдон сам услышал слабый, далекий шум, крики и лязганье металла о металл. Шум приближался.

В дальнем конце украшенного колоннами зала находился широкий вход, на который ниспадали похожими на паутину занавеси.

Внезапно занавеси оказались сорванными, и в открывшуюся дверь толпой ввалились одетые в голубое воины-эмеры.

Они сражались, пытаясь противостоять неудержимому нажиму, но, теснимые снаружи, медленно отступали.

Затем над их головами Грейдон увидел голову Лантлу, а вокруг него и за ним – сотню, а может быть и больше его дворян. Они ворвались в зал. Эмеры сражались отчаянно, но под натиском длинных копий атакующих отступали шаг за шагом. Никто из индейцев не упал, и Грейдон понял, что нападавшие намеренно воздерживались от убийства, стараясь только пробить себе дорогу.

– Остановитесь!

В крике Матери Змей было что-то от волшебных труб летающих оперенных змей, ее крылатых Посланников. Крик остановил сражающихся.

– Дьюра!

Перед ней встал, отдавая честь, командир носящих голубое эмеров.

– Пусть войдут! Проводи их ко мне!

Охранники расступились и выстроились двумя шеренгами. Между ними к подножию лестницы прошли Лантлу и его сподвижники. Лантлу улыбнулся, завидев Грейдона, и глаза его блеснули, при виде Регора, Хуона и их товарищей.

– Все здесь, Бураль! – сказал он державшемуся рядом с ним дворянину.

Лицо офицера было таким же красивым и жестоким, как лицо Лантлу.

– Я и не надеялся на такую удачу.

Он с иронией поклонился Женщине-змее.

– Привет Матери!

Приветствие было невероятно наглым.

– Мы просим прощения за наше грубое вторжение, но твоя охрана, очевидно, забыла о правилах Старой Расы – свидетельствовать тебе свое почтение. Зная, что ты накажешь их за забывчивость, мы не причинили им никакого вреда. Кажется, мы едва успели вовремя, чтобы спасти тебя, Мать, поскольку видим, что ты окружена опасными людьми – изгоями, которых мы ищем. Здесь еще и чужестранец, который должен поплатиться жизнью за то, что проник в Ю-Атланчи. Они злодеи, Мать, но мы отведем от тебя опасность!

Он что-то шепнул Буралю и с чванливым видом шагнул к лестнице. Подняв копья, готовые к броску, за ним шагнули дворяне. Грейдон вскинул к плечу винтовку, палец зудел на спусковом крючке. Под влиянием стресса он непроизвольно перешел на родной английский:

– Стой! Или я вышибу из тебя твою гнилую душу! Прикажи им положить копья!

– Тихо!

Мать систрумом коснулась его руки.

Рука мгновенно онемела, ружье упало к ногам Грейдона.

– Он сказал, что вам было бы безопаснее остаться там, где вы стоите, Лантлу. Будет еще безопаснее, если вы опустите копья. Он прав, Лантлу. Я, Адана, говорю вам то же самое! – детским голосом сказала Мать Змей.

Она высоко подняла систрум. Лантлу уставился на дрожащий шарик, на лице его появилась тень сомнения. Он остановился, что-то тихо сказал Буралю, и копья опустились.

На поднимающейся из колец колонне своего тела легко и ритмично покачивалась Женщина-змея.

– По какому праву ты требуешь этих людей, Лантлу?

– По какому праву?

Он зло посмотрел на нее, но притворился, что не может поверить услышанному.

– Мать Адана, ты состарилась или стала такой же забывчивой, как твоя охрана? Мы требуем их потому, что они нарушили закон Ю-Атланчи; потому что они – изгои; потому что они – негодяи, которых следует вылавливать, где только возможно, любым возможным способом – так велит старинный закон, Мать. Действует еще договор, заключенный между твоими и моими предками, и ты его не можешь нарушить. Или, если ты его нарушишь, мы обязаны спасти твою же честь и не взирая ни на что захватить их! Бураль, если чужеземец нагнется, чтобы поднять свое оружие, проткни его. Если кто-нибудь из изгоев сделает хоть малейшее движение в его направлении, забросайте их копьями. У тебя есть что ответить, Мать?

– Ты не получишь их, – безмятежно сказала Женщина-змея.

Колонна ее раскачивающегося тела стала медленно изгибаться, образуя широкую дугу, изогнулась шея, голова толчком подалась вперед. Так готовится к нападению змея.

Из-за нее выскочила Суарра и схватила Грейдона за руку. Лицо Лантлу потемнело.

– Так! – сказал он. – Суарра вместе со своим любимым! Твой народ стонет из-за тебя, ты, урдова потаскуха! Хорошо, скоро урды тебя получат!

Красный свет вспыхнул перед глазами Грейдона, в ушах звенело. Горячая ненависть, нараставшая в нем с той поры, как Лантлу издевался над ним у трона Тени, захлестнула его. Прежде чем Женщина-змея успела остановить его, он сбежал по ступеням и изо всех сил ударил кулаком прямо в ухмыляющееся лицо.

Он ощутил, как хрустнул под ударом нос.

Шатаясь, Лантлу отступил, но с кошачьей ловкостью восстановил равновесие. Согнув готовые вцепиться в противника руки, он кинулся на Грейдона.

Грейдон нырнул под его руки и нанес снизу вверх два удара в лицо Лантлу. Второй удар пришелся прямо в усмехающийся рот.

Он снова ощутил, как треснула под кулаком кость. Лантлу отлетел в руки Бураля.

– Грейдон, подойдите ко мне! – повелительно крикнула Мать змей.

Ослушаться было невозможно. Повернув голову в сторону наблюдавших за ним дворян, Грейдон медленно поднимался по ступеням. Дворяне нс сделали ни одного движения, чтобы остановить его. На полдороге он увидел, что Лантлу открыл глаза, вырвался из объятий Бураля и непонимающе огляделся.

Грейдон остановился. Свирепая бурная радость переполняла его. Он снова заговорил на родном языке:

– Это несколько попортит твою красоту.

Лантлу отсутствующим взглядом уставился на него, вытер рукой рот и с глупым вилам воззрился на красную жижу.

– Он говорит, что после этого твои женщины обнаружат, что им трудно любоваться тобой, – прощебетала Женщина-змея. – Он снова прав!

Грейдон посмотрел на нее. Маленькая рука стиснула систрум так крепко, что побелели суставы. Мелькал, облизывая губы, красный раздвоенный язык. Глаза сделались очень яркими. Он подумал, что, возможно, Мать рассердилась на него, но ей похоже, доставляло большое удовольствие зрелище избитого лица Лантлу. Грейдону приходилось видеть женщин возле боксерского ринга. У них было точно такое же выражение лица, когда они наблюдали за успешным выступлением своего фаворита. Поглаживая покрывшиеся синяками суставы, он поднялся по лестнице и остановился рядом с Матерью.

Лантлу снова попытался вырваться из рук державших его людей. Пожалуй, в это мгновение Грейдон чуть ли не любовался им. Безусловно, у этой скотины была смелость, точно как у свиньи, лезущей, чтобы ее высекли.

– Лантлу! – Мать Змей поднялась. Ее голова раскачивалась высоко вверху. Глаза сверкали холодным блеском драгоценных камней. Лицо словно окаменело.

– Лантлу, посмотри на меня!

Она подняла систрум. Шарик перестал дрожать и метаться, словно капля ртути. Из него вылетел серебристый луч и вспыхнул на лбу Лантлу. Тот мгновенно прекратил свою борьбу и застыл, подняв лицо, обращенное к Матери. Серебряный луч прошел, вспыхивая, по лицам его сподвижников, и они тоже окаменели и замерли, будто статуи.

– Лантлу! Прихвостень Нимира! Слушай меня! Вы осквернили Дворец. Лишь один из всей Старой Расы когда-то решился на это. Вы насильно вломились ко мне, Адане, существу древней расы, напитавшей ваших предков плодами своей мудрости, превратившей вас в людей. Вы насмехались надо мной! Вы посмели поднять на меня оружие! Я объявляю: с настоящего момента древний договор, заключенный между моим и вашим народами разорван тобой, Лантлу. Я, Адана, объявляю тебя изгоем, объявляю изгоями всех, кто пришел с тобой, и изгоями будут все те, кто после этого свяжет свою судьбу с вашей. Я вышвырну вас! Идите к своей шепчущей Тени, расскажите ей, что произошло с вами. Ступай к своему Повелителю Тьмы, Лантлу, и попроси его, чтобы он вылечил тебя и вернул твою красоту. Он не сможет. Он, чье искусство сделалось таким ничтожным, что он не способен отыскать себе тело! Пусть это послужит тебе утешением. Скажи ему, что я, которая победила его много веков назад, которая заключила его в камне, бодрствую и на страже. Когда пробьет час, я снова встречусь с ним… Айе, и снова нанесу ему поражение! Айе, я полностью уничтожу его! Ступай, животное, более низкое, чем урды! Ступай!

Она указала систрумом на изорванные занавеси. Лантлу, голова которого раскачивалась, жутким образом копируя ее покачивания, одеревенело повернулся и пошел к двери. За ним, раскачивая головами, шагнули его дворяне. Подгоняемые одетыми в голубое воинами, они исчезли из виду.

Женщина-змея перестала раскачиваться, вытянутое колонной тело опустилось и свернулось кольцами. Она положила острый подбородок на плечо Суарры. Ее фиолетовые глаза – уже не холодные, не сверкающие – насмешливо рассматривали Грейдона.

– Словно драка зверей! – вслух размышляла она. – Полагаю, во мне, должно быть есть, в конце концов, что-то человеческое – я получила такое наслаждение от твоего удара и от вида лица Лантлу! Грейдон, впервые за многие столетия вы развеяли мою скуку.

Она сделала паузу и улыбнулась.

– Я могла бы убить его, – сказала она. – Это избавило бы всех от многих затруднений и, вероятно, спасло бы много жизней, но тогда бы у него не хватило времени ни погоревать над своей утраченной красотой, ни посокрушаться, тщетно пытаясь восстановить ее. О, нет, даже ценой многих жизней я не могла отказаться от этого. А-ах!

Она зевнула.

– Впервые за многие столетия я хочу спать.

Суарра наклонилась над краем алькова.

Зазвенел золотой колокольчик.

Дверь открылась, и в нее вошли четыре миловидные индианки, несущие устланные подушками носилки. Они поставили их рядом с Женщиной-змеей и застыли в ожидании: руки скрещены на коричневой груди, головы склонены.

Женщина-змея качнулась к ним и остановилась.

– Суарра, – сказала она, – проследи, чтобы Хуону, Регору и остальным были показаны их покои Проследи чтобы о них хорошо позаботились. Грейдон, останьтесь здесь, со мной.

Хуон и его товарищи снова преклонили перед ней колени, затем, сопровождаемые Суаррой, вышли в открывшиеся двери.

Грейдон остался с Матерью. Она молчала, глубоко погруженная в размышления.

Наконец она взглянула на него.

– То, что я велела передать Нимиру, – хвастовство, – сказала она. – Я не так уверена в результате, как кажется, мой Грейдон. Вы натолкнули меня на некоторые новые мысли. Однако у этого коварного Зла тоже появятся основания кое о чем поразмыслить.

Она замолчала и молчала до тех пор, пока не вернулась Суарра. Тогда она выскочила из своего образованного подушками гнезда, резким толчком поместила на носилки свое тело, а потом медленно втянула на них мерцающие кольца. Мгновение она лежала там неподвижно, подперев подбородок крошечными руками, глядя на Суарру и Грейдона.

– Пожелай ему спокойной ночи и поцелуй его, дочь, – сказала она. – Он в безопасности и сможет хорошо отдохнуть.

Суарра запрокинула голову, подставив Грейдону свои губы.

– Подойдите сюда, Грейдон.

Женщина-змея рассмеялась и, когда он приблизился, взяла в ладони его щеки и тоже поцеловала его.

– Какая пропасть между нами! – Она покачала головой. – А мост через нее – три удара, нанесенные человеку, которого я ненавижу. Да, дочь, в конце концов, я – женщина!

Индианки подняли носилки и направились к выходу в сопровождении Суарры. Из двери вышли двое одетых в голубые юбки эмеров. С низким поклоном они пригласили Грейдона следовать за ними. Мать помахала ему рукой, Суарра послала воздушный поцелуй, и они скрылись.

Грейдон пошел вслед за индейцами.

Проходя мимо красного трона, он заметил на нем человека. Скорчившаяся фигура человека была укутана в украшенную кистями красно-желтую мантию.

Властитель Глупости! Грейдон не видел, как он вошел. Сколько же он сидел там?

Грейдон остановился. Властитель Глупости смотрел на него веселыми молодыми глазами. Он вытянул длинную белую руку и коснулся ею лба Грейдона. При этом прикосновении Грейдон почувствовал, что замешательство оставило его. Вместо замешательства появилось веселье и уютное ощущение, что, несмотря на то, что в этом мире все обстоит, казалось бы, абсолютно неправильно, все полностью правильно и превосходно. Он рассмеялся, глядя в эти веселые и озорные глаза.

– Добро пожаловать, сын!

Властитель Глупости засмеялся.

Один из индейцев коснулся руки Грейдона. А когда он снова взглянул на красный трон, тот был пуст.

Сопровождаемый индейцами, Грейдон вышел. Они провели его в тускло освещенную комнату. Стены были в паутинных занавесках, в центре находилось широкое ложе. На маленьком, слоновой кости столе были хлеб, фрукты и светлое вино.

После того, как он поел, индейцы сняли с него кольчугу и раздели донага. Потом они принесли выточенный из кристалла таз и вымыли Грейдона. Они массировали его и растирали каким-то маслом, потом завернули в шелковую мантию и уложили в кровать.

– Добро пожаловать, сын! – бормотал Грейдон, засыпая. – Сын? Что он хотел этим сказать?

Так и не разобравшись, он захрапел.

20. МУДРОСТЬ МАТЕРИ ЗМЕЙ

Было уже позднее утро следующего дня, когда к Грейдону пришли эмеры и сообщили, что его ждет Мать Змей.

Проснувшись, он обнаружил, что в дверях стоят и наблюдают за ним Хуон и Регор.

Регор по-прежнему был в своей черной одежде, но Хуон переменил желтый цвет Братства на голубой цвет Женщины-змеи. Поднявшись, Грейдон обнаружил на скамье возле ложа такое же одеяние. Он надел длинную широкую блузу, плотно обтягивающие ноги штаны и доходившие до бедер сапоги без каблуков, из мягкой кожи.

Одежда оказалась до такой степени впору, что сделалось любопытно, не приходил ли кто-нибудь ночью, чтобы снять с него мерку.

На скамье еще лежал золотой обруч, но Грейдон не взял его. После секундного колебания он засунул свой автоматический пистолет за складку широкого пояса.

Дополняла наряд застегнутая на плечах золотыми пряжками шелковая голубая мантия. Грейдону почудилось, что он, пожалуй, собирается на маскарад, а маскарады он всегда ненавидел. Но больше надеть было нечего: кольчуга исчезла, а его собственная одежда осталась в разграбленном убежища.

Он позавтракал вместе с Хуоном и Регором. Он заметил, что Хуон ел неохотно, его красивое лицо выглядело изможденным, глаза грустными. Жизнерадостности Регора тоже поубавилось: то ли из сочувствия Хуону, то ли по какой-то иной причине. Никто из них и словом не упомянул о драке с Лантлу. Это вызывало у него удивление и досаду. Один раз он подвел разговор к этой теме. Хуон глянул на него с раздражением и отвращением, а Регор предупреждающе пнул его под столом.

Еда показалась Грейдону невкусной, кроме того, на него подействовало поведение Хуона. Регор и Хуон собрались уходить. Грейдон хотел было составить им компанию, но гигант грубовато сказал, что ему лучше остаться там, где он находится; что Мать наверняка пошлет за ним и что она подчинила всех своих воинов под команду Хуона и его, Регора, и что они будут очень заняты их обучением. Через несколько минут он вернулся уже один.

– Все хорошо, парень, – проворчал он и хлопнул Грейдона по плечу. – Не думайте о Хуоне. Видите ли, мы не сражаемся с друг другом, как это сделали вы. Так дерутся урды. Я говорил Хуону, что вы не знаете наших обычаев, но… Ну, ему это нс понравилось. Кроме того, он горюет о Братстве и о Дорине.

– Можете сказать Хуону, чтобы он шел к черту со своими обычаями. – Грейдон рассвирепел от обиды. – Когда приходится встретиться с такой скотиной, как Лантлу, я дерусь и зубами, и когтями и нс придерживаюсь никаких ограничений. Теперь я понимаю, почему Лантлу бил его. Он занимался делом, в то время как Хуон, вероятно, размышлял, как бы повежливее сказать ему, что он собирается драться.

– Значительная часть этой речи была произнесена на вашем родном языке. – Регор ухмыльнулся. – Но смысл ее я понял. Возможно, вы и правы, но Хуон есть Хуон. Не тревожьтесь. Когда вы снова с ним встретитесь, у него уже асе пройдет.

– Меня, черт возьми, не… – яростно начал Грейдон.

Регор отвесил ему еще один дружеский шлепок и вышел.

Все еще разгоряченный и негодующий, Грейдон упал на скамью и приготовился ждать вызова. Стены комнаты были покрыты тонкими, ниспадающими от потолка до пола занавесами. Он встал и начал обход, прощупывая стены сквозь паутину. В одном месте рука не встретила сопротивления.

Грейдон раздвинул занавески и вышел в следующую комнату, залитую ярким дневным светом. Свет лился из окна, а за окном был балкон. Грейдон вышел на балкон.

Внизу лежал Ю-Атланчи.

Дворец был расположен высоко над городом. От нсго отходил вниз пологий откос. Откос между дворцом и озером походил на луг. Там не было деревьев, и он был голубым, словно зарос колокольчиками. Противоположный конец озера был ближе, чем полагал Грейдон – менее, чем в миле.

Грейдон видел пену водопада, ветер рвал се в клочья.

… Пещеры колоссов, – словно огромные глаза на коричневом лице пропасти. Отчетливо была видна фигура Женщины-лягушки. Зеленый камень, из которого она была вырезана, четко выделялся на коричнево-желтом фоне скалы. Видна была белая, изысканной формы статуя, которая охраняла пещеру смерти.

… Еще один колосс – вырезанный, казалось, из розового кирпича: фигура человека, завернутого в саван до самых пят, спрятавшего лицо в поднятых ладонях. И еще – колоссальная статуя одного из тех серых и безволосых обезьянолюдей.

Одни статуи были видны ясно, отчетливо, другие трудно были различить, они сливались по цвету с окружающими утесами.

Слева луг переходил в плоскую равнину. Равнина поросла редкими деревьями; она тянулась миля за милей, испещренная клетками маленьких хуторов индейцев. Дальше шла первая волна леса.

Справа был древний город. Сейчас, вблизи, он походил нс столько на город, сколько на парк.

Там, где город обрывался на краю примыкавшего к Дворцу заросшего цветами луга, на полдороге к озеру высилось необычное сооружение. Оно походило на громадную вертикально поставленную раковину. Основание раковины уходило глубоко в землю.

Ее изящные створки соединялись двумя широкими, сходившимися вместе дугами, которые раздвигались, образуя вход в сооружение.

Сооружение было обращено фасадом к Дворцу, и со своего балкона Грейдон мог видеть практически весь его интерьер.

Похожее на раковину здание было сооружено из какого-то напоминающего опал камня. И внутри него повсюду пылали радужными огнями мексиканские опалы – повсюду голубыми точками сияли звезды, похожие на те, которыми искрится черный опал.

Отражаясь от стен, лучи перекрещивались в центре сооружения, образуя нечто вроде туманного занавеса. Как у настоящей раковины, поверхность здания была вся в желобках. Желобки были нарезаны горизонтально и начинались в двух третях от вершины здания.

Это были идущие ряд за рядом каменные сиденья. В высоту здание достигало добрых трехсот футов, а в длину, вероятно, втрое больше. Грейдону захотелось узнать, для чего оно служит.

Он снова посмотрел на город. Если Лантлу и готовился к нападению, никаких свидетельств этому не было. По широким, огибающим озеро улицам спокойно двигались люди, шли по своим делам индейцы.

Сверкали драгоценными камнями носилки, которые несли на своих плечах индейцы. Маленький флот похожих на фелуки суденышек с ярко раскрашенными парусами скользил по водной глади. Не маршировали солдаты; нигде – и признака возбуждения.

Грейдон увидел груженых лам, шедших по улицам размеренным шагом; увидел пасущихся животных, похожих на маленьких оленей. За деревьями в цвету, за кустарником скрывались цокольные этажи дворцов, вытянутых в ниточку вдоль улиц.

Затем пришел вызов от Женщины-змеи.

Грейдон пошел вслед за посланцем. Они остановились перед занавешенной нишей.

Индеец коснулся висевшего на стене золотого колокольчика. Занавес раздвинулся.

Грейдон стоял на пороге просторного зала. Сквозь большие овальные окна лился солнечный свет. Стены были покрыты гобеленами с вытканными на них сценами из жизни змеиного народа. На низком возвышении, свернувшись кольцами в уютном гнездышке из подушек, лежала Мать Змей.

За ней, расчесывая ее волосы, стояла Суарра. Вокруг головы Матери был образованный солнцем серебряный ореол. Рядом, на корточках, в своей желто-красной мантии примостился Властитель Глупости. Когда Грейдон вошел, глаза Суарры засветились нежностью. Грейдон почтительно поклонился Адане, и отвесил низкий поклон одетому в пестрое Властителю.

– Вам идет голубой цвет, Грейдон, – детским голосом сказала Женщина-змея. – Конечно, вы не так красивы, как люди Старой Расы, но Суарра в вашей красоте не сомневается.

Она лукаво взглянула на девушку.

– Я думаю, он очень красив, – сказала Суарра, нисколько не смущаясь.

– Ну, я и сама нахожу его интересным, – прощебетала Адана. – За все эти столетия люди Ю-атланчи сделались немного скучными. Подойдите, садитесь рядом, дитя мое.

Она показала на стоявший возле нее длинный невысокий куб.

– Возьмите подушку, хотите – две, усаживайтесь поудобнее. А теперь расскажите мне о вашем мире. О ваших войнах и богах не надо: они те же самые, что и сто тысячелетий назад. Расскажите мне, как вы живете, как развлекаетесь, на что похожи ваши города, как вы путешествуете, что познали.

У Грейдона было ощущение, что приказ, пожалуй, касается слишком обширной области, но он сделал все, что было в его силах. Закончил он почти через час, чувствуя, что безобразно перемешал небоскребы и кино, железные дороги и речные суда, больницы и радио, телевидение, астрономию, искусство и телефоны, микробиологию, высокомощную взрывчатку и дуговые лампы.

Он попался в ловушку на электронной теории и безнадежно увяз в болоте теории относительности. Он жадно глотал воздух и вытирал мокрый лоб. Кроме того, для описания многих вещей он не смог найти слов на языке аймара и вынужден был использовать английские термины.

Адана, казалось, легко понимала его, прерывала редко и только чрезвычайно точно поставленными вопросами.

Грейдон был уверен, что Суарра безнадежно отстала в следовании за логикой его повествования.

Точно так же он был уверен, что Властитель Глупости не отстал в понимании ни на шаг. Некоторое удивление у Женщины-змеи, казалось, вызвали самолеты и телевидение и очень заинтересовали небоскребы, телефон, мощная взрывчатка и электрическое освещение.

– Очень отчетливая картина, – сказала она, – и поистине удивительный прогресс за… Кажется, вы сказали – за сто лет, Грейдон. Скоро, надо полагать, вы разделаетесь с некоторыми вещами, в которых вы отстали: научитесь получать свет из камня, как это делаем мы, извлекать свет из воздуха. Я очень заинтересовалась вашими летающими машинами. Если Нимир победит, они смогут прилететь, подняться над Ю-Атланчи и – добро пожаловать! Если он не победит, тогда мне придется придумать средства, которые отобьют охоту к подобным посещениям. Да, я не настолько очарована вашей цивилизацией, чтобы позволить ей распространиться здесь. Прежде всего, мне думается, что у вас слишком быстрый прогресс во внешней области и слишком медленный – во внутреннем мире. Мысль, дитя мое, не так могущественна, как любая из названных вами физических сил, но лучше поддается контролю, поскольку вы порождаете ее внутри себя. Похоже, вы никогда не задумывались над ее объективностью. Когда-нибудь вы обнаружите, что настолько глубоко погребены под вашими машинами, что не способны найти дорогу наружу, или обнаружите, что они управляют вами, а вы – беспомощны. Но зато, я полагаю, вы верите, что внутри вас есть нечто бессмертное, которое, когда придет время, может перейти в совершенно иной мир. Так?

– Многие верят, – ответил Грейдон. – Я не верил, но обнаруживаю, что мое неверие поколеблено, поскольку я кое-что видел в пещере Лица; поскольку некий сон, который я видел, пока спал у ручья, как выяснилось, оказался не сном; и поскольку, наконец, была шепчущая Тень.

Если в человеке нет ничего, кроме тела, тогда что все это было?

– Вы думали, что то, что вы видели в Пещере, была та самая бессмертная часть меня? Вы на самом деле так думали?

Улыбаясь, она вытянулась вперед.

– Но это же слишком по-детски, Грейдон. Безусловно, моя эфирная сущность, если она у меня есть – не просто мое призрачное подобие. Это было бы, по меньшей мере, столь же удивительно, сколь и прекрасно. А различия… о, несомненно, были бы отличия! Я – женщина, Грейдон, и мне бы очень захотелось попытаться сделать свою внешность более очаровательной.

Позднее, еще до того, как он ушел, Грейдон вспоминал, как внимательно всматривалась в него Женщина-змея, говоря это. Если она подозревала, что у него были какие-то сомнения, какие-то возражения, то ее удовлетворило то, что она обнаружила в его мозгу. Или не обнаружила.

Она рассмеялась, а гротом сделалась серьезной.

– Ничего из вашего тела на мой приказ не выскакивало. Возле ручья нас связала моя мысль. Она сократила расстояние между нами точно так же, как вы с помощью познанных вами физических сил проникаете через любые препятствия и видите то, что находится далеко от вас. Я вас видела, но мне захотелось дать вам возможность увидеть меня тоже. Точно так же я мысленно увидела вторжение Лантлу во Дворец. Когда-то мы, существа Более Старой Расы, могли послать нашу видящую мысль хоть на край света, даже туда, куда не могут проникнуть ваши машины. Но я использовала мое могущество так мало, и с той поры прошло так много времени, что теперь я могу послать мысль не далее рубежей Ю-Атланчи. А что касается Нимира…

Она заколебалась.

– Ну, он овладел странным умением. В некоторой степени – первопроходец. Что представляет собой Тень, я не знаю, но я не верю, что она какая-то бессмертная, как вы считаете, Грейдон. Ах да, душа. Это – не душа Нимира! И все же все должно иметь свое начало. Возможно, Нимир – первый, кто создал душу, кто знает. Но если это так, почему она так слаба? По сравнению с тем, что представлял собой Нимир в телесном воплощении, Тень слаба. Нет, она – какой-то результат мыслительной деятельности, эманация того, что когда-то было Нимиром, которого мы заточили в Лице. Могу допустить, что она – лишенный тела разум, способный управлять атомами, из которых состояло тело Кадока. Но бессмертная душа? Нет!

Она отрешенно замолчала, погрузившись в задумчивость, а затем сказала:

– Но что касается видящей мысли – это я умею. Я покажу вам, Грейдон. Я пошлю свой взгляд туда, где вы видели корабль, и ваш взгляд будет сопровождать мой.

Она приложила ладонь к его лбу, задержала ее там и надавила. У Грейдона было чувство, что он летит, вращаясь, через озеро, сквозь утесы: то же странное ощущение, которое он испытал, когда думал, что бестелесный, он присутствует во Дворце.

Сейчас ему казалось, что он в тускло освещенной пещере стоит возле корпуса корабля.

Грейдон видел его загадочные очертания.

Корабль был покрыт пылью. И так же быстро он вернулся в зал, где находилась Адана.

– Вот видите, – сказала она. – Ничего из вас не выходило. Просто вы стали видеть дальше, вот и все.

Она взяла серебряное зеркало и благодушно посмотрелась в него.

– Прекрасно, дочь, – сказала она. – Теперь завей меня.

Она прихорошилась перед зеркалом и отложила его.

– Грейдон, об этом размышляли издавна. Часто я спрашиваю себя: «Что есть я, Адана?» – и никогда не нахожу ответа. Никто из моих предков ни разу не вернулся, чтобы поговорить со мной, и никто из Старой Расы. Разве не странно, что если за этой жизнью следует другая жизнь, то почему ни любовь, ни горе, ни сила разума, ни сострадание не могут перекинуть мост через разделяющую их пропасть? Подумайте о бесчисленных миллионах, умерших с тех пор, как человек стал человеком. Среди них были исследователи дальних рубежей, бросавшие вызов неизвестным опасностям, чтобы вернуться с известиями об удаленных странах. Были великие авантюристы и искусные хитрецы; и мудрецы, которые искали истину не для самих себя, а чтобы распространить ее среди своего народа; мужчины и женщины, любившие так сильно, что им казалось, что они могут проломить любую преграду, вернуться и сказать: «Смотри, я существую! Не горюй больше»; были пылкие священники. Огонь их веры сиял, словно маяк для их паствы. Если бы они могли вернуться и сказать: «Смотрите, то, что я говорил вам, была правда. Более не сомневайтесь, сострадательные люди, чье призвание – облегчать ношу, утешать страдание.» Почему они не вернулись, восклицая: «Смерти не существует!» От всех них не донеслось ни слова. Почему они молчали и молчат? Однако, это ничего не доказывает. Если бы доказывало, мы были бы избавлены от мучительных дум. Но это ничего не доказывает, потому что, видите ли, Грейдон, мы вращаемся вокруг нашего Солнца, а оно – одна из множества звезд, обладающих собственными вращающимися вокруг них мирами, а за этой вселенной – другие скопления солнц, мчащиеся, как и наше, сквозь космическое пространство. Не может быть, чтобы Земля была единственной во всех вселенных планетой, на которой существует жизнь. Если рассмотреть это во времени – планеты, обладающие жизнью, должны существовать как в неопределенно далеком прошлом, так и в неопределенно далеком будущем. Да, но за все прошедшие неисчислимые тысячелетия ни один пришедший из другого мира корабль не бросил якорь на нашем, ни один аргонавт не проплыл между звездами, возвещая, что жизнь – везде. Разве у нас больше доказательств, что в этих видимых нами галактиках существует жизнь, чем что она продолжает существовать в каком-то таинственном невидимом мире, а смерть – лишь ведущая туда дверь? Но ваши мудрецы, отрицающие загробную жизнь, поскольку никто оттуда не вернулся, не стали бы отрицать жизнь на других планетах из-за того, что никто с далеких звездных берегов не пришел к нам. Они говорят, что о загробной жизни ничего не известно, ну так ничего не известно и о других планетах! И все же, если есть то, что вы называете душой, то откуда она появляется и когда и как попадает в наше тело? Были ли обезьяноподобные создания теми, с кого началось возникновение души, или первыми были те ваши предки, которые выползли на четвереньках из океана, где они жили раньше? Когда впервые появилась душа? Есть ли она только у человека? Есть ли она в женской яйцеклетке или в семени мужчины, или в незавершенном виде в них обоих? Если нет – когда она попадает в матку матери? Или ее вызывает первый крик новорожденного младенца? Вызывает – откуда?

– Время безмятежно и неторопливо стремит свой поток, словно могучая река, – сказал Властитель Глупости. – Поток пересекает трещины, откуда поднимаются пузыри. Это есть жизнь. Некоторые пузыри плывут по поверхности чуть дольше других. Некоторые пузыри большие, а некоторые – маленькие. Пузыри всплывают и лопаются. Высвобождают ли они, взрываясь, некую бессмертную сущность? Кто знает?

Женщина-змея снова посмотрелась в серебряное зеркало.

– Что касается меня, то я не знаю, – деловито сказала она, – Суарра, дитя мое, ты великолепно причесала меня. И хватит рассуждений. Я – существо практичное. То, о чем нам следует побеспокоиться в первую очередь, – это не дать Нимиру и Лантлу взорвать пузыри, которыми являемся мы сами.

– Есть одно, чего я опасаюсь: что Нимир устремит свои помысли на орудия власти и могущества, которые находятся в той пещере, где оставлено судно, найдет способ овладеть ими. Поэтому вам, Суарра и Грейдон, придется сегодня вечером пойти туда. Возьмите с собой пятьдесят эмеров, чтобы принести мне то, что я хочу забрать из этой пещеры. Далее. Есть еще кое-что, что вы должны будете сделать в этой пещере, а затем быстро вернуться обратно. Грейдон, встаньте с этого куба.

Грейдон повиновался. Мать Змей открыла ящик и вынула оттуда толстый, выточенный из кристалла стержень, длиною в ярд. Стержень был, по-видимому, полый: внутри него пульсировала узкая полоса фиолетового пламени.

– Это, Грейдон, я дам вам, когда вы отправитесь в путь, – сказала она. – Обращайтесь с ним осторожно, поскольку от него могут зависеть жизни всех нас. После того, как эмеры возьмут груз и выйдут из пещеры, вы сделаете с ним то, что я вскоре вам покажу. Суарра, на корабле есть маленький ящик. Я покажу тебе, где он находится. Ты должна будешь принести его мне. До того, как вы поместите стержень на место, возьмите из древних сокровищ все, что вам понравится, но не мешкайте.

Она нахмурилась, глядя на бьющееся пламя.

– Мне поистине жаль! Но пусть сейчас большая утрата, чем позднее – утрата во много крат большая. Суарра, дитя мое, следуй за моим взглядом.

Девушка выступила вперед и встала в ожидании рядом с Матерью. Она была спокойна, и это говорило о том, что она не в первый раз предпринимает подобное путешествие. Женщина-змея также, как раньше с Грейдоном, приложила ладонь к ее лбу. Она на долгие минуты задержала ладонь, потом убрала руку. Суарра улыбнулась ей и кивнула.

– Ты видела! Ты точно знаешь, чего я хочу! Ты будешь помнить!

Это были не вопросы. Это были команды!

– Я видела. Я знаю. Я буду помнить, – ответила Суарра.

– Теперь, Грейдон – вы, чтобы не произошло ошибки, и чтобы вы смогли сделать свое дело вместе и быстро.

Мать коснулась его лба. Со скоростью мысли Грейдон снова оказался в пещере.

Один за другим вспыхивали в сумраке предметы, которые хотела получить Мать.

Грейдон точно знал, где находится каждый из них и как добраться к нему. Знал так, что забыть было невозможно.

Сейчас он находился на корабле в богато обставленной каюте и видел маленький ящик, который должна будет взять Суарра. А теперь он стоял со странным приспособлением – какой-то серебристый металл и кристаллы. Формой аппарат походил на огромную, имеющую толстое дно чашу.

Вокруг обода чаши были шары, похожие на те, что в систруме, но в десять раз большие. Шары не трепетали, словно капли ртути. Это были неподвижные шары. Внутри кристалла, образующего корпус чаши, лежало озерцо фиолетового пламени. Оно тоже было неподвижным: не пульсировало, как пламя, заключенное в жезле. Вглядевшись внимательнее, Грейдон увидел, что чаша накрыта крышкой из какого-то прозрачного, словно воздух, материала и что под этой крышкой озерцо пламени находится, как в плену. Точно в центре чаши, утопая в пламени, был установлен полый металлический цилиндр. Перед глазами Грейдона выступили туманные очертания жезла. Он увидел, как жезл резко ткнулся в цилиндр и услышал голос Женщины-змеи. Голос шептал: «Вы обязаны это сделать».

Грейдону подумалось, что даже при легчайшем прикосновении шары задрожат, фиолетовое пламя начнет пульсировать.

Жезл исчез.

Начался обратный полет Грейдона во Дворец. Он летел, вращаясь, но был остановлен на полдороге. Он ощутил знакомый ужас, как тогда, когда был прикован к скамье возле агатового трона.

Красный свет ударил ему в глаза.

Вокруг плавали ржаво-черные частицы.

Он снова находился в пещере Тени, а на троне, обратив к нему безликое лицо, сидела Тень.

Страшный пристальный взгляд исследовал душу и разум Грейдона. Тиски разжались. Грейдон услышал шепчущий Смех…

… Он вновь находился в комнате Матери Змей. Он дрожал и задыхался, словно человек, вымотавшийся после бега.

Рядом с ним была Суарра. Он сжимал ее руки. Она смотрела на него с ужасом. Женщина-змея стояла выпрямившись. Впервые на ее лице Грейдон увидел изумление. Властитель Глупости был уже на ногах и протягивал свой красных посох к Грейдону.

– Боже! – Грейдон всхлипнул и, чтобы не упасть, схватился за Суарру. – Тень! Она поймала меня!

Внезапно он понял, что произошло. В то короткое мгновение, когда Тень схватила его, она прочла его мысли, словно открытую книгу, точно узнала, что он высматривал в пещере Утерянной Мудрости, точно узнала, что хотела забрать оттуда Мать, узнала, что задумала Мать.

Сейчас Тень спешно готовилась нанести ей полное поражений. Грейдон сказал об этом Женщине-змее.

Она выслушала. Глаза ее сверкали, голова раскачивалась в горизонтальной плоскости, словно змеиная. Она шипела!

– Если Нимир действительно, как он полагает, прочел его мысли, значит он также прочитал, что Грейдон должен отправиться туда вечером, – спокойно сказал Властитель Глупости. – А поэтому им следует выйти в путь сейчас же, Адана.

– Вы правы, Тиддо. Сам Нимир пойти туда не сможет, по крайней мере, в теперешнем своем виде. Что он будет делать, я не знаю, но он что-то замыслил. Вы говорите, он смеялся, Грейдон? Ну, что бы он ни придумал, осуществление плана займет у него время. Он должен кого-то призвать к себе на помощь. У нас хорошие шансы обогнать его. Суарра, Грейдон, вы выходите немедленно. Вы – с ними, Тиддо.

Властитель Глупости кивнул. Его глаза блестели.

– Мне бы хотелось еще раз испытать силу Нимира, Адана, – сказал он.

– И Кон. С вами должен пойти Кон. Суарра, дитя, позови Регора, пусть он соберет воинов.

Когда Суарра вышла, чтобы позвать Регора, Мать Змей передала кристаллический стержень Властителю Глупости.

– Нимир сильнее, чем я полагала, – серьезно сказала она. – Эта шепчущая Тень оставила на вас свою мету, Грейдон. Вы слишком впечатлительны, чтобы доверить вам этот ключ. Это рискованно. Ключ использует Тиддо. Вытащите из-за рукава мой браслет и наденьте его снаружи. Если вы почувствуете, что оказались в пределах досягаемости Тени, быстро всмотритесь в фиолетовые камни и подумайте обо мне. Дайте-ка его сюда.

Она взяла у него браслет, дохнула на драгоценные камни, прижала их ко лбу и вернула браслет Грейдону.

Через полчаса они вышли в путь. С ними просился пойти Регор: он доказывал, бушевал и чуть ли не плакал, но Женщина-змея запретила. Отряд повел Властитель Глупости. Он нес как кристаллический стержень, так и свой красный посох. За ним следовал Грейдон, по одну его сторону – Кон, по другую – Суарра; сзади – полсотни эмеров из дворцовой охраны. Отряд шел к пещере Утерянной Мудрости.

21. ПЕЩЕРА УТЕРЯННОЙ МУДРОСТИ

Они шли другим коридором, не тем, который привел их во Дворец. Этот был выше и шире. На этот раз Властитель Глупости не порхал, как птица. Он шагал с целеустремленным видом, будто нетерпеливо стремился на назначенное рандеву. От прикосновения красного посоха Тиддо дверь открылась. Они вступили в пещеру Утерянной Мудрости.

Этот коридор выходил в пустую часть пещеры – ту, которую когда-то пересек Грейдон. Запечатанные семью печатями сокровища змеиного народа и древних жителей Ю-Атланчи лежали перед ними.

Ни следа Повелителя Тьмы, ни следа его приверженцев – людей ли, человекоящеров. В пещере, похоже, никого не было. Тускло мерцали кристаллы.

Неверным блеском светились металлы и сверкали драгоценные камни. Загадочные механизмы, предназначенные для неизвестных целей, отбрасывали тени в тусклом свете.

Сперва они взяли два кристаллических диска. С близкого расстояния Грейдон разглядел на них детали, неразличимые на картине, изображавшей первобытное болото.

Диски были величиной в двадцать футов и имели форму линзы.

Толщина линзы в центре равнялась ярду.

Линзы были полые. Внутри линзы, посередине, располагался диск четырех футов в ширину, цвета свернувшегося молока, похожего на лунный свет. По краям свешивались бесчисленные нити, тонкие, как волосы Женщины-змеи, и такие же серебристые. Нити перепутались друг с другом, что делало их похожими на огромную мелкую паутину.

По ободу большого диска в правильной последовательности располагались с дюжину маленьких линз, сделанных из какого-то материала лунного цвета. Исходившие из центра волокна собирались этими линзами в миниатюрные пучки. Диски покоились на основании из серого металла. Эти основания походили на полозья, как у салазок. Нижний край полозьев был погружен в глубокие выемки. Полозья поддерживали линзы в вертикальном положении.

Индейцы достали длинные ремни и под руководством Властителя Глупости привязали их к полозьям. Потом, по-прежнему под наблюдением Властителя, они потащили их и выволокли в проход. Когда диски благополучно переместились туда, Властитель, как показалось Грейдону, испустил вздох облегчения. Потом он пощелкал Кону, и человек-паук отправился вслед за эмерами.

– С этими дисками лучше быть настороже, – сказал Властитель Глупости. – Они – наше наиболее сильное оружие. Я приказал Кону проследить, чтобы они были доставлены прямо к Адане. Теперь вы вдвоем соберите остальное, что она хочет получить. Я пойду расставлю охрану.

Он скрылся во мраке пещеры.

Разделив оставшихся индейцев между собой, Суарра и Грейдон быстро занялись своим делом. Главным объектом их внимания были ящики. Некоторые были такие маленькие, что их мог унести один человек, а вес других заставлял поднапрячься четверых. Семь серебряных шаров, украшенных символами, тоже были в перечне Женщины-змеи. Грейдон изумился, обнаружив, что они легкие, как пузыри, и катятся по полу от одного взмаха руки. Наконец работа подошла к концу, с ними был теперь лишь один индеец, и осталось только забрать с корабля ящик.

Корабль покоился на металлической опоре. С его борта свисала веревочная лестница, по которой вскарабкался Грейдон, а вслед за ним и Суарра. Грейдон удивился, как ухитрились древние доставить этот Ковчег из своей страны к этому месту, да еще протащили его через горную цепь. Потом он вспомнил, что Суарра говорила ему, что тогда гор еще не было и что в те давно прошедшие дни океан был ближе.

Однако внести этот корабль в пещеру – а он был длиной в добрых триста футов – можно было только с помощью механизмов удивительной мощности. И непонятно – каким образом корабль сохранялся в течение столетий, предшествовавших возникновению цепи-барьера? Судно было сделано из твердого дерева, твердого, почти как металл. Оснастка была, как у шхуны.

Мачты – короткие и толстые и, что было очень странно, без рей.

Грейдон уловил на корме слабый голубой блик и увидел там один из больших дисков, но не прозрачный, как другие, а глубокого лазурно-голубого цвета.

Грейдона заинтересовало: не от этого ли диска исходит сила, приводящая корабль в движение? А если так, то зачем тогда мачты?

Палуба, если не считать диска и приземистых мачт, была пуста. Теперь Грейдон вспомнил, что корабли, изображенные на стене в пещере с картинами, имели высокие мачты. Он не видел там судов, подобных этому. Что ж, возможно, такие корабли были на картинах, находившихся на разрушенных стенах.

Он внимательно осмотрел пещеру. Властитель Глупости желто-красным пятном стоял возле этого странного приспособления – чаши, содержащей озерцо фиолетового пламени. Он стоял неподвижно и прислушивался, держа кристаллический стержень над полым цилиндром.

– Грейдон, – позвала из открытого люка Суарра, – поторопись!

Вглубь, в темноту, уходила соединенная на шпунтах аппарель, и Суарра без колебаний, словно молодая газель, вприпрыжку сбежала по ней. За ней последовал Грейдон. Из светового конуса в ее руке струей вырывались светящиеся облака. Под ногами лежал шелковый ковер, толстый и пышный, словно июньский луг.

Впереди был ряд плотно закрытых низких овальных дверей. Суарра отсчитала нужную, подбежала к ней и распахнула. Их взорам открылась обширная, увешанная гобеленами каюта, явно предназначавшаяся для женщины. Какая из принцесс древней Ю-Атланчи, неисчислимые столетия назад бежавшая по взмученным морям от нашествия льдов, прихорашивалась перед этим зеркалом? Он взглянул на устроенное из шелковых подушек уютное гнездышко и понял. Рядом стояла Суарра, ее маленькая грудь вздымалась.

Грейдон увидел поблизости ящик и открыл его. Внутри была длинная нитка бус из драгоценных камней, похожих на великолепные сапфиры. Незнакомые светящиеся камни ослепительно сверкали собственным светом. Грейдон вынул нитку и обмотал ее вокруг черных, как ночь, волос Суарры. Камни сверкали в волосах, словно плененные звезды. Еще в ящике была книга с тонкими и гибкими, как папирус, металлическими страницами.

Она походила на древний церковный служебник. В ней было множество картинок, на полях – неизвестные символы – записи змеиного народа.

Грейдон сунул книгу в тунику и плотнее перетянул пояс, удерживающий находку.

Его взгляд остановился на фиолетовых камнях браслета: они пылали, они предупреждали его! Суарра, любовавшаяся собой в серебряном зеркале, тоже увидела это.

– Быстрее! – крикнула она. – На палубу, Грейдон!

Они взбежали по аппарели как раз вовремя, чтобы увидеть, как Властитель Глупости ткнул кристаллическим жезлом в озерцо фиолетового пламени.

Мгновенно из чаши вылетел достигающий потолка пещеры столб пламени цвета аметиста. Пламя было гладкое, округло-ровное, будто вырезанное резцом скульптора. Когда оно взметнулось, раздался продолжительный, похожий на вздох звук, словно первое дыхание приближающейся бури. Столб залил пещеру светом более ярким, чем солнечный свет. Свет уничтожил перспективы, каждый предмет, казалось, прыгнул вперед, выступил, будто сбросив узы пространства, в собственных, присущих ему размерах. Эффекты, уменьшающие расстояние, исчезли.

Суарра и Грейдон знали, что Властитель Глупости находится далеко от них, но в этом странном свете он, казалось, стоял так близко, что его можно было коснуться.

Шарики ртути, окаймлявшие обод огромной чаши, возле которой стоял Властитель, задрожали. Так подрагивал шарик в систруме Женщины-змеи.

Властитель Глупости посмотрел на них, поднял свой посох и указал на выход. Они не могли сдвинуться с места и зачарованно глядели на испускающую свет колонну. Столб содрогнулся. От него оторвалось пульсирующее раскаленное фиолетовое кольцо, словно первый круг, появляющийся в пруду, когда в воду бросают камень. Кольцо миновало Властителя Глупости, окутав его смутным бледно-лиловым туманом. Оно расширилось, прошло еще несколько футов и исчезло.

Все, с чем оно соприкоснулось, за исключением фигуры Властителя, тоже исчезло. Ничего не осталось. Исчезло и пестрое одеяние Властителя Глупости. Он стоял – высохший голый старик.

Вокруг столба образовался круг пустоты, имеющий в радиусе двадцать футов.

Звучащий столб огня вздрогнул снова.

От него отделилось, медленно расширяясь, кольцо большего размера.

Перед кольцом подпрыгивал Властитель Глупости, тряс своим посохом и жестикулировал, крича Суарре и Грейдону, чтобы они уходили. Они кинулись к лестнице.

Раздалось отвратительное шипение, заглушающее вздохи столба: с дальнего конца пещеры хлынули человекоящеры.

Они извергались потоком, прыжками неслись к спокойно стоящему, иссохшему от старости человеку. И опять сверкающее фиолетовым второе кольцо коснулось Властителя Глупости; также, как и предыдущее, миновало его и поплыло, расширяясь, дальше. Оно достигло первых рядов атакованных урдов, окутало их и исчезло.

Снова пол пещеры в радиусе двадцати футов был пуст.

В этот круг пустоты, выталкиваемые вперед теми, кто находился сзади, опять хлынули люди-ящеры. Властитель Глупости отступил на шаг прямо в третье, отделившееся от огненного столба, трепетавшее кольцо.

Кольцо плавно расширялось. Как и раньше, за ним оставалась пустота.

– Суарра, спускайся по лестнице к туннелю!

Грейдон задохнулся.

– Кольца идут все быстрее. Они настигнут нас. Тиддо знает, что делает. Господи, если эти адские отродья увидят тебя…

Он замолчал. Он не мог ни говорить, ни двигаться. Заглушая шипение орды человекоящеров, громче вздохов огненного столба раздался пронзительный визг.

Так могла бы визжать взбесившаяся лошадь. Человекоящеры кинулись в поспешное бегство. Сквозь них протолкался и остановился на краю оставленной последним огненным кольцом пустоты… Нимир!

Как ни ужасен он был в образе Тени, как ни ужасен был, когда Тень перелила себя в Кадока, все это были милые пустяки по сравнению с тем, как он выглядел сейчас.

Повелитель Тьмы добыл себе тело. Это было тело ю-атланчианца, несомненно, одного из врагов Лантлу, наскоро предоставленное по необходимости Повелителю Тьмы. По телу шла дрожь. Его контуры колебались, будто Тени с трудом удавалось оставаться внутри него, будто она удерживала покрывавшую ее плоть лишь крайним напряжением воли. Голова тела безжизненно метнулась вперед, и внезапно из-за нее резким толчком появилось лицо Властителя Зла. Его бледные глаза пылали.

Сердце Грейдона прыгнуло к сухому, будто посыпанному пылью горлу и затрепетало там, когда он увидел это раздутое, колеблющееся тело, увидел лицо трупа, а над ним – живое воплощение зла.

Поплыло, расширяясь, еще одно кольцо пламени. Неуязвимость Властителя Глупости против этой огненной петли явно не распространялась на всех прочих, поскольку Нимир отступил от нее, спотыкаясь мертвыми ногами.

Он ковылял, а Властитель Глупости ткнул в его сторону своим посохом и расхохотался.

– Стыдно, Нимир, – глумился он, – после всех этих лет прийти на встречу со мной в таком плохо пригнанном одеянии! Плотнее напяливай на себя эти лохмотья, Великий, а еще лучше иди в пламя голый, как я! Но я забыл, Повелитель всего мира, ты ведь не можешь!

Разум Грейдона вынырнул из волн захлестнувшего его ужаса, и ему показалось, что Властитель Глупости намеренно издевается над Нимиром для того, чтобы потянуть время или, может быть, с какой-то иной целью. Но Повелитель Тьмы всерьез принял насмешку и кинулся на Властителя. Он едва успел вовремя заметить ловушку, едва успел, спотыкаясь, уклониться от всепожирающего кольца. Уничтожив все, что было на пути, кольцо исчезло.

На непослушных ногах Темный отступил в застывшую толпу. Тут же среди человекоящеров началось движение. Соскользнувший по лестнице вслед за Суаррой, Грейдон увидел, что люди-ящеры, суетясь, начали здесь и там тянуть, тащить, вытаскивать, а Тень, плотнее натягивая на себя чужое тело, подгоняла их. Беготня вне предела расширявшегося круга усиливалась.

Все громче звучала огненная колонна, все быстрее делалась ее пульсация. Все быстрее отрывались от нее пылающие кольца, и расширялся круг пустоты.

Схватив за руку Суарру, Грейдон побежал. Голова его была повернута к столбу: он не мог отвести глаз от этого невероятного зрелища. Круг пустоты достиг корабля. Корабль исчез! Еще кольцо…

Оно докатилось до шеренги нагруженных ящиками человекоящеров, и они исчезли!

Грейдон услышал, как завопил Нимир.

Суарра тащила Грейдона, Властитель Глупости подталкивал его в спину. Грейдон оказался в туннеле. Вход закрылся. Грейдон шел с ними, ничего не видя, не слыша, не в силах перестать видеть то, от чего ему только что едва удалось оторвать взгляд.

Комната Матери Змей была загромождена спасенными сокровищами так, что между ними трудно было протиснуться.

Мать открывала ящики и рылась в них.

В ее волосах искрились нитки драгоценных камней, талию стягивал широкий пояс, тоже весь в камнях, даже меж маленьких грудей сверкали камни.

Мать полюбовалась собою в зеркало.

– Сейчас я, пожалуй, наиболее красива, чем когда-либо прежде, – легко сказала она. – По крайней мере, я могу быть удовлетворена этим, ибо никогда ничего более прекрасного у меня не было. Суарра, дитя мое, я так рада, что ты нашла эти драгоценности. Я всегда намеревалась подарить их тебе.

Затем она в насмешливом изумлении воздела руки.

– Тиддо, где ваша одежда? Прийти в таком виде! И это в вашем-то возрасте!

– Клянусь вашими предками, Адана, я об этом совершенно забыл.

Властитель Глупости торопливо схватил шелковый лоскут и обмотал его вокруг своего иссохшего тела.

– Это – сделано?

Женщина-змея уже не смеялась, лицо ее было печальным.

– Это сделано, Адана – ответил Властитель Глупости. – И нельзя сказать, чтобы слишком рано.

Она слушала его рассказ о том, что произошло в пещере, и печаль нс сходила с ее лица.

– Так много утеряно! – прошептала она. – Так много, что никогда не может быть восстановлено – даже если бы мир существовал вечно. О, мой народ! А корабль… – Лицо ас просветлело. – Ну, большая часть оставшегося у нас, а не у Нимира! Но снова повторяю, что он сильнее, чем я думала. Мне бы очень хотелось знать, что ему удалось спасти. Надеюсь, он обнаружил что-нибудь, что сможет использовать в качестве постоянного одеяния! Хотелось бы мне знать, чье тело он сейчас носит. А теперь идите, дети мои. Нам с Тиддо нужно заняться делом.

Взмахом руки она отпустила их. Когда Грейдон, уходя, обернулся, он увидел, что лицо ее снова печально, а глаза полны слез.

22. ПРАЗДНИК ДЕЛАТЕЛЕЙ СНОВ

В течение следующих двух дней Грейдон вообще нс видел Мать Змей.

Он ненадолго встретился с Регором и Хуоном.

В основном снос время он проводил с Суаррой и был очень доволен, что их обоих оставили одних. Иногда они с Суаррой бродили по огромному зданию, наблюдая за странными, нередко вызывающими тревогу существами. Он ознакомился с экспериментами змеиного народа и жителей древней Ю-Атланчи по созданию новых форм жизни, в результате которых появились люди-пауки и человекоящеры, гротескные и вселявшие ужас формы жизни: чудовища-гермафродиты, немыслимые гибриды. Некоторые из них отличались причудливой красотой.

Он обнаружил огромную библиотеку, заполненную книгами со страницами из металла и рисунками на них. Теперь знаки и символы в этих книгах были понятны лишь Адане и Властителю Глупости.

Вместе с Суаррой он заглянул в зал Ткачей и надолго задержался там, зачарованный зрелищем алых человекопауков, щелкающих у своих огромных ткацких станков, бегающих вдоль них, ткущих узоры, которые создавались столь же инстинктивно, как узоры на паутине, сотканной настоящими пауками. Человекопауков осталось не более сотни, и в огромном зале большинство станков, качаясь, ткали пустоту.

Суарра сказала Грейдону, что под Дворцом имелись и другие помещения и склепы. Она и сама не знала, что в них находится. Там располагалась и таинственная комната, в которой были две двери – Жизни и Смерти, открывавшиеся для тех, кто пожелал иметь детей и согласен был заплатить за это отказом от своего бессмертия.

Ни Нимир, ни Лантлу пока что в открытую не выступали. Город с высоты Дворца казался Грейдону спокойным, безмятежным. Но Регор сказал, что его разведчики донесли о волнениях и беспокойстве. Повсюду шепотом передавалась история унижения Лантлу. Это поколебало верность многих его сторонников.

Лазутчики Регора действовали и среди индейцев. Можно было рассчитывать, как он полагал, примерно на половину эмиров из лагеря Лантлу. Грейдон спросил: сколько это, и Регор сказал, что если считать тех, кто имеет военную подготовку, то приблизительно – четыре тысячи. Он полагал, что из оставшихся многие хотели бы уйти в леса и подождать там исхода конфликта. В сущности, удравшие уже были. Регор не верил, что те, кто остался с Лантлу, представляют собой грозную силу, поскольку их удерживает с ним главным образом лишь одно – страх. Во-вторых, они ненавидят человекоящеров, и вряд ли им придется по вкусу сражаться вместе с ними. Гораздо более, чем полчища урдов, Грейдона страшила свора динозавров и возможность атаки всадниками, оседлавших этих чудовищ.

Он предчувствовал, что против них все четыре тысячи эмеров – слабая защита, что встретившись с динозаврами эмеры погибнут, как встретившееся с огнем жнивье. Регор, казалось, так не думал, намекая на какие-то особые возможности.

Были и другие новости. Примерно двадцать членов Братства спаслись во время погрома, и еще – примерно сотня эмеров Братства; все – первоклассные воины.

Этой ночью должен был состояться Ландофакси, праздник Делателей снов, потому в городе осталось мало дворян.

Эмеры из праздника были безоговорочно исключены. Им даже запрещалось смотреть на сооружение, похожее на раковину, которое, как узнал Грейдон, было посвящено этому ежегодному празднику. Свой собственный лунный праздник они отмечали далеко отсюда, на краю леса. Поэтому из всех ночей это была лучшая, чтобы тайком провести во Дворец оставшихся в живых людей из убежища: город был покинут, а его охрана – незначительна. Хуон и Регор пошли во главе небольшого отряда, чтобы встретить их в определенном месте, недалеко от озера, и отвести в святилище.

Грейдону безумно хотелось узнать, что это за Праздник Делателей снов. Его как огнем жгло желание быть свидетелем празднества.

Он решил, что так или иначе, а своего добьется. О своем решении сказать Суарре он не посмел: боялся, что либо она своей маленькой ножкой непреклонно растопчет его мечту, либо будет настаивать, чтобы они пошли вместе, несомненно, мало думая об угрозах Лантлу и об объявленной Матерью Змей войны. Он задумался, не может ли он лестью склонить Адану к тому, чтобы она придумала какой-то способ провести его на праздник, но быстро пришел к заключению, что Адана даже еще быстрее придумает способ посадить его под замок, а ключ запрячет подальше.

Властитель Глупости? Обратиться с подобной просьбой к Властителю – идея безрассудно храбрая. Со времени их совместного дела в пещере Утерянной Мудрости Грейдон понял, что на какого бы рода глупость ни был способен Властитель, только не на глупость такого рода. Несмотря ни на что, Грейдон все же не собирался пропустить Ландофакси.

Он снова и снова обдумывал проблему, и в это время Мать послала за ним. Он нашел ее в одиночестве в завешанной гобеленами комнате. Большие диски куда-то исчезли, как и большая часть других принесенных для нее вещей. Ее глаза ярко блестели, шея изящно изгибалась, слабо светящиеся кольца безостановочно двигались.

– Вы так непохожи на всех, с кем я общалась столь долгое время… Вы выбили мои мысли из старой колеи и освежили их, – сказала она. – Я знаю, насколько невыразимо странной должна казаться вам Ю-Атланчи, а я, вероятно, особенно. Но кажущееся вам таким странным, мне слишком хорошо знакомо, а то, что для вас повседневность, для этих людей – совершенная фантастика. Да, а многое даже для меня. Я отказываюсь от своего уединения, которое одновременно и сила моя, и слабость. Взгляните на дело своими глазами, Грейдон. Помыслите так, как мыслите вы, чужестранцы. Как вы расцениваете ситуацию, в которую вы попали? Говорите свободно, но помня о том, что можете обидеть меня, дитя мое.

Как она и приказала, он говорил свободно о застое и косности Старой Расы, о ее сползании к жестокости и к бесчеловечному безразличию; и в чем, как он думает, причина этого; и что, как ему кажется, создание таких тварей, как человекоящеры – порождение чудовищной злобы; что циничное извращение научных достижений привело к созданию людей-пауков; и что по крайней мере урды должны крыть истреблены, однако сами по себе они не виновны. Не виновны даже Лантлу и его народ. Вина лежит на тех, кто стоял у истоков безжалостных эволюционных процессов, приведших к появлению монстров.

И наконец он рассказал о том, как боится схватки с динозаврами, как видит смертоносный шквал верховых ксинли, а следом – рвущие клыками и когтями волны урдов.

– Но вы ничего не сказали о Нимире. Почему? – спросила Мать Змей, когда Грейдон закончил.

– Мать, я ничего не сказал и о вас, – ответил он. – Я говорил только о том, что знаю. Я ничего не знаю о том, каким оружием, какой мощью обладаете вы двое, но думаю, что конечный исход будет определен только вами и Нимиром, а все остальные – урды и ксинли, Лантлу, Регор, Хуон и я сам – пешки, которые можно не принимать во внимание. Результат зависит от вас двоих.

– Это правда. – Женщина-змея кивнула. – Мне хочется знать, что удалось Нимиру забрать из пещеры. Там была одна вещь, которую, надеюсь, он обнаружил и использует. Это даст ему тело, которого он так жаждет, Грейдон. Однако результат ему, вероятно, не понравится. Что касается остального – не слишком бойтесь ксинли и урдов: с ними справятся мои крылатые Посланники. А вы все не так незначительны, как полагаете, Грейдон. В конце концов, я могу отметить ваш меткий глаз и твердую руку. Но, в целом, вы правы. Исход зависит от меня и Нимира!

Она погрузилась в молчание, рассматривая его, а затем сказала:

– Что касается остального – разве сама природа не экспериментирует постоянно с жизнью? Сколько образцов более чудовищных, чем все, что вы здесь видели, создала она, а затем цинично уничтожила их! Каких только отвратительных, рыскающих в поисках добычи чудовищ не создала природа в своей лаборатории? Почему же нам, являющимся частью природы, не последовать данному ею примеру? Что касается Старой Расы, и того, во что превратились люди этой расы… Если вы спасли другому человеку жизнь, излечили его от болезни, то несете ли вы ответственность за то, что он впоследствии сделает? Если он кого-то убивает, пытает – значит, вы тоже убийца и пыточных дел мастер? В определенных условиях, под давлением необходимости мои предки избавили этот народ от Смерти и от болезней. Мы отдали в их руки наше великое знание. Наша ли вина, что, как оказалось, они не заслуживали этого.

– И выстроили вокруг них барьер, чтобы они не смогли использовать полученное знание! – сказал Грейдон. – Человек развивается, преодолевая препятствия, а не в теплице!

– Так значит, барьер был препятствием? – резко спросила Мать. – Если они того достойны, почему же они нс преодолели барьер?

Грейдон ничего не ответил.

– Но один вопрос благодаря вам прояснился, – сказала она. – Если я одержу победу над Нимиром, то уничтожу урдов и оставлю в живых лишь немногих из Старой Расы. Эти ошибки должны быть исправлены и уничтожены, как природа в свое время исправляет и уничтожает свои ошибки. Болото будет очищено.

Она взяла зеркало, пригладила волосы, потом отложила.

– Кризис близок. Возможно, он произойдет сегодня вечером. Несколько часов назад в городе появился Лантлу. Он важничает, необычайно самоуверен, более заносчив и хвастлив, чем когда бы то ни было. Бравада ли это? Я так не думаю. Он что-то знает о завариваемой Нимиром каше. Хорошо, пусть его! Но я хочу знать, что забрал Нимир. Я пыталась это увидеть, но не смогла. Он заблокировал мой взгляд. Он что-то нашел. Хочется мне знать: если я рискну…

Она наклонилась вперед, положила руку на лоб Грейдону. Он ощутил мгновенное головокружение. Вращаясь, он летел над озером. Он оказался в красной пещере Тени. Но что случилось? Ржавый свет сделался плотным, непроницаемым. Он хлынул к Грейдону и окутал его, словно железный занавес. Грейдон ничего не мог увидеть.

Он снова оказался рядом с Матерью Змей и покачал головой.

– Я знаю, – сказала она. – Я послала ваш взгляд вместе со своим в надежде, что ваша чувствительность к Тени позволит вашему взору проникнуть туда, куда не может проникнуть мой. Но и вы увидели не больше, чем я. Что ж…

Она улыбнулась. У нее, как это нередко бывало, внезапно изменилось настроение.

– Мне жаль, дитя мое, что вы не сможете пойти на праздник Делателей снов. Я могу послать туда ваш взгляд вместе со своим, но ненадолго. Вам не следует все видеть. Это потребовало бы от вас слишком большого напряжения. Ненадолго – вам не повредит. Но на все время – нет.

Вскоре после этого она отпустила его.

Он ушел от нее с нечистой совестью, но своего решения не изменил.

Идея осенила Грейдона, когда он уже вернулся в свои покои: Кон!

Возможно, это выход. Со времени драки с Лантлу человек-паук, по-видимому, привязался к нему так же крепко, как крепко прижимал его к себе, когда они карабкались над пропастью. Ни разу не прошел он мимо него без нежного пощелкивания или без того, чтобы не похлопать его по спине маленькими ручками.

Удастся ли ему уговорить Кона взобраться вместе с ним на стены большой раковины и найти там место, откуда он будет видеть все? Но как с ним разговаривать?

Как, дьявол его побери, он сможет выклянчить это у Кона, коль скоро не знает, как с ним разговаривать?

Грейдон вертел проблему и так, и этак снова и снова, потом рассмеялся. Ну, эта идея может сработать. Ему осталось только попытаться.

Через три часа после захода солнца над барьером – над горной цепью – взошла луна. Было полнолуние. Заход солнца означал заход лишь для Ю-Атланчи: из-за горной цепи здесь уже делалось темно, когда снаружи наступали только сумерки.

Праздник Делателей снов не мог начаться до тех пор, пока полная луна не засияет над амфитеатром. Это было самое большее, что Грейдон смог узнать у Суарры. Сейчас сумерки продолжали сгущаться над чашей Тайной Страны. Ему следовало действовать быстро.

Обедал Грейдон вместе с Суаррой и всеми остальными. Суарра сказала, что Мать хочет, чтобы она была с ней сегодняшней ночью. Грейдон сделал вывод, что Женщина-змея намерена ничего не упустить из того, что произойдет на Празднике и что при этом обязательно должна присутствовать Суарра. С облегчением он понял, что никто не просит его составить компанию Матери. Он сказал Суарре, что устал, собирается взять к себе в комнату книги с рисунками, немного почитать и лечь спать. Ее озабоченность заставила его почувствовать себя виноватым, но не поколебала его решения. Как бы случайно, он спросил где Кон. Суарра сказала, что Кон предпочитает находиться в тронном зале, что он всегда там, когда не скачет вокруг Хуона.

После того, как Суарра ушла, Грейдон прокрался в тронный зал. Там и в самом деле находился Кон. Он сидел, предпочтя это всякому иному месту, на троне Властителя Глупости. Грейдон воспринял это как доброе предзнаменование и широко улыбнулся.

Он сел рядом с Коном и достал обломок красного карандаша и лоскут белого шелка. Кон заинтересованно защелкал. Грейдон набросал на шелке контур амфитеатра.

Кон кивнул. Грейдон показал на вход и на себя. Человек-паук энергично затряс головой. Грейдон нарисовал картинку: задняя сторона раковины, как он представлял ее себе, и, схематично, самого себя, взбирающегося по ней вверх. Кон с презрением посмотрел на картинку, отобрал у Грейдона карандаш и сам нарисовал картинку, явно более соответствующую действительности. Рисунок был выполнен превосходно. Задняя стена раковины в исполнении Кона выгибалась наружу, а не была плоской, как изобразил ее Грейдон, и была покрыта завитками, по-видимому, вырезанными на ней.

Затем, необычным образом искривив лицо, что должно было обозначать улыбку, Кон набросал схематичное изображение самого себя, несущего на руках Грейдона. Он похлопал Грейдона по спине и разразился взрывом жутких звуков, явно представляющих собой смех.

Кон высказался так ясно, будто объяснялся словами: «Единственная возможность для вас попасть туда – это если я понесу вас, а я чертовски хорошо знаю, что вы этого не захотите.»

Он не захочет? Да это именно то, чего он хотел!

Грейдон одобрительно похлопал человека-паука по плечу, показал на рисунок и кивнул. Улыбка увяла на лице Кона. Он казался удивленным и растерянным. Он предостерегающе, даже раздраженно защелкал. Грейдон понял, что Кон, несомненно, посылал его к черту. Все же Грейдон не убрал палец с рисунка и упрямо кивал. Кона, казалось осенила идея. Он схватил карандаш и нарисовал изображение, в котором можно было узнать Лантлу. Узнать можно было главным образом потому, что рисунок демонстрировал лицо с приросшим к носу кулаком. Затем он снова нарисовал Грейдона, целившегося из винтовки в это лицо. Грейдон покачал головой.

Человек-паук выглядел озадаченным.

Следующий рисунок изображал Кона, ползущего вниз по стенам Дворца и держащего, по-видимому, Грейдона за ноги.

Он свешивался из рук Кона вниз головой.

Грейдон радостно закивал. Если с помощью щелчков можно ругаться, то Кон ругался. Он нарисовал еще одну картинку: он перепрыгивает через ветви деревьев, а сзади схватившись за ногу, болтается Грейдон. Полностью соглашаясь, Грейдон кивнул и похлопал его по плечу. Кон выругался снова, постоял мгновение в задумчивости, затем быстро набросал себя, мечущего сверху вниз четыре стержня в голову Лантлу. С безразличным видом Грейдон пожал плечами. Кон испустил щелчок отчаяния и сдался.

Сделав Грейдону жест следовать за ним, он вышел из тронного зала, привел его к расположенному в конце коридора балкону и умчался. Грейдон выглянул наружу. Чаша Ю-Атланчи была заполнена темнотой, солнце уже скрылось за барьером.

Он увидел огни, словно цепочки светлячков, идущие от амфитеатра к раковине.

Кто-то коснулся его руки. Рядом, держа два похожих на палицы стержня, стоял Кон. Без единого щелчка человек-паук обхватил Грейдона рукой, перелетел через край балкона и по отвесной стене Дворца скатился вниз.

Грейдон отметил, что Кон нес его не вверх тормашками, как угрожал сделать.

Это Грейдона позабавило.

Они стояли на краю огромной лестницы.

Ступени вели вниз, к лугу. Они осторожно миновали лестницу и достигли опушки среди деревьев. Здесь Кон снова поднял Грейдона, но не для того, чтобы тот болтался сзади, пока он скачет по ветвям.

По-прежнему таясь, человек-паук перелетал от ствола к стволу.

Слышался приглушенный рокот голосов, все более нарастающий. Светлячки превратились в факелы – бледные неподвижные огни, словно замороженные лунные лучи. В их слабом свете Грейдон увидел дворян Ю-Атланчи. Мужчины и женщины потоком устремились сквозь узкий проход в громадную раковину. Здесь и там виднелись украшенные драгоценными камнями носилки. Бледный, призрачный огонь факелов не давал света, а лишь подчеркивал окружавшую их темноту.

Сделав крюк, Кон беззвучно промчался между деревьями к задней стене амфитеатра. Передав два стержня Грейдону, он крепко обхватил его и стал взбираться вверх по стене, цепляясь за резные украшения, которые он изобразил на рисунке, но которых Грейдон в темноте не мог видеть. Они достигли вершины.

Здесь был широкий парапет. Кон сел на него верхом, со стуком поставил Грейдона на ноги и исчез. Вскоре он вернулся, поднял Грейдона и скользнул вместе с ним вниз, в темную пустоту. Грейдон задохнулся. Их полет закончился так внезапно, что у него лязгнули зубы. Вокруг было почти темно. От возвышавшейся за спиной опаловой стены отражался свет звезд. По одной из вертикально шедших вдоль стены выемок Кон скользнул вниз. Грейдону захотелось знать: как, черт возьми, человек-паук собирается скользнуть обратно вверх, держа, к тому же, на руках Грейдона.

Он огляделся. Они находились на самом верхнем ярусе каменных сидений.

Перед сиденьями был огораживавший их трехфутовый парапет. Недалеко внизу Грейдон расслышал шелест, шепот и приглушенный смех.

Кон взял его за плечо, оттащил от сиденья и прыгнул вниз за парапет.

Согнувшись там, он сел рядом с Грейдоном и бросил украдкой взгляд поверх парапета.

Над западными горами появилось слабое серебряное сияние. Оно делалось ярче.

Шепот внизу смолк. Между двумя пиками башен внезапно показалась мерцающая серебряная точка.

Точка превратилась в ручеек серебряного пламени.

Мужской голос, вибрирующий баритон, начал песнопение. Ему ответил, подхватив эту и следующие строфы, невидимый хор.

По мере того, как поднималась луна, песнопение делалось все громче.

За спиной Грейдона сперва бегущими искрами, потом в неуклонно усиливающемся ритме разгорелось опаловое свечение: громадная раковина начала сиять все ярче и ярче по мере того, как луна выскальзывала из каменных пальцев горных пиков.

Праздник Делателей снов начался.

Песнопение кончилось. Свет поднявшейся луны падал на амфитеатр, заполняя пространство между стенами-конхоидами. Ритм свечения стен ускорился, раковина превратилась в светящийся опал, а в опале – вкрапления голубых и многоцветных, лучистых, как звезды, точек. Точки испускали потоки лучей.

Лучи встретились, пересеклись в центре амфитеатра. Из них соткалась протянувшаяся от края до края амфитеатра паутина. Эта сотканная из лучей паутина уплотнялась, на ней вырисовывались силуэты голов дворян и силуэты множества расположенных внизу пустых ярусов.

Началось новое песнопение. На противоположной стороне невысоко над створками раковины, образующими вход в здание, появилась серебряная светящаяся точка. Точка увеличилась, превратилась в маленькую луну – точную копию плывущего во небу светила. Рядом с ней засияли еще три. Лучи их поползли, коснулись светящейся паутины и легли на нее.

Паутина сделалась теперь чем-то вроде занавеса, прозрачного и не материального.

Внезапно, светя сквозь занавес, высоко на противоположной стороне раковины, там, где не вся стена была залита лунным светом, в полутьме вспыхнула новая, больше настоящей, луна. На сверкающем диске виднелась голова женщины. Она принадлежала к Старой Расе. Голову женщины окружал серебряный ореол. Ее лицо было поистине неземной красоты. Глаза закрыты. Казалось, она спала.

Делательница снов!

Она находилась, как понял Грейдон, в широком алькове, в нише, но сидела она или стояла, он бы сказать не мог. Тело ее различить было невозможно. Окруживший ее прекрасную голову ореол запульсировал, вырос и успокоился. Делательница Снов, казалось, растворилась в его сиянии, превратилась в туман на его фоне. Песнопение взлетело почти до крика и оборвалось на высокой ноте.

Что-то понеслось в сторону от светила, что-то не имевшее ни формы, ни очертаний, воспринимаемое каким-то иным чувством, не зрением. Оно ударило в паутину. Занавес под ударом задрожал, и внезапно – это была уже не паутина, не сотканный из лучей занавес! Грейдон видел космическое пространство, заглянул в пустоту, находящуюся за пределами нашей вселенной.

Он видел нечто бесформенное, несущееся сквозь пустоту со скоростью в тысячи раз превышавшей скорость света, и знал это, поскольку это знала Делательница снов, знал, что это ее мысли. Следя за ней, он почувствовал, как что-то похожее на окоченелый палец, холодный как холод космического пространства, зондирует его мозг. Оно проникало все дальше в непостижимую бесконечность.

Оно остановилось и превратилось в громадную галактику, спиральную, как звездный водоворот туманности Андромеды.

С той же неимоверной скоростью галактика понеслась куда-то. Космическое кружение проходивших на волосок друг от друга солнц, угрожавшее аннигиляцией.

Галактика распалась на отдельные звезды, огромные, вращающиеся, всех цветов раскаленные шары. Одно солнце, вращаясь, отделилось от других звезд, огромное – раскаленный сапфир – светило. Рядом со звездой показалась планета. По величине это было достойное дитя своего светила.

Солнце ушло в сторону, планета подлетела ближе.

Это был мир пламени. Грейдон видел огненные джунгли и пробиравшихся через них огненных чудовищ. Над состоявшими из пламени лесами летали создания с перьями из изумрудного, рубинового, бриллиантового пламени. Океаны и моря из расплавленных драгоценных камней.

По их переливчатым просторам плавали огненные левиафаны.

Крутящийся огненный мир и сапфировое солнце отлетели назад, затерялись среди других звезд.

Большими шагами шли сквозь пустоту гигантского роста люди, богоподобные, смеющиеся. Нагибаясь, они срывали, как цветы, кружащиеся солнца, бросали их друг другу, швыряли в окружавшую их пустоту, и звезды лились потоком, походя на кометы. Боги с грохотом раскалывали их друг о друга: взрывы сверкающих метеоров, каскады искрящейся звездной пыли.

Широко шагая, смеющиеся боги ушли, оставив вырванный ими с корнем сад солнц. Мгновение была видна только пустота, в которой не было ничего.

Разинувший рот Грейдон снова смотрел на сотканный из лучей занавес.

Была ли это иллюзия? Была ли это реальность? То, что он видел, не казалось двухмерным изображением, показанным на атом странном экране. Нет, изображение было трехмерным и столь же реальным, как все, что он когда-либо видел. Возможно, мысль Делательницы снов создала эту уничтоженную вселенную? Играющие боги – тоже порождение ее мыслей? Или они принадлежат к другой реальности, случайно попали в эту галактику, остановились, чтобы уничтожить ее, а потом беззаботно двинулись дальше?

Послышался приглушенный шум голосов дворян, слабые аплодисменты. Светило, на фоне которого виднелась голова Делательницы снов, потускнело.

Когда оно начало пульсировать снова, на нем виднелась голова мужчины. Глаза, как и у женщины, были закрыты.

Снова понеслась мысль Делателя снов.

Задрожал под ударом сотканный из лучей занавес. Грейдон увидел пустыню.

Ее пески начали светиться, шевелиться, вздыматься. Из пустоты сам собой возник город, но не такой город, который когда-либо был порожден Землей: огромные строения, чуждая, непонятная человеку архитектура. Город, населенный химерами.

Они были так отвратительны, что глаза Грейдона ощутили нечто вроде удара. Он зажмурился. Когда он открыл глаза, город исчез. Вместо него появился широкий ландшафт, освещенный двумя – шафрановым и зеленым – солнцами. Солнца с большой скоростью вращались вокруг друг друга.

При их смешанном свете были видны деревья. Формой деревья походили на гидр, полипов. Их мясистые, напоминающие корчившихся змей, ветви были облеплены огромными бесформенными цветами, обладающими какой-то отвратительной красотой. Цветы раскрывались, из них выскакивали какие-то аморфные существа. Существа тут же вырастали и превращались в ужасных, непристойного вида демонов. Они сражались друг с другом, мучили друг друга, спаривались.

Подавляя тошноту, Грейдон зажмурился. Всплеск аплодисментов подсказал ему, что Делатель снов закончил.

Грейдон почувствовал глубокую ненависть к этим людям, находившим восхитительными те ужасы, которые он видел.

Теперь Делатели снов следовали один за другим, и греза за грезой разворачивались на сплетенной из лучей паутине.

Некоторые зачаровывали Грейдона и он смотрел, не в силах оторвать глаз.

От других он содрогался до глубины души и искал убежища в объятиях Кона.

Некоторые – их было немного – отличались превосходившей все на свете красотой: миры джиннов, вышедшие прямо из «Тысячи и одной ночи». Среди них – мир чистых красок, ненаселенный мир.

Краски сами из себя создавали гигантские симфонии, громадные гармонические последовательности. Этот мир не вызвал большого одобрения мужчин и женщин, чье песнопение создавало интерлюдию в промежутках между грезами.

А были грезы – резня и жестокость.

Чертовщина, разврат и осквернение, чудовищные оргии и Шабаш. Зрителей возбуждали лишь отвратительные фантазии, по сравнению с которыми самый черный ад Данте казался раем.

Грейдон услышал приглушенный шепот; его покрыл голос Лантлу – высокомерный голос, вибрирующий от ликующего предвкушения.

На фоне серебряного светила появилась голова женщины. В красоте ее лица было что-то неприятное, какая-то еле уловимая порча, будто в жилах женщины струилась сладостная гниль. Когда ее голова растворилась в туманных очертаниях диска, Грейдон понял, что видел, как ее глаза открылись на мгновение – фиолетовые, источающие зло глаза, пославшие быстро какой-то сигнал туда, где похвалялся Лантлу.

Послав сигнал, они закрылись.

Впервые за все время на амфитеатр пала абсолютная тишина, тишина ожидания, тишина тревоги и упования.

Под ударом мчавшейся с огромной скоростью мысли женщины занавес дрогнул, но паутина не исчезла, как прежде.

Вместо этого по ней расползлась тонкая пленка. Пленка ползла, играя оттенками. Так расползается масло по прозрачной поверхности пруда. Пленка быстро уплотнялась, быстрее делалась на ней игра красок.

Сквозь пленку быстро поползли темные тени. Они наползали друг на друга, стремясь к одной точке и останавливались там, на краю сплетенной из лучей паутины. Они все быстрее ползли одна за другой со всех концов занавеса, собирались вместе, делались все плотнее и обретали форму.

Они не только обретали форму, они становились материальными!

Негнущимися пальцами Грейдон вцепился в каменную балюстраду.

На паутине образовалась человеческая фигура, темный гигант ростом в добрые десять футов. Его фигуру обрамляли медленно текущие краски. Уже не тень, нет, нечто материальное…

Над краем амфитеатра вырос широкий и яркий красный луч. Он шел по направлению от пещер. Луч ударил в темную фигуру, и размазался по ней, придав ей ржаво-красную окраску.

Красный луч укреплял, подпитывал фигуру человека. Из луча посыпался град черных частиц, фигура всасывала их, вбирала в себя их вещество. Она уже не была просто темным призраком.

Это было тело, не имевшее черт лица, но тело. Оно висело в паутине, удерживаемое там силой красного луча.

Вслед за черными частицами луч принес Тень!

Она двигалась медленно, осторожно плывя вдоль луча, как будто не была слишком уверена в своем успехе. Она ползла, вытянув вперед безликую голову. Невидимые глаза не отрываясь смотрели на свою цель. Последние несколько ярдов, отделявшие ее от висевшей в паутине фигуры, Тень покрыла одним молниеносным прыжком.

Туман заклубился там, где висело черное тело. Облачную мешанину простреливали стремительно несущиеся темно-красные частицы.

Что-то похожее на ослепительную, раскаленную до бела искру коснулось клубившейся мешанины тумана и было поглощено им. Грейдону показалось, что искра прилетела извне, со стороны, противоположной источнику красного луча, из Дворца.

Туман сконцентрировался и исчез. Тело провисело еще мгновение, а затем скатилось сквозь паутину на землю.

Это уже не было человеческое тело.

Это было припавшее к земле, бесформенное, деформированное существо, что-то похожее на гигантскую жабу.

На ее плечах была голова Нимира.

Грейдону почудилось, что он слышит смех Женщины-змеи.

Бледно-голубые глаза Нимира светились торжеством. Властное лицо Люцифера излучало торжество. Он закричал с триумфом, разорвав замороженную тишину, сковавшую тех, кто смотрел на него.

Он подпрыгивал на гротескных, расползавшихся в стороны ногах и кричал на забытом языке Властителей, ревел с торжеством и вызовом.

Красный луч мигнул и погас. Из-за озера выстрелило в, небеса яркое и неровное темно-красное пламя.

Отвратительное подпрыгивающее существо замерло. Лицо павшего ангела уставилось в направлении вспышки.

Взгляд существа передвинулся и упал на его тело. Грейдон, каждый нерв которого был напряжен до отказа, увидел, как неправдоподобно изменилось лицо Нимира.

На нем бушевала поистине демоническая ярость.

Глаза сверкали адским голубым пламенем, широко и квадратно открылся рот, из которого капала слюна. Лицо скорчилось, сделалось маской Горгоны-Медузы.

Нимир медленно обратил свой взгляд на ту таившую зло Делательницу снов, которая была орудием его и Лантлу.

Полностью пробужденная, она стояла в нише на фоне серебряного светила.

Нимир широко раскинул чудовищные руки и прыгнул, стелясь по земле, к Делательнице снов. Женщина завизжала, качнулась и вывалилась из ниши. Далеко внизу под тем местом, где она стояла, на полу амфитеатра какое-то мгновение еще слабо шевелилась белая масса. И затихла.

Нимир медленно отвел от нее глаза.

Взгляд скользил, искал вдоль пустых ярусов, все ближе и ближе к нему, к Грейдону!

23. ПЛЕНЕНИЕ СУАРРЫ

Грейдон упал плашмя за парапет и, пряча лицо, укрылся там. Его охватил такой страх, какого он никогда прежде не знал, нс испытывал даже в красной пещере. Душа его умирала, он ждал звука мягких, шлепающих прыжков, направляющихся к нему, чтобы схватить.

Он поднял руку и впился взглядом в фиолетовые камни браслета Женщины-змеи.

Блеск камней придал ему силы.

Отчаянным усилием он выбросил из своего разума все, кроме образа Матери.

Он вцепился в этот образ, как падающий альпинист цепляется за выползший на руку корень, который остановит его падение в пропасть. Он заполнил свое сознание этим образом до отказа и закрыл уши, закрыл мозг для всего, кроме него.

Как долго лежал он там, скорчившись, Грейдон не знал. Пробудило его мягкое похлопывание маленьких рук Кона. Дрожащий, чувствующий тошноту, Грейдон поднял голову и огляделся. Его окружала полутьма. Луна, миновав зенит, заходила. Лучи ее уже не сияли на стене раковины за спиной Грейдона. Опаловый блеск потускнел, сплетенная из лучей паутина исчезла.

Амфитеатр был пуст.

Вскоре Грейдон поборол слабость, и вместе с человеком-пауком, держась в тени, спустился по широкому, соединявшему ярусы проходу на мостовую. Никем не замеченные, они проскользнули сквозь створки входа и оказались под прикрытием деревьев.

Они добрались до Дворца. С помощью Кона Грейдон поднялся на тот самый балкон, откуда отправился на Праздник.

Грейдон пристально смотрел вниз на город.

Весь город пылал огнями, город кишел людьми, город ревел!

Грейдон колебался, не зная, что делать. В это время раздвинулись занавески. Во главе вооруженного луками и копьями отряда эмеров в комнату вошел Регор. Лицо Регора осунулось. Не сказав ни слова Грейдону, он поставил индейцев в караул возле двери.

Он защелкал, обращаясь к Кону, и минуту-две Кон и Регор вели быстрый разговор.

Регор отдал какое-то приказание. Человек-паук посмотрел на Грейдона. В его глазах светилось нечто большее, чем его обычная меланхолия. Он бочком выбрался из комнаты.

– Пойдемте. – Регор коснулся плеча Грейдона. – Мать хочет вас видеть.

Мрачное предчувствие ознобом пронизало тело Грейдона. Не тревожь его так нечистая совесть, он бы немедленно разразился градом вопросов. Но он молча последовал за Регором. Наружный коридор был заполнен индейцами. Среди индейцев было небольшое количество дворян. Некоторых Грейдон узнал. Это были члены Братства, остатки спасшихся людей Хуона.

Они приветствовали его. Грейдон понял, что в их взглядах – жалость.

– Регор, – сказал он, – случилось что-то плохое. Что?

Регор пробормотал что-то неразборчивое, затряс головой и заторопился вперед. Грейдон, борясь с нарастающим страхом, поспевал следом. Не заходя в комнату, куда до сих пор он всегда являлся по вызову Матери, они поднимались к крыше Дворца.

Повсюду были отряды эмеров, между которыми сновали дворяне. Некоторые из них были одеты в зеленый цвет Лантлу. Дезертирство из рядов повелителя динозавров оказалось более значительным, чем предполагал Регор. Среди них было много женщин, как и мужчины, вооруженных короткими мечами, копьями и маленькими круглыми щитами.

Здесь было вполне достаточно народа для обороны, и все они, казалось, точна знали, что должны делать. Отличная дисциплина.

Он осознал, что на самом деле его не заботит, знают ли они, что делать; что он намеренно тянет время, отчаянно пытаясь думать о посторонних вещах, чтобы остановить страх, в котором не смеет себе признаться. Больше он так не может. Он должен знать.

– Регор, – спросил он, – это – Суарра?

Рука великана обняла его плечи.

– Они схватили ее! Она у Лантлу!

Грейдон резко остановился. Кровь отхлынула от его сердца.

– Схватили ее? Но она была с Матерью! Как они могли схватить ее?

– Это произошло в суматохе, когда закончился Ландофакси.

Регор поторопил Грейдона.

– Хуон и я вернулись за час до этого. Во дворец проникало все больше индейцев. Дел было много. Пришли и, ссылаясь на древнее право потребовали, чтобы их выпустили те, на кого мы не рассчитывали – более ста людей Старой Расы. Они поклялись в верности Матери. Говорят, Суарра пошла искать вас и, не найдя, попыталась разыскать Кона. Пока она вас искала, ей доставили сообщение… от вас!

Грейдон внезапно остановился.

– От меня? Господи милостивый, нет! – закричал он. – Как я мог послать ей сообщение? Я был на этом проклятом Празднике. Я заставил Кона взять меня с собой. Я вернулся как раз перед тем, как появились вы.

– Ну да, парень.

Регор беспомощно пожал широкими плечами.

– Но сейчас уже прошел час после полуночи. Праздник закончился за час до полуночи. А два часа разница?

Грейдон почувствовал, что у него кружится голова. Может ли быть, чтобы он лежал скорчившись за парапетом в течение двух часов? Невозможно! Но даже если так…

Он выбросил руку и ударил гиганта в грудь так, что тот зашатался.

– Будьте вы прокляты, Регор! – бешено закричал он. – Вы намекаете, что в этом замешан я?

– Не глупите, парень.

Гигант не выказал обиды.

– Разумеется, я знаю, что вы не посылали сообщения. Но определенная доля правды в этом есть: будь вы здесь, Суарра не попалась бы в такую ловушку. Представляется вполне определенным, что те, кто заманил ее в ловушку, должны были знать, что вас здесь нет. Как они узнали об этом? Почему они не попытались перехватить вас, когда вы возвращались? Возможно, Мать сейчас уже все знает. Она была в ярости: та, которую она любила больше всех, украдена прямо у нее из под носа.

Коридор оканчивался круглой дверью в стене. Регор остановился, прикоснулся к стене, и дверь распахнулась, открыв маленькую круглую комнату. Стены ее были обиты полированным, янтарного цвета металлом. Ведя за собой Грейдона, Регор вошел внутрь. Дверь закрылась, и у Грейдона появилось ощущение быстрого полета вверх. Пол остановился. Над Грейдоном сияли звезды, он стоял на крыше Дворца.

Он увидел мерцание колец Женщины-змеи и услышал ее голос. Голос дрожал от волнения, но ни укора, ни гнева в нем не было.

– Подойдите ко мне, Грейдон. Ты, Регор, вернись и принеси ему одежду одного из тех, кто покинул Лантлу, и зеленый плащ, и головную повязку с изумрудами. Не медли!

– Ты не будешь сурова с этим парнем, Мать? – пробормотал Регор.

– Чепуха! Если здесь есть чья-то вина, то только моя! Иди и быстро возвращайся, – ответила Мать.

Когда Регор ушел, она подозвала к себе Грейдона, обхватила его лицо своими маленькими руками и поцеловала.

– Если бы даже в глубине души я хотела выбранить вас, дитя мое, я бы не смогла этого сделать. Поскольку ваше сердце отягощено, вы обвиняете себя и страдаете. Виновата я! Если бы я не поддалась чувствам, если бы дала Нимиру обрести сплетенное на паутине тело, вместо того, чтобы изуродовать его, он бы не нанес ответный удар, похитив Суарру. Я хотела поколебать его волю, ослабить его с самого начала. Ох, зачем я оправдываюсь? Это мое женское тщеславие: мне хотелось показать ему свою силу. Я спровоцировала его месть, и он не заставил долго ждать. Вина моя, и хватит об этом.

Мысль билась в голове Грейдона, мысль такая ужасная, что он боролся, чтобы не дать ей оформиться. И вот она нашла свое выражение в словах.

– Мать, – сказал он, – вы знаете, что, ослушавшись вас, я ускользнул на Праздник. Когда явился Нимир и после того, как злая Делательница снов упала и погибла, взгляд Нимира стал обыскивать ярусы, будто искал кого-то. Я думаю, он подозревал, что я – там. Я направил свои мысли на вас и спрятался в них от него! Но Регор говорит мне, что два часа прошли для меня незамеченными. За это время (хотя со мной был Кон, и он знает, что я даже не шевелился) мог ли Нимир украсть мои мысли, использовать мой мозг с помощью своего адского искусства, чтобы выманить Суарру из Дворца? Мать, неделю назад я бы почитал такую мысль абсолютным безумием, но теперь, после того, что я видел на Празднике, она больше не кажется мне безумной.

– Нет.

Она покачала головой, но ее сузившиеся глаза изучали его.

– Я не верю, что он знал, что вы были там. Я не… Но мне даже не пришло в голову проследить за вами…

– Он знал, что я был там!

Уверенность пришла к Грейдону, а вместе с ней – полное понимание ужасной мысли.

– Он снова поймал меня в ловушку, оставил меня в ней, словно птицу на ветке, намазанной птичьим клеем, пока не осуществит свою месть. Когда я возвращался, он не досаждал мне. А было это, когда Суарра уже попала в плен. Я думаю, вот что задумал Нимир, Мать: обменять Суарру на меня. Он хочет получить мое тело. Он знает, что я не поддамся ему, чтобы избежать мучений или смерти, но чтобы спасти Суарру – ах, он знает, что я соглашусь. Итак, он обезоруживает меня. Я беспомощен, он захватывает Суарру. Он сделает предложение вернуть ее в обмен на то, что он хочет получить от меня.

– А если он сделает это предложение, вы согласитесь?

Женщина-змея наклонилась вперед, ее фиолетовые глаза глубоко заглянули в глаза Грейдона.

– Да, – ответил он.

Хотя его затрясло от былого ужаса перед Тенью, он знал, что сказал правду.

– Но почему он позволил вам вернуться? – спросила она. – Почему, если вы правы, он не захватил вас после того, как Суарра попалась в ловушку, когда вы возвращались во Дворец?

– Ответ прост. – Грейдон криво улыбнулся. – Он знает, что я стал бы сопротивляться; боится, что тело, которого он так жаждет, может быть повреждено, испорчено, возможно, даже уничтожено. Я помню, как он очень ясно подчеркивал это. Зачем ему идти на риск, если он может заставить меня прийти к нему по собственной воле и совершенно неповрежденным?

Детская рука Матери обвила его шею и притянула его голову к своей груди.

– Как далеко вы продвинулись, вы, дети серых обезьянолюдей! – прошептала она. – Если то, что вы сказали, правда, я не могу предложить вам ничего утешительного. Но правда также и то, что Нимиру придется долго подумать, прежде чем отказаться от тела, которым он сейчас обладает. Механизм, посылавший питательный луч, разрушен. Я послала по этому лучу энергетический импульс, разрушивший механизм, так что Нимир не сможет снова тем же способом соткать для себя одеяние, даже если сумеет сбросить то, которое сейчас носит. Возможно, он сможет снова стать бестелесной, обладающей разумом Тенью и войти в вас, если вы широко откроете перед ним двери, но посмеет ли он рисковать в такой момент? Сейчас, когда я готова к удару, не посмеет. Если бы он был уверен наверняка, что сможет войти в вас – да. Но он не может быть уверен. Если он действительно задумал такую сделку, ему – пока не определится результат нашей битвы – следовало бы держать вас возле себя, а затем, если он выиграет, надеть на себя ваше чистое сильное тело. Если сможет. – Если он действительно это задумал, то в его рассуждениях большая брешь, – мрачно сказал Грейдон. – Если он уничтожит вас, Мать, то вряд ли Суарра выживет, а тогда я очень быстро приведу свое тело в такое состояние, что он не сможет занять его.

– Но, дитя мое, я не хочу, чтобы меня уничтожили. И Суарру, и вас тоже, – деловито ответила Мать. – Я на намерена допустить нашего уничтожения. Однако, правы вы или ошибаетесь, судя о побуждениях Нимира, все приходит к одному и тому же. Вы – единственный, кто может спасти Суарру, если ее еще можно спасти. Возможно, мое решение играет прямо на руку Нимиру. Хотя я не вижу, что может быть хуже, если мы просто будем ждать нападения. Если вы не сможете этого сделать, то только приблизите на несколько часов то, чего боитесь.

Она высоко поднялась над своими кольцами. Птичий щебет полностью исчез из ее лепечущего голоса.

– В одиночку и как можно скорее вы должны прийти в дом Лантлу, встретиться с этим отродьем зла и его Повелителем Тьмы и отбить у них Суарру. Если вы не сможете, тогда я обещаю вам вот что: вы не станете жилищем для Нимира, потому что я, Адана, сотру с лица земли Ю-Атланчи и все живое в нем, хотя, сделав это, я тоже должна буду вместе с ними погибнуть!

Она опустилась, мелькал красный язык.

– Вы согласны на это, Грейдон?

– Согласен, Мать, – твердо ответил он, – Если это уничтожение наверняка будет включать в себя и Нимира.

– На этот счет не затрудняйте себя никакими сомнениями, – сухо ответила она.

– Тогда чем скорее я выйду, тем лучше – сказал он. – Господи, что же копается Регор!

– Он идет, – ответила она. – Посмотрите, где вы находитесь, Грейдон.

В первый раз он сознательно за все время обратил внимание на это место.

Он стоял на круглой площадке, высоко поднятой над крышей Дворца. Над головой были звезды, на западе – заходившая луна. Справа и далеко внизу лежал город, его возбужденные огни – словно паника, обуявшая светлячков. До Грейдона слабо донесся гул города. По ту сторону озера на залитых лунным сиянием утесах виднелись черные рты пещер колоссов, слева – темная равнина.

Теперь Грейдон увидел, что площадка представляла собою круг шириной примерно в двести футов, окаймленный по краю высоким металлическим ободом.

На краю, глядя на пещеры, стоял один из больших кристаллических дисков.

Второй диск смотрел вниз, на город.

Металлические основания, в которых стояли диски, были открыты. Внутри них находились продолговатые, выточенные из кристалла ящики, заполненные подвижным веществом – словно ртутью из систрума Матери. Из этих ящиков выдавались наружу кристаллические трубки, наполненные фиолетовым пламенем как столб уничтожения в Пещере Утерянной Мудрости.

Поблизости от того места, где лежала Женщина-змея, находилось странное приспособление, несколько похожее на чашу, из которого вздымался столб фиолетового света, но много меньшего размера и заканчивающийся как бы прожектором, который мог бы поворачиваться и вверх, и в стороны во всех направлениях. Приспособление также ощетинивалось кристаллическими трубками.

Тут были и другие предметы, назначения которых Грейдон угадать не мог, но предположил, что они составляли содержимое таинственных ящиков, отнесенных к Матери. И здесь, и там по кругу площадки были расставлены семь огромных серебряных шаров.

– Адана в своем арсенале.

Она улыбнулась в первый раз за все время.

– Если бы только вы знали, мой Грейдон, какое все это оружие! Я хотела, чтобы мы могли все уничтожить в Пещере до того, как туда придет Нимир и особенно этот подпитывающий луч, с помощью которого мои предки в древние времена создавали многие необычные вещи. Для дела и для развлечения. Но всегда уничтожали их после использования. Айе, многие из них мне бы хотелось иметь сейчас, мне, которая совсем недавно так искренне надеялась, что Нимир найдет устройство, создающее этот луч. А, ладно… Подойдите к ободу и протяните над ним руку.

Удивленный, он повиновался, вытянул руку над янтарным ободом и не почувствовал ничего, кроме воздуха.

Она наклонилась вперед и коснулась стержня на стоявшей возле нее чаше. Над ободом вспыхнуло кольцо крошечных, как атомы, искорок фиолетового света. Свет взметнулся в воздух на сто футов, сжался там в шар фиолетового огня и исчез.

– Ну-ка теперь протяните вашу руку, – сказала Мать.

Грейдон протянул. Его пальцы соприкоснулись с каким-то веществом.

Грейдон надавил ладонью. Вещество казалось слегка теплым, походило на стекло и создавало неуловимое ощущение непроницаемости. Шум города стих, Грейдона окружила абсолютная тишина. Он надавил на препятствие и ударил по нему кулаком. Грейдон ничего не видел, но там была стена. Женщина-змея снова коснулась рычага. Рука Грейдона снова вошла в воздух так внезапно, что он едва не упал.

– Даже сильнейшие виды вашего оружия не могут проломить этого, Грейдон, – сказала она. – И у Нимира нет ничего, чтобы его пронизать. Если бы я могла растянуть эту стену вокруг Дворца, как могу окружить здесь ею себя, – не нужна была бы охрана. Однако в этом нет никакого колдовства. Наши Мудрецы полагают, что то, что вы называете материей, есть ни что иное, как сила, энергия, принявшая иную форму. Они правы. Все это – энергия, часть которой внезапно сделалась материей, своего рода материей, наиболее твердой материей, дитя мое, самой твердой. Регор, ты не спешишь!

Отверстие, через которое они поднялись на площадку, извергло гиганта. В руке он держал маленький сверток с одеждой.

– Не самая легкая вещь – найти что-нибудь, что было бы ему впору, – прогрохотал он.

– Снимите вашу одежду. – Мать кивнула Грейдону.

– Наденьте эту. Нет, дитя мое, не смущайтесь. Вспомните: я очень старая женщина.

Ее глаза проследили невольный жест смущения Грейдона.

– Пока одеваетесь, слушайте меня.

Грейдон принялся раздеваться.

– Дела обстоят сейчас так, – сказала Мать. – Я могу разрушить весь город или могу разрушить только двери Лантлу. Но такое оружие, когда я пускаю его в ход, не делает различия между врагами и друзьями. Суарра была бы убита вместе с другими. Поэтому это исключено.

Она посмотрела на Грейдона. В глазах ее читалось то, о чем она ему уже говорила.

– По крайней мере, сейчас мы не можем послать вооруженный отряд, чтобы спасти ее, поскольку это означало бы открытое сражение, а прежде, чем отряд смог бы добраться до нее, ее уведут туда, где мы не сможем ее найти. Это нужно сделать украдкой и ловко. Это – смелость и постоянная находчивость, и это – один человек. Один человек может пройти незамеченным там, где много людей не пройдут. Этим человеком не можешь быть ты, Регор, потому что носишь слишком много приметных знаков отличия для успешной маскировки. Им не может быть и Хуон, поскольку его сила не в хитрости и не в находчивости. Я вообще не могу предложить на эту роль ни одного из жителей Ю-Атланчи. Это должны быть вы, Грейдон, и вам придется идти одному. Вы – это последнее, что наши враги могли бы ожидать. По крайней мере, я надеюсь, что это так. Возьмите с собой ваше оружие.

Наполовину одетый Грейдон одобрительно кивнул.

– Она в доме Лантлу. Там находится Нимир или нет, я не знаю. Он затуманивает мой взгляд. Я говорила вам, что Нимир более хитер, чем я думала. Но я могу послать ваш взгляд туда, где расположен этот дом, Грейдон, так что вы узнаете, как до него добраться. И еще в одном я могу помочь вам. Но об этом позднее. Наклонитесь ко мне.

Она прижала ладонь ко лбу Грейдона, как когда посылала его взгляд в пещеру – тогда еще Нимир поймал его. Грейдону показалось, что он летит над крышей. Крыша удалялась, и он сам со скоростью бегущего человека удалялся от Дворца. Он летел вдоль переулков, останавливался то здесь то там, чтобы запомнить приметы местности, и так – пока не долетел до построенного из опалов и бирюзы дворца. Вокруг дворца были насажены деревья, с которых свисали длинные метелки красных и серебряных цветов. В стенах и башенках были огромные, забранные переплетами и решетками окна: прямоугольный орнамент изящной, будто кружевной, работы. За окнами был свет и движение множества людей. Свет и движение Грейдон, пожалуй, не увидел, а лишь ощутил, поскольку, когда он попытался заглянуть внутрь, его взгляд наткнулся на что-то, что казалось тонким темным туманом. Взгляд его не смог проникнуть сквозь этот туман.

Обратно Грейдон вернулся с той же скоростью, снова останавливаясь над ориентирами, которые были его нитью в этом лабиринте переулков. Он стоял, чуть качаясь, рядом с Женщиной-змеей.

– Вы знаете дорогу! Вы ее запомните!

Как и прежде, это были не столько вопросы, сколько команды. И как прежде, он ответил:

– Я знаю. Я запомню.

Он понял, что каждый фут, отделявший Дворец от дворца Лантлу, выгравирован в его памяти, как будто он проходил по этой дороге десять тысяч раз.

Мать Змей взяла украшенную изумрудами головную повязку, натянула ее на лоб Грейдона, набросила зеленый плащ ему на плечи, поправила его так, чтобы складка плаща прикрыла рот и подбородок Грейдона, оттолкнула его и оглядела полным сомнения взглядом.

– В первый раз за все время, дитя мое, я сожалею, что в вас нет той красоты, от которой я так устала. Вы выглядите как что-то среднее между эмером и человеком Старой Расы. Клянусь моими предками, почему бы вам не родиться с голубыми глазами вместо ваших серых? Почему у вас от природы желтые волосы? Ну, этому нельзя помочь! Вас ждет удача: у них сейчас большая путаница, и нападения они не ожидают. Конечно, вашего нападения, без всякой посторонней помощи. А если вы проиграете, я отомщу за вас, как обещала.

Он склонился над ее рукой и повернулся, собираясь уйти.

– Подождите!

Она вытянула вверх свое тело, из губ ее прозвучал негромкий призыв, похожий на слабое эхо волшебных труб. Теперь Грейдон понял, что если те крылатые змеи, которых она называла своими Посланниками, были невидимы для него, то для нее – нет. Там, где перед Грейдоном лежала тень, раздались удары сильных крыльев. Воздух над Грейдоном закружился в водовороте, поднимаемом невидимыми крыльями. Мать вытянула руки. Каждой рукой, казалось, она взяла что-то из воздуха, поднесла ближе и всмотрелась. Ее глаза смотрели прямо в глаза тех, кого никто, кроме нее самой, не мог видеть. Мать начала тихо и мелодично щебетать и посвистывать. Жутко было слышать, как на эти, похожие на птичьи, звуки откликнулся из пустого воздуха возле ее губ ответный щебет. Мать уронила руки.

Грейдон услышал шум крыльев над своей головой. Что-то коснулось его плеча и мягко обернулось вокруг верхней части руки. Вокруг талии обвилось кольцо. Грейдон непроизвольно выбросил руку и схватил «это». «Оно» имело тело змеи, но прикосновение к нему не вызывало ни ужаса, ни отвращения. Оно было прохладное, но не холодное. Для пробы Грейдон сомкнул вокруг него пальцы. Он подумал, что свившееся кольцом тело должно иметь в ширину все восемь дюймов. Его озадачило, почему это создание весит так мало.

Потом он ощутил над головой быстрый пульсирующий вихрь, словно поднимаемый крыльями гигантского колибри. Грейдон понял, что вес уменьшали крылья. Ощущаемый им вес. И что создание своим объятием хотело придать ему уверенности.

Грейдон погладил создание, как погладил бы собаку. Кольца соскользнули.

Кружение крыльев продолжалось.

Прислушавшись, Грейдон подумал, что их здесь двое.

– Теперь идите, Грейдон, – сказала Мать, – идите немедля. Эти двое будут сопровождать вас. Вы не умеете разговаривать с ними. Укажите на тех, кого вы хотите убить, и они убьют их. Верьте им. Они обладают разумом, Грейдон. Вам не понять, но они разумны. Верьте им. Идите.

Мать оттолкнула от себя Грейдона.

Вслед за ним повернул Регор. Он довел Грейдона до края крыши Дворца. Там он нагнулся и вытащил толстую веревку, к концу которой был прикреплен крюк. Он прикрепил крюк к карнизу и перебросил через край веревку.

– Вот ваша дорога, парень, – хрипло сказал он. – Мать хочет, чтобы никто не видел, что вы покидаете Дворец. Удачи вам! И возьмите это…

Он засунул свой длинный кинжал за пояс Грейдона. Перекинув винтовку через плечо, Грейдон схватился за веревку и скользнул через парапет. Он скользил вниз, и его сопровождало кружение крыльев крылатых змей. Грейдон добрался до земли и постоял мгновение в темноте, пытаясь понять, какой дорогой ему идти.

Он почувствовал прикосновение одного из Посланников. Тот торопил его.

Внезапно Грейдон мысленно увидел четкий, как прочерченный на карте, путь ко дворцу Лантлу.

Грейдон побежал по этой дороге, которую проследил его взгляд, когда Женщина-змея коснулась его лба. Над ним, соразмеряя быстроту полета со скоростью его бега, плыли невидимые крылья.

24. НЕВЕСТА ЧЕЛОВЕКА-ЯЩЕРА

Ночь была ясной. Грейдон легко находил путь, как будто ноги его сами узнавали каждый поворот и изгиб. Через некоторое время он перестал бежать: во-первых, чтобы сберечь силы для предстоящего, во-вторых, чтобы не привлекать внимания тех, кто ему встретится.

Он был близко к дворцу Лантлу, когда произошла первая встреча. Она доказала ему смертоносность тех живых рапир, которых дала ему в помощь Мать. Из кустов появилась группа эмеров с копьями и факелами, в которых горели не огни, а светящиеся золотые шары. За ними четыре индейца несли носилки. В них аристократ в зеленом. Рядом с носилками еще двое солдат.

Грейдон не мог ни отступить, ни укрыться в тени. Обитатель носилок взмахнул рукой, приветствуя его. Грейдон, как можно плотнее закрывая лицо плащом, кратко ответил на приветствие и постарался пройти. Такое грубое поведение, очевидно, было необычным, потому что аристократ приподнялся, отдал резкий приказ своим людям, вышел из носилок и направился к Грейдону с обнаженным мечом.

Оставалось только одно, и Грейдон сделал это. Он показал на эмеров, а сам бросился на ю-атланчи. Увернулся от сильного удара мечом, в следующее мгновение одной рукой перехватил правую руку аристократа, а другой схватил его за горло. Не время для благородства. Колено ударило вверх, в пах противника. От боли аристократ разжал руки, меч выпал. Грейдон пронзил ему сердце кинжалом Регора.

Он боялся использовать ружье, поэтому быстро нагнулся, поднял меч противника и повернулся лицом к эмерам.

Они тоже были мертвы.

Все восемь были насмерть пронзены острыми клювами крылатых змей, прежде чем смогли крикнуть или поднять хотя бы одно копье, убитые в то короткое время, которое потребовалось ему, чтобы справиться с одним.

Он смотрел на тела. Казалось невероятным, что восемь жизней можно уничтожить за такое короткое время. Услышал шум крыльев над головой и взглянул вверх. Над его головой, как будто очерченные нежными пальцами, виднелись в воздухе две алые линии. Они задрожали, и на Грейдона упали алые капли…

Крылатые змеи чистили свои клювы!

Он продолжал путь с безжалостным возбуждением в сердце. Чувство одиночества исчезло: он чувствовал себя так, будто в его распоряжении целая армия. И смело двигался вперед. Аллея углубилась в густые заросли цветущих деревьев. Он вошел в эти заросли. Остановился в самой густой тени. В ста ярдах лежал дворец Лантлу. Здание занимало, по оценке Грейдона, площадь больше акра. Оно было восьмиугольным, довольно низким, главную его часть составляли два этажа с высокими потолками. В центре здания – купол, сверкающий сапфиром и опалом; формой он напоминает тот, что был заимствован Тамерланом-завоевателем в разграбленном Дамаске и поставлен в его любимом Самарканде. К разбухшему основанию купола поднимались гирлянды маленьких разноцветных башенок, похожих на беседки, построенные гномами для своих женщин.

Стены восьмиугольника были покрыты плитками, будто лакированными, блестящими расплавленными бледными рубинами, солнечно-желтыми топазами, водянисто-зелеными изумрудами. В стенах окна, прямоугольные и овальные, створчатые, забранные решетками, с резными украшениями, из камня и металла, тонкими, словно кружева. От основания стен отходит площадка с мощеным полом, тридцати футов шириной, пол ее из белого и черного камня. По углам площадки стройные золоченые столбы поддерживают шелковые занавеси. Дверей не видно.

Грейдон прокрался на край заросли. Между ним и площадкой тянулся ровный газон, совершенно открытый; пересечь его незаметно нельзя. Грейдон не видел стражу, но из здания доносились голоса. Направо от него в ста футах деревья ближе подходили к стенам здания. Грейдон быстро пошел по краю рощи, пока не достиг зеленого выступа. Осторожно пройдя по нему, он обнаружил, что теперь от столба его отделяет не больше пятидесяти футов.

Он увидел обратную сторону дворца. На первом этаже три широких овальных окна, почти соприкасающихся друг с другом; из них исходит более яркий свет. Послышались оттуда и голоса, явно голоса аристократов, мужчин и женщин. Они долетали из ярко освещенной комнаты. Здесь, у столба, была охрана: десяток индейцев. вооруженных копьями и луками.

Не зная, на что решиться, он услышал смех и выкрики в комнате, звуки труб, исполнявших игривый мотив. Затем, покрывая голоса, смех и музыку, донесся насмешливый голос Лантлу:

– Добро пожаловать, Суарра! Приветствуем невесту! Эй, там, приведите жениха!

И снова взрыв смеха и аплодисменты.

Грейдон выпрыгнул из-за укрытия и показал на эмеров. И услышал свист рапир. На ходу снимая ружье, он побежал к дворцу. Не успел он сделать и шага, как увидел двух упавших индейцев, затем еще двух, остальные стояли, оцепенев, парализованные невидимой смертью, ударившей рядом. Да, это фехтование побыстрее, чем все, что он видел в салонах французских и итальянских мастеров. Он еще и половины из пятидесяти футов не пробежал, а все стражники уже лежали на краю площадки с пронзенными сердцами и разорванным горлом. Точные, безошибочные удары клювов-рапир достигли цели со скоростью пулеметной пули. Молча они ударили, и молча умерли эмеры.

Грейдон перепрыгнул через тело к занавешенному окну. Есть ли поблизости еще стража, он не знал, да и не думал об этом. Овальные окна также зарешечены. Он попробовал первое, но решетка не подалась. Решетка второго окна беззвучно открылась. Грейдон снял ружье с предохранителя, взял его в левую руку, правой слегка раздвинул занавес и заглянул в комнату.

В первое же мгновение он увидел Суарру – и больше ничего не видел.

Она стояла на возвышении в центре большой комнаты возле украшенной цветами кровати. Одета была в зеленое платье, сквозь которое просвечивало ее белое тело. На голове венок из алых цветов. Ноги обнажены. Руки она скрестила на груди, и на запястьях блеснули золотые наручники.

Рот ее накрашен, щеки нарумянены, и эти пятна резко выделялись на восково-бледном лице, похожем на лицо куклы. Она казалась восковой куклой, безжизненной, с закрытыми глазами, почти не дышащей. Грейдон увидел, как она вздрогнула, покачнулась и упала на край кровати.

– Невеста волнуется при приближении жениха, – учтиво и звучно заговорил Лантлу, как конферансье. – Правильно. Таков обычай. Ее девственность встревожена. Стыдливость охватывает ее. Но скоро, ах, скоро… Хо! Хо! Хо! – расхохотался Лантлу. Отовсюду ему ответил злорадный смех. Суарра еще ниже опустила голову.

Перед глазами Грейдона плясали красные точки. Гнев чуть не задушил его. Он взял себя в руки, зрение его прояснилось. Теперь он увидел, что возвышение окружает кольцо низких диванов, на них – десятка два ю-атланчи. Если замечать только красоту, то их можно принять за ангелов, но сквозь ангельские маски проглядывали дьяволы жестокости и похоти. В глазах, глядевших на Суарру, не было жалости.

В дальнем конце комнаты, опираясь одним коленом на диван, гладя волосы лежавшей на нем женщины, стоял Лантлу. С удовлетворением, на мгновение даже разогнавшим гнев, Грейдон отметил, что некогда совершенный нос расплющен, рот все еще разбит. Это отпечаток его кулака. Он быстро осмотрел комнату в поисках входа и охраны.

Только одна дверь, завешенная, как и окна; и никакой охраны, по крайней мере внутри комнаты. Это хорошо… Лантлу – легкая добыча… лучше всего прямо вскочить туда, прострелить Лантлу голову, пристрелить еще нескольких, взять Суарру и бежать с ней, прежде чем остальные опомнятся от неожиданности нападения. Ему ненавистна была мысль, что этот смеющийся дьявол отделается так легко… он предпочел бы дня на два воспользоваться полностью оборудованной средневековой комнатой пыток… однако… нельзя иметь все сразу. Он действует наудачу, считая, что Темного Хозяина здесь нет. Да, это наилучший план. Дьявол! Он забыл о своих козырных картах! Вестники Матери! С ними и со своим ружьем он сможет очистить все это дьявольское гнездо! Где же они?

И как бы в ответ на свои мысли он почувствовал прикосновение холодных колец с обеих сторон; понял, что оба существа готовы ворваться в комнату вместе с ним.

Он бросил быстрый взгляд на Суарру, прежде чем напрячься для прыжка. Увидел то, что не заметил раньше: кольцо диванов разорвано, оставляя широкий проход от возвышения к двери.

И в этот момент дверной занавес распахнулся, вошли две эмерских женщины, обнаженные, неся большие корзины с цветами; идя, они доставали пригоршни цветов и разбрасывали их по полу.

Сразу за ними шли четыре эмера, вооруженные палицами.

– Внимание! – запел Лантлу. – Жених!

Через дверь проковылял человекоящер.

Подобно Суарре, он был в полупрозрачной зеленой одежде, сквозь которую просвечивала его чешуйчатая желтая кожа, блестящая, как будто намасленная. Глаза его злобно, с вызовом метались то вправо, то влево. Вокруг чешуйчатой головы венок из белых цветов, из которого отвратительно торчал красный гребень.

Из какого-то скрытого места снова громко зазвучала музыка. Алый взгляд человекоящера упал на фигуру девушки на кровати. Губы его раздвинулись, обнажив желтые клыки. Он прыгнул вперед.

– Боже! – простонал Грейдон – и устремился через занавес.

Прыжок человекоящера был прерван как ударом молота. Он перевернулся в воздухе. Упал. Половины головы у него не было.

Грейдон спрыгнул с низкого подоконника овального окна. Он снова выстрелил – в Лантлу. Хозяин динозавров упал за диван, но Грейдон знал, что промахнулся. Ну, ничего, доберется позже. Теперь эмеры. Он поднял ружье: эмеров не было.

Крылатые змеи! Он опять забыл о них. На этот раз они не ждали его приказа. Все стражники были убиты.

– Суарра! – позвал он. – Ко мне!

Она стояла, не веря своим глазам. Сделала неуверенный шаг.

Чувствуя угрызения совести, он прострелил головы двух аристократов, которые преграждали ему доступ к Суарре. Они получили урок… но лучше больше не убивать… не направлять на них вестников, пока Суарра не в безопасности… пока они не станут вмешиваться… а потом пусть убираются в ад!

Если бы он умел разговаривать с вестниками! Он послал бы их вслед Лантлу. Но нельзя же просто сказать: «Бери его, пес!» – этим существам.

– Суарра! – снова позвал он. Она спрыгнула с возвышения, бежала к нему.. надо следить за дверью… выстрелы, наверно, услышали… а открытое окно сзади?.. нельзя же одновременно смотреть в разные стороны…

Суарра рядом!

– Любимый! О любимый! – услышал он разбитый шепот, почувствовал, как ее губы прижимаются к его плечу.

– Торопись, дорогая! Все будет в порядке! – сказал он. При этом смотрел он на застывших аристократов и на дверь и держал ружье наготове.

Как же они выйдут? У него была идея – послать вестников, пусть убивают, а они пока выберутся через окно…

Слишком поздно.

В открытой двери неожиданно, как из воздуха, вырос Нимир!

Теперь слишком поздно. Нет смысла направлять крылатых вестников или пытаться бежать. Грейдон был в этом убежден. Он попал в ловушку Нимира и должен принимать условия сделки. Он опустил ружье, прижал к себе Суарру.

Его охватило сомнение. Действительно ли это ловушка Нимира? Властитель Зла сделал шаг в комнату и смотрел на него и Суарру с выражением изумления в бледных глазах. Рядом встал Лантлу, смеющийся, издевающийся, указывающий на них пальцем.

Грейдон поднял ружье, прицелился. Прежде чем он смог спустить курок, одна из длинных уродливых лап Нимира схватила Лантлу и задвинула его за тело Властителя Зла. Ружье рявкнуло. Грейдону показалось, что пуля прошла сквозь грудь Нимира.

Молча, не обращая внимания на пулю, Властитель Зла переводил удивленный взгляд с Грейдона и девушки на тело урда; белые цветы венка пожелтели от крови, свадебная одежда изорвана в агонии. Глаза Нимира пробежали по усеянной цветами дорожке, по телам эмеров, по украшенной кровати и вновь остановились на Суарре.

И Грейдон увидел, как в них появилось понимание.

Приземистое жабье тело, казалось, расширилось, выпрямилось. Прекрасное лицо Люцифера на нем стало белым и жестким, как камень, бледные глаза – ледяными. Нимир повернулся, схватил Лантлу и высоко поднял его над головой, будто собираясь ударить о пол. Хозяин динозавров тщетно извивался и дергался, пытаясь освободиться.

Мгновение Властитель Зла держал его так, затем справился со своим гневом, опустил и положил к своим ногам.

– Глупец! – сказал он, и голос его был ужасен полным отсутствием выражения. – Ты противопоставил свою похоть и ненависть моей воле! Разве я не сказал, что эту девушку нужно держать в безопасности и невредимой? И разве не объяснил, почему? Как же ты посмел так поступить? Отвечай, глупец!

– Я обещал, что она станет женой урда. А я держу свои обещания. И какая разница? Чужеземец в любом случае пришел бы на твой зов. И ничего не узнал бы – пока не было бы поздно. И вообще никакого вреда я не причинил, потому что чужеземец в твоих руках. И даже быстрее, чем ты планировал, Темный Хозяин!

В голосе Лантлу не было страха, только насмешливое высокомерие в голосе. Властитель Зла не ответил, непроницаемо глядя на него сверху вниз. Упрямый парень, этот Лантлу, подумал Грейдон. Порочный до мозга костей – но крепкий.

Он рассматривал чудовищное тело, с лицом падшего ангела, с благородной головой, воплощением силы и красоты – и почувствовал прилив жалости к Властителю Зла! В конце концов почему не позволить ему иметь тело, соответствующее голове?.. Он не понимает, что выигрывается от того, что у Нимира тело чудовища… Нимир так долго добивался соответствующего тела… женская хитрость… это нечестный прием…

Неожиданно он понял, что Нимир смотрит на него, что он прочел его мысли.

– В конце концов мы не так уж далеки друг от друга, Грейдон, – сказал Властитель Зла, со всей той соблазнительной сладостью, с которой Грейдон уже боролся в пещере Тени.

Грейдон пришел в себя. Какое ему дело до Нимира? Он должен спасти Суарру – и себя, если сумеет!

Холодные глаза Властителя Зла поголубели, в них дружелюбие, подлинное или вымышленное.

– Я должен поговорить с тобой, Грейдон.

– Знаю, – мрачно сказал Грейдон. – Поговорим здесь, Нимир. И прямо сейчас.

Властитель Зла улыбнулся, улыбка осветила его темное властное лицо и придала ему опасную привлекательность, как и соблазнительный голос. Грейдон почувствовал это притяжение и приготовился сопротивляться.

– Встань, Лантлу. Не уходи, пока я тебя не отпущу. И проследи, чтобы нам не мешали. Предупреждаю тебя – в последний раз!

Лантлу не спеша встал, равнодушно взглянул на Грейдона и Суарру, неторопливо прошел к дивану, сел рядом с женщиной и обнял ее за шею. Хорошо проделано, неохотно признал Грейдон.

Властитель Зла направился к нему. Грейдон почувствовал, как задрожала Суарра. Когда Нимир был уже в нескольких шагах, Грейдон извлек кинжал Регора и прижал его конец к груди девушки, как раз над сердцем.

– Остановись, Нимир, – сказал он. – Так достаточно близко. И выслушай меня вначале. Я знаю, чего ты хочешь. И готов обсуждать твое желание. Если мы не договоримся и если я буду уверен, что мы не сможем уйти, я убью Суарру. Она согласна. Правда, Суарра?

– Правда, любимый, – спокойно ответила она.

– И тогда я попытаюсь справиться с тобой этим, – он коснулся ружья. – И если не смогу остановить тебя, последнюю пулю пущу себе в голову. А это, я думаю, тебе не понравится. Но я это сделаю. Не сомневайся, Нимир!

Властитель Зла снова улыбнулся.

– Я тебе верю. Ты прав, это последнее, чего бы я хотел. Но в этом не будет необходимости – если ты будешь благоразумен.

– Мозг мой широко раскрыт, – сказал Грейдон. – Но только для твоих слов. Ты меня понимаешь?

Властитель Зла поклонился и некоторое время молча смотрел на него. Чувство нереальности охватило Грейдона. Ему казалось, что он участвует в какой-то пьесе, в сновидении, в котором его не ожидает настоящий риск; он может сам выбирать текст, создавать ситуации. Он утратил ощущение суровой реальности, которое заставляло его держать напряженным каждый нерв и каждую мышцу. Странно, но это ощущение нереальности поддерживало его, наполняло беззаботностью… и ему не приходило в голову – тогда – что вызвано оно могло быть Властителем Зла.

– Ты не можешь уйти, если я не отпущу тебя, – сказал Нимир. – И не можешь повредить мне. Не могут это сделать и слуги Аданы, которых я вижу в воздухе. Это правда, Грейдон. Мое тело построено по другим законам, чем твое. Материал, да, аналогичен. Но прострели меня пулей, проколи кинжалом, этим ты мне не повредишь. Если не веришь, попробуй.

Он распахнул плащ, обнажив искаженную бочкообразную грудь, и стоял, ожидая. Грейдон поднял ружье, на мгновение решив принять вызов. Но потом опустил – зачем зря тратить патроны? Нимир сказал правду…

– Но тебя, – Властитель Зла закрыл свой массивный торс, – тебя и Суарру я могу уничтожить. И очень легко. И мы оказываемся в патовом положении, так как мне ты нужен, Грейдон, скажем так… нетронутым.

– Ты это уже очень ясно дал мне понять, – отрывисто заметил Грейдон. – Ну и что же?

– Тебя ожидал выгодный договор, если бы не этот несговорчивый глупец, – ответил Нимир. – И не потому только, что своим поведением он дал тебе возможность сделать себя… непригодным для обитания. Нет, еще и потому, что тебя недавно посетила одна мысль обо мне и о женщине-змее. Ах, как давно никто не думал обо мне с сочувствием, – сказал Нимир и рассмеялся, – я нахожу это странно приятным.

– Что за договор? – нетерпеливо спросил Грейдон.

– Сейчас, – мягко продолжал Властитель Зла. – Я никогда не собирался делать это свое тело постоянным. Даже если бы оно не было изуродовано, все равно для меня оно… временное. Нет, Грейдон, я предпочитаю человеческую плоть и кровь; при должном обращении они весьма долговечны. И, как я уже говорил тебе, как сам ты мне напомнил, я предпочитаю твое тело. Поэтому я отправлю тебя и Суарру назад в храм… да, даже с почетной охраной… если…

– Я так и думал, что будет «если».

– Если, в случае моей победы в предстоящей битве, ты добровольно придешь ко мне и, после того как я отброшу это свое временное укрытие, ты позволишь мне постоянно жить в твоем теле – я имею в виду, конечно, сожительство. Короче, я возобновляю свое предложение, чтобы мы делили твое тело. Нам не будет тесно, и мы не будем надоедать друг другу, – улыбнулся Властитель Зла.

– Это справедливо, – без колебаний сказал Грейдон. – Я согласен.

– Нет, любимый, нет! – воскликнула Суарра и прижалась к нему. – Лучше смерть для нас обоих…

– Не думаю, чтобы он выиграл, дорогая, – сказал Грейдон. Беззаботность все сильнее охватывала его… обмен справедливее, чем он ожидал… спортивное предложение… вообще-то Нимир не выиграет… но даже если выиграет… он, Грейдон, силен… он сможет бороться с этим компаньоном, когда тот поселится в его мозге… сможет контролировать его… заставит его пожалеть о договоре… и уж во всяком случае жизнь у него будет интересной, мягко говоря… дьявол, откуда у него эти мысли?.. почему он так думает?.. он слабеет… главное спасти Суарру… он должен спасти Суарру… а это единственный способ!

– Я знаю, что выиграю, – негромко сказал Властитель Зла. – И ты это знаешь, не правда ли, Грейдон?

– Нет! – сказал Грейдон и вырвался из этого волшебного очарования, из молчаливого согласия, которое вкрадчиво охватило его. Он глубоко вздохнул, исчезли беззаботность и чувство нереальности, гнев и яростная решимость заняли их место. – Нет, я этого не знаю, Нимир! И не пробуй на мне свое колдовство – или я решу покончить дело прямо здесь и сейчас. Оставь! Я согласен! Отпусти нас!

– Хорошо! – Властитель Зла рассмеялся, и в смехе его по-прежнему звучала соблазнительная сладость, как в шепоте Тени. – Ты заставил бы меня еще больше добиваться победы, Грейдон, если бы я не знал, что она предрешена. Есть только еще одна деталь. Я не требую, чтобы ты оставался в храме во время нашей маленькой перепалки с женщиной-змеей. Думаю, что ты и не сможешь там оставаться, – и он с удовольствием посмотрел на Грейдона. – Но теперь, когда у меня к тебе такой личный интерес, в моем праве требовать, чтобы были приняты меры предосторожности… используем вежливую фразу… чтобы моя ставка в игре оставалась в пригодном для использования состоянии! Поэтому ты будешь носить – это…

Он достал из-за пояса широкий воротник из тусклого красного металла и сделал шаг вперед, держа его в руке.

– Что это? – подозрительно спросил Грейдон.

– Это предохранит твою жизнь от моих могучих слуг, – ответил Властитель Зла, – когда тебя вытряхнут из храма. Можешь рассказать об этом Адане. Увидев его, она поймет, что я имею в виду. Вообще это дает тебе большое преимущество. Но у меня широкий взгляд, я даю тебе это преимущество. Иди сюда, – в голосе его прозвучал категорический приказ, – это необходимо. Он не дает мне власти над тобой, если этого ты боишься. Но пока не наденешь, девушка не сможет уйти.

Грейдон склонил голову, почувствовал прикосновение искаженных пальцев к своему горлу, услышал щелчок, с которым воротник закрылся, услышал всхлипывание Суарры.

– А теперь, – сказал Властитель Зла, – в сопровождении эскорта назад к Адане. Она так отчаянно старается увидеть, что с тобой происходит! И так сердится, что не может! Следуйте за мной.

Он заковылял к двери. Взявшись за руки, они последовали за ним, через разорванное кольцо молчащих и глядящих на них аристократов, мимо отвратительного тела человекоящера и эмеров, которых убили крылатые вестники. Проходя, Грейдон слышал взмахи крыльев этих невидимых охранников над собой. Он сдержал импульс послать их на Лантлу.

Вслед за Властителем Зла они вышли из комнаты в большой зал, заполненный солдатами-эмерами и аристократами, которые отшатывались от проходившего Нимира, давали им пройти, закрыв рты и лишив лица выражения. Но он заметил, что они украдкой поглядывали на его воротник, и лица их при этом бледнели.

Наконец они подошли к выходу из дворца. Властитель Зла подозвал офицера и отдал приказ. Принесли двойные носилки, их несли восемь сильных носильщиков в зеленых килтах. Нимир вежливо пригласил их сесть в носилки.

Носильщики подняли их, отряд в двадцать индейцев во главе с другим офицером окружил. Двери распахнулись, и они в сопровождении эскорта оказались вне дворца.

– До скорой встречи, – улыбнулся Властитель Зла.

– Чтоб ее никогда не было! – от всего сердца ответил Грейдон.

– Нас ожидает много приятных столетий совместной жизни! – сказал Властитель Зла и рассмеялся.

Все еще слыша его смех, они углубились в тень деревьев. В руках охранников сверкали фонари с чистым белым светом. Суарра обняла его за шею, прижала его голову к своей мягкой груди.

– Грейдон! Грейдон, любимый! Я боюсь! Я ужасно боюсь! Слишком дорогая цена, любимый! Лучше, гораздо лучше было мне убить себя до твоего прихода. Но я не знала… я надеялась… пока не было уже слишком поздно, пока мне не сковали руки… и тогда я уже не могла убить себя…

Он тоже боялся! Очень боялся! Он утешил ее, как мог.

Наконец они оказались в храме. Носилки остановились, офицер в сопровождении солдат с фонарями поднялся по широким ступеням. Грейдон услышал окрик, бас Регора. Вниз по каменной лестнице слетел гигант к их носилкам, поднял Суарру и Грейдона, обнял, будто они дети, вернувшиеся из мертвых.

Охрана в зеленых килтах застыла, пока они шли к большим дверям. Грейдон услышал, как устремились вперед крылатые вестники, туда, где их ждала Мать. Обернувшись, увидел, что их эскорт возвращается назад.

Он чувствовал страшную усталость. Покачнулся, его поддержали сильные руки Регора, понесли.

Двери храма захлопнулись за ним.

25. ВОРОТНИК НИМИРА

Мягкие руки Суарры ласкали его, она шептала слова жалости и нежности. Он справился со слабостью и освободился от рук Регора. Огромный вестибюль был заполнен индейцами в голубых цветах Матери; было также около двух десятков аристократов. Эти последние энергично пошли им навстречу. Обычную выдержку нарушило жадное любопытство. Но Регор знаком попросил их отойти.

– К Матери, и немедленно. Суарра, ты не ранена?

Она покачала головой, и он торопливо пошел вперед. Глаза его упали на металлический воротник на шее Грейдона, Регор остановился, глядя на него в замешательстве.

– Опознавательный знак Нимира, – невесело рассмеялся Грейдон. Гигант протянул руку, собираясь сорвать воротник.

– Нет. – Грейдон отвел его руку. – Все не так просто, Регор.

Гигант беспокойно взглянул на воротник, брови его нахмурились.

– Это дело Матери, – сказала Суарра. – Быстрее, ночь кончается.

Она взяла Грейдона за руку и торопливо повела вперед, Регор пошел следом. Они шли по широким коридорам, заполненным эмерами и небольшими группами людей древней расы, не останавливаясь, чтобы ответить на приветствия, пока не пришли к углублению в стене, в котором находился лифт, ведущий к святилищу женщины-змеи. Из лифта они вышли на крыше храма.

– Мать! – воскликнула Суарра.

Блеснул розовый перламутр, кольца Аданы развернулись ей навстречу. Тело женщины-змеи поднялось, ее детские руки охватили шею девушки, привлекли ее голову к маленьким заостренным грудям. Впервые за все время Грейдон услышал человеческое всхлипывание в голосе Аданы.

– Моя дочь! Суарра! Дочь моя!

Суарра прижалась к ней, плача, а сердцеобразный рот Матери ласкал волосы девушки.

Мать подняла голову, протянула руку Грейдону. Взгляд ее упал на воротник Властителя Зла. Она застыла, глаза ее расширились, шея наклонилась вперед, сверкнул заостренный красный язык – раз и два – как у змеи.

Она отодвинула Суарру, коснулась сердца Грейдона, его лба; взяла его лицо в руки и пристально всмотрелась в глаза. И постепенно в этих пурпурных бассейнах появилась жалость, сожаление – и какое-то предчувствие. Так ему во всяком случае показалось.

– Вот как! – прошептала она и опустила руки. – Вот как! Вот какой у него план! – Она углубилась в свои мысли, будто разговаривала сама с собой, не видя, не замечая их. – Но он не хочет использовать оружие… до конца. Я могу его встретить, да. Но я тоже не хочу пускать его в ход. Так же, как и он. Клянусь моими предками! Если бы рядом со мной был хоть один из моих соплеменников! Или хотя бы другие Властители, кроме Тиддо, я тогда не опасалась бы. Но… выбора нет. И если в схватке мы с Нимиром высвободим оружие, которое не сможем загнать обратно, разве уничтожение не распространится, как чума, по всему этому вращающемуся шару… превратит землю в пустыню… лишит ее жизни? Тогда и Нимир не избежит уничтожения…

Ее взгляд снова упал на Грейдона.

– Ничего, дитя, – негромко сказала она, – не отчаивайся. Итак, ты пожалел Нимира? И принял его условия! А он посылал тебе в мозг свой яд искусно, так искусно! Ну что ж, так было предначертано, я думаю. Так тому и быть! Это не твоя вина. Я попалась в ловушку, не зная об этом, когда поддалась женскому тщеславию и изменила его оболочку по своему капризу во время Ландофакси. То, что произошло, лишь следствие моего поступка. Ты ничего не мог сделать, и могло бы быть еще хуже. Пусть кости лежат, как они выпали. Не смотри на меня так. Это не колдовство. Я прочла твои мысли, вот и все. Но я хочу послушать и твой рассказ. Суарра…

Она повернулась к девушке. Очевидно, впервые увидела зеленое свадебное платье, раскрашенные щеки и губы. И при этом зрелище весь ее гнев против Нимира, все беспокойство, долгими часами испытанное из-за Суарры, – все это достигло максимума и взорвалось. Она сорвала с девушки платье, обнажив всю ее белоснежную красоту.

– Иди вымой лицо! – зашипела гневно женщина-змея, как старомодная женщина, поймавшая свою дочь за румянами и помадой.

Девушка вскрикнула и убежала, белая тень, в полутьму за гнездом Аданы. Грейдон, несмотря на всю свою усталость и тревогу, усмехнулся; это был один из чисто человеческих всплесков, который приближал это совершенно нечеловеческое существо и лишал его чуждости.

Мать гневно посмотрела на него, подняла руку, будто хотела ударить, потом скользнула к Суарре. Грейдон услышал, как она негромко, почти раскаиваясь, говорит с девушкой. Потом она позвала его.

Рядом с ней загорелся пульсирующий шар. При его свете Грейдон увидел, что Суарра набросила на себя плащ и смыла с лица помаду и румяна. Она посмотрела на него и опустила голову. Женщина-змея рассмеялась и прижала друг к другу их головы, щека к щеке.

– Не смущайся, дитя, – сказала она. – Я уверена, он видел женское тело. Или увидит еще. А Регор достаточно стар, чтобы быть твоим прадедом по крайней мере. Иди сюда, Регор. А теперь расскажи нам, дочь, что случилось. На, выпей это.

Она достала из ящика маленький флакон, наполнила водой хрустальный кубок и капнула туда жидкости из флакона. Суарра отпила и протянула кубок Грейдону. Он выпил, все его тело заполнилось звоном, усталость исчезла. Напряжение оставило его, мозг прояснился. Грейдон сел рядом с Регором, слушая Суарру.

Мало что из ее рассказа ему было неизвестно. Только как ее захватили. После того как она ушла от Матери и смотрела на приход спасенных из убежища Хуона, к ней пришел офицер-эмер. Он сказал, что принес ей послание от Властителя Грейдона, который находится на нижней террасе храма. Властитель Грейдон обнаружил кое-что и хочет, чтобы она взглянула на это, прежде чем новость сообщат Матери. Властитель Грейдон приказал говорящему это найти ее и привести к нему.

Сама простота и смелость уловки обманули ее. Она знала, что террасы храма охраняются, и ей не пришло в голову усомниться в подлинности призыва. Она прошла на нижнюю террасу, миновав несколько постов охраны и ответив на их окрики. Как раз после того, как она миновала один из таких постов, ей на голову набросили плащ, подняли и унесли.

– Это были люди Лантлу, – сказал Регор. – Они убили наших стражников и заняли их место. Были одеты в цвета Матери. Мы нашли тела наших людей, их сбросили с террасы.

В роще ей связали руки и ноги и поместили в носилки, продолжала Суарра. И отнесли прямо во дворец Лантлу. Тут индейские женщины накрасили ее и, прежде чем она смогла что-то заподозрить, переодели в зеленое платье и сковали руки наручниками. Потом ее отвели в комнату, где ее и застал Грейдон, – чтобы узнать из насмешливых слов Лантлу, какую участь он ей приготовил.

Женщина-змея слушала, угрожающе раскачивая головой, глаза ее блестели; она не задавала вопросов, не прерывала.

– Регор, – негромко сказала она, когда Суарра кончила, – иди проверь, чтобы не осталось ни одной щели, через которую смогли бы пролезть другие крысы Нимира. Поспи, сколько сможешь: на рассвете все в храме должны быть на постах. А к следующему рассвету я или Нимир будем побеждены. Суарра, Грейдон, остаток ночи будете спать здесь, рядом со мной.

И когда Регор ушел, она взяла руку Грейдона в свои.

– Дитя, – мягко сказала она, – не бойся. Ты будешь спать крепко, без снов и страха перед Нимиром. До рассвета еще четыре часа. Я разбужу тебя, тогда и поговорим о том, что нужно сделать. Об этом, – она коснулась его воротника, – и о другом тоже. Теперь выпей это. Ты тоже, Суарра.

Она достала из сундука другой флакон, налила бесцветной жидкости в кубок. Они выпили. Суарра зевнула, опустилась на подушки, сонно улыбнулась ему, глаза ее закрылись. Грейдон почувствовал, как его охватывает приятная расслабленность, голова его упала на подушки. Он взглянул на женщину-змею. Она достала систрум и высоко его подняла. Из него устремился стройный луч молочного света. Она повернула этот луч вверх и начала вычерчивать им все расширяющуюся спираль.

Она посылала сигнал. Кому, сонно подумал он. И уснул.

Его разбудило прикосновение Матери; он смотрел в ее наклонившееся к нему лицо. Пурпурные глаза расширились, блестели, огромные на сердцеобразном лице. Он вскочил на ноги. У края платформы стоял Властитель Глупости, он смотрел в сторону озера; рядом с ним алая фигура человека-паука Кона и черные очертания Регора. Суарра все еще спала, лежа щекой на руке, которая высовывалась из-под шелкового покрывала.

Грейдон вздрогнул, ему вдруг стало холодно. Впервые за все то время, что он находился в Запретной земле, небо затянули тучи. Они висели низко, не более чем в трехстах футах над храмом. И походили скорее на серо-стальной неподвижный потолок.

Над ним и вокруг него непрерывно шелестели крылья бесчисленного количества невидимых птиц. Эти невидимые крылья пульсировали ритмично…

Крылатые змеи! Вестники Матери-Змеи! Их она вызывала светом!

Она взяла его за руку, отвела к краю платформы, дала бинокль наподобие того, каким пользовались в убежище Хуона, указала на берег озера. Он посмотрел в бинокль.

Берег был усеян ящеролюдьми. Их там сотни, тысячи; ряды их медленно двигались вперед, к ним присоединялись все новые, они вброд выходили из озера. Грейдон увидел, что новые орды появляются из пещер, а все озеро испещрено плывущими людьми-ящерами. Перед теми, кто уже вышел из воды, на черных динозаврах разъезжало несколько аристократов, сторонников Лантлу. Они подгоняли своих животных большими плетеными бичами. Один из них повернулся. Грейдон уловил тусклый красный блеск у него на шее, пригляделся.

У всадника был такой же воротник, как тот, что застегнул на нем Властитель Зла.

Другие всадники тоже были в таких воротниках. Грейдон опустил бинокль, повернулся к женщине-змее. Она кивнула, отвечая на его немой вопрос.

– Да, – сказала она, – Нимир привязал тебя к себе. Часть из того, что он тебе сказал, – правда, но часть – ложь. Когда он сказал, что воротник защитит тебя, он говорил правду. Но когда говорил, что он не дает ему власти над тобой, то лгал.

Она молчала, а он жалобно смотрел на нее.

– Поэтому ты не сможешь оставаться с нами и помогать, как я надеялась. Нимир хитер и доведен до отчаяния – надеюсь, скоро его положение станет еще отчаяннее. И, возможно, он через тебя прорвется сюда и нарушит мои планы.

– Не через меня! – простонал Грейдон. – Нет, нет!

– Мы не можем рисковать, – ответила Мать. – Я могла бы избавить тебя от этого знака, но что-то говорит мне, что не нужно этого делать. Что, поступив так, Нимир допустил ошибку. Что если бы он был мудр, он оставил бы карты лежать так, как они расположились. Он должен был думать лишь об одном, но его подвело желание получить твое тело, как меня подвело женское тщеславие. Я не знаю, что мы получим от этого преимущества, но оно есть…

– Последние урды на берегу, Адана, – прошептал Регор. – Мы должны идти.

– Иди с Регором и Хуоном, – сказала Мать. – Они тебя используют. И будь уверен: Нимир тебя не получит. Я обещала тебе это. И теперь я, Адана, подтверждаю обещание.

Неожиданно она наклонилась и поцеловала его в лоб.

– Разбуди Суарру, – сказала она, – попрощайся с ней и быстро уходи. И если мы больше не увидимся – я любила тебя, дитя.

Она снова поцеловала его и оттолкнула от себя. Он склонился над спящей девушкой. Она открыла сонные глаза, посмотрела на него, обняла за шею и прижалась губами.

– Я спала, – прошептала она полусонно. – Уже рассвет?

– Да, мое сердце, – ответил он ей. – Я должен идти с Регором и Хуоном вниз в храм…

– В храм! – она села, сразу проснувшись. – Но я думала, ты будешь здесь. Со мной. Мать…

– Не бойся, дорогая. – Он рассмеялся, и только Адана знала, чего стоил ему этот смех. – У меня есть привычка возвращаться к тебе.

Регор коснулся его плеча. Грейдон мягко оторвал руки девушки, еще раз поцеловал ее и быстро пошел между гигантом и Хуоном. Он последний раз взглянул на Суарру, когда лифт пошел вниз. Суарра прислонилась к груди женщины-змеи, рука ее была у рта, в глазах сомнение.

26. РАГНАРОК В Ю-АТЛАНЧИ

[Рагнарок – в скандинавской мифологии битва богов, последняя схватка, в которой боги своим могучим оружием уничтожают друг друга и весь мир]

Лишь часть из того, что происходило в последующие ужасные часы, Грейдон видел собственными глазами. Полную картину ему пришлось восстанавливать по рассказам других.

Втроем они быстро шли, задержавшись только, чтобы Грейдон захватил патроны. И пришли к входу в тронный зал. Здесь Регор остановился.

– Мы уничтожили все открывающие механизмы во всех туннелях, ведущих в храм, за одним исключением, – резко начал он. – А этот единственный вход силой взять нельзя. Это приказ Матери. Если только она чего-то не предусмотрела… а иначе нас нельзя захватить врасплох изнутри. Поэтому Нимир и Лантлу постараются выманить нас из храма, туда, где у них ксинли и урды. Мы должны предотвратить это.

– За прошедшую ночь мы построили крепкие баррикады на большой лестнице. Вокруг всего храма на трех террасах размещены войска. Если нападение будет слишком сильным, наши люди смогут вернуться в храм по лестницам, которые выброшены из окон, и через большие двери. У каждой двери и каждого окна стоят люди с копьями, луками и палицами. Хуон командует на баррикаде. Ты, Грейдон, будешь рядом с ним. Если нападут верховые на динозаврах, стреляй из твоего оружия по всадникам. Если сможешь заставить ксинли повернуть на бегущих за ними, очень хорошо. В худшем случае ксинли без всадников принесут Лантлу мало пользы. Нужно их перебить, вот и все. Мы не знаем, что приготовил Нимир. Над всеми нами Мать. Она, вероятно, знает. И у нее есть оружие, не менее страшное, чем то, что у Властителя Зла, в этом можешь не сомневаться. Не думаю, что это прощание, парень, – голос гиганта стал хриплым, – но если прощание… – он здоровой рукой прижал к себе Грейдона пожал руку Хуона и ушел.

– Ты и я, Грейдон. – Голос Хуона был мрачен. – Помнишь, что я сказал тебе, когда ты отправился в пещеру женщины-лягушки? Ты и я вместе – под красным небом, с которого падают ледяные тени и сражаются с огненными. Час настал, и я рад. Смотри.

Он указал на высокое окно, из которого выглядывали с десяток лучников. Сквозь окно виднелся участок неба. Облачный потолок больше не был серо-стальным. Он становился огненным, приобретал зловещий красный оттенок, который все углублялся.

– Пошли! – сказал Хуон. Молча прошли они в большой вестибюль, из которого открывался выход из храма. Вестибюль был заполнен эмерами с луками, дубинами, мечами и копьями. Ими командовали человек двадцать из древней расы, вооруженные только мечами и палицами. Они ждали Хуона. При его приближении массивные металлические створки дверей распахнулись. Сквозь них двинулись солдаты, они выходили на обширную площадку, за которой начиналась лестница.

Вдоль парапетов трех террас стояли ряды солдат, как стены осажденного города. Поперек лестницы возвышалась двойная баррикада из каменных блоков. Эти две баррикады достигали высоты в шесть футов, нижняя находилась на самой нижней террасе, а вторая – в пятидесяти футах за первой. За каждой баррикадой блоки, на которых могли стоять защитники. Грейдон подумал, что это пятидесятифутовое пространство между баррикадами может стать ловушкой, и от всего сердца пожалел, что у него нет нескольких пулеметов. Их бы поместить наверху первой баррикады! Какую бойню они бы устроили!

Он сдержался: какой смысл думать в терминах современного военного дела, если противостоящие полководцы располагают оружием, о котором не подозревают ни рядовые, ни офицеры. Он прошел к первой баррикаде, снял ружье, выложил перед собой патроны и порылся в мешке с боеприпасами. Всего две сотни, с сожалением подумал он. Если тщательно целится, это немало. Он зарядил магазин, а Хуон в это время размещал свои силы.

Грейдон взглянул на берег озера. Видно очень плохо: красноватый свет облачного покрова не позволял рассмотреть что-нибудь на таком расстоянии. Конечно, это дело Нимира. А где сам Нимир? Будет ли сражаться среди своих приверженцев или, подобно Матери-Змее, расположится в укрытии, оттуда направляя свои загадочные силы?

Нимир был уверен в победе. В чем-то он мог солгать, но в этом не лгал. Он считал, что победит. Не лучше ли перебраться через баррикаду, пойти к Властителю Зла и – сдаться ему? Пусть начнется немедленно адский эксперимент с его телом. Это заставит заключить перемирие, хотя бы временное. А после этого он смог бы бороться с Нимиром. А почему бы и нет? Стоит попытаться! Если он выиграет, спасет Суарру… и Мать… и Регора… доброго старину Регора. К чему вся эта бойня, если он может предотвратить ее?

Эти мысли, как шепот, текли в его мозг.

Шепот!

Грейдон вскрикнул и взял себя в руки. Шепот? Подобный шепоту Тени!

Женщина-Змея была права! Это Нимир – шепчет, соблазняет, искушает, лжет. Играет с ним! Слава Богу, она не позволила ему остаться с ней на крыше! Грейдон схватился за воротник, рванул его – ему показалось, он слышит хохот Властителя Зла!

Хуон схватил его за руку. Грейдон, дрожа, повернулся к нему, холодный пот выступил у него на лице.

– Хуон, – задыхаясь, сказал он, – если я побегу к врагу, если сделаю хоть что-то… не свое, бей меня по голове. Или проткни мечом, если понадобится.

– Не бойся, – серьезно ответил Хуон. – Я слежу за тобой: ты не будешь предан.

От храма донесся предупреждающий звук рогов. Далеко, на краю луга, началось движение, сверкала черная чешуя, тускло мерцала желтая кожа.

– Идут! – сказал Хуон и закричал своим людям. Его крик повторили по террасам. Зазвенели натягиваемые тетивы. Затем молчание, защитники храма смотрели на приближающегося врага.

Вначале нападающие двигались медленно. Впереди большие динозавры на расстоянии в пятьдесят футов друг от друга. Их всадники в кольчугах, лица закрыты забралами. Грейдон не пробовал раньше пробить пулей такое вооружение и не знал, можно ли его прострелить; подумал, что если и не прострелит, то удар пули все равно свалит всадника.

За динозаврами теснились орды людей-ящеров. Поистине орды: по шесть в глубину и длинной линией в тысячу футов. Если у урдов и были предводители, то они ничем не выделялись. Они шли за черными ящерами, их красные глаза сверкали, головы они выставили вперед, когти вытянули.

В ста ярдах за урдами шли стройные ряды индейцев в зеленом, предводительствуемые аристократами.

Грейдону показалось, что он понял замысел нападения. Не тонкая стратегия, а тяжелый удар. Огромные динозавры, неуязвимые для стрел, копий и мечей, если только не очень большая удача, должны были, как таран, прорвать ряды защитников. В брешь устремятся урды, которых трудно убить, у которых отравленные когти и клыки… По расчищенному пути в храм врываются эмеры и аристократы Лантлу… Но где сам Лантлу и его охотничьи своры?

Из приближающихся рядов послышались звуки труб. Черные динозавры с громовым топотом перешли на бег. Вперед, как желтая свистящая волна прибоя, покатились ящеролюди. Они накатились на храм.

С его крыши обрушился водопад молочного света. И сразу весь воздух заполнился звуками рогов крылатых змей!

Мгновенно бег динозавров и урдов замедлился. Треть всадников полетела из седел, как будто схваченная арканами. Невидимые кольца крылатых вестников стащили их на землю.

Среди ящеролюдей началось беспорядочное движение. Они с шипением приседали, прыгали, уклонялись, ударяли острыми когтями; кое-где им удавалось поймать вестников, стащить их на землю, рвать когтями и клыками, как показывали их хаотические движения. Но и сами урды гибли сотнями, пронзенные клювами-рапирами.

Половина всадников упала со спин динозавров. Да и динозавры подверглись нападению. Грейдон видел, как они отчаянно отмахиваются передними лапами, свистят в гневе, размахивают длинными шеями.

Один из них перевернулся, еще один, и еще. Они побежали назад, топча ящеролюдей. Шедшие сзади индейцы остановились, дрогнули, нарушили строй, пытаясь уйти с пути динозавров. Аристократы пытались ухватить динозавров за узду, подчинить их себе. Многим это удалось, но несколько ю-атланчи были раздавлены, прежде чем сумели что-либо сделать.

С храма послышался призывный звук труб. Слева ему ответили другие трубы. По лугу скакал отряд всадников-эмеров в голубых килтах; во главе их затянутые в кольчуги аристократы в голубых плащах – цвет Матери. До сих пор они скрывались, и при виде их удара кровь в ушах Грейдона победно зазвенела. Передняя линия защитников опустилась на колени. Дождь стрел обрушился на дрогнувшие ряды солдат Лантлу. Защитники встали, устремились вперед и, как волна, ударили по одетым в зеленое индейцам.

Теперь на лугу развертывались два сражения: крылатые змеи против ксинли и урдов и за ними смешанные линии эмеров и аристократов.

По всему храму звучали торжествующие крики.

Издали, от пещер, раздалось громкое гудение, звук поднимался высоко, переходил в вопль, раздирающий уши; потом опускался ниже уровня слуха, становился неслышимым звуком, потрясая мозг и каждый нерв чуть не до безумия. Гудение приближалось со скоростью снаряда. Оно остановилось прямо над храмом. Вверх до сводящей с ума ноты и вниз, и опять вверх и вниз…

Неожиданно все пространство между землей и небом заполнилось лучами тусклого красного света. Они казались неподвижными, застывшими, эти лучи, и бороздчатыми. Они разрывали зрение, как гудение разрывало мозг.

Но Грейдон этого тогда не знал. Он ничего не чувствовал; доводящее до безумия гудение для него было лишь жужжанием большого волчка, и ничем больше; красные лучи тоже пощадили его.

Не понимая, он смотрел, как меч выпал из рук Хуона, увидел, как Хуон пошатнулся, схватился руками за глаза…

И увидел, как в этом необъяснимом, жестком свете стали видны крылатые змеи. Вестники Матери, не защищенные больше своим плащом невидимости!

Теперь они превратились в черные фигуры, захваченные лучами. Они ослепли. Дергаясь, сталкиваясь, отшатываясь друг от друга, они падали. Маленькие и большие, извиваясь, они попадали в когти урдов, ящеролюдей, на которых, как и на Грейдона, не действовали свет и звук.

В храме свет и звук вызвали приступ безумия, как будто здесь, в центре их действия, оно усиливалось. В измученном мозгу у всех было только одно стремление – вырваться наружу, бежать и бежать, подальше от гудения и жгучих лучей. Огромные двери распахнулись. Из них выбегали аристократы и эмеры, мужчины и женщины. Они выпрыгивали из окон…

Их вымело из храма, как и пообещал Властитель Зла!

Сквозь гудение донесся отвратительный шепот, адский свист. Грейдон понял, что это, еще до того как увидел. Своры охотничьих динозавров. Изумрудные и сапфировые чешуйки блестели в алом свете, алые глаза сверкали; динозавры вырвались из укрытия в зарослях и рассыпались по лугу между храмом и городом. Перед ними ехал Лантлу, один, верхом на ксинли. С криком он поскакал к лестнице.

Грейдон сбросил с себя оцепенение, поднял ружье; с проклятием посылал он пулю за пулей в хозяина своры. Нетронутый, невредимый, Лантлу приближался, за ним свора.

Из святилища женщины-змеи на крыше храма вылетел один из огромных серебряных шаров; вслед за ним остальные. Они остановились и повисли тысячефутовым кругом над равниной. Потом начали пульсировать нестерпимо ярким белым сиянием; пульсируя, они расширялись, превратились в корону из маленьких сияющих солнц, которые своими белыми лучами пронзали тусклые красные лучи.

Внезапно гудение стихло. Кончилась суматоха среди крылатых змей. Они снова стали невидимыми. Кончилась пытка для глаз, ушей, мозга.

Теперь наступила очередь Грейдона испытать боль. Белое сияние жгло ему глаза, кололо иглами мозг. И в этой пытке он был вместе с урдами, ксинли и теми из старой расы, кто носил воротники Нимира. От гудения и красных лучей воротник защитил его, но подверг воздействию оружия женщины-змеи. Прежде чем боль завладела им, швырнула его лицом на землю, с руками, крепко зажавшими глаза, он успел увидеть, как верховой динозавр Лантлу отступил, вырвал голову из узды, вырвал грузные удила и с криком слепо понесся назад. Видел, как Лантлу вылетел из седла, с кошачьей ловкостью приземлился на ноги и пошатнулся, закрыв лицо руками. Увидел, как беспорядочно бегали во все стороны ящеролюди, падая под ударами невидимых вестников.

На ксинли и урдов набросились солдаты храма, они сбивали ящеролюдей своими палицами, пронзали чудовища мечами, били в уязвимые места копьями, убивали любимую свору Лантлу.

Все внимание Хуона было обращено к врагу. Он забыл о Грейдоне. Прыгнул к баррикаде, был уже на полпути через нее, когда повернулся и поискал взглядом Грейдона. Только мгновение он колебался между заботой о Грейдоне и своей ненавистью к Лантлу. Прыгнул обратно, поднял Грейдона на руки, понес в храм…

Ветер, холодный, как космическое пространство, поднялся вокруг. При его прикосновении боль Грейдона прошла. Он вырвался из рук Хуона. Они стояли, глядя на светящиеся шары. Шары заметно потускнели. Вокруг них собиралась темная оболочка. Она становилась все плотнее.

Шары погасли!

Вдвоем они прыгнули к баррикаде. У основания лестницы, с окровавленным мечом, рядом с телом аристократа в голубом, стоял Лантлу, как и Грейдон, освободившийся от пытки.

А по всему лугу эмеры, аристократы, урды сцеплялись в смертельных схватках. Из охотничьей своры не осталось ни одного. Исчез и гигант ксинли.

Грейдон поднял ружье, тщательно прицелился. Прежде чем он смог нажать курок, Хуон выбил ружье из его рук.

– Его убью я! Не ты! – воскликнул он и с мечом в руке побежал вниз по лестнице туда, где с оскаленными зубами, с обнаженным кровавым мечом его ждал хозяин динозавров.

Алое небо запульсировало – раз, два, три, будто гигантское сердце. Вниз, подобно огромным летучим мышам, упали черные тени. И все сильнее и сильнее становился холод.

Мгновение Грейдон смотрел на ужасный дождь. Тени формировались непосредственно под пологом алого тумана. Они были бесформенными, но очень плотными, как будто оторванными от плаща глубокой ночи. Они падали, вращаясь в падении. Падали, как быстрый снег с дождем. Падали по всей равнине, и на ящеролюдей, и на эмеров, и на аристократов.

Грейдон услышал звон меча о меч, увидел, как сражаются Хуон и Лантлу.

Между ним и этой парой появился клубок дерущихся урдов и индейцев. На них упала тень, охватила их, скрыла, взлетела снова. Он посмотрел на маленькую группу, которую она покрывала. Урды и эмеры больше не дрались. Они стояли неподвижно, оцепенело. Покачнулись. Упали. Он побежал по ступеням, склонился к ним. Трава почернела, как от огня. Он коснулся дравшихся. Они застыли и были холодны, как лед. Он коснулся земли. Она тоже замерзла.

Он посмотрел на Хуона. Меч Хуона опустился на правую руку Лантлу. Попал и наполовину перерубил ее. Хозяин динозавров завыл, отскочил, перехватил оружие в левую руку, прежде чем оно выпало. Не обращая внимания на рану, он бросился на Хуона.

Хуон, уклоняясь от удара, сделал шаг в сторону и, когда Лантлу повернулся к нему, пронзил ему живот и быстрым движением снизу вверх распорол до груди.

Хозяин динозавров уронил меч, посмотрел на своего убийцу, схватив руками живот; сквозь его пальцы струилась кровь. Он опустился на колени. Упал вперед…

Молча опустилась тень. Охватила обоих.

Грейдон услышал страшный крик; понял, что это кричит он сам; побежал вперед.

Тень поднялась, отскочив от него при этом, взлетела в небо. Хуон стоял неподвижно, глядя на своего врага.

– Хуон! – закричал Грейдон и коснулся его плеча. Оно было ледяным.

При этом прикосновении Хуон упал на тело Лантлу.

Грейдон тупо осмотрелся.

Что это за огни? Крылатые фигуры из зеленоватого пламени с невыносимо сверкающим центром… они возникают в воздухе, пульсируют в нем… они схватываются с тенями… Огненные формы сражаются со смертоносными тенями… а Хуон мертвый лежит у его ног под алым небом.

Хуон предсказал это. Когда же это было? Века и века назад.

Мозг Грейдона отупел. И отчаяние, черное отчаяние, от которого останавливается сердце и перехватывает дыхание, овладело им. Откуда этот черный приток… он никогда ничего подобного не чувствовал. И ненависть… холодная ненависть, холодная и неумолимая, как эти смертоносные тени… она питается его отчаянием. За кем это он охотится… и почему? Если бы только стряхнуть это оцепенение с мозга.

Проклятые огненные фигуры! Они повсюду. И как налетают… Эмеры и урды и отродье древней расы… Мои люди бегут, они побеждены! Мои люди… но что это значит? Какие его люди? Дьявольский свет!.. Дьявольский привет!.. А хорошая рифма! И как будто продвижение этой оцепенелости приостановилось. Надо попробовать еще. Пепел и тень лежат в пыли, справиться с тобой они не смогли. Ну… это не помогает. Но что это с его головой? Бедный Хуон… Знает ли Суарра, что я здесь… Где же Нимир… а, теперь он понял, кого так ненавидит… женщину-змею… проклятое чудовище… Да, Темный Хозяин, я иду!

Дьявол! Что его заставило это сказать? Крепись, Ник Грейдон… Ник Грейдон из Филадельфии, выпускник Гарвардской высшей геологической школы, США… крепись!.. Да, да, Темный Хозяин… я… иду!

Рука обняла его. От отшатнулся с рычанием. Но… это Регор.

Регор! Часть смертоносной онемелости опять оставила мозг.

– Моя голова… Регор! Что-то с головой!

– Да, да, парень. Идем со мной. С Регором. К Суарре.

Суарра! Ну, конечно, он пойдет с Регором к Суарре. Но не к женщине-змее! Нет, нет! Не к ней… она вообще не человек… Нет, не к ней, Темный Хозяин…

Как он оказался в храме? Какого дьявола ему здесь нужно? Что-то потянуло его за воротник. Вытягивало его. Он не пойдет! Откуда эта немота? А, от воротника. Ему надо уходить. Но сначала он расскажет Суарре. Где же она? Нет, не к женщине-змее! Нет, Темный Хозяин, я не… как хорошо, когда руки Суарры вокруг тебя… голова на ее груди…

– Держи его крепко, Суарра, – негромко сказала Мать. – Целуй его. Разговаривай с ним. Делай что угодно… но пусть он будет занят тобой. Кон!

Из тени появился человек-паук, печально посмотрел на бормочущего Грейдона.

– Следи за ним внимательно, Регор. Кон поможет тебе удержать его. Когда его позовут с полной мощью, его силы иссякнут. Если потребуется, свяжите его. Но я бы не хотела этого… у меня есть причины. Но Нимир его не получит. А, я этого боялась! Готовься, Тиддо!

Зеленый свет, ярче дневного, заполнил Запретную землю. Смертоносные тени исчезли, алый свет в облаках погас. На лугу между храмом и озером возник столб сверкающего зеленого огня. Поднимаясь, он ревел. Пульсировал в медленном регулярном ритме. Вокруг него, над его вершиной, у его основания сверкали молнии, гремел гром, как потоки разбивающегося стекла.

Под этим ужасающим блеском сражающиеся на лугу застыли и стояли неподвижно, потом в панике бросились к укрытиям.

Отовсюду крылатые огненные фигуры понеслись к столбу, сливались с ним, питали его

– Его последняя ставка, Тиддо, – прошептала женщина-змея. – И, может, лучшая.

Властитель Глупости кивнул и встал возле устройства с хрустальными стержнями. Завертелись два больших диска. Женщина-змея скользнула к одному, к другому, управляя рычагами в их основании. Их скорость постепенно замедлялась.

– Да помогут мне мои предки! – прошептала женщина-змея.

Еще медленнее вращались диски. И все меньше становилось огненных фигур, питавших столб. Они совсем перестали появляться.

Пульсирующая колонна задрожала, покачнулась и с громовым ревом подпрыгнула на сто футов. Она упала на амфитеатр создателей снов. С ревом подпрыгнула снова – с того места, где раньше был амфитеатр.

На этот раз она прыгнула выше. И опустилась среди деревьев города. И снова громовой удар…

Диски застыли. Столб огня устремился к храму.

– Пора! – закричала женщина-змея Властителю Глупости. Над механизмом, которым он управлял, развернулся гигантский фиолетовый веер – и понесся прямо к наступающей колонне. Встретился с ней. Смешался. Столб наклонился, изогнулся. Он пытался освободиться, как живое существо.

Послышался страшный крик, громовой удар, будто обрушилась гора.

И затем тьма и немая тишина.

– Хорошо сделано, – выдохнула Мать. – И слава предкам, что сделано!

Грейдон поднял голову с груди Суарры. Лицо его побледнело и осунулось, глаза были обращены внутрь, так что зрачков почти не было видно. Он, казалось, к чему-то прислушивается.

Женщина-змея скользнула к нему, внимательно всмотрелась. Его губы шевельнулись.

– Да, Темный Хозяин, я слышу!

– Кризис близок. Держи его, Регор. Нет, пусть его держит Кон. – Она подползла к своему сундука, достала систрум с ртутным шаром и еще один, больший и окруженный множеством бусинок из того же блестящего материала. Достала оттуда еще тупую хрустальную трубку, в которой горело пурпурное пламя, как в брусе, который Властитель Глупости использовал в пещере Утраченной Мудрости. Второй систрум она протянула ему.

Человек-паук поднял Грейдона в руках. Грейдон лежал неподвижно, по-прежнему прислушиваясь. Мать развернулась к нему.

– Регор, – быстро зашептала она, – оставайся рядом с Суаррой. Нет, дитя, плакать, молить бесполезно. Тебе со мной нельзя. Стой спокойно! – строго сказала она, когда девушка подняла умоляюще руки. – Я спасу твоего любимого. И прикончу Нимира. Регор, Кона я беру с собой. А теперь быстро…

Она пощелкала человеку-пауку. Неся Грейдона, тот ступил в лифт. Она тоже скользнула туда, свернулась, давая место Властителю Глупости. Лифт начал опускаться. Они вышли из него в коридор.

Тело Грейдона изогнулось дугой.

– Слышу! Иду, Темный Хозяин! – воскликнул он, вырываясь из рук Кона.

– Да, – зашипела женщина-змея. – Но ко мне, не к Нимиру. Кон, отпусти его. Пусть идет.

Грейдон, все еще глядя в себя, поворачивал голову, как собака в поисках запаха. И побежал по коридору прямо к выходу из храма.

За ним, в одной руке подняв систрум, в другой держа трубку с фиолетовым огнем, устремилась женщина-змея, без всяких усилий держась с ним наравне, а за ней, столь же легко, Властитель Глупости и Кон. Они выбежали в коридор, ведущий в тронный зал. Из систрума вырвался тонкий луч. Он коснулся головы Грейдона. Грейдон пошатнулся, повернул. Снова вылетел луч, на этот раз коснувшись стены над головой Грейдона. Поднялся каменный занавес, открыв проход. Снова луч коснулся Грейдона, который вбежал в проход.

– Хорошо! – выдохнула Мать.

Еще дважды луч из систрума открывал проходы. Грейдон продолжал бежать. Он поворачивал голову, не оглядываясь, по-видимому, и не подозревал о троих следующих за ним. Странное, должно быть, зрелище: бегущий человек, за ним, развернув в полную длину свои перламутровые кольца, скользит женщина-змея, высоко подняв изящную голову и тело, рядом алая многорукая фигура человека-паука, древнее мудрое лицо Властителя Глупости со сверкающими юными глазами.

Все вперед и вперед бежал Грейдон, как соломинка, втянутая в водоворот, как железный опилок к магниту.

– Адана, разве Нимир не узнает, что мы идем за ним? – спросил Властитель Глупости, дыхание его было спокойно.

– Нет, – так же спокойно ответила Мать. – Когда Нимир скрылся от моей мысли, он и меня при этом перестал видеть. Он видит меня не лучше, чем я его. Он влечет к себе этого человека, но не знает, как тот идет. Только – что он идет.

– Он бежит быстрее, – сказал Властитель Глупости.

– Он приближается к Нимиру, – ответила женщина-змея. – Не я веду его, Тиддо, он ведет меня. Все, что я делаю, лишь открываю ему кратчайший путь к тому, кто его призывает. Ага, я так и думала!

Грейдон бежал прямо к стене. При прикосновении луча из систрума камень поднялся, оттуда показался ржаво-красный свет.

Оно пришли в логово Тени.

Все быстрее бежал Грейдон, стремительная тень в тумане. Вверх вздымался темный утес. Вдоль него побежал Грейдон. Утес кончился. Грейдон обогнул его край. Экран, возвышение, черный трон.

На полу пещеры, распростершись на животах, лежат сотни урдов, самки и дети ящеролюдей и те, кто пережил Рагнарок у храма и сумел убежать в красную пещеру. С их мускусным запахом смешивается непристойный запах сада Тени.

И на черном троне сидит Нимир!

– Темный Хозяин, я здесь! – Голос Грейдона лишен выражения; он остановился, ожидая приказа.

Бледные глаза Нимира оторвались от созерцания пресмыкающихся орд. Его чудовищное тело раздулось, поднялось на троне, длинные бесформенные руки жадно протянулись вперед, лицо вспыхнуло торжеством.

– Иди! – прошептал он, и, как будто в его мышцы вставили пружины, Грейдон подпрыгнул к возвышению.

– Нет! – послышался резкий возглас женщины-змеи. Из систрума в ее руке вылетел тонкий луч, коснулся головы Грейдона. Тот повернулся и упал, почти у ног Нимира.

Взгляд Властителя Зла упал на женщину-змею, Нимир неожиданно увидел ее, как будто распахнулся некий занавес, разделявший их. Глаза его устремились к Властителю Глупости, к человеку-пауку, и в них вспыхнул адский огонь.

Рука его метнулась к поясу, извлекла оттуда что-то похожее на застывшее зеленое пламя. Прежде чем он смог поднять этот предмет, женщина-змея направила трубку, которую держала в левой руке. Из нее устремился напряженный фиолетовый луч. Он ударил в руку Нимира и в то, что держала эта рука. Последовал звенящий взрыв, облако сверкающих пурпурных частиц завертелось вокруг Нимира, закрыв и его, и его трон.

Женщина-змея выхватила у Властителя Глупости больший систрум. Из многочисленных маленьких шаров вырвалось лунное сияние, собралось в трехдюймовую сферу невероятной яркости. Сфера устремилась к сгустившемуся пурпурному туману на уровне головы Нимира – и прошла насквозь. Она ударилась о резной каменный экран и расплылась по его поверхности. От одной стороны до другой, от верха до низа экран раскололся и обрушился грудой обломков.

На его месте зиял черный туннель.

При прикосновении сферы пурпурный туман рассеялся. Низко наклонив голову, прижавшись к полу, сидел Нимир, не тронутый снарядом Матери. Прежде чем она смогла выпустить другой, Нимир схватил тело Грейдона, бросил его себе на спину, как плащ, держа через плечи руками, и прыгнул во тьму туннеля.

Женщина-змея яростно зашипела. Высоко на кольцах поднялось ее тело. Его сверкающая протяженность перетекла через край возвышения и – в туннель. За ней – Властитель Глупости и Кон.

Им не нужен был свет: для этих троих, как и для Нимира, тьма и свет были одинаково проницаемы. Неожиданно на фоне конца туннеля показалась силуэтом чудовищная фигура Нимира. Она превратилась в одни очертания и исчезла…

Коридор кончился в пещере Лика. Он кончался у вершины той циклопической лестницы, которая вела к Лику. Доведенный до отчаяния, преследуемый, Нимир вернулся к своей темнице.

Здесь женщина-змея остановилась. На середине лестницы прыгал Нимир, прочно, как щит, держа живое тело. На них сквозь бурю светящихся атомов, исходящих от стен, смотрел большой Лик. Из-под кольца на его лбу капал золотой пот. Из глаз текли золотые слезы, а из опущенных уголков рта сочилась золотая слюна.

Глаза Лика, огромные тусклые жемчужины, были безжизненны. Они сверкали, но оставались пустыми. Никакой пленник не смотрел через них. Исчезло все могущество призыва, исчезли все хитрые обещания господства. Лик смотрел равнодушно, невидящими глазами, над головой Нимира, Нимира, который так долго, так долго жил в нем.

Из горла женщины-змеи послышался звук рога. Ему ответили снизу, оттуда, где пол пещеры уходил в немыслимую пропасть. Из пространства над пропастью появилась пара крылатых змей.

Одна из змей опустилась на плечи Властителя Зла, крыльями закрывая ему глаза. Другая обернула кольца вокруг его ног.

Властелин Зла пошатнулся, уронил Грейдона, начал бить по крыльям.

Кольца плотнее стянули его ноги. Властитель Зла упал.

Покатился по ступеням. Тело Грейдона неподвижно лежало на том месте, куда упало.

Женщина-змея щелкнула. Человек-паук устремился вниз по ступеням, подобрал Грейдона, вернулся с ним и опустил рядом с ней.

Бьющие крылья и сжимающие кольца оставили Нимира. Он встал. Запрыгал к Лику.

Достиг подбородка. Обернулся, глядя на Мать. И рядом оказались два Властителя Зла. Большое каменное лицо, безжизненное, равнодушное, – и его миниатюрная копия, живая, из переплетенных ржавых атомов.

Властитель Зла прижался к каменному подбородку, расставив руки, глядя на женщину-змею. В его глазах не было ни страха, ни просьбы о милости.

Только ненависть – и безжалостная угроза. Он не сказал ни слова, она тоже.

Властитель Зла повернулся. Как большая лягушка, запрыгал вверх по камню.

Женщина-змея подняла систрум. Оттуда вылетела светящаяся сфера. За ней еще одна, и еще. Первая ударила Лик прямо в лоб, остальные две почти одновременно – в глаза и рот.

Взорвались и разлетелись брызгами. Вырвались белые языки молнии. Лик, казалось, гримасничает, он исказился. Каменный рот изогнулся.

Вылетела четвертая сфера. Она ударила по телу карабкавшегося Властителя Зла, и эта взбирающаяся фигура, и сам Лик скрылись в языках белых молний.

Они исчезли, эти языки.

Исчез и Лик в бездне! Только гладкая поверхность черного камня.

Исчез Властитель Зла! Только груда ржавых атомов на обожженной скале. Эта груда вздрогнула. Казалось, она пытается взобраться выше.

В нее ударил еще один сверкающий шар. Белые языки лизнули ее…

Скала была чиста!

Все новые и новые сверкающие сферы вылетали из систрума. Они ударяли в стены пещеры, и ураган светящихся атомов стихал. Драгоценные плоды и цветы на стенах потускнели и упали.

Все темнее и темнее становилось в пещере, где раньше находился Лик в бездне.

Все гуще тьма, охватывавшая ее.

Голос женщины-змеи поднялся в одном длинном, резком, призывном звуке торжества.

Она поманила человека-паука и указала на Грейдона. Повернулась спиной к черной могиле Властителя Зла. Нырнула в коридор.

За ней последовали Властитель Зла и Кон… прижимавший к своей алой груди Грейдона, как ребенка, утешающий его неслышными словами.

27. ПРОЩАНИЕ МАТЕРИ-ЗМЕИ

Только через пять дней Грейдон пришел в себя. Все эти дни он лежал в жилище Матери-Змеи, за ним ухаживала Суарра. И Мать не снимала с него воротник Нимира.

– Я еще не уверена, – сказала она девушке и Регору, которые просили ее снять воротник, избавить Грейдона от него. – Он не повредит ему. А если появится угроза, я тут же его сниму, обещаю вам. Но это была связь, и прочная, между ним и Нимиром, и, может, она еще действует. Я все еще не уверена, что Нимир полностью поглощен той силой, что унесла его. Не знаю, чем была эта Тень. Но если что-то от Нимира сохранилось, то оно будет привлечено сюда, постарается воспользоваться Грейдоном. Тогда я увижу, какой силой это нечто обладает. Если ничто от Нимира не сохранилось, воротник не повредит. Но пока я не уверена, он его не снимет.

Это закончило спор. Первый день Грейдон был беспокоен, говорил о Темном Хозяине, прислушивался к каким-то неслышным словам, время от времени разговаривал с кем-то невидимым. Относится ли это к какому-то неосязаемому следу Нимира или к собственному больному сознанию Грейдона, знала только Мать. К началу второй ночи его беспокойство усилилось, шептать он стал чаще. Время от времени Мать подходила, сворачивалась рядом, поднимала его веки, внимательно вглядывалась в глаза. Когда его беспокойство достигло пика, она и Регор положили Грейдона обнаженным в ее гнезде из подушек. Мать взяла малый систрум и держала над его головой. Из него полилось мягкое сияние. Она провела систрумом вдоль всего тела, с головы до ног купая его в этом сиянии. На третий день Грейдон стал гораздо спокойнее. В эту ночь Мать опять внимательно осмотрела его, кивнула, как будто удовлетворенная, и направила сильный луч систрума на воротник. Грейдон слабо застонал и поднял, защищаясь, дрожащие руки.

– Держи его руки, Регор, – невыразительно сказала Мать. Из систрума вылетел еще более сильный луч. Воротник Властителя Зла утратил свой тусклый блеск, стал безжизненно коричневым. Она взяла его в руки и сломала. В ее пальцах он превратился в груду пыли. Грейдон немедленно расслабился и уснул нормальным сном.

На утро пятого дня он проснулся. Рядом с ним были Суарра и Грейдон. Он попытался встать, но был еще очень слаб. Все силы покинули его. Мозг, однако, был совершенно ясен.

– Я знаю все, что вы хотите возразить, – сказал он им, слабо улыбаясь и крепко держась за Суарру. – Не нужно. Я чувствую себя так, будто меня пропустили через десяток жерновов. Мне хуже чем в аду. И тем не менее я не закрою глаз, пока не буду знать, что происходило в эти дни. Прежде всего – что случилось с Нимиром?

Они рассказали ему о преследовании Властителя Зла и о его конце в пещере Лика, как им самим рассказала об этом Мать.

– А потом, – сказал Регор, – она взорвала туннель, через который прошел Нимир, закрыла его навсегда. Уничтожила трон Нимира и возвышение. Полностью уничтожила его странный сад. Растения извивались и кричали, когда их лизали языки белой молнии.

– Злой это был сад, – сказала Суарра. – Непредставимо злой, так говорила мне Мать. Только за его создание Нимир заслуживал уничтожения. Но как он его создал, с какой целью, как собирался использовать, об этом Мать ничего мне не сказала.

– Урды разбежались из красной пещеры, – продолжал рассказ Регор. – Бежали те, что уцелели, и спрятались в своих глубоких логовах. И вот трое вернулись в храм, неся тебя. На следующий день Мать осмотрела, что осталось в древней Ю-Атланчи. Из защитников храма не больше ста из древней расы. Те, что поддерживали Лантлу – примерно восемьдесят человек, – прислали вестника к Матери, предложили мир и покорность. Мать приказала им прийти, казнила десятерых, а остальных простила. Я думаю, есть еще немало других, которые знают, что не могут ждать пощады, они скрываются в пещерах и лесах, они стали отверженными, какими были мы до твоего прихода, Грейдон.

– Она разбудила создателей снов, которые и не заметили битву, и привела их в тронный зал. Вернее привела большинство, потому что нескольких велела убить на месте. Она предоставила им выбор: отказаться от снов и открыть Двери Жизни и Смерти – или умереть. Около пятидесяти предпочли жизнь. Остальные не захотели. Им разрешили вернуться домой, погрузиться в свои любимые призрачные миры, и вскоре эти миры вместе с ними прекратили существование.

– Из крылатых змей, вестников Матери, выжило не больше четверти. Эмеров осталось около тысячи – мужчин, я имею в виду. В основном это не принимавшие участия в битве. Наши солдаты и солдаты Лантлу погибли почти поголовно. Тени Нимира и огни Матери не делали различия между друзьями и врагами. Два дня назад по приказу Аданы войско этих эмеров отправилось в пещеры на поиски и истребление оставшихся урдов. Да, и еще выжили полдесятка охотничьих ксинли и столько же верховых. Первых мы выследили и убили, вторых сохранили.

– Кажется, все. Жизнь в Ю-Атланчи мы начинаем заново с тремя сотнями людей из древней расы, из которых свыше половины женщины. Все мы поэтому волей-неволей отказались от бессмертия. Мать сама позаботилась, чтобы обе Двери широко раскрылись. Впрочем, – задумчиво добавил Регор, – свыше половины женщин лучше, чем наоборот.

Грейдон закрыл глаза; лежал, обдумывая услышанное. Начав действовать, женщина-змея действовала весьма эффективно. Безжалостно! Он представил себе создателей снов, гибнущих посреди своих миражей, таких реальных для них. Он надеялся, что та из них, которая создала удивительный мир цветов, предпочла жизнь. Гудение и огни, вызывающие безумие, как Нимир их создал? Какие-то преобразования инфракрасных лучей, вероятно. Световые волны низкой частоты, переходящие на грани в звуковые колебания. Он был уверен, что в этом явлении свет и звук были тесно связаны. А маленькая солнечная диадема Матери? Использование других световых лучей, уничтоживших Нимира. Но почему воротник спасал его от одного вида лучей и не спасал от другого? Вероятно, какой-то вид передатчика, настроенный на волну Нимира… ну, с этим покончено…

Он снова уснул.

Несколько дней он не видел женщину-змею. Она была в пещерах, сказала Суарра, вместе с Властителем Глупости и Коном, ее несли в носилках индианки и охраняли крылатые вестники. Силы медленно возвращались к Грейдону. Однажды его вынесли в носилках Суарры, девушка шла рядом. Некогда цветущая равнина между храмом и озером почернела и опустела, сожженная ледяными тенями и прыгающим огненным столбом. На месте амфитеатра создателей снов только неосязаемая пыль. Многие деревья вдоль луга мертвы или умирают. А там, где столб обрушился на город, круглая дыра диаметром в две тысячи футов; здесь все живое, вся растительность, все постройки превратились все в ту же неосязаемую пыль.

Он спросил Суарру, что сделали с мертвыми. Эмеры собрали их в большие груды, ответила Суарра; потом превратили в ту же пыль установкой, возведенной Матерью; Хуон лежит рядом со своими предками в пещере мертвых.

Он попросил отнести его назад в храм; приходил в себя в тишине и мире тронного зала.

На следующий день вернулась Мать; в течение следующей недели Грейдон ежедневно проводил с нею многие часы; отвечал на ее бесчисленные вопросы, рассказывал подробности жизни людей за барьером, объяснял их обычаи и стремления; на это раз рассказывал и о войнах и богах, о долгой истории человечества с той поры, как двадцать пять тысяч лет назад в пещерах погасли костры кроманьонцев. Он рассказывал о расах, белой и черной, желтой и коричневой, об условиях их жизни и обычаях; рассказывал об ужасном коммунистическом эксперименте русских, о волнениях в Китае и Индии.

Потом на какое-то время она прекратила расспросы и в свою очередь рассказывала ему о забытой цивилизации, которую возглавляла ее раса, о том, как она возникла; о других утраченных цивилизациях и расах, погребенных под пылью времени; рассказывала о достижениях науки, которые превосходили современные, как геометрия Эйнштейна превосходит Эвклидову; объясняла ошеломляющие концепции материи и энергии.

– В том, что ты видел, – говорила она ему, – нет ни магии, ни колдовства. Все, что ты видел, каждое проявление, это лишь сознательное использование чисто природных сил, мой Грейдон. Убивающие тени? – Некая энергия, которой Нимир управлял при помощи механических действий. Говоря понятными тебе словами, водовороты эфира, участки универсального энергетического океана, из которого исходит вся материальная энергия, вся энергия мысли. Огненные формы, которые я вызвала на помощь? Другая форма обузданной энергии, способная нейтрализовать первую. Огненный столб? Последний ход Нимира, именно его я опасалась. Создав его, он нарушил равновесие сил; он надеялся, что прежде чем я овладею этой энергией, она сама, своим громадным количеством, овладеет мной. И он чуть не оказался прав!

Некоторое время она молчала; потом как будто пришла к решению; приподнялась.

– Иди к Суарре, дитя, – сказала она. – Развлекайтесь. Быстрее поправляйся. Два дня вы мне будете не нужны.

А когда эти два дня прошли, Регор вызвал его к Матери. Грейдон застал ее в ее жилище, в гнезде из подушек, довольно созерцающей себя в зеркале; Суарра причесывала ее. Жилище казалось странно пустым, не было знакомых предметов. Глаза Суарры туманились невыплаканными слезами. Тут же находился Властитель Глупости. Мать отложила зеркало, протянула Грейдону руку для поцелуя.

– Я оставляю вас, дети, – сказала она без предисловий. – Я устала. Буду спать – долго-долго. Нет, не удивляйся и не печалься. Я не собираюсь умирать. Не знаю никакого другого мира, куда можно было бы уйти. Но я не хочу стариться. – Глаза ее сверкнули в ответ на явное неконтролируемое выражение удивления Грейдона при этом замечательном заявлении: ведь ей тысячи лет. – То есть я не хочу выглядеть старой. Поэтому я усну и обновлюсь, обновлю и свою внешность. Таков обычай моего народа.

– Вот что я решила. Вас в Ю-Атланчи осталось немного, это правда. Но скоро будет больше. В этом вашей расе можно довериться, если больше не в чем. Пусть тут правите вы с Регором, Тиддо вам поможет. Нимир ушел навсегда. Тех его сторонников, что уцелели, отверженных, – уничтожьте их поскорее. Пусть не останется ничего ни от Нимира, ни от Лантлу. Если кто-то из создателей снов примется за старое – убейте. В этом большая опасность… Суарра! Перестань реветь! Ты дернула меня за волосы!

Она снова взглянула в зеркало.

– Я уже сказала, – оживленно продолжала Мать, – что не собираюсь умирать. И не хочу, чтобы мне было неудобно во сне. Я не очень высокого мнения о людях, о которых ты мне рассказывал, Грейдон. О, не сомневаюсь, что среди них есть и достойные, подобно тебе. Но в целом они раздражают меня, мягко говоря. Не хочу, чтобы они копались вокруг, пока я сплю, взрывали землю своей взрывчаткой, строили – какое ты причудливое слово использовал? – а, да, небоскребы – надо мной. Не хочу, чтобы они в поисках сокровищ обыскивали пещеры, искали вещи, которых им лучше не знать и с которыми, найдя, они не знали бы как поступить. Я не допущу вторжения в Запретную землю.

– Поэтому за последние два дня я позаботилась, чтобы этого не случилось. Я уничтожила механизмы, взятые Нимиром из пещеры Утраченной Мудрости, включая тот, который производил тени. Я уничтожила два своих диска, которые вызывали огненные формы. Вам они не понадобятся; я надеюсь, мне тоже.

– И, Грейдон, я послала за барьер своих крылатых вестников, особенно против ваших летающих машин, которые преодолевают все преграды. Они будут сбивать их безжалостно. Так же безжалостно они уничтожат переживших падение людей. Никто больше не увидит Ю-Атланчи, не сможет привести сюда толпы, которые… нарушат мой сон. Я так говорю, дитя, чтобы не повредить твоим чувствам.

– Это решено. И решено бесповоротно. И так оно и будет, – сказала женщина-змея, и Грейдон не усомнился, что как решительно она сказала это, так же решительно и безжалостно будет выполнен ее приказ. – И если благодаря какому-нибудь новому изобретению они победят моих вестников, Тиддо разбудит меня. А меня, Грейдон, они не победят. Это тоже несомненно.

Она снова взглянула в зеркало…

– Суарра, очень хорошо… Ах, но как я устала! – она зевнула, из яркого сердцеобразного рта вылетел заостренный язычок. – Все это очень интересно, но утомительно. И мне кажется, – она снова взглянула в зеркало, – нет, я уверена, что у меня появились морщинки. А-а-ах! Пора спать!

Глаза ее с любовью остановились на плачущей девушке, они тоже затуманились. Как ни хотелось женщине-змее уйти, Грейдон почувствовал уверенность, что на самом деле ей не так легко, как она показывает.

– Дети, – она обвила руками шею Суарры. – Идите со мной. По пути я должна закрыть комнату, где находятся Двери Жизни и Смерти. Вы это увидите.

Она кивнула Суарре. От прикосновения девушки стена, противоположная двери, раскрылась. В отверстии показалась алая фигура Кона, за ним еще четверо людей-пауков с носилками Матери. Женщина-змея в последний раз посмотрелась в зеркало, выползла из своего гнезда среди подушек. И вот впереди Кон, Грейдон и Регор по обе стороны носилок, Суарра с Матерью в носилках, сзади Властитель Глупости – они прошли в соседнюю пустую комнату, а из нее на широкую рампу.

Рампа опускалась, все вниз и вниз, глубоко под основание храма. Наконец в стене прохода показалась ниша. Здесь Мать сделала знак носильщикам. Они остановились. Она вытянула руку с малым систрумом. Слабый луч коснулся стены. Открылось овальное отверстие, как будто луч расплавил камень. Мать поманила Грейдона, отодвинулась, чтобы Суарра могла видеть.

Они увидели помещение, похожее на половину гигантской жемчужины. Круглый пол достигал двадцати ярдов в диаметре. Помещение было заполнено прозрачным розовым светом, в нем находились два овальных бассейна двадцати футов в длину и десяти в ширину. Между ними кушетка из черной стеклянистой материи с углублением, похожим по очертаниям на человеческое тело, – как будто совершенное женское или мужское тело прижалось здесь, когда материал еще не застыл, и теперь, затвердев, он сохранил этот отпечаток.

В одном бассейне вода – если это вода – бледно-розовая, как вино, в ней сверкают искры более интенсивных розовых оттенков. Жидкость во втором бассейне абсолютно бесцветна, прозрачна, неподвижна – ужасна в своем спокойствии.

Но тут это спокойствие нарушилось. Что-то поднималось из глубины. Когда это что-то приблизилось к поверхности, розовая жидкость тоже заволновалась, торжествующе заплясали в ней искры.

Из каждого бассейна поднялось по пузырю; они медленно расширялись, пока не накрыли полностью бассейны от края до края.

Розовый и кристально чистый пузыри лопнули. Помещение заполнилось радужным туманом, скрывшим бассейны и кушетку. В тумане мелькали яркие искры. Они пульсировали несколько секунд. И исчезли.

Женщина-змея подняла свой систрум. Луч из него она послала прямо в неподвижный бассейн. Бассейн задрожал, будто превратился в живое сердце. Его прозрачность затуманилась. Облако маленьких пузырей поднялось над ним, пытаясь уйти от луча. Они лопались со слабыми печальными вздохами. Бассейн снова застыл, но его ужасающая неподвижность больше не ужасала.

Луч систрума погрузился в розовый бассейн. В глубине бассейна началось быстрое движение. Снова взрыв мерцающих пузырей. И снова неподвижность – смерть.

– Дело сделано! – без выражения сказала женщина-змея. Лицо ее осунулось, губы побледнели, глаза застыли.

Она провела систрумом над отверстием. Как из воздуха, возникла стена. Мать сделала знак людям-паукам. Путешествие продолжалось в молчании.

Наконец они подошли еще к одной неглубокой нише. Здесь, под действием систрума, показался в стене низкий закругленный портал. Они вошли в него. Помещение оказалось круглым, как и то, с бассейнами, но вдвое меньшим. От стен исходило слабое голубое свечение, оно сосредоточивалось на большом гнезде из подушек. Вокруг стен стояли сундуки и ящики. Помимо этого, помещение было пусто. Грейдон почувствовал странный острый и приятный аромат.

Женщина-змея вытекла из носилок, собралась в гнезде. Посмотрела на них, теперь не скрывая слез, которые катились по ее щекам. Отдала систрум Властителю Глупости, прижала Суарру к груди. Поманила Грейдона и мягко соединила губы его и девушки.

Потом отодвинула их, поцеловала обоих в губы, озорно подмигнула, рассмеялась своим звонким птичьим смехом.

– Разбудите меня взглянуть на вашего первенца, – сказала Мать-Змея.

Она оттолкнула их, устроилась поудобнее среди подушек и зевнула. Глаза ее закрылись, голова раз или два качнулась. Она сонно подвинулась, занимая более удобное положение.

Но когда Грейдон повернулся, чтобы уходить, ему показалось, что лицо ее начало меняться… неземная красота увядала… будто опускался занавес…

Он решительно отвернулся, запретив себе смотреть… пусть его сомнения останутся нерешенными… он будет помнить ее такой, какой она хотела остаться в памяти…

Они прошли в низкую дверь. Суарра с плачем прижималась к Грейдону. Властитель Глупости поднял систрум. Вместо входа была каменная стена.

Комната, в которой спала Мать-Змея, была запечатана.

Content

Лик в бездне

Роберт Говард Альмарик

Вступление

Рассказ Исау Каирна

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Макинтайр Вонда Поиски сатаны

Абрахам Меррит Лик в бездне

ЧАСТЬ 1

1. СУАРРА

2. НЕВИДИМЫЕ НАБЛЮДАТЕЛИ

3. БЕЛАЯ ЛАМА

4. БЕГЛЕЦ

5. ТРУБЫ ЭЛЬФОВ

6. ЛИК В БЕЗДНЕ

7. ОХРАНЯЕМАЯ ГРАНИЦА

8. ЯЩЕРОЛЮДИ

9. В УБЕЖИЩЕ ХУОНА

10. ОТВЕРЖЕННЫЕ Ю-АТЛАНЧИ

11. ПЛЕМЯ БЕССМЕРТНЫХ

12. ДРЕВНИЙ ГОРОД ТАЙНЫ

13. ПЕЩЕРА ЖЕНЩИНЫ-ЛЯГУШКИ

ЧАСТЬ 2

14. ТЕНЬ МАСКИ ЯЩЕРА

15. «ОДОЛЖИТЕ МНЕ ВАШЕ ТЕЛО, ГРЕЙДОН!»

16. ЗАЛ С КАРТИНАМИ

17. ВЗЯТИЕ УБЕЖИЩА ХУОНА

18. АРЕНА ДЛЯ ДИНОЗАВРОВ

19. МАТЬ ЗМЕЙ

20. МУДРОСТЬ МАТЕРИ ЗМЕЙ

21. ПЕЩЕРА УТЕРЯННОЙ МУДРОСТИ

22. ПРАЗДНИК ДЕЛАТЕЛЕЙ СНОВ

23. ПЛЕНЕНИЕ СУАРРЫ

24. НЕВЕСТА ЧЕЛОВЕКА-ЯЩЕРА

25. ВОРОТНИК НИМИРА

26. РАГНАРОК В Ю-АТЛАНЧИ

27. ПРОЩАНИЕ МАТЕРИ-ЗМЕИ