Оксана Обухова

Танцуют все!

Глава 1

Прежде чем вскрыть «дипломат», Алиса плотно задвинула шторы и прислушалась к звукам заcыпающего дома. Прокрутив в голове с десяток тревожных мыслей, она вернулась к письменному столу, склонилась над «дипломатом» и стала напоминать хирурга, готового залезть в чрево распластанного перед ним больного.

Чрево было запечатано шифровым замком.

— Где бы молоток и долото раздобыть? — пробормотала Алиса и подняла на меня глаза. В них плескался хищный блеск охотника за сокровищами. — У Ванны долото есть?

Я пожала плечами и забилась в угол дивана. Вскрытие чужих кейсов — занятие мерзкое, энтузиазм подруги раздражал, и я выдала текст. Совершенно серьезно.

— Послушай, там не тикает? Вдруг ты бомбу стащила?

Алиса отнеслась к реплике не менее серьезно и приложила ухо к гладкой кожаной поверхности.

— Тихо.

— На кафедре есть счетчик Гейгера, — едко заметила я. — Советую дождаться утра… — Алиса задумалась, и я продолжила страшилку: — Гляди, подруга… облысеешь.

Подруга машинально пригладила шевелюру и обвела взглядом нашу длинную, словно пенал, комнату. Похоже, прикидывала, как будет смотреться миниатюрный ядерный взрыв в помещении размером 9 на 3,2.

— Пойду у Ванны пошарю, — задумчиво сказала Алиска и, напевая:

«Анна Ванна, наш отряд хочет видеть поросят», вышла.

Анна Ивановна — наша квартирная хозяйка и очень милая старушка. Первое время Алиса звала ее «Анна Ванна», потом и этого показалось много, и в приватных беседах Фомина сократила имя хозяйки до краткого — «Ванна».

Три с половиной года назад у Анны Ивановны умерла сестра, и старушка осталась наедине с равнодушным кастрированным котом Арнольдом и древним разросшимся фикусом.

Мы пришли по объявлению: «Пожилая дама сдаст комнату двум аккуратным девушкам-студенткам». Плату Анна Ивановна попросила символическую, но поставила одно условие — летом, пока она гостит на даче брата Мити, мы должны приглядывать за квартирой и поливать фикус.

Комната в центре Москвы за охрану и фикус — сказочная удача. К этому мы пообещали быть аккуратными, не водить мужчин, убираться в местах общего пользования, бегать по магазинам и в аптеку, не шуметь после одиннадцати, иногда читать письма родственников с неразборчивым почерком и, главное, — беречь электроэнергию.

За это нас регулярно угощали борщом и стихами Сергея Есенина. Их наша Ванна декламировала с придыханием и слезой. Особенно забавно звучали в ее исполнении строки о московских кабаках и пьяницах.

Впрочем, если быть справедливой, в юности Ванна была редкой красавицей и вполне монтировалась с богемным стилем жизни.

— Каждое утро дребезжащим голоском Анна Ивановна напевала романсы (не только на стихи Есенина) и ностальгировала по ночам бессонным не от старости. Мы пили на кухне кофе и медленно просыпались под воспоминания хозяйки, звучавшие складно и романтично.

Иногда в устных мемуарах проскальзывали имена знаменитостей начала прошлого века. Мы несколько раз пытались вычислить действительный возраст нашей Ванны, но на хитрые наводящие вопросы хозяйка взмахивала сухонькой лапкой в росчерке голубых вен, звенела перстнями, ставшими великоватыми для цепких подагрических пальчиков:

— Ах, детоньки, я живу столь долго… — кокетливо вздыхала и, пока два чистых листа бумаги не убежали в институт, переходила в воспоминаниях на очередного поклонника. Иногда генерала, иногда стоматолога, иногда артиста императорского театра.

Впрочем, в остальном наша Ванна маршировала вполне в ногу — ела пророщенные бобовые и пшеницу, следила за содержанием холестерина и ходила на митинги и «в мюзиклы», Нового президента она называла «душкой» и верила в Будущее Великой России.

Долото Алиса не нашла и вместе с молотком принесла массивный кухонный нож для разделки мяса. Я демонстративно легла, накрылась одеялом и отвернулась к стене и знакомому цветку на обоях.

Замки «дипломата» хрустели и скрежетали под железом, Фомина долбила молотком по ручке ножа и стонала:

— Крепкие, заразы.

Трудилась подруга с полной самоотдачей.

Наконец последний удар, звук падающего на пол молотка, тихий свист и молчание, разреженное легким шелестом.

— У кого бы десять штук «зелени» до полумиллиона занять? — громко спросила Алиса. — Наденька, у тебя не найдется?

— Ты о чем? — начиная догадываться, я развернулась.

Фомина сидела на полу перед раскрытым «дипломатом» и любовно гладила пачки долларов, забивающие его вспоротую внутренность. Аборт прошел удачно.

— Фальшивые? — с надеждой спросила я.

— Не похоже, — сурово ответила подруга. Ее лоб покрыли мелкие капельки пота, и Алиса смахнула их тыльной стороной ладони. — Интересно, Гуля дома?

Гуля — толстый лысый мужик из соседней коммуналки. Он копил деньги на отдельную квартиру, некоторое время назад подвизался в кидальном бизнесе и о валюте знал все. Недавно Гулю до обморока напугали органы, обманывать граждан он завязал, но ночью разбуди — фальшивку от настоящей купюры отличит.

— Пойду, предложу соседу сотенную, — сказала Алиса, поправила перед зеркалом прическу и выскользнула из комнаты.

Медленно, словно во сне, я спустила ноги с дивана, промахнулась мимо левой тапки, и, приволакивая правую, подошла, нет, подползла к «дипломату».

Пересчитывать пачки долларов в банковской упаковке не имело смысла — в математике Алиса ошибок не дает. Ровными рядами в кейсе лежало 490 тысяч зеленых американских Франклинов.

Трясущимися пальцами я обшарила кожаные и матерчатые карманы на крышке «дипломата». В одном лежала дорогая электробритва, в другом зубная щетка с полупустым тюбиком пасты, бутылочка жидкости для полоскания рта и нитка для чистки зубов. Еще нашлась пара чистых носков размера сорок первого и пакет одноразовых салфеток.

Набор джентльмена в коротком путешествии.

Носки и предметы гигиены меня интересовали мало. Я искала записную книжку, визитку, любой клочок бумаги, дающий информацию о владельце. Пока подруга не наделала глупостей, «дипломат» следует вернуть.

Вероятно, за возвращение придется выдержать бой, но если Алиса не понимает, что большие деньги — большие неприятности, придется обратиться к примеру многочисленных покойных олигархов первой волны.

И в момент, когда подруга носилась по дому, проверяя купюру, я предавалась тягостным раздумьям. Оказалось, мир делится на две неравные части: первая сходит с ума от счастья, найдя чемодан с миллионами; вторая того же пугается до смерти. Я относилась к последней, здравомыслящей категории населения. Вид «дипломата», полного денег, вызывал у меня приступ тошноты и ужаса, переходящего в панику. Меня начинало колотить от одного вида чужих, многочисленных денег.

Алиса, пьянея, дышала ими, как чистым кислородом. Отними «дипломат», и девушка умрет от удушья.

Толстый Гуля подтвердил подлинность купюры, и Фомина стала на страже чужой собственности, как Илья Муромец у стен стольного града.

Я опустила забрало и пешим порядком перла на приступ:

— Деньги надо вернуть!

— Ни за что.

— Ты дура самонадеянная… Идиотка!!

— Сама такая…

— Тюрьма по тебе плачет!

— Рыдает, — согласилась Алиса.

В подобном разрезе мы ругались минут десять. Достучаться до Алискиной совести мне не удалось, я плюнула в их сторону, вышла в коридор и нашарила за зеркалом ключ от комнаты Ванны. В старинном резном серванте наша старушка держала бутылку хорошего красного вина, коньяк на донышке и бутыль дешевой водки, как денежный эквивалент для взятки сантехникам, электромонтерам и прочим работникам соцкультбыта.

Пройдя в комнату и машинально полив фикус, я откупорила вино и до краев наполнила им причудливый фужер с чьим-то вензелем. «Надо не забыть к приезду Анны Ивановны купить такого же вина», — я сделала засечку на память и медленно отпила прохладной терпкой прелести.

В дверь комнаты поскреблись.

— Надя, открой.

— Пошла в задницу, Фомина.

— Я лучше в душ, — раздалось из-за двери, и спустя пять минут до меня донесся звук льющейся воды.

Фомина знала меня отлично — если впадаю в раж, единственным лекарством становится вакуум, тишина и одиночество. Компания фикуса допускается, ему тоже хреново без Ванны.

Потягивая красное вино, сквозь тюль я смотрела на яркое закатное небо середины лета и выстраивала аргументы по степени убедительности, бронебойности и очевидности. Доказать подруге справедливость моих выводов будет не просто.

Алиса Фомина называла себя моральной нудисткой. Комплексы, как тесную одежду, она скинула еще в детстве, но предупредить общественность о тонком душевном порыве забыла. Продвинутая часть студенческой молодежи называла Алису «безбашенной»; отсталая часть общежития МВТУ им. Баумана обзывала Фомину «шалавой».

Моей подруге везде было тесно. Она любила маргинальные кабачки со странной публикой; московские тусовки, где непонятно кто-с-кем-откуда-взялся; гремящие кислотные дискотеки и иногда слезы над случайно подвернувшимся дамским романом в мягкой обложке.

Власти Алиса не признавала — ни духовной, ни политической, ни экономической. Если бы не страх перед болью и эстетические принципы, сделала бы на груди татуировку — «Анархия — Мать Порядка». Над ее кроватью висел портрет Прудона, на полке стоял его труд «Что есть собственность?». Основная теза данного произведения — любая крупная собственность является воровством; и акцию по изъятию «дипломата» Алиска, вполне возможно, наречет «экспроприацией».

Деньги Фомина презирала. «Нельзя принадлежать бумаге и болезням». Подруга могла остановить такси и, «не замечая» станции метро в трех шагах, доехать до дому на последнюю сотню.

— Надежда, выходи. У меня мало времени. Надо поговорить, — голос из-за двери звучал сухо и деловито, я подчинилась и вышла в коридор.

Алиса в моем халате стояла перед зеркалом прихожей и вытирала полотенцем волосы.

— Сегодня уезжаю в Питер, — доложила подруга и включила фен.

— Зачем? — сквозь гудение прибора спросила я.

— Возьму Кира, и поедем в Амстердам, — спокойно объяснила Алиска.

Кир, или Кирилл Поздняков, — первая любовь Фоминой. Талантливый художник, наркоман и сумасшедший. Из-за него Алиска уехала из Петербурга в Москву, в яростном исступлении поступила в Бауманку и три года, стиснув зубы, ждет, когда позовут обратно.

Кир писал жуткие, притягательные картины. Маслом детально выписывал свои кошмары и звать Алиску назад не торопился.

Фомина моталась в Санкт-Петербург каждую свободную минуту, напоминала любимому о своем существовании, но того интересовали лишь фламандцы, марихуана и собственная гениальность.

Жить в Амстердаме — голубая наркотическая мечта художника Позднякова. Алиса, презирающая деньги, подарит ему мечту.

Красиво.

— Ты хорошо подумала? — крикнула я в ухо Фоминой.

Она кивнула, перекинула волосы на лицо и принялась сушить затылок.

Я вернулась в нашу комнату. Следы поспешных сборов, раскиданные трусы и носки, брошенная косметика, из которой Алиса выбрала самую необходимую, и стопка долларов на моей кровати, пять пачек.

— Это тебе, — входя, пояснила подруга.

Я молча засунула деньги в ее сумку, села на стул у компьютерного столика и сказала:

— Ты должна вернуть деньги владельцу.

— Его нет, — кратко ответила Фомина и сосредоточенно наморщила лоб. — Ты не знаешь, где мой заграничный паспорт?

— Знаю. Алиса, почему ты говоришь, что владельца нет? До этого ты утверждала, что нашла «дипломат» в дамском туалете…

— Я наврала, — невозмутимо произнесла подруга, натягивая носки.

Я схватила ее за руку и рывком заставила остановиться:

— Хватит! Перестань одеваться! Говори.

— Не ори, — осадила Алиса. — Я и так хотела все рассказать.

В свободное от учебы и работы (мы обе подвизались официантками в казино) время Алиса шлялась по занюханным кабакам. Возможно, обстановка бардака напоминала ей студию любимого Кира, возможно, в Питере они с друзьями собирались в таких местах, не знаю, в чем дело, но из всех точек общепита столицы Фомина выбирала самые подозрительные.

Чаще всего она сидела в «Яме» — полуподвальном баре с двумя рядами столиков: правый ряд от стойки — у стены с окнами, выходящими на тротуар; левый — «кабинеты». Высокие диванчики в форме подковы со столиками, прикрытыми клетчатыми скатертями и стоящими на них вазочками с искусственными цветами.

Сегодня Алиса пришла в кабак раньше обычного. Никого из знакомых в «Яме» не было, и, взяв бокал пива, Фомина села в дальнем от двери кабинете.

Минут через десять в подвал забежал высокий, прилично одетый брюнет. Спросив что-то у бармена, он дернулся было к выходу, но, передумав, медленно побрел по залу.

Фомина тут же приняла живописную позу и сделала на брюнета стойку.

Ничего не заказывая, парень прошел сквозь длинное помещение и сел за столик Алисы, не выпуская из рук черного кожаного кейса. Странно съежившись, он вперил в соседку испуганный взгляд. Потом, ни слова не говоря, опустил кейс на пол, пододвинул «дипломат» ногой под Алису, и, не отрывая потерянных глаз, не разгибая спины, буквально переполз в соседний кабинет.

И только он успел застыть на диване «подковы», в бар зашла пара крепких мрачных мужиков. Не обращая внимания на немногочисленных посетителей, парочка дотопала до брюнета, и один из них склонился, полуобнимая, над несчастным парнем.

Из-за высоких спинок дивана Алиса не разглядела, каким именно образом мужчины заставили бедолагу подняться и выйти с ними, но Фомина голову давала на отсечение, к боку брюнета, прикрытый полой пиджака, был прижат пистолет.

Шатаясь, брюнет двинулся на выход.

Алиса пяткой задвинула «дипломат» поглубже к стене и расправила над ним складки платья-балахона. Фомина обожала длинную бесформенную одежду, этакие рубища, вериги, завешанные бусами, амулетами, странными кулонами. Ее запястья до локтя покрывали мулечки, фенечки и бисерные браслеты. Иногда Алиса вставляла в нос кольцо. Здесь ее вид указывал на безобидную сдвинутую богему.

Спустя несколько секунд после выхода троицы улицы раздались четыре выстрела, крики, топот у окон, выходящих на тротуар, взвизгнули шины, и в кабак забежал Алискин знакомец Капа.

— Серега, звони ментам! — крикнул Капа. — Там мужика замочили…

Бармен Серега и без того уже судорожно набирал номер соседнего отделения милиции.

Посетители трусливо сидели по своим местам, придавленные звуками пистолетных выстрелов и тяготами столичной жизни.

Капа залпом выпил стакан чужого пива и, трясясь от возбуждения, принялся докладывать:

— Иду. Смотрю. Двое ведут третьего. А он, ка-ак дернется! Как выхватит ствол! И давай палить. Одного ранил, другой ему в спину две маслины…

— Насмерть? — спокойно спросил бармен.

— Иди проверь, — буркнул тот.

— А те где?

— Уехали. Сразу.

— Номер машины запомнил?

— Я чо, дурак?! — очень искренне возмутился.

Внимание кабака было приковано к нервному Капе, Алиса невозмутимо достала из-под дивана «дипломат», засунула его под балахон и, обойдя кучку ошалевших мужчин, вышла.

В нескольких метрах от спуска в «Яму», раскинув руки, на спине лежал брюнет. Пиджака на нем не было. Тонкие белые руки беззащитно торчали из коротких рукавов бежевой сорочки. Невдалеке от тела какая-то машина оставила на асфальте злые черные росчерки шин. Меж этих темных полосок валялся яркий прямоугольник авиабилета с надписью «Люфтганза». Алисе очень хотелось поднять авиабилет, но за ее спиной из «Ямы» раздались голоса — мужики смело спешили поглазеть на происшествие.

Когда она завернула за угол дома, в переулке замяукали милицейские сирены.

— Тебя найдут, — уверенно произнесла я.

— Интересно, как?

Золотым правилом моей бесшабашной подруги было — никогда, никому не оставлять свои координаты. Ее мир, не смешиваясь, четко делился на институт, работу и развлечения. В кабаках она была Алисой, Фомой, девушкой из профтехучилища. Называть Бауманку училищем было принято. Забавно и интригующе.

— Мужика с зонтом помнишь? — бросила я.

Алиса задумалась. Полгода назад в «Яму» с кем-то из завсегдатаев явился солидный дядька. Фоминой новичок понравился, и она решила подцепить его «на зонт». Дело было поздней мокрой осенью, Алиска выпросила у дядьки зонт добежать до метро и оставила взамен номер домашнего телефона нашей Ванны (в то время у Фоминой внезапно закончились деньги, и сотовый ей отключили).

Владелец зонта позвонил на следующий день, Алиса пару раз сбегала на свидания, потом обозвала его старым козлом и благополучно забыла.

— Это было давно, — уныло сказала подруга.

— За пол-«лимона» заставят вспомнить.

— Кого?! Капа меня даже не заметил!

— А бармен?

Возразить было трудно, и подруга успокоила себя следующим:

— Делать Сереге нечего, как только за моими ухажерами следить…

— Деньги надо вернуть.

— Кому?! Парня убили!

— Отнеси в милицию…

— Ха-ха-ха, браво, — Алиса похлопала в ладоши и достала из своей сумочки пять пачек долларов. — Бери.

От денег я отстранилась, как от банки с анализами зачумленного.

— Спасибо. Я еще жить хочу. Лучше скажи, почему с тела брюнета сняли пиджак? Что ты об этом думаешь?

Фомина вздохнула, опять дотянулась до сумки и, покопавшись в косметичке, вынула маленькую видеокассету.

— Думаю, из-за этого. Кассета лежала вместе с долларами в кейсе. Шарить по карманам трупа мужикам некогда было, они просто содрали пиджак… видимо, тогда и авиабилет вывалился.

— Н-да, — крякнула я. — Что на ней?

— А я знаю?! — взвилась Алиса. — Ходила к Гуле, спросила видак на время… говорит, сломан. Врет, жмот!

Я подошла к «дипломату», взглянула на набор джентльмена-путешественника и сказала:

— Мужик в бега подался. Взял только самое необходимое. У него проблемы с гадким дыханием… были… и, как у всех брюнетов, быстро отрастает щетина. Он не хотел выделяться в толпе небритой мордой и прихватил электробритву с аккумулятором…

— Об этом я и сама догадалась, — кивнула подруга. Потом пошарила в письменном столе и выудила из-под бумаг пачку «Вог» с ментолом. Курила Алиса крайне редко. Но сигарета помогала ей сосредоточиться, и я не стала возражать, когда Фомина приспособила под пепельницу железную крышечку и глубоко затянулась. — В «дипломате» нет ни одной фотографии близких, возможно, на кассете запись семейного торжества. И только.

— А пиджак?

— Дался тебе этот пиджак! — Алиса понимала мою правоту и злилась. — Понравился он им… с дырками на спине…

— Вот именно. Алиса, «дипломат» надо отнести в милицию.

— Разбежалась! Спешу и падаю! Так и знала, нельзя тебе ничего рассказывать… — Алиса со злостью затушила окурок о крышку и, вскочив, заметалась по комнате. — Еще скажи, эти деньги пойдут на помощь сиротам!

— Пойдут, — спокойно ответила я.

— В карманы ментам они пойдут!!

— Алиса, это нечестно. Пора становиться взрослой. Возможно, эти деньги он украл у государства. — Ничего глупее, чем упоминание государства, я придумать не смогла. Лучше б вообще молчала… Фомина от этого слова запнулась на лету, развернулась ко мне и, склонившись лицом к лицу, прошипела:

— Я ничего… не должна… этому государству. Наш вечный спор — роль личности в жизни общества, и наоборот. В особо жаркие моменты Фомина обзывала меня «идейной идиоткой», «худой коровой в розовых очках» и «стадом с промытыми мозгами».

Маму Алисы я не видела никогда, но знала, что она живет в коммуналке в центре Питера с новым пьющим мужем, с коим у падчерицы не сложились отношения.

Фомину воспитывали бабушка и тетя Алина Дмитриевна. До последнего своего дня девяностопятилетняя бабуля называла Советский Союз — Совдепия. Тетушка была не столь крута, но жила в тех же настроениях по отношению к «дерьмократам». Семейка вечных оппозиционеров. К любой власти. Как-то раз мы с Фоминой даже подрались на избирательном участке. Подруга вырывала у меня бюллетень и заставляла поставить крест «против всех».

— Не шипи, — попросила я. — Сядь и подумай.

— Этим местом сама думай, — отрезала Алиса и начала выкидывать вещи из платьевого шкафа. — Где мои джинсы?!

Судя по розыску портков, мозгов у моей подруги хватало. Светиться в своих вечных балахонах она не решалась.

— Я их повесила под голубой пиджак, — спокойно ответила я, легла на кровать и отвернулась к стене.

— А заграничный паспорт где? — на тон ниже спросила Фомина.

Я не ответила, и Алиса принялась стучать выдвижными ящиками комода.

— Вот он, родименький, — пробормотала она, и выругалась, когда неожиданно прозвенел дверной звонок.

— Надеюсь, это милиция, — сказала я, любуясь цветком на обоях.

— Типун тебе на язык, — пробормотала подруга и побежала открывать.

Вернулась Алиса быстро, но голос ее дрожал, когда на вопрос: «Кто там?», она фыркнула:

— Гуля жмот, решил яйцо стрельнуть. Блины на ночь глядя затеял.

Богатый толстый Гуля вечно побирался по соседям. Не удивлюсь, если муку и подсолнечное масло он бегал клянчить на пятый этаж к Капитолине Тимофеевне. То, что на часах половина одиннадцатого, не мешало Гуле бодро носиться по дому в поисках съестного.

— Боткина, — Алиса тряхнула меня за плечо, — давай мириться. Я ведь надолго уезжаю… пока пыль не уляжется. Возможно, навсегда.

Я дернула плечом и стряхнула Алискину руку.

— Ну и пес с тобой, — буркнула Фомина, — тоже мне… оплот цивилизации.

Оскорблять Алиса умела всегда.

Я положила на ухо диванную подушку и принялась считать овец, надеясь уснуть.

Но даже сквозь вату и шестнадцатую овцу до меня добралась ехидная Алискина реплика:

— Получишь ты, Боткина, красный диплом, вернешься в свой почтовый ящик и будешь всю жизнь за копейки новую бомбу придумывать… скушный ты тип, Надежда…

Не спросив хозяйку, на глазах выступили слезы. Но я их не утирала, не шмыгала Носом, зная, что хитрая Алиска тут же бросится утешать, извиняться, мы помиримся и останемся при своих. Фомина с чемоданом денег, я с мечтой о красном дипломе.

Сама по себе красная корочка не была идеей фикс. Но для отца было важно, что дочь, пройдя через детдом и унижения, стала ученым.

Я выросла в почтовом ящике — крошечном городке, принадлежавшем одному заводу и двум научно-исследовательским институтам. Бомбу в них не изобретали, трудились над чем-то менее разрушительным, но не менее секретным.

Отец руководил одним из проектов, когда в начале девяностых началась повальная шпиономания. Папу обвинили в связях с иностранной разведкой и однажды ночью забрали из дома.

До сих пор в редких кошмарах меня накрывают ощущения ребенка, одиннадцатилетней девочки, замерзающей в тонкой ночной рубашке, следящей за непонятными строгими мужчинами, переворачивающими ее спальню.

Той ночью я осталась одна. Моя мама умерла, когда мне было тридцать два часа от роду. Отец так и не женился, ему хватало науки и дочери. Девять лет назад у него попытались отнять все.

На время следствия меня взяли к себе друзья отца — тетя Ада и дядя Сережа. Рядом с ними я чувствовала себя тяжелобольной. Вечером в комнату на цыпочках вносили теплое молоко, садились на краешек кровати и, горестно вздыхая, смотрели, как я давлюсь мерзкой пенкой.

И я чувствовала себя больной и заразной.

В школе на меня косились преподаватели и старательно, громко говорили при моем приближении «не тридцать седьмой, товарищи, разберутся».

Через неделю такой жизни я случайно подслушала кухонный разговор моих опекунов.

— Он виноват? — спросила тетя Ада.

— А черт его знает. Коля весь в себе, мог и напортачить…

Утром вместо школы я пошла в службу безопасности института и, поставив на пол собранный чемодан, сказала:

— Отправьте меня, пожалуйста, в детский дом… Этим демаршем я обидела всех. Друзей папы, соседей, школьных друзей и преподавателей. Но оставаться в городке, где каждый на виду, словно клок волос на лысом черепе, было невозможно. Я знала, что отец невиновен, и принимать соболезнования не торопилась.

Следствие длилось полтора года. За это время, отвлекаясь от тоски, я научилась складывать и перемножать в уме четырехзначные цифры, прошла весь школьный курс точных наук и, когда отца освободили от подозрений, в старый класс вернулась, мстительно поражая учителей невероятными способностями.

Папулю восстановили в прежней должности и званиях, долго извинялись и уверяли, что ни минуты не сомневались в его порядочности. Все это папуля принял равнодушно, его беспокоило одно — как пережитое отразилось на нежной психике его дочери.

Нормально отразилось. Научилась стискивать зубы, погружаться в себя и верить.

И вообще, детский дом, даже первоклассный, крепкая школа для нежных девочек.

— Эй, последняя надежда инфекциониста, — Алиска сдернула с моей головы подушку и тут же получила ногой в живот.

Надежда Боткина. По отдельности милое имя и приличная фамилия, в совокупности — тихий ужас ребенка школьного возраста. В детстве у меня было два прозвища — Ботинок и Желтуха.

В институте каждый на что-то откликался: Алиса на Фому, бывший друг и любимый Игорь Понятовский на Гоша Понт, главный недруг Мишка Сопелин резво бежал на Соплю. Народ принимал это спокойно. Я называла прозвища собачьими кличками и требовала обращения по имени.

Сейчас Алиска преступила все правила. Надежда Инфекциониста, да еще и Последняя, это уж ни в какие ворота…

Я схватила дорогого сердцу плюшевого мишку и запустила другом в подлую Фому.

Алиска поймала игрушку, посадила ее на колени и развязно расслабилась на стуле у компьютерного стола.

— Очнулась, подруга. Слушай сюда. Сейчас я бегу на «Красную стрелу». В Питере хватаю Кира и дую в Амстердам. Сколько мы там пробудем, не знаю. Вот пятьсот долларов, это взнос за квартиру на полгода. Не отказывайся! Так надо.

— Академический оформлять будешь? — хмуро спросила я.

— Как получится. Адрес и телефон тети помнишь?

— Обижаешь, — фыркнула я. — Цифры мой хлеб.

— Назови…

Я проговорила телефон и адрес, включая номер почты и индекс.

— Понятие «международный роуминг» знакомо? Если что, звони, не забывай. И последнее..-. — Фомина запнулась. — Помирись с Гошей.

— Он осел.

— А ты упрямая кобыла!

— Тогда у меня не будет внуков…

— Почему? — удивилась Фомина.

— У нас родятся мулы, а они не репродуктивны.

— Гоша не осел, — категорически заявила Алиса. — И вообще… это я рассказала Лине о детском доме… прости.

— Зачем? — Если бы это я услышала вчера, то без затрещины дорогая подруга не уехала бы. Но сегодня меня ничто не удивляло. Алиса — невероятное существо, к ней надо относиться как к стихии. С достоинством и выдержкой.

— А дуры они все. Высокомерные, напыщенные дуры!

— Это не новость. Зачем ты им рассказала?

— Не знаю.

Исчерпывающий ответ, и иного я не получу.

— Ладно, проехали.

— Так ты помиришься? Обещаешь?

— Подумаю, — уклончиво ответила я, отняла мишку и уткнулась в него лицом.

— Не думай, — приказала Фомина. — Мужик голову сломал, думая, чего ты бесишься. Ведь даже не объяснилась!

— Я не люблю выяснять отношения. Это пошло.

— Фу-ты, ну-ты, сама ослица упрямая.

— С такой любовью к зоологии тебе бы, Алиса, в ветеринары…

Ал иска хотела ответить что-то язвительное, но вспомнила о «Красной стреле» и полезла целоваться.

— Наденька, лапушка, — всхлипнула стихия, — я скучать буду… А ты?

В горле запершило, я шмыгнула готовым потечь носом и от избытка чувств огрела Фомину по спине. Та поморщилась и пробормотала:

— У твоего медведя скоро второй глаз отвалится… Прислать из Амстердама нового?

— Ага. И пакетик марихуаны. Вернешься, обе на нарах будем париться.

Дабы не разрыдаться, Фомина дотянулась до радио и нажала кнопочку; из динамиков понесся канкан Оффенбаха.

— Хорошо, не похоронный марш, — проскулила я. — Очень бы соответствовало.

— Не реви, подруга, — Алиска изо всех сил старалась выглядеть. — Хоронить нас рано… и почему бы не под канкан? Представь, все кладбище рыдает, а у моей ямы народ пляшет. Пришлют похоронку, намекни трубачам, чтоб Оффенбаха сбацали. Договорились?

— А то.

На этой трогательной ноте мы и расстались.

Я стояла у окна нашей комнаты и смотрела, как непривычно худая без балахона Фомина с сумкой наперевес сайгачит через темный двор, и думала. Правду она рассказала об Игоре или нет? Если да, то я ослица. Я почти приучила себя ненавидеть, но удивительно, как легко вспоминается прежняя любовь.

На Алису Фомину я обратила внимание еще при вступительных экзаменах. Все иногородние абитуриенты, размещенные в общежитии Бауманки, тряслись и страдали невыносимо. Нервная обстановка, взвинченные до предела парни и девушки зубрили, повторяли, слонялись из угла в угол и пили капли. Девица в просторном балахоне книг в руки не брала, равнодушно ходила на экзамены и получала «отлично» у преподавателей, славящихся железобетонной непробиваемостью.

Профилирующие предметы — математика и физика — меня беспокоили мало. Но страх перед сочинением подсадил на капли, как и все общежитие. Москвичи, «отрепетированные» членами приемной комиссии и закончившие подготовительные курсы, демонстрировали спокойствие и выдержку патрициев. Фомина держалась особняком, на сплетни и разговоры «за жизнь» не велась, но почему-то однажды вечером подошла ко мне и села рядом на лавочку в сквере.

— Трясешься?

— Угу, — у меня на коленях лежал толстенный справочник «300 лучших сочинений».

— Косяк забьем? Поможет…

— Кого? — не поняла я.

Алиса не стала ничего объяснять, достала из складок балахона подозрительную папиросу, несколько раз затянулась и протянула мне.

— Не курю, — я дернулась, и справочник шлепнулся на землю.

— Насильно в рай не тянут, — пробормотала странная девушка и расслабленно откинулась на скамейке.

Я косилась на соседку и стремительно шуршала извилинами — удрать сразу или посидеть немного для приличия. Но девушка в балахоне давно меня интриговала, и я отважно осталась на месте.

— Говно трава, — вдруг пробормотала девица, швырнула окурок в урну и протянула руку: — Алиса Фомина.

— Надежда. Боткина, — представлялась я всегда с расстановкой, произнесенные скороговоркой имя и фамилия часто вызывали смешки.

Алиса с иронией посмотрела мне в глаза, по-моему, хотела сказать «бывает», но передумала.

— Ты откуда?

— Да так, — уклончиво ответила я.

— Из деревни, — сама себе утвердительно произнесла Алиса. — А я из Питера.

— В Питере своих институтов не хватает? — я действительно сильно удивилась.

Вместо ответа Алиса достала из сумочки лаковую миниатюру и протянула ее мне:

— Знакомый писал… мой портрет. Из-за него из Питера сдернула.

На завтра был назначен экзамен по русскому и литературе. Этого испытания я боялась до тошноты и никак не предполагала, что вместо отдыха и сна смогу протрепаться на лавочке до первых петухов.

Впрочем, треп пошел на пользу, от новой знакомой я заразилась таким равнодушием, что экзамен сдала, как запрограммированный на «отлично» киборг.

С тем же показным равнодушием я нашла свою фамилию на стенде в списках принятых в студенты. Вокруг бушевала толпа будущих и несостоявшихся бауманцев, народ собирался в кучки, кто-то звонил по сотовому телефону: «Мама! Меня приняли!!» — кто-то рыдал… Фомина нашла свою фамилию, пробормотала: «Не повезло» — и замерла, грустя о брошенном в Питере Кире. Любимой тете Алиса пообещала, что если поступит, то останется в Москве и выбросит из головы все, кроме учебы.

От одной из группок отбился высокий худой блондин и подошел к нам.

— Алиса, поздравляю.

— Не с чем, — пробормотала подруга и ткнула пальцем в мою сторону. — Познакомься, это Надежда.

— Игорь Понятовский, — представился блондин. Друзья, которых он только что оставил, звали его обратно, шумели, махали руками, и, внезапно решившись, Игорь произнес: — Отмечать будете? Если да, то поехали с нами, ко мне на дачу. Будем мы, природа, шашлыки и «Киндзмараули».

— Подготовился, — усмехнулась Фомина. — Заранее знал, что поступишь?

Игорь смутился.

— Ладно, поехали… папин сын.

И Алиска невозмутимо пошагала к автомобилю Понятовского.

Я трусила сзади. Через полгода Игорь назовет нашу дружбу «аншлюс».

В тот день сбилась наша компания из десяти человек — Фомина, Боткина, Гоша Понятовский, Лина Синицина, Соня Голыптейн, Вика Полякова, Дима Фурцев, Артем Соколов, Павел Вахрушев, Антон Солецкий. Все, кроме нас с Фоминой, коренные москвичи. Родители Гоши Понятовского и Лины Синициной даже дружили с детства.

В дачный поселок, окруженный корабельными соснами, компания приехала на двух машинах. На полянке за домом пылал заваленный дровами мангал. За ним приглядывал сосед Понятовских по даче — Митрофан Оболенский, в то время начинающий диджей одной из столичных радиостанций. Остроумный развязный парень, с которым Фомина моментально нашла общий язык.

Праздник по поводу зачисления получился отменный. Новоиспеченные студенты-физики пили, ели, кого-то тошнило в кустах, Соня целовалась с Фурцевым, Вика добивалась Соколова, Алиса флиртовала с Митрофаном, Лина давилась шашлыком, глядя, как друг детства Игорек обхаживает провинциальную Надежду. Не так собиралась Лина Синицина отдохнуть в тот день. Красивая и стервозная Лина не привыкла делиться мужчинами. Возникшие из ниоткуда провинциалки уводили лучших — Фомина очаровала Оболенского, вокруг меня вращался Гоша.

Не выдержав, Лина принялась дерзить. Со мной у нее этот номер мог пройти, но Фомина так отбрила красотку, что та с горя пошла целоваться с Антошей Солецким. Думала, отомстит. Оказалось, упустила инициативу.

— Господа студиозусы, — поднял очередной бокал «Киндзмараули» Гоша, — через несколько дней, в пятницу, у меня день рождения. Приглашены все. Надеюсь, приедете.

День рождения Гоши, двадцать первое июля, стал днем обязательного сбора нашей компании на даче Понятовских. Даже Димон Фурцев, отчисленный из института год спустя, старался приезжать.

С Димоном вообще вышла странная история. Приличный математик, талантливый студент, Фурцев внезапно забросил учебу и подался в рабочие сцены одного из столичных театров. И только спустя какое-то время мы вычислили — Димона пришибла неразделенная любовь к актрисульке не второго, и даже не третьего плана — «кушать подано» в переднике.

Но хороша была чертовка невероятно! Таланта ноль, гонора на «Оскар».

Спала актрисулька со всем театром, кроме Димона. Бедняга сох, чернел лицом и пил горькую.

Через год после их знакомства девица добилась роли в две реплики: «Мадам, ваш гардероб прибыл» и «Месье, не распускайте руки». Остальное время актрисулька молча носилась по сцене, уворачиваясь от похотливого месье.

Тайком от Димона наша компания полным составом явилась на премьеру. Дамская часть коллектива предлагала актриску освистать, мужчины, проявляя корпоративную солидарность с влюбленным Фурцевым, объявили, что горничная от месье уворачивалась довольно эротично.

Еще бы! Чулки с подвязками до трусов мелькали!

Попа в кружевном белье понравилась не только зеленым студентам. Некий режиссер пригласил мадемуазель горничную играть в провинциальном театре.

Недолго думая, Димон отправился вслед за попой, таскать декорации в забытом богом, публикой и администрацией замшелом театре.

Проводы Фурцева вылились в грандиозную пьянку, на которой Гоша, под влиянием безнадежно влюбленного Димона, сделал мне предложение. (Не замуж, а только стать «его девушкой».

Я бы и без официального предложения давно стала. Пугали Гошины родители. Отец — знаменитый архитектор, а мама — психиатр, заведующая одной из частных клиник для нервных толстосумов.

Каждый раз, когда я попадала к ним в дом, начинало казаться — меня тестируют. Ирина Андреевна, милая воспитанная дама, разговаривала со мной по форме вопросы-ответы, папаша Сергей Яковлевич смотрел так, словно прикидывал, чего бы девушке пристроить, а то невзрачная какая-то. Гошу моя мнительность умиляла и трогала. Он уверял, что его родители люди доброй воли и напрочь лишены столичного снобизма.

Возможно. Тем более что разведка донесла (Синицина — Гольштейн, Гольштейн — Поляковой, Полякова — Фоминой, Фомина — мне), что не далее как недавно, на даче Синициных, Ирина адреевна пошутила:

— Моя невестка может быть кривой, горбатой, без зубов. Лишь бы любила Гошу и не была неряхой. Двух нерях, Гошу и его жену, наш дом не выдержит.

Крайне справедливое замечание. Понятовский-младший был пугающе рассеян и мог захламить комнату любого размера. Приведу пример.

Гошина «келья» пять на восемь. В одном конце комнаты фортепьяно, в другом — модерновая стенка белого дерева. Понятовский достает из отделения стенки ножницы, подрезает сломанный ноготь, идет к пианино и кладет ножницы на крышку.

Спрашиваю: «Зачем?». Стенка ближе открой отделение и положи ножницы на место.

Понятовский удивленно смотрит на меня, прикидывает расстояние и задумчиво скребет затылок.

Неисправим.

Но и я не одноглазая горбунья без зубов.

Так что, возможно, игра в вопросы-ответы — привычная форма общения Ирины Андреевны, а Сергей Яковлевич ничего пристраивать ко мне не собирается.

После отъезда Фурцева наш с Гошей роман перешел от поцелуев и объятий в иную форму — постельно-прикладную фазу тесного телесного взаимодействия. Димон разрешил друзьям располагать его квартирой и оставил у соседки Зины ключи и список, в котором моя и Гошина фамилии стояли на первом месте.

Пару месяцев назад, точнее восемнадцатого мая, я вышла из аудитории и направилась к стоящим у окна Гоше, Лине и Соне. Троица о чем-то мило беседовала, Лина звонко хохотала, и вдруг:

— Оставь его, Сонечка. У Понятовского извращенный вкус, Гошу на детдомовских тянет.

Что ответил Игорь, я не услышала. Спряталась за спинами студентов-первокурсников и с трудом удержала сердце в груди и книги в руках.

Недели не прошло, как я рассказала Игорю о том, что случилось девять лет назад. Мы лежали в постели, он обнимал меня теплыми руками и тихонько дул в волосы:

— Бедная моя. Поедем в августе к твоему папе?

Ни за что. Никогда не представлю папе мерзавца, сплетничающего под хохот Лины.

Я нашла в аудитории Артема Соколова, попросила его передать Понятовскому, что вычеркнула его имя из записной книжки, и даже выдрала листок, и ушла с занятий.

Игорь приходил, звонил и пытался через Ванну передать букет роз. Цветы я выкинула в форточку и отказалась обмениваться даже взглядами.

Если бы выяснение отношений касалось только нас двоих, я бы с ним поговорила.

Повезло Фоминой, вовремя уехала. Иначе бы у Ванны осталась лишь одна жиличка.

Впрочем, и так осталась. Разбросанные Алисой вещи я убирала с двойственным чувством. Хотелось плакать над ними и одновременно высморкаться в любимый Алискин балахон.

Отомстила я тапке. Поддала ее ногой под диван, оставила там пылиться на веки вечные и, ощущая торжество справедливости, улеглась спать.

Полночи под окнами сражалось боевое отделение из взвода котов Капитолины Тимофеевны.

Звери Капы держали высотку нашего дома и близлежащих помоек, по отношению к чужакам вели себя агрессивно и отстаивали территорию с упорством последних защитников Сталинграда. Утробный вой и гортанные вопли нагоняли страх на окрестных кисок, будили соседей, и где-то в начале третьего ночи (как обычно) собачник Тарас Вольфрамович Пасленко надел шланг на кухонный водопроводный кран и минут пять, с матом, поливал кусты под окнами.

Как обычно, помогло. Мат Тараса Вольфрамовича звучал для всего дома как команда «отбой».

Я лежала с открытыми глазами, таращилась в темноту и вспоминала почему-то не Гошу, а то, как наш подъезд ставил железную дверь с кодовым замком.

Эти двери устанавливались за счет муниципалитета по всему дому. Жильцы двух остальных подъездов тихонько млели от счастья (дом у нас древний, небогатый и малость загаженный) и учили комбинации из трех цифр.

Вокруг нашего подъезда разыгралась баталия, коты отдыхают.

Причиной сражения явились звери Капы.

Довольно прилично воспитанные киски привыкли гадить на улице. Каждый день утром Капи-толина Тимофеевна открывала дверь квартиры на пятом этаже, и пятнисто-полосатая стая с радостными воплями устремлялась к детской песочнице.

Справедливости ради следует заметить — непосредственно в песочнице взвод не оправлялся. Не знаю как, но Капа зверинцу объяснила — рыть ямки можно лишь за территорией очерченного досками периметра. Детки давно растащили песок вокруг песочницы, и хватало всем, и взводу, и соплякам на куличи.

Железная дверь становилась непреодолимой преградой между котами и песочницей.

Первоначально на общем собрании жильцов Капе показали фигу и велели лично сопровождать взвод на оправление. Но у Капитолины Тимофеевны давление, лишний вес и слабые ноги. И в ответ на фигу бабулька пригрозила: «Задушим миазмами».

К такому повороту подъезд готов не был. Кто-то внес робкое предложение отравить Капу вместе с котами, но остальной двор добрую старушку любил и злодея не поддержал.

Компромисс предложил товарищ Пасленко, сам имевший пуделя Артемона (пудель Артемон — убогое воображение или воплощенная мечта детства?). Под мерку пса Тарас Вольфрамович автогеном вырезал лаз, и проблема разрешилась, к всеобщему удовлетворению.

Кстати, этому примеру последовали и остальные два подъезда.

Глава 2

В девять утра меня разбудил оглушительный дверной звонок. Три раза, почти без интервалов, так звонят, когда приходит беда.

Накинув поверх прозрачной ночной рубашки халат и шаркая шлепанцами, я без вопросов проскрежетала засовами, отворила дверь и получила под нос раскрытое удостоверение.

— Московский уголовный розыск, майор Ковалев. Гражданка Алиса… — майор сверился с неким листком бумаги, пошевелил губами и, запинаясь, вывел: — Фомичева?

— Фомина, — автоматически поправила я, и майор кивнул, блеснув погонами.

— Здесь проживает?

Если бы я успела как следует проснуться, то задала иной вопрос, но в мозгах вяло полоскалась всякая глупость, и я не нашла ничего лучшего, как выдавить:

— Она жива?

— Разрешите войти? — сурово произнес гражданин начальник господин майор.

Я слепо и машинально поймала хвост пояска халата, обвязалась кое-как и пропустила в прихожую Ковалева и еще двух мужчин, о которых и без формы с погонами можно было сказать — «они оттуда». Оттеснив меня с гражданином начальником к стене, эти двое резвым шагом обследовали квартиру, подергали ручку запертой комнаты Ванны, и в ответ на невысказанный вопрос я пояснила:

— Это комната квартирной хозяйки, она всегда заперта. Сама хозяйка в отъезде. Я и Алиса живем в этой комнате…

Дальнейшее напоминало сцены моих детских кошмаров. Майор Ковалев с папкой на коленях сидит у компьютерного столика, два мужика в темных костюмах ловко шарят по шкафам. Я забилась в угол дивана и, несмотря на жару, отчаянно мерзну. Зубы клацают, пальцы дрожат, и кажется, я вся на просвет, голая, обнаженная до костей, и в чужой власти.

И что-то меня беспокоит. Щекочет, как запах крови ноздри гончей, ведет… Есть!

Девять лет назад в нашу с папой квартиру такие типы пришли с понятыми. Эта мысль электрическим разрядом скользнула по нервам, и я разродилась пошлейшим текстом:

— Позвольте, господа, по какому праву… — Текст лился нудно, без смысловых интонаций, но тем не менее привлек внимание.

— Где ваша подруга? — сухо произнес старший из двух «оттуда». С непередаваемым отвращением он разглядывал висящий в шкафу Алискин балахон; потом подошел к тумбочке и поворошил пальцем горку амулетов, цепей и фенечек.

— Уехала.

— Куда? — это он произнес довольно равнодушно, так бы спросила о жертве хладнокровная гадюка.

Младший пресмыкающийся в это время гремел чем-то в прихожей. Майор важно надувал щеки и разглядывал меня весьма любезно.

Все ясно. Мужик в костюме играет в злого следователя, майор с папкой косит под добрячка.

— Может быть, вы все же объясните, в чем дело? И кстати, представитесь.

— Вадим Константинович, объясняло, произнес мужик.

— Александр Дмитриевич, майор. — Ваше полное имя?

— Надежда Николаевна Боткина. Александр Дмитриевич тут же занес ответ на листок бумаги, лежащий поверх папки, и попросил предъявить паспорт. Я предъявила.

— Где ваша подруга? — повторил вопрос Вадим Константинович.

Пришлось повторно пожать плечами.

— Уехала.

— Куда?

Каждый раз, глядя, как «душка» президент беседует в Кремле с министрами, всегда очень сочувствовала последним. Врать под немигающим, пристальным взглядом, наверное, очень тяжело. Я бы не смогла.

Сейчас Надя Боткина попала под такой же прессинг. Два зрачка, прицельно направленные в переносицу, пригвоздили к дивану, еще чуть-чуть — и лоботомия превратит меня в бессмысленно кривляющуюся идиотку.

Я потрясла головой, сбросила наваждение и уставилась на майора Ковалева. Александр Дмитриевич нравился мне больше. У него было лицо афериста — красивое и внушающее доверие.

Требовалось срочно выбрать линию поведения. Закладывать любимую подругу придется однозначно, с «оттуда» не виляют, но желательно произвести процедуру с наименьшими потерями.

— На родину, к тетке.

— То есть? — майор Ковалев от нетерпения аж зад над стулом приподнял.

— В Санкт-Петербург.

— Ну-ну, — подстегнул Александр Дмитриевич.

— Ну, в Петербург, ну к тетке, — едко пояснила я.

Майор догадался, что понуканиями от меня много не получишь, и к делу приступил Вадим Константинович. Методом тыка гости выясняли, как со мной удобней поступить, — размазать по стенке или ласково щекотнуть.

— Адрес тети вашей подруги?

— Где-то был записан, — пробормотала я и принялась ворошить стопки книг, бумаг и тетрадей. Записная книжка лежала на столе перед Александром Дмитриевичем, но я упорно ее не замечала. Мне требовалось время для раздумий. Хоть немного, хоть чуточку.

— Не это ищете? — спокойно спросил Вадим Константинович и надавил пальцем на черный потрепанный блокнот.

— Ах да, — якобы смутилась я, наморщила лоб, вытянула губы дудкой и изобразила старательные поиски адреса. Получилось весьма убедительно — малограмотная девушка забыла буквы. Вспоминала на ходу, преимущественно вслух. — Это что?! Это не то. Это тоже не то… Вот!! Извините, не то, это моя тетя…

Поиски адреса затягивались, майору надоело ждать в безмолвии, он откинулся на стул, заложил ногу за ногу и произнес:

— Во сколько вчера вернулась ваша подруга? Спрятав нос среди страниц записной книжки, я пробормотала:

— В девять вечера, может, чуть позже.

— Она что-нибудь принесла с собой? — индифферентно поинтересовался Вадим Константинович в штатском. Но несмотря на тон, вопрос давал понять — церемониться со мной не станут. На прикроватной тумбочке, рядом с одноглазым мишкой, лежала тощая пачечка из пяти зеленых купюр. Вчера мне было противно к ним притрагиваться, и доллары остались ночевать на свежем воздухе и всеобщем обозрении.

— Алиса принесла «дипломат». В нем было четыреста девяносто тысяч долларов, — все это я проговорила унылой скороговоркой и, отчитавшись, приняла позу девицы, готовой к сотрудничеству. Любому и бесплатно.

— Вас это не удивило? — брезгливо поинтересовался Вадим Константинович.

— А как же, очень! — залебезила я.

— Что еще было в «дипломате»?

— Электробритва, зубная паста, — я загибала пальцы. Пожалуй, на этот раз выглядело, что я и цифры позабыла.

Вадиму Константиновичу надоело ждать, и он остановил перечисления на втором кулаке вопросом:

— Видеокассета была?

— Да. Маленькая такая.

— Вы ее просмотрели? — очень-очень равнодушно поинтересовался Вадим Константинович.

Я тут же насторожилась и выдала:

— Что вы, товарищ генерал! У нас и видика-то отродясь не было!

Этой репликой я зарылась. Переиграла и переусердствовала с «деревней в городе». В комнате Пентиум последней модели, Прудон на стене не похож на портрет любимого дяди, нюансы и мелочи… им следовало соответствовать. Если господа и ожидали увидеть девицу из профтехучилища, как всегда представлялась Алиса, то жилье нас выдало. Первым делом, войдя сюда, Вадим Константинович просмотрел учебники на полках. На каждом из них стоял штамп библиотеки МВТУ им. Баумана.

Сейчас господин задумчиво смотрел на меня, сопоставлял все вышеперечисленное, и спина моя леденела от нехорошего предчувствия. Меня проверяли и прощупывали, а я прокололась.

— Пописать можно?

А что еще оставалось?! Пока у Вадима Констатиновича не дозрела идея придушить Надю Боткину, надо смыться минут на двадцать. Пускай охолонет, сердешный. Вернусь, переиграю с осмыслением момента.

Вадим Константинович кивнул, майор улыбнулся, я подхватила полы длинного халата и шмыгнула в уборную.

Довольно громко пожурчав, я не стала тут же спускать воду, захлопнула крышку унитаза, и, оседлав ее как табурет, пригорюнилась в любимой позе Родена.

Плохо наше дело. Мое в особенности. До Фоминой еще добраться надо, а я туточки вот, сижу та толчке и думаю.

Если Фомина в ближайшее время не сдернет за кордон, сядем у параши обе. Мои гости настроены решительно. За двенадцать часов вычислили и фигуранта, и адрес Ванны. Впрочем… не совсем вычислили. Фамилию Алиски я сама договорила. Майор начал «Фомичева?», а я как дура повелась на удочку. Получается, они знали только прозвище — Фома.

Все равно, быстро.

Или Алиске не повезло, и в кабак зашел козел с зонтом.

Но, скорее всего, дело наше настолько тухлое, что контора не спала всю ночь, вычисляя, куда елся «дипломат».

И где только брюнет эти пол-«лимона» спер?! На нашу голову…

Хотя вредного Вадима Константиновича больше интересовала кассета, а не деньги. Или мне показалось?

От напряженной позы «Мыслителя» спина затекла, я сделала несколько бесшумных гимнастических упражнений, и почувствовала, как в живот впился острый уголок предмета, лежащего в кармане. Запустив туда руку, я вытащила на свет… заграничный паспорт Фоминой Алисы Викторовны. И чуть не взвыла.

Дурища безмоглая! В Амстердам она собралась! Прибью Гулю с его яйцами! Побирается на ночь глядя, гад! Это из-за него Алиска машинально сунула паспорт в карман моего халата, накинутого после душа, и пошла открывать дверь. А позже, с испугу, забыла.

— Надя, у вас все в порядке? — раздалось у туалета.

— Да, да, минуточку! — крикнула я.

Даже учитывая понос на нервной почве, столь длительное уединение становится подозрительным. Мое время почти истекло, и соображать следует быстрее.

Итак, что мы имеем, кроме нервных заболеваний? А имеем мы то, что Алиска, не обнаружив в сумке паспорта, рванет его покупать. Подруга у меня резвая и отчаянная, ей легче купить, чем шлепать в обратном направлении. На этом ее и возьмут. Органы разрабатывают Фомину всерьез и проколов не допустят. Повяжут.

Что делать?!

Местожительство тетки милиция выяснит быстро. Кстати, сейчас Алиска должна быть у нее. «Красная стрела» приходит в Питер рано утром… где-то в районе восьми, Кир встает поздно, часов в двенадцать, а то и позже, и подруга сначала поедет к Алине Дмитриевне в Озерки. И если я не подсуечусь, то Фомину возьмут уже сегодня, уже сейчас.

Думай, Надя, думай!

Так. Надо позвонить. У Алиски один выход — прийти в милицию самой, поджав хвост, с чувством вины. Тогда могут простить.

Если я предложу услуги посредника, мне позволят с ней связаться?

Пока не предложили. Странно. И это не единственная странность. Пришли без понятых, любуются, как я ваньку валяю. Было бы все просто, прищемили б хвост, я бы и не пикнула, А они в игры играют.

Ждут, пока сама проколюсь? Рождают во мне чувство безопасности и превосходства?

Пожалуй. Но зачем?! Хитрый изощренный стиль расследования?

Но я не урка с пятью ходками. Мне кулаком по столу и я описалась. Зачем?!

Из туалета я вышла как лучший друг органов дознания, и на вопрос майора: «Как ваша подруга объяснила появление денег?» — старательно, в подробностях, изложила Алискину версию. Судя по реакции гостей, она совпала с действительностью. Александр Дмитриевич делал записи, Вадим Константинович (скорее всего, из Конторы Глубинного Бурения) успешно буравил взглядом, я каялась искренне и несколько раз добавляла слезу в голос.

— Хотите узнать, где Алиска сейчас? — подобострастно закончила я. Выглядела при этом — очень девушке в тюрьму не хочется. Поверили легко.

— Как? — спросил Вадим Константинович.

— Позвоню. Заодно узнаю теткин адрес. Гости переглянулись, и Вадим Константинович протянул мне свой сотовый телефон. Я покачала головой:

— Алискин мобильник определит чужой номер, и она не возьмет трубку. Я позвоню со своего.

В глазах Александра Дмитриевича плеснулось уважение.

— Надеюсь, глупостей делать не будете? — так весомо произнес Вадим Константинович, что у меня в горле пересохло.

Прокашлявшись, я хрипло каркнула:

— Что вы, что вы, господа. Эта дурища сама во всем виновата. Я ей говорила — иди в милицию! А она, «столько денег, столько денег». Давайте трубу.

В телефонный разговор я ухнула, как в ледяную воду.

— Здорово, Фома, это Желтуха. Пауза. И Алискино бормотание:

— Даже так…

— Ты где?

— Здесь.

— У тетки? — я красноречиво покосилась на гостей. — Адресок напомни…

— На фига? Память отшибло?

— Ага. Записываю, — четко и громко сказала я и сделала майору знак рукой. — Елисеевская, двадцать пять…

— Ты не одна? — наконец дошло до Фоминой.

— Да, собираюсь к тебе. Денька через два-три. Примешь? Гульнем на баксы…

— К тебе пришли? За деньгами?

— Хватит болтать. Время деньги, — и оборвала связь.

Если я хорошо знаю свою подругу, то сейчас она хватает сумку и рвет когти.

Какое облегчение!!

То, что произошло дальше, напугало меня до желания еще раз наведаться в туалет и почти лишило речи.

Лощеный Вадим Константинович взял из моих рук сотовый телефон, проверил номер набора и, демонстративно разжав пальцы, уронил «Эриксон» на пол и надавил каблуком блестящего ботинка. Родной мобильник жалобно хрустнул и умер.

— Ах, ах, ах, — медленно, глядя мне в глаза, произнес подлый ментяра. Вернее, судя по Замашкам, парень «оттуда». — Какая жалость… я так неловок.

Беззвучно разинув рот, я таращилась на осколки мобильника. Откуда-то снизу, из живота, поднималась удушающая волна ярости.

Боясь себя выдать, я опустила глаза, смахнула ресницами закипающие жгучие слезы и, стиснув зубы, выслушала следующее:

— Мы оставим вам эти пять бумажек, — гад пошуршал долларами. — Дня через два-три, купите себе новый телефон. Лучше. А пока, Надежда Николаевна… Александр Дмитриевич, возьми у девушки подписку о невыезде…

И почему я не пошла на юридический?! Нутром чувствовала — все происходящее не вмещалось ни в одни рамки! Хоть «вызовите мне адвоката» ори!

Но роль напуганной дурочки следовало довести до конца. Майор подсунул мне какой-то листок, я, не глядя, его подписала и съежилась, плотнее укутываясь в тонкий халат.

— Прежде чем мы расстанемся, Надежда Николаевна, — стоя надо мной, продолжил Вадим Константинович, — хочу попросить вас об услуге. Ближайшие день-два не выходите из дома. Я представила себе уютную камеру персон на восемь.

— Мне вечером на работу…

— Это наша забота, — мило прочирикал майор из МУРа.

— И холодильник пустой, — добавила я. — В магазин можно?

— Можно. Туда и обратно. Или… Александр Дмитриевич, обеспечим девушку временным жильем?

— Пожалуйста, — я подняла на мужчин мокрые глаза, — не надо. Я буду сидеть дома. Тихо.

— И не пытайтесь связаться со своей подругой, — тихо проговорил Вадим Константинович.

— Да.

— Тем более мы все равно об этом узнаем. Возьмем на контроль поступающие звонки и проверим, кто, откуда и по чьей просьбе звонил. Ведь вы не хотите доставлять неприятности своим друзьям?

— Не хочу.

— Вот и прекрасно. Отдыхайте, Надежда Николаевна. Думаю, завтра все будет в порядке…

Глава 3

Этой зимой, за неделю до Нового года, Алиса привела домой замерзшую избитую проститутку.

Совсем молоденькая девчонка в тонких драных колготках, кожаных шортах и короткой меховой шубке лилового цвета стояла за ларьками у станции метро и, рыдая, размазывала по лицу косметику. Фомина утерла сопливый нос этуали, расспросила о житье-бытье и привела к Ванне.

Хозяйка и я приняли девицу спокойно. Ванна только вздыхала и вспоминала некую Ирму, лет пятьдесят назад бывшую Настоящей Кокоткой. Я молча мазала девчонке ссадины перекисью и бинтовала запястье, по которому «кот» полоснул бритвой.

Мы даже не узнали, как ее зовут. Ванна называла девицу «душечкой», мы с Фоминой — просто «ты».

На следующий день, когда я и Алиса были в институте, а Ванна подкрашивала седину в фиолетовый цвет, запершись в ванной, девица исчезла, прихватив мои колготки, Алискины трусы и последний хозяйский кусок сервелата.

— Ну. И зачем тебе это было нужно? — за ужином спросила я.

Фомина отложила вилку, взглянула сурово и отчеканила, напугав Ванну:

— Если бы я прошла мимо, то я чмо и отстой.

Теперь мне предстояло выяснить, кто я — человек или чмо и отстой (языком Достоевского «тварь дрожащая»).

Вместе с визитерами ушел парализующий волю, унизительный страх; часы показывали начало двенадцатого и подгоняли секундной стрелкой — думай, Надя, думай.

В легитимности действий господ, один из которых представился сотрудником МУРа (только представился, но проверять это незачем и опасно, я не была уверена.

Имели они право посадить меня под замок? Возможно. Закон я нарушила хотя бы тем, что не донесла о преступлении.

А оно было? Преступление?

Алиска взяла бесхозный «дипломат» и скрылась с места происшествия. Пустяк. Моя вина еще ничтожней.

Итак, меня пугали. Остановимся на этом.

Что дальше?

Дальше я должна предупредить Фомину о серьезности положения и заставить вернуть деньги и кассету. И если звонить нельзя, придется ехать. Послать на фиг Вадима Константиновича с его туманными угрозами, стать на цыпочки и пробираться в Питер.

С тоской поглядев на стоящий в прихожей телефон, я подошла к двери и посмотрела в дверной «глазок» «рыбий глаз», дающий обзор на сто восемьдесят градусов.

На площадке перед квартирой тишина и покой. Максимально скосив глаза, я разглядела парня, сидящего на подоконнике между вторым и первым этажом. В руке он держал газету, на коленях тощий букет цветов в целлофане.

Ждет подругу?

Кого?

Проверить можно лишь опытным путем.

Сменив халат на китайский костюм, больше похожий на полосатую пижаму, я нацепила разбитые шлепанцы Ванны и отправилась к ближайшему магазину. Скороспелому, напоминающему застекленный ангар, строению, примостившемуся во дворах.

Проходя по лестнице мимо парня, я разглядела свежий номер «МК», три жухлые гвоздики и хорошие ботинки на толстой подошве.

Это в такую-то жару!! Или парень сумасшедший, или хиппует, или «оттуда», что тоже ничего хорошего о нем не говорит…

Через двор, огибая песочницу и детскую площадку, я тащилась нога за ногу и мечтала о третьем глазе на затылке. То, что парень не отправился за мной следом, я была уверена. В гулком подъезде за моей спиной не раздался шорох сворачиваемой газеты, цветочного целлофана и звук шагов.

Намеренно свернув на дорожку, посыпанную гравием, я изобразила позу «проклятый камень в шлепанец забрался», чертыхнулась и допрыгала до скамейки.

Когда я на нее уселась, с тропинки к детской площадке свернул невысокий и довольно пожилой дядька в бежевых брюках и полосатой тенниске.

Спросив что-то у мамаш с колясками, дядька прикинулся задумчивым и замер.

Я вытряхнула шлепанец, надела его на ногу, притопнула бодро и медленно по газону поплелась к магазину. Сзади, левее, хрустел гравий под ногами полосатого задумчивого дядьки.

Оказывается, имея здоровые уши, можно обойтись без лишнего глаза.

В пустом магазине за прилавком скучала пухленькая квадратная Света. За три года мы с Алиской перезнакомились со всеми продавщицами, Фомина развлекала девчонок свежими анекдотами и как-то раз напилась в подсобке, отмечая день рождения грузчика.

— Литровую емкость «Гжелки», — громко попросила я и положила перед Светкой пятьсот рублей.

Невдалеке дядька любовался сигаретами.

— Училище гуляет? — оживилась Светочка.

— Надя Боткина пьет с горя, — кивнула я.

— Кто-то умер? — скорбно поинтересовалась продавщица.

— Да. В моих глазах скончалась Фомина…

— Как это?

— Морально и навсегда. Чего на закуску предложишь?

Опытная в питейных делах продавщица обвела взглядом полки.

— Пьешь одна?

— Да. Но весь день.

— Тогда… корейка в нарезке, колбаса с жирком, огурцы маринованные… суп растворимый, пюре… ты куришь?

— Нет.

— Это правильно, — похвалила Светка. — Возьми томатный сок, пару лимонов (наутро оттянешься). Пиво надо?

Я задумалась.

— Валяй. И хлеб не забудь. Черный «Бородинский». Грибы есть?

— Какие?

— Любые. Главное, чтоб не готовить.

Светка нагрузила два пакета, обсчитала рублей на двадцать и пожелала не уйти в запой.

— Постараюсь, — серьезно пообещала я и отправилась на улицу.

Дядька быстро купил «Яву» и вышел следом. Парень с газетой сидел в прежней позе и, казалось, не обращал на меня никакого внимания.

— Вы кого-то ждете? — в свете последних терактов вполне уместный для жильца дома вопрос.

Парень воткнул мне в переносицу острый взгляд и даже не кивнул, гад.

Где-то я читала, что такая слежка называется «тотальной». По-моему, в старой Японии филер следовал за объектом, совершенно не скрываясь, и даже шляпу приподнимал, здороваясь по утрам. Своеобразная форма давления на подозреваемого.

«Обрыбитесь, ребята», — подумала я и зашла в квартиру.

Распихав по полкам холодильника и шкафа провиант, я подошла к кухонному окну, выходящему во двор, и глянула вниз.

Начинающаяся дневная жара разогнала по домам взрослых; пара деток Садовского возраста ковырялась в песочнице под грибком; в пыли валялся толстый кот из взвода Капитолины Тимофеевны. И больше никого. Только на солнцепеке парилась пустая иномарка, и ту я знала, — «вольвешник» Олега из первого подъезда.

А это значит, пасут меня грамотно и всесторонне.

Наш старый, дореволюционной постройки дом имел три выхода — два черных, угловых, и один парадный, на тротуары улицы. Когда-то, давным-давно, прислуга жила в апартаментах, сообщающихся с черными лестницами. Апартаменты по тем временам скромные: две комнатки и прихожие метров по двадцать в квадрате. Центральную часть дома занимали барские хоромы, и проходили в них баре через мраморный с колоннами холл.

В советские времена хоромы превратили в коммуналки с длинными сквозными коридорами. Одни жильцы входили через парадное крыльцо, кому удобней иначе — шли черными лестницами.

Мне было достаточно проскользнуть площадку, попасть в квартиру напротив и спуститься по мраморной лестнице холла. Дальше проезжая часть, тысячи машин и любезных частников. Пять минут — и Надя Боткина на Павелецком вокзале, откуда каждый час ходит экспресс-поезд Павелецкий — Домодедово (время в пути сорок минут).

От Домодедова до Пулкова полтора часа лету. Обратно могу успеть на Р-200, отправлением в 18.30, или вернусь любимой «Красной стрелой». Алиби обеспечит бутылка «Гжелки».

Оказалось, не все так просто. Из окна комнаты Ванны я увидела у противоположной стороны дома черную «Волгу», взгромоздившуюся правыми колесами на тротуар. В нашем переулке стоянка вообще запрещена, так демонстративно и нагло могла стоять лишь машина «оттуда». Устроилась «Волга» напротив парадного подъезда и открытой дверцей перегораживала приличный кусок тротуара. Прохожие удивленно огибали дверцу, косились на торчащие из машины ноги в бежевых брюках и удрученно качали головами. Упарились филеры на жаре, сквозняком вентилируются.

Итак, пути отхода отрезаны. Тотально и демонстративно.

Соображая, как лучше поступить, я оделась, собрала в сумку женские дорожные мелочи и замерла у окна, выходящего во двор.

11.45 — ни одной конструктивной мысли.

11.50 — пожалела, что не курю. Хоть отвлеклась бы.

11.55 — со двора ушли последние дети.

12.02 — потею и хочу писать.

12.03 — во двор, с торбами в обеих руках, вползает Капитолина Тимофеевна.

Торбы тяжелые. Сквозь тонкую ткань левой выпирают клубни молодого картофеля, сверху лежит кочан капусты и торчат пучки зелени и редиски. Из правой капает. Думаю, — рыба.

Капа подгребает к лавочке у подъезда, ставит на нее сумку с овощами, вторую держит подальше от себя и беспомощно озирается.

У меня появляется надежда. Я вообще родилась под этим знаменем.

Капитолина Тимофеевна живет на пятом, последнем этаже. У нее больные ноги, давление, лишний вес и три десятка котов — любителей рыбы. Поднять поклажу наверх старушка не сможет. Стоит и ждет, пока во дворе появится кто-либо молодой и добрый. Пожилых, беременных и мелких Капитолина Тимофеевна не привлекает принципиально.

Но в 12.15 по второй программе начинается трансляция «Пуаро» Агаты Кристи с Дэвидом Суше в главной роли. Суше, о чем знает весь двор, напоминает Капе покойного мужа, и пропустить сериал старушка не может.

Шевеля губами и тяжело вздыхая, Капитолина Тимофеевна подхватывает котомку с картошкой и плетется в подъезд.

Что произойдет дальше, я знаю. От Капы парню с гвоздиками не увернуться. Поставит Тимофеевна одну сумку на пол у его ног и будет капать рыбой, пока тот не согласится оттащить картошку наверх.

В мгновение ока подлетаю к дверному «глазку» и секунд тридцать наблюдаю, как Капа канючит перед топтуном.

Тот делает попытку послать Капу… наверх, но старушенция так взмахивает сумкой, что орошает рыбьим соком полподъезда и все гвоздики.

Подхватив торбы и Капу под руку, огромными скачками парень мчится на пятый этаж.

Я выскальзываю на площадку, осторожно захлопываю дверь с английским замком и на мягких лапах, через три ступени, скачу вниз.

Все. В квартире остался включенный телевизор, я поставила его на таймер, и до двух ночи он будет бормотать, создавая шумовое прикрытие.

В дороге мне везет невероятно: первый же частник на старой белой «Тойоте» подруливает к тротуару, в электропоезд я заскакиваю буквально на ходу в хвостовой вагон и успеваю на рейс Москва — Санкт-Петербург отправлением в 13.30.

Как следует я очнулась только в хвосте самолета.

Рядом в кресле потеет нервный бизнесмен, барабанит пальцами по крышке кейса и мечтает о прибыли.

Мои мечты скромнее — хочу остаться на свободе, получить красный диплом и… О боже! Я должна была позвонить Игорю!

Как только разгребу Алискины дела, первым делом помирюсь с Гошей.

Под эти приятные мысли я взлетела в Домодедове и приземлилась в Пулкове.

Разменяв две сотни из Алискиной «зелени», хватаю таксомотор и, подгоняя, мчусь к Киру.

Весь путь от своей квартиры до питерской подворотни у дома Позднякова вспоминается смутно. Как бег зайца по полям. Жара, струйки пота опускаются в бюстгальтер, и страх, угнездившийся так глубоко, что и не достать.

Легкость, с которой я преодолела сотни километров, оказалась лишь короткой передышкой. Кратким вдохом, перед настоящим, темным кошмаром, высекшим мою душу до рубцов, оставшихся навечно.

О том, как буду возвращаться обратно, не думала. Я собиралась связать Фомину и притащить ее в милицию хоть волоком.

Глава 4

Кирилл Поздняков жил в двухэтажном каменном бараке, по диагонали почти перечеркнувшим огромный двор-колодец. Облупленные стены старых строений нависали над узкой вытянутой коробкой барака, детские голоса бились о них и отдавались гулким эхом.

Пятачок небольшой площадки с ржавыми качелями и турниками окружали скромные чахлые кустики. На пятачке резвилось несколько малышей, за ними приглядывала сонная бабулька, непосредственно в кустах обосновалась пара алкашей с бутылкой водки и полуторалитровым пивом «Балтика» — медовое.

Я стояла у подъездного окна одной из стен колодца и сверху оглядывала прилегающую к бараку территорию. Никакой сверхизощренной пакости я не ожидала, в Питере разыскивали Алиску, а не Надю Боткину. Перепутать длинную худую Фому и меня — Дюймовочку в стадии средней спелости — не получится даже при богатом воображении. Но настораживало закрытое окно студии Кира. Летом Поздняков окон не закрывал никогда. Даже если уезжал на сутки или двое.

Может быть, они уже отчалили до Амстердаму?

Вряд ли.

Придется справиться у мультигномов.

Еще раз окинув взглядом площадку, я вздохнула — и почему люди не летают, как птицы?! Сейчас бы на бреющем до окошек, да лишь одним глазком…

Бабульки можно было не опасаться. Она боролась с зевотой и криками разгоняла детей и собственную дремоту.

Алкаши за пятнадцать минут ни разу не приложились к бутылке. Потом накапали в пластмассовые стаканчики несерьезную детскую дозу, грамм по тридцать, не чокаясь, выпили и вяло зажевали редисом. Оживленной беседы у них так и не вышло. Или похмеляются бедолаги, или «оттуда».

Или у меня начинается паранойя.

Но то, что пьяницы сидели аккурат напротив единственного входа в барак, настораживало. В грязноватом неустроенном дворе хватало укромных мест. Более подходящих для распития и вдалеке от детских криков и недовольно косящейся няньки.

Но. Я сидела в запертой московской квартире, пила по-черному и на звонки не отзывалась. Так что… рискнуть можно.

Пару лет назад друзья Кира при его помощи купили под офис две квартиры барака на первом этаже. Ребята занимались компьютерной анимацией, рекламой, клипами, заставками и обзывались мультигномами. Поздняков иногда перебивался у них работой.

Двор-колодец порой пребывал в столь диком запустении — иногда забывали вывезти отходы, чаще в мусоре рылись собаки и бомжи, растаскивая кости и пакеты по всем углам, — что фирмачам ничего не оставалось, как прорубить на месте окна дверь и сделать отдельный вход под кокетливый стальным козырьком. Теперь гномы принимали посетителей, приходящих не через загаженный, воняющий щами подъезд, а напрямую с улицы.

Но дверь одной из квартир замуровывать не стали. Поставили железную, без замков и ручек со стороны коридора, и бегали к Позднякову на перекур, выпить водки и оттянуться.

Двор-колодец насквозь прошивала тропинка от одной арки до другой. Грязноватая, с невысыхающими лужами дорожка огибала барак, встречалась с дырой единственного подъезда барака и бежала дальше, в такой же каменный колодец. Крыльцо фирмачей уютно устроилось с тыльной стороны поздняковского домишки.

Я обогнула квартал, замаскировалась очками и кепкой бейсболкой, прошмыгнула под вывеску «Мультигномы — добро пожаловать» и попала в прохладный холл студии.

Вахты у гномов не было. Секретарши, которая должна была встретить посетительницу любезной улыбкой, тоже. Но в пепельнице на ее столе дымилась тонкая сигаретка, а это значит — скоро девица вернется.

Раскланиваться с секретаршей не было никакого желания. Я уверенно толкнула дверь в соседний кабинет и подошла к щуплому пареньку, уставившемуся на монитор с таким недоумением, словно там не логотип ООО «Сказочный отдых» высветился, а обещание конца света.

— Привет, Пашуля, — поздоровалась я. Пашуля кивнул, не оборачиваясь, пригладил длинные сальные патлы и пробормотал:

— Завис, скотина.

— Не ругай технику, она обидчива, — попросила я.

Парень наконец отвлекся от монитора, бросил на меня тоскливый взгляд и прищурился, вспоминая. Пришлось определиться.

— Надя. Боткина. Фома была?

— Угу. — И вдруг — Надюха! Ерш: твою медь! Какими судьбами?!

— Пулковско-домодедовскими, — отшутилась я и повторила: — Фома была?

— Была… вроде…

— Когда?

— Ну-у-у… не помню… А вы что, потерялись?

— Вроде того. Я пройду к Киру?

— Валяй, — Пашуля дотянулся до кнопки, отпирающей дверь в подъезд. — И скажи Киру, есть работка. — И уже вслед: — Пусть поторопится! Заказ срочный.

Осторожно выскользнув в длинный темный коридор, я прокралась до лестницы на второй этаж и, морщась от скрипа деревянных ступеней, поднялась к квартире художника Позднякова.

Звонка у Кира не было никогда. Друзья барабанили в дверь «Спартак»-чемпион!»; соседи открывали пинком и матом; почтальоны, врачи и сантехники к богеме не наведывались.

Нажав на дверь плечом и почувствовав, что она не заперта, я нисколько не удивилась. Поздняков ключи терял и раздаривал быстрее, чем слесарь выпиливал новые.

В нос ударила непередаваемая смесь запахов — краски, немытых ног и пепельниц, прокисшей закуски и старых пододеяльников. Судя по ароматам, ставшим более насыщенными с прошлого года, аккуратную даму сердца Поздняков так и не завел.

А зря. Я на это надеялась. Не дай бог, Кир еще и без денег сидит. Тогда примет Алиску, как бездомный мать Терезу, станет на колени и будет лить слезы благодарности.

Придется связывать обоих. Позднякова приковывать к батарее, Фомину в спеленутом виде тащить в милицию…

Кирилл Поздняков лежал у закрытого, зашторенного окна. Всегда бледное лицо художника встало совершенно белым, в синеву. Остекленевшие глаза удивленно таращились в угол на мольберт, снизу, из-под головы, натекла огромная лужа крови.

Запах крови перебил все остальные. Он душил своей густотой и, казалось, проникал сквозь поры, пропитывая мое скользкое от пота тело.

Я почти задохнулась. И, теряя сознание, рухнула на косяк, задела плечом дверь, она раскрылась, и я чуть не вывалилась обратно в коридор. Но устояла.

Осторожно прикрыв тяжелую скрипучую дверь, я села перед ней на корточки и оглядела студию. Сосредоточенно, отстраненно.

Большое, почти квадратное помещение без прихожей и перегородок. Фантастический бардак. Два окна. Оба закрыты и не пускают солнце в комнату на труп. У левого, под самым подоконником, лежит мертвый Кир; у правого кухонный стол, вплотную придвинутый к двухконфорочной плите. На столе початая бутылка «Совиньона», пачка «Вог» с ментолом, помада и пудреница моей подруги.

Алиса здесь была. Но провалилась в Зазеркалье, оставив мертвого друга, помаду, пудреницу и пачку «Вог» с ментолом.

Став на цыпочки, я подошла к Киру и дотронулась до его руки. Она была чуть теплой и неприятной. Согнувшись, я с трудом удержала позывы рвоты.

Шевелить тело мне не хотелось. Но, и не переворачивая голову художника, можно было догадаться, что здесь произошло. Чугунный край батареи, торчащий из-под подоконника, был измазан кровью. Поздняков ударился виском о железо, проломил голову и умер.

На этом догадки закончились, а вопросы размножились в спринтерском темпе.

Как погиб Кир, споткнулся случайно или его толкнули? Присутствовала при этом Алиса?

Приезжая к Киру, она всегда ставила сумку в угол за стопку холстов в подрамниках и листы картона. Заглянув в узкую щель, сумки я не нашла.

Торбу с деньгами взяла, а дорогую, любовно выбранную косметику оставила? К тону помады Алиса подходила с большей ответственностью, чем иная мать к дитю…

Но придется оставить размышления на потом и удирать. Тем же путем.

А что сказать Пашуле?! Мультигномы чокнутся всем составом и заложат московскую студентку, как не фиг делать!

Идти через улицу, мимо «алкашей»? Нет. Светиться нельзя категорически.

Я стояла у двери поздняковской квартиры и скулила от отчаяния. Выбор пути отхода давался тяжелей битвы над теоремой Ферма. Ситуация, как и теория чисел, предложенная французом, не имела положительного решения.

Куда?!

Впрочем… перед гномами я уже засветилась, придется идти к Паше и пугать его правдой, до икоты.

После стука в железную дверь мелодии «Спартак»-чемпион!» мне открыли. Я вошла в Пашулин кабинет и, заикаясь, пробормотала:

— Паша, Кир погиб.

Парень развернулся вместе со стулом:

— Как?!

— Головой о батарею ударился…

— Когда?

— Уже чуть теплый.

Паша слепо и механически нашарил «Мальборо», прикурил и откинулся на стуле. «Совсем мальчишка», — подумала я и принялась скулить:

— Милицию вызовешь… обо мне не говори… я на один день приехала, завтра на работу. — И тут же нагнала на парня страху: — У Кира трава, колеса, еще какая гадость есть?

От усиленных размышлений у Паши выкатились глаза, и сигаретка, приклеившись к губе, повисла вниз.

— Ежкин кот, — перетрусил гном, — все может быть…

— Тогда держитесь, братцы. Весь дом знает, кто к Киру шнырял.

— А он точно умер? — с надеждой всхлипнул Пашуля.

— Точно. Бегите к нему, приберитесь. Тщательно. Вдруг куда шприц с отпечатками закатился…

— Мы не… — вякнул гном.

— Уверен?! — рявкнула я, и Пашуля аж тощие коленочки к горлу подтянул. Защищаясь. — То-то же. Слушай сюда, голова садовая… Уберетесь, и только тогда ментов вызывайте. Скажите, что обнаружили минутку назад. А до этого ничего не трогали, ничего не знали. — И с материнской тревогой посмотрела на вмиг полинявшего, бледного мультигнома. — Понял ли, товарищ?

— Угу, — гном тряхнул патлами. — Спасибо, Надюха… век не забуду… в следующий раз приедешь, откумаримся…

— Да, чего там, пустяки, — елейно прощебетала я. — Главное, про меня не говорите… незачем…

— Понял, не дурак, — четко гавкнул гном, взвился в воздух и, по-моему, не касаясь пола, перелетел в соседний кабинет.

А я замерла перед дверью на выход. Разговор с Пашей отнял последние силы, и на легкую прогулочную походку их почти не осталось. Десять метров по двору до арки надо скользить, как нежная фея. Не привлекая внимания и не запинаясь.

Времени на жалость к себе не было категорически и, пробормотав: «Господи, спаси и сохрани», — я распахнула дверь и выскользнула наружу.

Руки-ноги тряслись и раскачивали тело в разные стороны, казалось, еще чуть-чуть, и шок шваркнет меня на мостовую и оставит там надолго. Часа на два, до приезда «Скорой помощи».

На футболке, во всю спину, потом выступила мишень. Я чувствовала в десятке оценивающий взгляд «алкашей» и ждала окрика.

Его не последовало.

Выписывая вензеля, я доплелась до столиков уличного кафе, приземлилась на раскаленный стул и, судорожно нашарив в сумке кошелек, заказала двести граммов холодного сухого вина.

Мне принесли «Совиньон». С ужасом поглядев на запотевший стакан, хотела отказаться и попросить чего-нибудь иного, но вовремя очнулась и поблагодарила официантку кивком.

— В конце концов, символично, — буркнула я, переползла на другой стул, под тень зонтика и, пожелав Киру земли пухом, огромными глотками продавила в горло кисловатую жидкость.

Ледяное вино в бушующем желудке прижилось не сразу. Сперва сделало попытку вернуться наружу, но я проявила характер и вдавила «Совиньон» обратно.

Война с вином и организмом затянулась минут на семь-восемь, помогла отвлечься, и видения распростертого над лужей крови тела с пробитой головой размылись. Я уговаривала желудок на мировую и держала носовой платок наготове.

Пара бритых качков с сочувствием наблюдала за моими усилиями, вспоминала собственное похмелье и трогательно проявила заботу фразой:

— Закури, кисуля, отляжет…

— Не курю, — жалобно пискнула я.

— Хошь, еще стакан закажу? — доброта питерских братков выгодно отличала их от московских коллег.

Но мне было не до бесед, и, гордо вздернув нос к зонтику, я отвернулась в сторону каменной стены.

Братки не настаивали. Вернулись к пиву и через секунду забыли о зеленой от тошноты девице.

Постепенно меня перестало колотить и корчить в неприличных позах, мысли зашевелились живее, и я начала соображать, любуясь синим питерским небом и посасывая карамельку «Чупа-чупс». Итак, что мы имеем? Мертвого Кира и исчезнувшую Алису. Куда могла направиться подруга? Куда угодно.

То, что за картонками не оказалось ее сумки, одновременно обнадеживало и рождало подозрения. Учитывая любовь Фоминой к косметике «Буржуа» — Алиска скорее голову забудет, чем помаду, — выводы могли быть самые плачевные. Любовники разодрались, Фомина толкнула Кира, он упал, ударился головой и помер. Алиска схватила торбу и удрала куда глаза глядят.

Но закрыла окна? Пудру оставила, а окна закрыла?

Маловероятно.

Впрочем, если Кир был под кайфом, то за деньги на новую дозу мог пойти врукопашную, довести: Алиску до истерики, и подруга удирала в невменяемом состоянии.

Но окна?!

Бесконечно перебирая все возможные предположения, я понимала, что до правды доберусь вряд ли. Правду знали лишь Кир и Алиса.

Вытащив из сумки зеркальце и придя в ужас от увиденного в нем, я покинула столик уличного кафе и ступила на тротуар, задрав правую руку кверху. Прежде чем покинуть Санкт-Петербург, следовало навестить Алисину тетушку — Алину Дмитриевну.

Остановившегося частника я попросила довезти до Озерков, на улицу Елисеевская, к дому номер двадцать один. Алина Дмитриевна жила в двадцать пятом, но подъезжать по точному адресу я не решилась. В двадцать первом жила тетушкина приятельница Наталья Николаевна, и мне было достаточно попросить соседку передать сообщение. Или письмо, что еще лучше. Возможно, Фомина с испугу помчалась к тете и теперь трясется и: рыдает на родной груди.

Длинную запутанную Елисеевскую улицу шофер искал долго. Я знала дорогу от платформы электрички и помочь ничем не могла. Но когда мы наконец добрались до места, выходить из машины раздумала. В ста метрах от дома номер двадцать один проезжую часть перегородили машины и толпа народа.

— Ну? — сказал водитель. — Платить будете?

Я, не глядя, сунула в его сторону комок купюр и вышла, нет, вывалилась из «девятки» в придорожные кусты. Перед моими глазами промелькнули колеса и пыльный кузов «Жигулей», машина неловко развернулась и, чиркнув бампером о ветки, умчалась прочь.

Спустившись еще ниже в заросшую кустами канаву, я осторожно раздвинула листья и глянула на гудящую, возбужденную толпу, собравшуюся напротив дымящихся останков дома номер двадцать пять.

Между машинами милиции, пожарных и медиков стоял автомобиль питерского телеканала. Парень в жилетке с многочисленными карманами снимал на видео место происшествия для показа в криминальных новостях.

Идти ближе было нельзя. Я сижу в Москве, запертая на все ключи и пью горькую. Если, не дай бог, в какой-нибудь милицейской голове родится мысль просмотреть пленку видеозаписи и в кадре мелькнет личико Нади Боткиной, Боткиной кранты.

Интересно, существует связь между гибелью Кира, пожаром в Озерках и моей подругой? В случайные совпадения я перестала верить лет девять назад. Сдуло тогда с меня розовые очки. А это значит, связь есть.

Прищурившись и став на цыпочки, я постаралась разглядеть в толпе Алину Дмитриевну.

Но ни тети, ни тем более Фоминой в стайке соседей не было. Народ кучковался по группкам, мужчины жестикулировали, женщины утирали глаза платочками…

Неужели… нет!! В это невозможно поверить!

Воображение услужливо подсунуло два обгоревших тела, и осторожность Надю Боткину покинула.

Скользя по влажным корням кустов, я начала выбираться из сырой канавы… и нос к носу столкнулась с мамой Натальи Николаевны — бабушкой Ирой.

— Ирина Ивановна, — удивленно поздоровалась я.

Старенькая подслеповатая бабушка признала во мне некую Свету и запричитала:

— Ой, Светочка, ой, горе-то како-о-о-ое!

Я подхватила под руку сухонькую, как отвалившаяся ветка, старушку и повела ее к дому дочери. Баба Ира не сопротивлялась, вяло перебирала ботиками и, не переставая называть меня Светой, бормотала: «Ох, ох, ох, такая молоденькая».

— Кто?! — не выдержала я.

— Алиночка, — всхлипнула старушка. — И сколько раз ей говорила — проверь проводку, проверь проводку…

— Она погибла? — В моем вопросе почти не было вопросительных интонаций.

— Да, — старушка горестно задышала в мое плечо.

— А племянница? Алиса?!

Так нет Алисочки. Она в Москве…

Под старческое бормотание я продолжала погружение в колодец с названием «кошмар». Еще недавно мне казалось, я достигла дна. Теперь пробила корку и неслась к центру земли. Не было края у этого колодца.

Через несколько часов или дней пожарные разгребут останки деревянного дома… Найдут ли они среди обгоревших бревен тело моей подруги?!

Я изнывала от неизвестности и ужаса, но ничего поделать не могла. Если Алиса погибла, то ей уже не поможешь. Надо намотать нервы на кулак, стиснуть его как следует и пробираться в Москву. И больше не высовываться!! Каждый причастный к этому делу погибает. Сначала брюнет, потом Кир и, наконец, Алина Дмитриевна… и Алиса?!

Когда меня вычислят — я следующая. Связать воедино гибель нескольких человек сразу не смогут. И вероятнее всего, не смогут никогда.

Поздняков умер от несчастного случая в центре Санкт-Петербурга; Алина Дмитриевна сгорела в частном доме в Озерках; брюнета хлопнули в Москве при бандитских разборках.

Где связь? Если не копать, нигде.

Теперь, после вероятной гибели Алисы, связующую нить между убийствами в двух столицах смогу провести лишь я.

Какой идиотизм?! Зачем я вообще впуталась?! Что я здесь делаю?!

Ужас пнул меня так ощутимо, что я чуть не уронила повисшую на мне старушку.

— Ирина Ивановна, присядьте на скамеечку, — я подвела бабушку к лавке, бережно усадила и кустами, вдоль заборов, помчалась вон из Озерков.

Теперь, помимо запаха крови, меня преследовала вонь пожарища. Я тащила за собой этот шлейф по вагону электрички, метро, к кассе Московского вокзала.

Р-200 давно ушел без меня. До отхода «Красной стрелы» оставалось полтора часа, и, чувствуя себя преступником в розыске, я забилась между вокзальными ларьками и плакала.

Мне было жаль Алису, Кира, Алину Дмитриевну, жалко себя и красного диплома. Об отце я даже думать боялась. Останусь жива и на свободе, уеду, к чертовой матери, из Москвы, сяду в свой почтовый ящик, буду всю жизнь мыть пробирки и даже замуж не выйду. Таким идиоткам нельзя иметь детей, это опасно для генофонда страны.

А как я проникну в квартиру Ванны?!

Не-е-е-ет, таких, как я (если не получилось в детстве подушкой придушить), надо держать в изоляции и стерилизовать на случай побега! Дурость опасна и заразна.

Самобичевание увлекло меня настолько, что чуть не заставило пропустить «Красную стрелу». А билет в СВ мне и так каким-то чудом достался. Думаю, в силу закона о компенсации.

Выбравшись из-за ларьков и схватив первые попавшиеся беляши и бутылку лимонада, помчалась к вагону.

Лавируя среди провожающих-отъезжающих, подбежала к тамбуру своего вагона и чуть не юркнула на рельсы. Жаль, щель между вагоном и перроном маловата оказалась.

Пришлось опустить зареванную морду вниз, натянуть кепи до бровей и увлеченно ковырять носком сандалии асфальт.

Впереди меня, у двери тамбура, стояла троица парней, с коими несколько часов назад я взлетела в Домодедове и приземлилась в Пулкове. Они и тогда выделялись среди пассажиров авиалайнера.

О том, что троица «оттуда», говорило многое.

Прежде всего широкие плечи, накачанные задницы и лица вахтеров Кремлевского Дворца съездов. Глазки троицы автоматными дулами шерстили толпу, выискивая диверсантов, террористов и дурочек из Москвы, решивших провести органы.

Возможно, мне это казалось, и парни девушками любовались.

Двое из них точно побывали в самолете вместе со мной, насчет третьего я сомневалась. Он держал в руках пакет с воблой и выглядел свежее усталых товарищей. Товарищи были злые, разговоров между собой не вели, и от них за версту тянуло агрессией.

Возможно, и это мне казалось, у парней вокзальные щипачи сперли бумажники, они оправданно злились, а у милой Надежды всего лишь перегорела головушка и повышибало пробки.

Я стояла за их спинами, ругала проводницу, неспешно проверяющую проездные документы, прятала опухшее личико и молилась: «Только не мое купе, только не мое купе».

Фотографии Надежды Боткиной у парней быть не могло. Боткина выступала в Москве. Я боялась встреч в будущем. Оправдать свое присутствие на перроне питерского вокзала будет невозможно.

На мое дурацкое счастье, парни разделились между первым и вторым купе.

Я через окна полюбовалась их заселением и храбро вошла в вагон. На моем билете стояла цифра «восемь».

Соседнее с моим место занимала бабушка божий одуванчик. Беленькие, кокетливо уложенные кудельки, сиреневая помада и бриллианты во всех местах. Глазки бабушки сверкали им под стать, фарфоровые зубки перламутрово поблескивали — Ангелина (так, без отчества, представилась соседка) ехала от старого-старого поклонника.

Однако везет мне сегодня на бабулек.

Пробормотав «добрый вечер», я забилась в угол купе и, упорно не снимая кепи, прислушивалась к звукам собирающегося в дорогу поезда. У окон на перроне гудела толпа, кто-то давал какому-то Феде последние ЦУ, кто-то обещал сразу позвонить. Наконец под мелодию «Прощание с Петербургом» состав плавно тронулся с места, и минут через десять, рывком отворив дверь, в купе шагнула проводница.

Я знала, что сейчас должна зайти полная крашеная блондинка в форменной одежде, но все равно вздрогнула. Если бы проводницу сопровождал наряд милиции, я бы отнеслась к этому со стойкостью зрелого фаталиста и молча протянула руки под наручники. Но форменная дама лишь проверила билеты, пожелала доброй ночи и ушла дальше бродить по длинному вагону.

— Как вас зовут, моя милая? — улыбнулась сразу представившаяся Ангелина.

— Регина, — почему-то соврала я.

— Чудесное имя, — похвалила выдумку бабулька и достала из ридикюля серебряную, довольно вместительную фляжку. — Коньяк, — пояснила Ангелина и защебетала: — Ах, я нынче так возбуждена, так возбуждена! Предлагаю пригубить за знакомство, иначе всю ночь буду вертеться и мешать вам спать. Поверьте, Региночка, — бабулька доверительно склонилась над столом, — рюмочка коньяку лучше патентованного снотворного. — И без перехода: — А почему у вас такие грустные глазки?

«Старая школа», — с восхищением подумала я. Обозвать опухшие красные лупетки «грустными глазками» — это нечто. К пожилым людям такого воспитания я всегда испытывала искреннюю симпатию.

— С любимым рассталась, — по пятибалльной системе за предмет «отчаянное вранье» мне бы поставили «пять с плюсом».

Бабушка Ангелина поправила в жабо бриллиантовую брошь и произнесла без всякой нравоучительности:

— С высоты возраста позвольте мне заметить, Региночка, у вас все еще впереди.

Отвинтила серебряную крышечку, разделила ее на два стаканчика и наполнила коньяком до краев.

Как верблюд бедуина, неделю не видевший воды, я всосала благородный напиток в лучших традициях русских застолий. Выщипанные в ниточку брови Ангелины поднялись наверх, кожа на лбу сложилась в недоуменную гармошку…

— Извините, — буркнула я, — день сегодня… тяжелый выдался…

— Понимаю, — бабулька тряхнула кудельками и налила еще.

Вторую порцию я приняла с понятием. Под щебет Ангелины, стук колес и топот ног за дверью.

Прекрасно понимая, что это невозможно, я ждала, когда звуки шагов сконцентрируются перед дверью, она распахнется и в купе, с вопросом: «А что вы делали в Питере, мадемуазель?» — зайдут двое, нет, трое, нет, даже четверо мужчин. Двое с автоматами, один с «наганом» и тип с собакой на поводке.

Бред. Паскудная игра воображения. Возможно, так сходят с ума.

И я была очень благодарна Ангелине за неумолчную беседу. Во-первых, щебет отвлекал; во-вторых, после рассказа соседки планка возраста любви поднялась для меня до бесконечности.

— Как вы думаете, Регина, сколько мне лет? — лукаво прищурилась бабулька.

«Она уже в том возрасте, когда этим можно кокетничать», — подумала я и храбро бухнула:

— Шестьдесят.

Ангелина рассмеялась и чуть не потеряла вставную челюсть.

— Мне семьдесят четыре, — и довольная моей растерянностью, продолжила: — А моему Самуилу через месяц восемьдесят. Пятьдесят лет назад у нас был… феерический роман, но, увы, мне запретили с ним встречаться родители. Теперь то же самое, но по иным причинам, делают наши дети и внуки. — Семидесятичетырехлетняя Джульетта глотнула коньячку и призналась: — Пятьдесят лет тоски и воспоминаний. Нет, безусловно, мы любили своих, уже покойных, супругов, но… помнили. Ночной Ленинград, разведенные мосты и поцелуи.

Поэтический настрой Ангелины погрузил меня в прошлое Северной столицы. Оттепель еще не начиналась, но мужчины умели читать свои и чужие стихи, непринужденно дарить цветы и конфеты, умели ухаживать и знали толк в прогулках и ресторациях.

Эх, приеду, первым делом позвоню Гоше и поведу его гулять на Красную площадь.

— Как юная ветреница, по первому зову мчусь в Петербург, — стрекотала пятьдесят лет влюбленная Ангелина. — Он крадет часы и минуты для встреч, ездит в Москву…

— А жить вместе вам нельзя? — неловко спросила я.

— Что вы! — соседка возмущенно сверкнула пepстнями. — Самуил не может бросить своих студентов. — И крайне гордо: — Он у меня такая умница, еще преподает.

— А вы?

— А я принадлежу внукам, — не менее гордо за себя ответила Ангелина. — Жертвенность русских женщин известна миру с декабря 1825-го. Впрочем, нет, первые дамы приехали к мужьям на рудники чуть позже.

«Ангелину в соседки по купе мне сам бог послал», — укутываясь в шерстяное казенное одеяло и любуясь моментально уснувшей пожилой Джульеттой, размышляла я под стук колес. Над моей головой горел ночник, в мягком свете нежно поблескивал бриллиантик в сморщенном ушке Ангелины, и спать не хотелось совершенно. Жизнеутверждающая позиция старой дамы настроила мысли на мажорный лад.

Почему вдруг я решила, что Алиса погибла?! Откуда этот вздор?

Моя подруга жива, и точка. Я тоже… пока.

Парни из первого и второго купе могут быть бизнесменами, приехавшими в Питер на несколько часов. Гибель Алины Дмитриевны и Кира может быть случайностью…

«Остановись, Надежда, — приказала я себе. — С подобной расслабляющей тенденцией ты выстроишь себе виселицу. Опираться прежде всего следует на осторожность, а не на эфемерный случай».

Похоже, я начала шарахаться из крайности в крайность. Не понимая, откуда из щелей вагона дует ветер, искала в темноте по движению шторок — дырки не видно, а сквозит; так же и с опасностью, — она есть, но пойди разгадай, откуда удар последует.

Ангелина жизнеутверждающе похрапывала, а на меня опять навалились кошмарные видения. Обуглившийся остов дома, бледное лицо художника в луже крови… Хоть буди мою Джульетту и проси рассказать все снова с самого начала!

Но Джульетта крепко спит, а на меня изо всех углов таращатся тени.

Думай, Надя, думай! Это всегда тебя спасало!

Алисе я позвонила в десять утра. Могу предположить, что крепкая задним умом подруга тут же собрала манатки и сделала ноги. Но прежде предупредила тетушку — координаты Кира нельзя называть никому, ни при каких обстоятельствах.

Презирающая всякую власть Алина Дмитриевна вполне могла плюнуть в раскрытую ментовскую корочку и послать визитеров на фиг.

Значит, разговор сложился жестко.

И, судя по динамике развития событий, быстро. Кто бы ни помчался, опережая меня, в Питер, к убийству… гибели Кира, он не причастен. К четырем пополудни Поздняков почти остыл в раскаленной квартире. А из этого следует, что из Москвы в Санкт-Петербург был звонок, и орудовали питерские коллеги.

Я сосредоточилась и представила себе визит господ «оттуда» (а я уже не была уверена, откуда именно господа, так грубо и грязно госслужащие не работают) к Алине Дмитриевне. Тетушку спрашивают: «Где ваша племянница?»

«А какое ваше собачье дело?!» — отвечает тетушка.

Что следует дальше, страшно представить.

Допрос с пристрастием?!

Если так, то это объясняет возникновение пожара. Допросить без следов можно. Но не дать тетушке возможности позвонить Алисе и передать сигнал можно было, только связав. Кроме этого — можно одурманить и… убить.

Боже святый, куда я вляпалась?!

И вот еще. Пол-«лимона», конечно, огромная сумма, но такого кровавого следа она не оставляет.

Если денег для трех убийств недостаточно, что дороже денег?

Власть.

К власть имущим могла иметь отношение только видеокассета. Больше ничего в «дипломате» не было и, кстати, интереса Вадима Константиновича не удостаивалось.

К голым министрам в бане все давно привыкли, и у меня появилось страшное предположение, что на той маленькой кассетке запись покруче. И жива я только потому, что жмот Гуля не дал видеомагнитофон.

Останусь жива, куплю соседу решетку яиц и подарю сто рублей.

Эх, что-то я зачастила с обещаниями типа: «Если жива останусь»! Как бы не накаркать…

Но тем не менее вернемся к нашим худым баранам.

Картинка, которую я только что нарисовала, не складывалась. Последовательность событий развивалась в обратном порядке. Когда я уезжала от Кира, он был мертв уже давно, а дом Алины Дмитриевны только-только потушили.

Бомба с таймером? Возможно. Но вряд ли, у нас таки не Чикаго. Тогда в чем дело? Или я перемудрила с грозными визитерами?

В десятый раз, намотав на себя колючее одеяло, я перевернулась к стене и уперлась в нее, прохладную, пылающим лбом.

Первым погиб Поздняков. Дом тетушки сожгли позже. И думаю, к этому времени она была еще жива. Иначе все вообще не имело смысла.

А если дом сожгли только потому, что нигде — ни в студии Кира, ни в Озерковском доме — не нашли кассету?! Чего проще — сжечь улику?! В огромном бревенчатом доме столько потайных уголков, сто лет ищи, не найдешь. Только по бревнам раскатать.

Да. Причина пожара может быть такой.

Или… тетушку допросили ласково, узнали адрес Кира и, оставив кого-то в Озерках, поехали к Позднякову. Но взбалмошный художник устроил дядям такой (!) прием… что сам погиб… все-таки случайно.

Устав вертеться, я села на диване, подобрала под себя ноги и принялась лепить картину в свете ночника и последних догадок.

Если Поздняков погиб случайно, все можно выстроить в логическую цепочку.

Ни у Кира, ни у Алины Дмитриевны не было видеомагнитофона. Это должно было визитеров успокоить и дать надежду на бескровное разрешение.

Но Кир погиб. Рванулся к окну, его пытались задержать, он споткнулся и ударился головой о батарею… И только тогда некто дал команду на устранение свидетеля в Озерках.

Интересно, по паспорту, засвеченному в авиа- и железнодорожных кассах, меня вычислить смогут?

Элементарно. Но пока будут уверены, что я сидела смирно, проверять не станут.

Или перестрахуются?!

От ужаса я тихонечко взвыла, и седенькая Ангелина перестала храпеть.

Если сейчас же, сию минуту, не изобрету способа незаметного проникновения в квартиру Ванны, я следующая. Стоит дать малейшее, мизерное подозрение, враги проверят списки пассажиров и уконтрапупят Надю. Может, сбежать? Куда?! И на какие шиши?! Эх, надо было пятьдесят тонн гринов взять! Но кто же знал?! Скажи раньше: Боткина в бегах, — пол-Бауманки уписается!

От ужаса меня начало корежить, я дотянулась до серебряной фляжки и произвела мощный глоток, даже мысленно не извинившись перед спящей хозяйкой фляги.

Эх, не дожить мне до семидесяти, не рассказывать ночи напролет молоденьким дурочкам о романах, изящных, как засохший букет бессмертников, жертвовать любовью ради внуков. Даже взвода бевых котов не завести…

Стоп, Надежда. С места о котах, пожалуйста, подробнее…

Я остановилась, продолжила ассоциативный ряд…

Через пять минут подробный план проникновения в дом был готов.

Выпив последнюю коньячную каплю за здоровье всех старушек мира, я поплотнее завернулась в простыню, отринув колючее одеяло, и начала считать овец. И очень удивилась, когда вместо кудрявых барашков через изгородь заскакали полосатые торбы Капитолины Тимофеевны.

Глава 5

Самые невзрачные женщины — это ненакрашенные блондинки. И если встретил этакую полусонную моль в полутемном тамбуре у двери в туалет, то как мечтал об одном — скорее пописать, — так при этих желаниях и останешься.

Третий тип, что вчера входил в вагон с воблой в руках, был первым, кого я встретила утром, пробираясь к удобствам. Он мялся перед дверью, на замке которой стояло «занято», и ненавидел даму в синем халате, занявшую клозет так давно, словно на «Красной стреле» она путешествовала в одиночестве и страдала запором, разрешиться от которого можно лишь под стук колес.

Нисколько не смущаясь создавшейся очереди, дама освободила кабину, и тип-без-воблы резво метнулся на ее место.

В связи с этим я поняла — если он и запомнит что-то о пассажирках, я буду ассоциироваться лишь с резью в мочевом пузыре и чем-то неприятным в синих тонах. Видимо, троица вчера прилично расслабилась пивом.

Пока я приводила себя в порядок, Ангелина успела сходить в противоположный конец вагона, надраить фарфоровые зубки и встретить меня на манер утренней звезды — скромно сияя.

Расстались мы сдержанно. Без поцелуев и номеров телефонов. За Ангелиной обязательства и внуки, за мной горы трупов и проблемы, и я была Региной.

Троица псевдобизнесменов соскочила на перрон в числе первых. Я дала им время скрыться в толпе прибывающих-встречающих, нерешительно ступила на московскую землю и, стиснув нервы и мысли в кулак, понеслась спасаться.

Пробегая мимо шеренги пожилых торговок, я купила целлулоидную челночную сумищу в бело-голубых полосках. В супермаркете недалеко от дома забила торбу рыхлыми кочнами капусты и не (без труда доволокла ее до кустов у дома Ванны.

Остановку делала лишь дважды: один раз на дальних подступах — убедилась в наличии «Волги» с закрытыми дверцами; второй — из-за угла в окне, второго этажа подъезда полюбовалась филером с мятой газетой.

В кустах, находящихся вне зоны обстрела, я замаскировала сумку лопухами, отдышалась и пошла соседний двор к телефону-автомату.

Года полтора назад наша Ванна захворала. В том, что с ней приключилось, хорошо разбиралась соседка с пятого этажа — Капитолина Тимофеевна. И как-то раз, по просьбе Анны Ивановны, я звонила Капе для консультации.

Цифры — мой хлеб. Достаточно один раз взглянуть на листок с формулой или номером телефона, все отпечатается в мозгу надолго. Возможно, навсегда, но так далеко я не замахиваюсь.

Пришпиленный к стене автомат висел в укромном месте; врагов нигде не наблюдалось; я прочистила горло легким кашлем, набрала номер Капитолины Тимофеевны и старческим надтреснутым голосом проскрежетала на надтреснутое «алле»:

— Капочка, доброе утро. — Далее скороговоркой, не давая опомниться: — Сегодня собес пенсионерам бесплатную капусту раздавал. Я взяла для тебя сумочку. В кустиках стоит, тех, что слева от подъезда… Тебе надо?

— Надо, — безапелляционно заявила Капочка, совершенно не интересуясь, от кого поступило столь любезное предложение.

— Так… ты иди, бери… не ровен час, бомжи утащут…

Далее счет пошел на секунды.

Капитолина Тимофеевна мухой слетела с пятого этажа, я в том же порядке обогнула дом под карнизом, опоясывавшим стены на уровне второго этажа, и, прилипнув за дверью подъезда, стала ждать, пока Капа найдет капусту.

Основная трудность заключалась не в том, чтобы не попасть на глаза топтунов, главное, чтобы меня не углядела Тимофеевна. Тогда план пойдет прахом, и капусту на пятый этаж придется волочь мне, а не парню с завядшими гвоздиками.

Но ставку на старушек всего мира я сделала правильно.

Боясь поверить невероятной удаче, Капитолина Тимофеевна довольно бодро извлекла торбу из кустов и, как и ожидалось, быстренько, быстренько, пока не отняли, передислоцировала ношу в глубину подъезда.

Прилипая к стенам, я кралась следом и очень хорошо слышала, что происходит у подоконника.

— Миленький, родимый, — скулила Капа, — помоги. Все равно без толку тут сидишь. Может, надо чего? — парню было надо, чтоб его оставили в покое, но и Тимофеевна не лыком шита, не сдавалась: — Хоть на этажи-и-ик… — Далее топот, двухголосое пыхтение и радостное повизгивание Капы. — Борщика наварю, приходи, горяченького поешь…

Я бесшумной поступью таракана за ними вслед.

Проскальзываю до квартиры, беззвучно отпираю дверь, проникаю внутрь и прижимаюсь спиной к прохладному дерматину обивки. За дверью грохочут башмаки на толстой подошве и замирают, не достигнув первого этажа.

Выровняв дыхание, приникаю к окуляру «рыбьего глаза» и, максимально скосив свои очи, получаю глубокое удовлетворение от спокойной позы лихого грузчика всех старушек мира.

— Тяжелую ты, парень, работу выбрал, — вздыхаю скромно и шествую из прихожей в комнату.

Принимать душ после тягостной поездки я не стала. Растрепала стянутые в конский хвост волосы и надела халат на потное, липкое тело.

Не знаю, как выглядят и пахнут пьющие женщины, но уверена — на возможных визитеров мой вид и аромат впечатление произведут. А в том, что визиты последуют, я почти не сомневалась.

Достав из холодильника бутылку «Гжелки», я прополоскала водкой рот, позволив скромной дозе достигнуть желудка, граммов восемьсот вылила в раковину. «Видел бы Гуля, проклял бы женский род», — мелькало в голове под жалобное бульканье водки.

С банкой маринованных шампиньонов пришлось поступить еще хуже — антураж «девушка в запое» требовал. Раздавив на полу пару шляпок, одну наколола на вилку и оставила киснуть в банке, остальное, увы, спустила в унитаз. Жевать что-либо соленое не было ни сил, ни желания.

Что делать с недостоверно аккуратными блестящими огурцами и нарезками, не знала абсолютно. Фуршет получался на загляденье свежим.

Голову ломала секунд тридцать.

Но, как известно, изобретальность российских домохозяек приводит в бешенство западных производителей бытовой техники. Можно ли объяснить русской даме, что для стирки деликатных изделий следует покупать навороченную стиральную машину? Договориться трудно. Дама засовывает кофточку из ангорки в старый чулок, полощет все это в шампуне и получает результат без затрат и особенных усилий. А если шампунь с кондиционером, то шерсть ангорских коз просто дыбом стоит. Блестящая и шелковистая.

А на фига мне утюг с турбопаром? Еще моя бабка утюжила, прыская водой сквозь зубы и губы. Мои не хуже.

О нетрадиционном использовании пылесосов даже поминать неудобно.

И я поступила просто. Налаживать громоздкий допотопный «Тайфун» не стала, взяла фен (правда, «Бош») и прекрасно заветрила и засушила горячим воздухом огрызки огурцов, понадкусанную колбасу и заставила сыр принять позу утлой лодочки. Сверху накрошила «Бородинского» и сама залюбовалась. Бардак — мечта художника. Милости просим, гости дорогие.

После составления натюрморта я прошла в комнату, врубила телевизор погромче (пора девушке просыпаться) и рухнула в постель.

Глава 6

Удивительно, но мне удалось уснуть. И когда в начале одиннадцатого прозвенел дверной звонок, на порог вышла Надя Боткина с лицом опухшим в целом и левой щекой, исполосованной вмявшимися складками наволочки.

За дверью стоял парень в синей спецовке с мотком провода на плече и чемоданчиком в руках.

— Телефонный мастер, — представился парень.

— Ну, — сонно проблеяла я. — И что?

— У вас телефон работает? Я пожала плечами:

— А пес его знает… Я еще вчера его отключила.

— Неполадки на линии, — объяснил «монтер». — Войти позволите?

Я опять пожала плечами и, поправляя расхристанный халатик, пропустила парня в прихожую.

Он воткнул штепсель в розетку, послушал трубку и протянул ее мне:

— Не работает. — Я зевнула. — Будем чинить.

Столь грубой работы от нежно любимых органов я не ожидала. Пришли б по-простому — позвольте, Надежда Николаевна, вам пару микрофонов засандалить. Я б позволила.

А так, стоим тут, притворяемся. Сейчас водички испить попросит…

— Извините, руки помыть можно? — невинно-профессионально поинтересовался «монтер».

Облегчая пареньку работу, я махнула рукой в сторону кухни с натюрмортом, и запасясь бутылкой пива, заперлась в ванной.

Интересно, под каким предлогом он в мою комнату войдет? Или воткнет «жучок» в дверной косяк?

Впрочем, не исключено, что это острый приступ паранойи. Тогда парень настоящий монтер, а я настоящая сумасшедшая.

Возился «мастер» недолго. Когда я вышла из ванной, он протянул листок бумаги и попросил подписать филькину грамоту. Я дунула парню в нос перегаром, залакированным «Бочкаревым», проворковала «с превеликим удовольствием» и поставила замысловатую, даже для себя, закорючку.

Едва за ремонтником захлопнулась дверь, как я бросилась в пляс. Алиса жива!! Я знала! Я верила! Лучшим доказательством этого служит визит «монтера»!

Проверяя свою догадку, я в ритме вальса протанцевала до комнаты Ванны, выглянула в окно… и чуть не села в кадку с фикусом. Ни «Волги», ни какой-либо другой машины на тротуаре не стояло. Не закрывая Ванниной двери, я промчалась к входной и посмотрела в «глазок». Газеты, гвоздики, башмаки на толстой подошве и, главное, филер в них, исчезли.

От растерянности я глотнула пива, вернулась в комнату Ванны и чуть не полила «Бочкаревым» бедный фикус.

Что происходит, господа дорогие?! Алиску поймали?! Да быть того не может!

У Фоминой голова — Дом Советов!

— А вы профессионалы, — прошептала я и заплакала.

Наивные девочки, с кем мы тягаемся?! С машиной, перемоловшей кости миллионов, разрушившей страну и пол-Европы?

— Геростраты в юбках, целибат вам в дышло, — выругалась я и заперла Ваннину дверь.

Хоть вешайся. Такой безысходности на меня еще не накатывало. Девять лет назад я верила. Сейчас вера вытекала из меня с каждой слезой.

Наказала я себя следующим. Из горлышка выпила остатки «Гжелки» и чуть не сломала крепкие зубы о засохший сыр.

«Соплячки бедные, — грустила я. — Ну, почему, почему, я не легла тогда перед дверью и не остановила упрямую Фому…»

Самобичевание прервал звонок.

Путаясь в слезах и полах халата, не спрашивая кто там, я отперла замки, раскрыла дверь и вывалилась наружу, как стог гнилого сена… прямо в Гошины объятия.

И затянула на одной ноте:

— Гоша, миленький, прости… Понятовский впихнул меня, выпавшую, обратно в прихожую, подхватил под мышки и принюхался.

— Боткина?! Ты пила?! Водку?! С утра?!

— Скока пафоса… — икнула я и отстранилась. — Мое дело… хочу пью. Хочу… носки вяжу… с утра…

— Ты что, совсем офонарела?!

Лучший способ привести Надю Боткину в норму — это откровенный наезд. От злости я трезвею и, не переставая икать, посылаю Понятовского к неродной бабушке.

— Девочки, что происходит?!

Я оглядываюсь в поисках второй девочки. Никого. Льщу себя надеждой, что, по расчетам Понятовского, Боткина одна не пьет, а это значит, что собутыльница всего лишь не может выползти с кухни.

Оказалось проще.

— С утра Фома как ненормальная прибе…

На этой реплике вцепляюсь зубами в Гошины губы и делаю такое всасывательное движение, что глаза Понятовского сначала стекленеют, потом выкатываются и наливаются слезами.

Пока любимый плакал, я жевала его язык и рассматривала ситуацию в новом свете.

Фомина в Москве. Невероятно, но факт, — галлюцинациями Понятовский не страдает, у него мама психиатр.

Все это прелестно, и самое время полицедействовать.

Выпустив язык Понятовского на волю, склоняюсь над телефоном и кричу грозно:

— Гошик, имя Фоминой я забыла вчера! Она дрянь последняя, чудило беспросветное, и слышать я о ней не хочу! Все!!

Аплодисменты на том конце провода. Прием, прием, ромашка, ответьте розе… Ответил Понятовский:

— Ты что, Надежда? — язык у него распух и работал неважно. — Вы разругались?

— Все!!! — заорала я. — Слышать о ней не хочу и тебе вспоминать не советую! Пойдем в спальню… милый…

Милый мгновенно съехал с опасной колеи и, снимая на ходу футболку, нежно повел меня сначала в душ, потом в комнату.

Эх, если бы все в жизни было так просто… и приятно.

Разговаривать шепотом под одеялом — пошлый трюк. Успокоив нервы любовью, прикрываюсь простыней и блаженно вытягиваюсь на узком диване.

— Хочу на воздух. Хочу цветов и мороженого. Любимый проводит мягкой ладонью по моему животу и предлагает:

— Схожу в магазин. Открою окно.

— Нет. Башка трещит, пошли выгуливаться, — и так на него посмотрела, что психотерапевту маме и не снилось.

Прозвище Гоша Понт нисколько не передает внутренней сущности моего любимого. Мой Гошик абсолютно лишен дешевой показухи; он весь терпимость и достоинство.

Или моя трепетная нежность и матушкино научное воспитание так отрихтовали? Не знаю. Но в любом случае нам с Ириной Андреевной свезло невероятно.

— Пошли, — без вздоха сожаления произносит любимый и, стыдливо прикрывшись краешком простынки, начинает одеваться.

Из подъезда выходила, соответствуя легенде. Темные очки на пол-лица, болезненные охи-вздохи и еле заметное перебирание тапками в воздухе. Прочие бренные останки цепко висли на крепкой дружеской руке.

— Берем мороженое и дуем в парк, — тихо, но твердо произношу я, аккуратно разглядывая прохожих за Гошиной спиной.

Через десять минут путешествий среди лотков придирчивого выбирания обыкновенного пломбира топтуна я, кажется, вычислила. Вслед за нами туда-сюда сновал парень в линялой майке и старомодных солнцезащитных очках фасона «мой-де-ушка-в-Туапсе-год-1965».

Придерживаясь пареллельного курса по противоположной стороне улицы, дедушка из Туапсе потопал за нами в парк, но через какое-то время исчез.

«Скорее всего, не один», — подумала я и повела Гошу тропами, которые знали лишь пьющие аборигены и сотрудники милиции. От вида пустырей и помоек любимый морщился, как от зубной боли.

Но все же полных болванов в Бауманку не берут, даже по блату. Едва мы устроились на скамейке — Понятовский сидит, я лежу головой на его коленях, — он спокойно спрашивает:

— Теперь ты скажешь, что происходит?

Я натягиваю на лицо кепи и бубню из-под козырька:

— У Фоминой неприятности.

— Квартиру слушают?

К любви примешалось уважение. С моей, лежачей стороны.

— Да.

— Следят?

— Да.

— Здорово.

Это надо осмыслить, и Гоша откушал ногуского пломбира.

— Давно?

— Вчера.

— Она ограбила Центробанк?

— Хуже.

— Зарезала кого?

— Бог миловал…

— Говори.

— Рядом кто есть?

Умный Гоша даже не шелохнулся, оглядываясь.

— Говори.

— Если кто пойдет рядом, тряхни коленом, я почувствую.

Слов нет, удобней бы мне было повествовать, уткнувшись в его плечо и орошая слезами футболку «Адидас». Но я боялась выдать себя даже малостью. Чувствовала — жива только до тех пор, пока не вычислят мою поездку в Питер.

Изображая отдыхающих голубков, мы заняли всю скамейку — я ногами почти свисала, Понятовский тоже проникся и бдительно следил за подступами — ни один мужик с бутылкой пива не подойдет.

Но, просвещенные видиками детки постперестроечных времен, мы знали, для подслушивания не обязательно сидеть в кустах, достаточно направить микрофон дистанционного действия — и полный порядок. Поэтому, пока враги не наладили электронные уши, следовало торопиться.

Я уложилась в три минуты.

— Теперь ты.

В том же темпе Понятовский обрисовал свои приключения.

Как каждый приличный студент, летом Гоша Понт отдыхал и вставал поздно. Фома заявилась к ему в половине десятого и без всяких поцелуев и «здрасте» с порога бухнула:

— Гошик, быстро в спальню твоих шнурков, — уже на ходу, раздвигая шторы перед носом очумелого сонного Понятовского: — За мной в подъезд два качка с лавочки сорвались. Скоро будут.

Далее следует объяснить, что семья Понятовских занимает апартаменты на втором этаже элитного дома, выходящего окнами на реку. Между рекой домом — обширный участок, заросший кустами, низкорослыми деревьями и укромными лавочками. Этот клочок зелени народ называл просто — Кустодром.

Распахивая створки остекления лоджии, Фома не переставала нести полный бред. Потом она перебралась через ограждение, зацепилась носками ботинок за карниз и попросила:

— Гошик, солнышко, спусти меня, пожалуйста, вниз, на руках…

Понятовский взял Фомину за запястья, свесился над Кустодромом и разжал руки, когда Алискины ботинки болтались в полутора метрах над землей.

Фома рухнула в кусты беззвучно и бежать начала еще в воздухе.

А от двери уже неслись звонки. Понятовский поглядел, как Алиска шустро улепетывает через Кустодром к реке, и пошел открывать.

Ошалевший от динамики сюжета Гоша даже спрашивать не стал, кто и почему вломился к нему в дом. Фомина сказала «скоро будут», значит, так тому и быть. А для остального наш милый Понт еще не проснулся.

Не знаю, чего ожидали качки, но растерянный вид высокого худосочного паренька в трусах до колен позволил им молча оттеснить хозяина в прихожую, пробежаться по квартире и остановиться у распахнутых окон лоджии.

— Где она? — спросил один качок.

Гоша оторопело развел руками и, подтянув трусы, дернул подбородком в сторону реки.

— Черт, — выругался второй качок и, на ходу доставая рацию, помчался к выходу.

Второй амбал задержался и задумчивым взглядом обвел шикарные апартаменты. В глазах его мелькнула смесь уважения и разочарования.

Гоша приосанился, упер руки в бока и совсем не грозно произнес:

— По какому праву?.. — На вопросительном знаке голос сорвался в петушиный фальцет.

— Твоя подружка кое-чего присвоила, приятель, — довольно мирно произнес амбал. — Она сказала, куда идет?

— Я сейчас милицию… — начал Гоша.

— Не надо милицию, — вздохнул амбал, — мы сами милиция. — Но удостоверения не показал и продолжил: — Она что-то говорила?

Гоша изобразил непонимание:

— Нет. Промчалась до балкона и сиганула вниз.

Амбал повздыхал немного и выдал напоследок:

— Если появится, пусть позвонит по этому телефону. — Он протянул визитку с единственной надписью, номером сотового телефона. — Это в ее же интересах…

В кармане амбала запищала рация, не двигаясь с места, он выслушал сообщение, помрачнел и, сухо кивнув хозяину, вышел.

Пришибленный событиями, Гоша запер дверь на все засовы, подумал, не напрягаясь, и поехал ко мне. Растерян он был настолько, что на автопилоте добрел до метро, только там вспомнил о машине, но, махнув на нее рукой, решил добираться общественным транспортом.

Выслушав краткий содержательный доклад, я поерзала попой на жесткой скамейке и, не снимая кепки с лица, попросила:

— Игорек, милый, сейчас сосредоточься и вспомни в деталях и интонациях весь Алискин бред…

Запинаясь и довольно удачно пародируя манеру Фоминой, Гоша произнес:

— Понтяра, дуй к Боткиной… скажи… денег нет… все плохо… пусть ляжет в тину и не дышит. Иначе плясать канкан… будем на сцене… Скоро ты ей принесешь медведя, я за ним приду… Все. Надя, какой канкан?! Какой медведь?!

— Одноглазый, — буркнула я и задумалась. Но недолго. Под моей головой нервно дернулось колено, я сладко потянулась, сдернула кепи и попросила: — Поцелуй меня, Гошик.

Понятовский склонился над моим лицом, уронил на него очки, метко попав в левый глаз, и поцелуя не получилось.

— Пошли пообедаем где-нибудь, — вздохнула я и встала.

Медленно бредя по липовой аллее, я прижималась к Гошиному плечу и грустила о том, что нельзя подставить исходные данные в формулу и математическим путем вывести итог. Я хорошо знала свою бесшабашную подругу — в краткой бредовой речи она передала через Понятовского всю необходимую информацию. Но нельзя же поставить на место игрека «канкан на сцене», иксом обозначить принесенного Гошей медведя, а «деньги» подвести под зет?! Проще получается с неизвестным «канкан» — это Алискин похоронный марш и сигнал тревоги. Но я и без того знала, что дело дрянь.

И как она лишилась денег?! Но осталась жива и на свободе…

Кассета и деньги лежали в Алискиной торбе, с которой подруга уехала в Питер. Денег нет, но за Фоминой продолжается охота. Почему?

— Гош, у Алисы какая-нибудь сумка была?

— Нет.

— А куртка с большими карманами?

— Нет. Футболка и обтягивающие джинсы. Пустая информация. Сумку Алиска могла оставить в другом месте.

Хотя… скорее всего, ее вообще нет.

— Как думаешь, где Алиса может быть? Гоша нахмурился:

— Надежда, по-моему, Фомина четко дала понять: меня не ищи, ляг в тину и не дыши. Если бы она хотела передать что-то еще, то поверь, время у нас для этого было.

Да, время было. Но за дверью Гошиной квартиры уже топали башмаки преследователей, а заспанный, растерянный Понятовский не лучшее вместилище для секретов. Умная Алиса хорошо себе представляла — сунут Гоше под нос удостоверение, нажмут как следует — и поплывет парень на всех парусах.

Свое сообщение подруга свела до минимума и зашифровала.

Огибая шумные улицы, мы дошли до кафе в сонном от жары переулке и сели за дубовый, накрытый скатертью стол.

— Что тебе заказать? — спросил Гоша.

— Борщ и котлету. И… томатный сок попроси принести, — пробормотала я, задумчиво сминая накрахмаленную салфетку.

Гоша мне не мешал, потягивал холодную минеральную воду и хмуро разглядывал спешащих за окнами пешеходов.

«Сцена». Это слово у меня ассоциировалось только с Димоном Фурцевым и его актрисулькой.

Что хотела этим сказать Алиса? То, что она у Фурцева?

Вряд ли. Алиса четко дала понять, искать ее стоит. И прячется она, пожалуй, не у приятелей…

Но что-то эта «сцена» значит?!

— Гошик, ты не мог бы вечером заехать ко мне на машине?

Игорь не стал спрашивать «зачем?», а только буркнул «во сколько?» и вцепился зубами в бутерброд с красной рыбой.

— Часиков в пять, сможешь?

В половине шестого с работы приходила Димонова соседка — Зинаида. Болтливая сплетница, неравнодушная к сильному полу, не достигшему зрелости. Если попросить Понятовского пококетничать с Зинулей (не увлекаясь!), можем узнать много интересного.

— Ты что-то задумала? — недовольно пробурчал любимый, посасывая дольку лимона.

— Так… мелочи, — уклонилась я и попробовала борщ.

Понятовский отложил лимон, накрыл мою левую руку ладонью и серьезно, как никогда, произнес:

— Надя, ты мне очень дорога. Умоляю, не делай ничего, что может быть опасно.

— Я и не собираюсь, — начала я врать.

— Собираешься, — оборвал Понятовский так сурово, что я невольно почувствовала себя замужем. И он сбавил обороты: — Наденька, с первой встречи меня поразило в тебе необычайно взрослое здравомыслие. И мне будет очень жаль, если тебе оторвут трезвую светлую головку. — Далее грустно и проникновенно: — А ее оторвут обязательно, если ты не угомонишься.

Не менее серьезно и проникновенно я посмотрела в его глаза:

— Игорь, обещаю. Только сегодня, один раз, съездим к Димону, и все. Не беспокойся, Фоминой там нет.

— Тогда зачем?

— Не знаю. Надо.

Больше ни о чем важном мы не разговаривали. За соседний стол сел полноватый блондин с тарелкой супа и сосисками под кетчупом и, казалось, навострил уши в нашу сторону.

Нам теперь все везде казалось и мерещилось. В любом и каждом нам виделись топтуны и преследователи. Подозрений не вызывали лишь старики, дети и голуби на подоконнике.

После прохладного кафе улица оглушала жарой. В желудке уютно плескался вкусный борщ (котлету отдала Понятовскому), клонило ко сну, и, постепенно, в такт шагам, на меня опускалось такое равнодушие, что к дому подошла как раньше, не ожидая милицейского свистка и выстрела в затылок. Первый раз за истекшие сутки было покойно, дремотно и мирно.

— Только не усни на ходу, — попросил Гоша, подволакивая мое тело к подъезду и собираясь распахивать дверь.

Но дверь открылась сама, и нам навстречу выкатился Артем Соколов.

— О! — воскликнул сокурсник. — Здорово. А я звоню, звоню, ни тебя, ни Фомы…

— У меня сотовый сломался, — пробубнила я и кивнула. — А домашний отключили… вчера.

— Понятно, — кивнул Артем и покосился на Гошу. — Я вообще-то по делу…

Догадливый Гоша клюнул меня в щеку, пожал Соколову руку и, бросив «до вечера», отправился восвояси.

Я почти засыпала, но проявлять негостеприимство дурной тон.

— Кофе, Соколов, выпьешь?

— В такую жару? — прикинул Артем.

— Есть пиво…

— Нет, все равно не буду, спасибо. Я вот чего приехал… ты что собираешься Понту дарить?

— В смысле? — промямлила я.

— Надежда, голубушка, сегодня какое число?

— Ну… девятнадцатое… Бог ты мой!! У Понятовского послезавтра день рождения!

— Дошло, — обрадовался Соколов и сел на скамейку. — Меня девчонки прислали. Мы скидываемся на лыжи и ботинки. Вы с Фомой в доле?

«Фома не в доле, это точно», — подумала я, а вслух сказала:

— Алиса, по-моему, уже что-то приготовила. А я с вами.

— Окей. Отдашь потом, на даче, — Артем всегда говорил очень быстро, отрывисто, словно перескакивая по точкам и запятым. — Девчонки торт испекут. Намекни Понту, чтоб на сладкое не тратился, пусть лучше вина возьмет побольше…

Я зевала, не смущаясь; еще минута, и Соколов убаюкает меня докладом о подготовке к ежегодному празднику. Моя кепка кивала в такт точек и запятых, глаза сонно щурились на толстых воробьев, деловито клевавших что-то в траве…

— Эй, Надежда, ты что, спишь? — возмутился Соколов, и воробьиная стайка вспорхнула на дерево. — Я тебя спрашиваю, Фомина плакат нарисовала?!

— Какой?

— Поздравительный!! — воробьи вообще исчезли.

— Нет. Она, кстати, в Питер уехала.

— Чума болотная, — буркнул Соколов. — Неделю назад Линка ей фотографию маленького Понта принесла.

— Зачем?

— Купидона рисовать!! Кудрявого и с крылышками! Вместо лука — автомат Калашникова…

— Да ну? — я едва не проснулась. — Понятовский — Купидон с «калашом»? Забавно…

Соколов вскочил, потом опять сел, поерзал задом по скамейке и выдал:

— Не-е-ет, Боткина, я бы никогда на тебе не женился… Не баба, а калькулятор… вместо мозгов логарифмическая линейка. Тебя что-нибудь, кроме математики, интересует?!

— Извини, Артем. Что ты там о женитьбе?

— Очнулась, — фыркнул Соколов. — О женитьбе — это я так, для рефлексии, — и, внимательно приглядевшись, разрешил: — Ладно, Боткина, иди дрыхни. Мы сами как-нибудь… девчонки частушки распечатают, на месте сориентируешься.

И, похлопав меня по плечу, умчался по своим, всегда многочисленным, делам.

День рождения Игоря Понятовского друзья всегда превращали из тривиальной пьянки в выездное выступление агитбригады. Судя по разговору с Соколовым, сценарий этого года прост — частушки на фоне вооруженного Купидона.

И кого это наш скорострельный еще поразить успел?!

Я шагала по ступенькам лестницы и пыталась ревновать. Получалось не шибко. Возможно, прав Артем, не баба я… калькулятор. Соколов еще… жениться не хочет… бедный Гоша…

Мысли путались, я с трудом заставила себя раздеться, рухнула лицом в подушку и уснула через секунду, не увидев первой овцы.

Снился мне родной дом, моя детская комната, папа, сидящий за письменным столом: в руках у него логарифмическая линейка, — и пытается, родной, с ее помощью вычислить, куда делась Алиса Фомина.

…Во второй половине дня в нашу комнату пробиралось солнце. Его лучи скользили по полированному шифоньеру и отражались на подушку. Сейчас на подушке лежала моя голова, лучи щекотали в носу и заставляли проснуться. Я закрылась плюшевым мишкой и попыталась доглядеть сон про папу. Но он уже ушел, и его место заняли мысли. Противные и страшные. Дремотная вялость умоляла оставить все как есть, плыть по течению инертным бревном и надеяться стать Буратино с пятью сольдо…

Но какова Фомина?! Тайком от меня собиралась рисовать плакат на день рождения Гоши? Или… признаться хотела, что о детдоме рассказала она, и рассчитывала привезти меня на дачу Понятовских главным подарком? Это возможно. В честь праздника я бы ее колотить не стала.

Гоша приехал ровно в пять. С пакетом томатного сока, пломбиром и своим старым сотовым телефоном.

Ни слова не говоря, он вставил симкарту от моего раздавленного мобильника в привезенный телефон и протянул его мне:

— Владей.

Телефон был из дорогих — «Нокиа», но подарок я приняла спокойно. У Понятовского этих мобильников, как грязи. Нормальный человек покупает одну трубу и пользуется ею до трещины в корпусе, Гоша Понт скупает все новинки с интернетами, фотоаппаратами и прочими прибамбасами. Пунктик у него такой. Мама-психиатр даже лечить сына пыталась. Начинается фобия с мобильников, плавно переходит на автомобили, заканчивается коллекцией новых жен.

Настораживает, однако.

Поболтав о погоде и самочувствии «сутки пьющих женщин», мы спустились к машине и поехали на Юго-Запад к дому Димона.

Постепенно мое сонное равнодушие, что удивляло, передалось Игорю. Он прекратил игру в «вычисли «хвост», оставил нелепые перестраивания из ряда в ряд, нервные рывки у светофоров; в пробке, под каким-то мостом, мы даже целовались минут пятнадцать.

Во дворе фурцевской многоэтажки мы едва нашли место для парковки, и, не оборачиваясь, не глядя, кто въехал за нами, прошли к подъезду.

— Гоша, тебе задание, — поднимаясь в лифте на восьмой этаж, сказала я, — разговори Зинулю.

Понятовский сморщился.

— Надо, Гоша, надо. Специально не спрашивай, кто заходил и когда…

— А ты?

— А я в засаде у лифта. Пойдем вместе, швырнет ключи и носом дернет. А с тобой, «милый кексик», — гнусаво протянула я, — соседка поболтает.

Приходящих к Димону студентов Зинуля уверяла, что только-только, едва-едва разменяла третий десяток. Женская часть нашего коллектива была уверена — если и тридцать, то с приличным хвостом.

Собой Зинуля напоминала упитанную морскую свинку — глазки-бусинки в толстых щечках, круглый животик и коротенькие лапки. Похотлива эта свинка была невероятно. Солецкий чуть жив остался, когда согласился чашечку чаю испить. А ведь говорил, что все детство держал свинок. Нравились они ему очень. Раньше.

Пожелав Гоше успехов и терпения, я затаилась между лифтом и мусоропроводом и уставилась в стену, исписанную сопливыми граффити. Стараясь особенно не прислушиваться — не ровен час, вспылю, не выдержу, — погрузилась в созерцание рисунка телевизора.

Прямо напротив двери лифта юный художник изобразил трансляцию мультика о Винни-Пухе. Сам медведь был изображен схематично; на переднем плане сидел грустный ослик Иа над пустым горшочком из-под меда и останками воздушного шарика. Телевизор был удивительно детально выписан. Со всеми кнопочками и логотипом в углу экрана, почему-то MTV.

Свинки Пятачка не было.

Зато, как ни прячься, ни отвлекайся, ласковое похрюкивание Зинаиды проникало всюду:

— Такой ты худенький, Игоре-е-ек, и куда только твоя девушка смотрит?!

На осла по имени Иа девушка смотрит! И скрипит зубами.

— Пойде-е-ем, — пела Зинуля, — я тебя буженинкой угощу… сочной…

О том, что Зинуля прилично зарабатывает и отлично готовит, знали все молодые мужчины квартала.

— Нимфоманка, — яростно прошипела я, стиснула кулак и впилась ногтями в ладонь. Оказывается, не совсем калькулятор, ревную.

Но Гоша отбился сам. Красный, как вареный рак, он выскочил к мусоропроводу:

— Даме надо в лечебницу или замуж, — проблеял Понятовский.

— Была уже, пять раз, — оборвала я и спросила: — Ну, кто был?

Очень удивленно Гоша констатировал:

— Гольштейн. Сегодня днем.

Услышь я это два дня назад, очень бы порадовалась за пухленькую носатую Соню. После отъезда давшего надежду Фурцева Сонечка прокляла всех мужчин и осталась последней девственницей Бауманки.

— Одна? — спросила я.

— Зина не знает, на работе была, ключи отдавал ее сын.

— А может быть, это не Гольштейн?

— Вряд ли. У кого еще из наших попа пятьдесят второго размера в резиновых джинсах ходит? Вьющиеся волосы и очки?

Ни у кого. Только у тихушницы Сони.

В квартире Димона царил подозрительно образцовый порядок. Свежеизбавленная от пыли мебель сияла лаком, пустое помойное ведро пахло розами, огромная кровать-лежанка по-армейски заправлена пледом.

— Слушай… может, Соня сюда убираться ездит?! — мелькнула мысль. — Ждет возвращения Димона и ездит?

— Н-да, — буркнул Понятовский, — Пенела! па…

Я осторожно села на подлокотник кресла и огляделась.

Какая печальная тайна внезапно нам открылась. Ходит Сонечка в институт, улыбается, мужчин не замечает, а иногда приезжает сюда… вытирать пыль.

— Гош, а ведь мы с тобой здесь год встречались, а я ни разу полы не помыла… Думала, просто так чисто… а это Соня…

Засунув руки в карманы джинсов, Понятовский раскачивался на носках и недоуменно надувал щеки.

— Плохая я у тебя, — вдруг вырвалось. — Любить не умею! Не баба… а калькулятор.

Игорь подошел, прижал мою голову к своему животу и тихонько погладил:

— Умеешь. Только не показываешь.

— Приедет Димон, надеру ему уши и женю на Соне…

— Я помогу, — пообещал Гоша. — Потом спасибо скажет. Сонька доктором наук станет, ей же ей, чтоб я сдох.

…Итогом посещения квартиры Фурцева стал абсолютный ноль. Мы даже поцеловаться там не смогли, как в мавзолее чужой и тихой любви.

Глава 7

С утра из реанимированного мобильника посыпались звонки.

Первым в половине девятого отзвонился деятельный Соколов.

— Буди Фому, пусть плакат рисует.

— Она в Питере.

— Забыл, — тявкнул Артем и отключился.

Едва я успела засыпать в чайник заварку, телефон разродился очередным приветом, — от Антона Золецкого, — и опять по поводу Фоминой.

— Скажи Фоме…

— Народ!! — проревела я. — Вы что, очумели?! Я вам не вдова Онасиса, звоните на домашний!

— Тема сказал, его отключили, — недоуменно протянул Солецкий, но я не стала дослушивать, вырубила сотовую связь и прошла к домашнему Занниному аппарату. У Солецкого мобильник был от «МТС», у меня от «БиЛайн», звонки вне сети денег стоили.

Сарафанное радио наших мальчиков давало форы любым сплетницам. Суток не прошло, а весь институт в курсе — у Фоминой и Боткиной неполадки на линии.

Впрочем, сама виновата, надо было вчера не воробьями любоваться, а сообщить Соколову, что монтер» был.

Через несколько секунд Солецкий перезвонил, полилась неспешная беседа.

— Чего тебе, Антоша, от Алисы надо? — издалека начала я.

— Фома сказала, у вашей Ванны полсундука герией забито. Скажи ей, чтоб бусиков взяла.

— Зачем?

— Надежда, ты придуриваешься?! Для частушек конечно!

— В бусах?

— Она тебе не сказала, что частушки частично од «Очи черные» пойдут?

— Нет.

— Тогда информирую. Мы табор. Найди цветастую шаль и юбку. Бубен и погремушки привезет Вахрушев.

— Окей. Что еще?

— Все. На лыжи скидываешься? Или себя даришь?

— Пошляк, — сказала я и положила трубку.

О том, что вчера Соколов видел нас с Гошей вместе, опять-таки знали все. В конце мая бригада недоумевала по поводу нашего разрыва, лезла с вопросами и утешениями, потом все как отрезало, и теперь мне виделась в этом руководящая рука Фоминой. Думаю, примирение было запланировано на двадцать первое июля. Представить в точности, как бы стала действовать моя подруга, невозможно. Вероятно, прелюдия отдаленно напоминала бы наше прощание. «Гоша осел», — упорствовала я. «Ты совершенно не права», — выкручивалась Алиска и по капле давила из себя признание.

Возможно, подрались бы. Возможно, целовались. Думаю, Фомина предусмотрела все.

— Лиса, — пробормотала я и пошла на кухню оттирать от пола засохшие шляпки шампиньонов. Терла их и вздыхала: — Гоша, Гоша, одному тебе доверять можно. А еще ослом обзывала…

Мокрая тряпка вывалилась из рук, и я опустилась на пол. «День рождения ослика Иа»!! Алиска приедет на дачу!

Два месяца назад перед дверью Димонова лифта не было никакого телевизора с мультиками.

Когда появился рисунок?

Ответ могла дать лишь Соня Гольштейн. Озабоченная любовью, порядком и всегда внимательная к мелочам. Ее пунктуальность и скрупулезность можно внести в официальную характеристику как основные показатели.

Но прежде чем набрать номер телефона Сони, я присела на табурет и глубоко исследовала собственные моральные принципы. Чуть более двенадцати часов назад я давала Гоше обещание сидеть тихо и никуда не лезть. Свидание с Соней нарушит клятву?

«Нисколько, — лицемерно оправдалась я. — Со вчерашнего вечера во мне гвоздем сидит мысль о Димоне и Сонечке. Надо эту мысль либо выдернуть, либо вбить по шляпку».

Похвалив себя умную за хитрую увертку, я набрала домашний номер Сонечки Гольштейн.

— Привет, Софья, это Надежда. Занята сильно?

— Обед готовлю, — ответила приятельница.

— Встретиться со мной можешь?

— Могу. Но позже.

— Часам к двум освободишься?

— Пожалуй, — промямлила Соня.

— Подъезжай в наше кафе…

— Хорошо. В 14.00?

— Да.

Дообеденное время я мудро посвятила уборке квартиры, поливке и опрыскиванию фикуса.

Пыли в комнате Ванны набралось немного. Но некоторая вина, которую я чувствовала по отношению к хозяйке, впустившей в дом «двух приличных девушек-студенток», заставила меня основательно пройтись с пылесосом и тряпкой.

Тщательно протирая многочисленные деревянные завитушки хозяйской мебели, я оглядывала комнату и прикидывала, где стоит сундук, наполовину забитый бусиками. Но, как ни старалась, ничего похожего так и не обнаружила. Не было сундука. А шарить в чужих шкафах меня отучили еще в детстве.

Но моя лишенная детских комплексов подруга где-то его нашла?! И обещала привезти «цыганам».

Стоя посреди комнаты, я еще раз обвела ее глазами и споткнулась на лаковой, приличных размеров шкатулке, примостившейся на туалетном столике. С небольшой натяжкой в ней можно признать сундук.

Раскрыв шкатулку, я остолбенела. Обозвать «бусиками» речной жемчуг, тигровый глаз, горный хрусталь, малахит, яшму и прочее, прочее… могла лишь Фомина, обвешанная копеечными фенечками!

Припечатав Алиску «дитем природы, ничего слаще морковки не видевшим», я со вздохом захлопнула ларец. Везти подобные «бусики» к сильно пьющим «цыганам», нельзя категорически. Половину потеряют, часть порвут, какой-нибудь «невзрачный» древний кулон могут и прицыганить с пьяных глаз.

Недолго думая, я пересыпала в пакет граммов восемьсот Алискиного бисера и решила, что «цыганки» и этим обойдутся.

Из дома вышла загодя. Пунктуальная Сонечка придет ровно в два, стоит порадовать девушку тем же.

Над городом висел плотный смог подмосковных пожарищ. Запах дыма напоминал о поездке в Питер, слезах за привокзальным ларьком и удушающем страхе.

Я одиноко брела в равнодушной толпе измученных жарой москвичей и вновь боялась. Наверное, любой дым — костра, мангала, горящих листьев в парке и просто брошенной сигареты — станет мне напоминанием. Ужаса и безысходности.

И несмотря на тридцать градусов в тени, меня вновь заколотило. Липкий пот, смешиваясь с дымом, покрыл тело; футболка прилипла к спине, очки скользили по носу, словно смазанные маслом. Опять мне чудились шаги, сверлящие взгляды… и пахла я страхом.

Невероятно гадкое ощущение!

В кафе недалеко от Бауманки я заскочила, как в бомбоубежище. Привычная обстановка и знакомые официантки давали эфемерную защиту. Посетители не выглядели опасными, полосатые скатерти заставлены блюдами… и только кафельный пол почему-то скользил, как лед.

Для большинства студентов цены заведения кусались, но в нашей компании народ подобрался состоятельный — москвичей предки кормили, мы с Фоминой удачно в казино горбатились, — и эту точку приватизированного общепита мы давно признали «нашей», собираясь здесь без предварительной договоренности.

Сев за свободный столик, я заказала минералку и салат и приготовилась ждать Сонечку. Поспешность, с которой я сорвалась из дома, давала мне возможность перекусить и отдышаться.

Болгарский салат из овощей и брынзы мне принесли довольно быстро. Я сдобрила его перцем и уксусом, понюхала придирчиво, наколола на вилку помидор и остолбенела.

В кафе уверенной походкой зашел Вадим Константинович.

Без майора Ковалева и второго паренька «оттуда» он сразу заполнил собой все зримое пространство. Моя вселенная сконцентрировалась на крепком мужике в дорогом холщовом костюме, темных очках и бесшумно скользящих бежевых ботинках. Башмаки скользили в мою сторону.

— Приятного аппетита, Надежда Николаевна, — проговорил Вадим Константинович и сел напротив.

Помидор испуганно сорвался с вилки и шлепнулся в тарелку.

— Здрасте, — проблеяла я.

— Кушайте, кушайте, — разрешил Константиныч.

— Спасибо, — я икнула и дрожащей рукой налила в стакан минеральной воды.

— Не ожидали? — любезно оскалился враг, и мне показалось, во рту у него мелькнули лишние ряды зубов. Как у акулы.

— Признаться, да, — я машинально кивнула, медленно приходя в себя.

— Как настроение? — по-моему, он издевался.

— Только что было хорошим, — хмуро отчиталась я.

— Какие-нибудь известия от вашей подруги были? — как бы между прочим поинтересовался мой глубоководный враг. Подобным тоном два дня назад он спрашивал о кассете.

— Не у меня…

— А у кого?

Следуя тактике — подобострастное сотрудничество с органами, — я доложила:

— Алиса приходила к Понятовскому.

— Зачем? — Враг поигрывал солнцезащитными очками и моими нервами.

— Не знаю. Спрыгнула с балкона и убежала.

Некоторое время мы молчали. В стакане газами шипела минеральная вода, вокруг жевали, гремели посудой и что-то обсуждали посетители. Вадим Константинович достал из кармана визитку с единственной надписью — номером сотового телефона — и протянул ее мне.

— Если Алиса появится, передайте ей это. Пусть позвонит, — и очень проникновенно добавил: — Ничего плохого ей не сделают. Обещаю.

Во рту опять мелькнули акульи зубы. Враг был любезен и почти доволен. Он не знал, что я прогулялась до Питера.

Но облегчение от этой мысли длилось недолго. Вставая, Вадим Константинович склонился надо мной и произнес в самое ухо:

— А с Желтухой, это вы здорово придумали, Наденька. Жаль, нельзя вас наказать…

В тоне врага смешались угроза и сожаление столь искреннее, что меня опять икота пробрала.

Вадим Константинович поправил пиджак, под которым мне кобура померещилась, и вышел. Оставив меня в запахе дорогого терпкого одеколона, униженную, раздавленную и уничтоженную осознанием собственной ничтожности.

Давясь, я судорожно выхлебала минералку и тупо уставилась в окно. Только что, совсем недавно, я мысленно аплодировала хитроумной Алиске, оставившей на стене подъезда сообщение, и собиралась не менее хитроумно выспросить у Сонечки, когда данное сообщение появилось…

Теперь же я хотела одного. Забиться под одеяло, прижать к животу любимого мишку, уснуть и проснуться первого сентября.

А дальше — ходить в институт, зубрить и никуда не вмешиваться.

Столь радикальная смена настроений лишила аппетита и понизила шкалу самооценки до уровня городской канализации. «Отстой», — так Алиска называла любое трусливое болото.

К запаху гари, пробившемуся в кафе, добавился ощутимый флер отбросов. «Кто я, человек или тварь дрожащая?!»

Тварь. Осторожная в действиях, аккуратная самка, сберегающая животик для будущего потомства.

Расправив сведенные судорогой лицевые мышцы, я принялась проталкивать в себя болгарский салат. Вкус перца, уксуса и масла перебивала терпкая горечь парфюма врага.

«Желтуха» — это прозвище знали лишь самые близкие. Исключая меня и Алиску, — восемь человек. Друзей и сокурсников.

Кто?

Кто мог сказать, что, ненавидя прозвища, таким образом я передала Алиске сигнал тревоги? Я никогда не называла подругу Фомой и обижалась смертельно, если ко мне обращались не по имени…

Кто? Кто из восьми… семи…

Когда Понятовский сказал, что Алису караулили у его дома, сильного удивления не было. Адреса десятки крепких друзей могли узнать в институте официальным порядком. Весь факультет знал нашу компанию. Пришли в деканат, показали удостоверение — и полный порядок.

Дальнейшее дело случая — что встретились именно у дома Понятовского…

Сейчас я так не думала. Если исключить Гошу, закладывал кто-то из семи. Ненамеренно, не нарочно, но закладывал…

А как бы поступила я? Когда б пришли ко мне люди с мордами акул и попросили бы рассказать о друге… Доверительная беседа, охи-вздохи, обещание конфиденциальности и, главное, уверения, что все делается из лучших побуждений, дабы не навредил себе глупый друг. Наша Фома проказница известная.

Я бы смолчала.

Но у ребят нет моей школы. Их родителей не уводили ночью из дома, перевернув детскую спальню вверх дном. За их спинами не раздавался шепот: «Не тридцать седьмой, разберутся товарищи». Кого-то из них обманули. Во всяком случае, я надеялась, что сведения были получены обманом.

Но доверять теперь нельзя никому. Даже намеком не покажу Сонечке свою заинтересованность рисунком у лифта.

Но если кто-то стучит, Фоминой нельзя появляться на даче!

Алиса хорошо изучила лес и кусты вокруг дачного поселка и рассчитывает на это знание. Поздним вечером, когда стемнеет и пелена пожарищ окутает дома, Фомина на цыпочках проберется к Понятовским… Там ее и схватят.

Этого допустить нельзя.

Собрать друзей и всех предупредить?

Я задумчиво жевала лист салата и вздрогнула, когда в сумочке запиликал сотовый телефон.

— Алло.

— Надя, это Соня. Извини, я задержусь минут на пятнадцать, — и отключилась.

Я посмотрела на табло телефона, на нем высвечивалось время — 14.02. Что могло задержать всегда пунктуальную приятельницу?

Сонечка Голыптейн — кривое зеркало Лины Синициной. Таская за собой по раскрученным тусовкам нелепую толстушку Соню, Лина видела себя не только красивой, но и доброй. Вернее, благородной. Сонечка безропотно держала два ледяных бокала, пока Лина пудрила носик или мозги пацанам; получала по номеркам две шубки; охраняла пустой стул, пока Синицина отплясывала под «кислоту».

Легче всего мне было предположить, что стучала Синицина.

Но легче не значит верно. Лина умная язвительная стерва, и обрабатывать такую девицу под доносы занятие для болванов. А среди коллег Вадима Константиновича таких не держат.

О том, какое это мерзкое чувство — недоверие друзьям, — я поняла, едва Сонечка заняла стул напротив. Язык одеревенел, и на приветствие Гольштейн я смогла лишь кивнуть.

— Извини, что задержалась, — выдохнула распаренная красная Софья, — позвонили из Мосэнерго, сказали, в 13.30 придут проверять показания счетчика…

— Пришли? — нисколько не сомневаясь в ответе, спросила я.

— Нет. Я оставила ключи у соседей и ушла.

Сонечка болтала о какой-то чепухе, кушала ванильное мороженое и хвасталась летним костюмом, купленным специально на Гошин день рождения.

Бесхитростная особа. Синицина под пыткой не описала бы новую тряпку. Явилась на место в новом прикиде или долго и туманно, поражая воображение, разукрашивала свои похождения по дорогущим бутикам.

Гольштейн, не в пример выше описанному, тут же доложила, где брала, чего и почем.

Остальное время сетовала, что лучшие наряды шьют на соплюх размером с кошку.

— Кого из наших сегодня видела? — невзначай поинтересовалась я.

— Ага, — кивнула Сонечка. — Как раз, когда ты звонила, Лина и Павел у меня сидели…

— Как у них дела?

— Нормально, — подруга пожала пышными плечами и — заказала еще мороженого. Клубничного. — Вахрушев на работу устроился.

— Куда?

— В сетевой маркетинг, — фыркнула Сонечка, — с утюгами бегать.

И переключилась на обувные магазины. С сандалиями у Сонечки также образовалась проблема. Крошечная, но пухлая ножка Гольштейн ни за что не хотела впихиваться в то, что нравится. Виной тому было мороженое, но Соня искренне полагала — производители опростоволосились. Такой рынок пухлоногих российских дам не охвачен! Хоть плачь.

Раньше я думала, сейчас охвачено все. Оказалось, ошиблась. Подобрать под молодежную, яркую сумочку такие же босоножки просто до слез невозможно! Приходится делать нелегкий выбор: либо стильные сабо, либо ридикюль «мне глубоко за сорок». Соня выбрала страдания в тесных сабо.

Действительно… выбор жесткий.

Глава 8

Весь день двадцатого июля Игорь посвятил подготовке к празднику.

Носиться с мужиками по рынку и выбирать мясо для шашлыка — занятие неблагодарное. Они забудут какой-нибудь фигни в маринад положить, а ты виновата — не то мясо купить присоветовала.

И вечер после встречи с Сонечкой я отдала составлению ежегодного письма-отчета для папы.

Обычно к этому занятию я подготавливала себя неделю словами «надо, Надя, надо». Папа не выносил длинных бесед по телефону и просил хотя бы раз в год присылать письмо. Одно, но на пяти листах.

Потом он долго носил конверт в кармане, перечитывал, показывал каракули друзьям и гордился. «По телефону я не вижу твоих глаз. А письмо хотя бы материально», — оправдывался папа, и я старалась. Морщила ум и изобретала послание.

Честное слово, легче бомбу изобрести! Эпистолярный жанр для математика — сущая мука!

На этот раз письмо получилось пространным и веселым. Пожалуй, я хотела оставить хотя бы на бумаге, как память, прежнюю Надежду.

Закончив с посланием, я подбила итоги и вспомнила неоплаченные долги и обещания. Их набралось немного — бутылка красного вина для Анны Ивановны и десяток яиц плюс сто рублей для Гули.

Вино я купила в супермаркете недалеко от почты, с яйцами и сотней решила повременить. Никогда не была суеверной, но тем не менее такая зацепка в этом мире, как невыполненное обещание, обнадеживала, поскольку предчувствия у меня были самые мрачные.

Ровно в одиннадцать утра под окном моей комнаты раздался гудок клаксона автомобиля Вахрушева. Гоша встречал гостей на даче, и до точки сбора меня подвозили друзья.

Их оказалось на удивление мало. Впереди, рядом с Вахрушевым, как большой босс, сидел Артем Соколов, на заднем сиденье одиноко расположился бубен.

Обычно народ максимально забивал минимальное число машин, всю дорогу сочувствовал водителям и ехал выпивать.

В этом году я ехала на заднем сиденье, как королева. Никто не прыгал на коленях, не упирался локтем в бок и не просил водителя объезжать колдобины, так как у Боткиной колено острое, впивается. Обычно этим мучилась легонькая и миниатюрная Вика Полякова.

— Павел, а с кем Виктория доберется? — покачивая бубен, спросила я.

— Сказала, кто-то довезет, — выруливая на проспект, ответил Вахрушев.

— Лина? — Синицина использовала любой повод остаться у Понятовских на ночь. Например, надраться в дым и отказаться сесть за руль.

— Нет. С Линой поедут Соня и Солецкий. «Как мало нас осталось, — вздохнула я. — Димон в любовном угаре, Фомина в бегах…»

— Оболенский будет?

— Наверное, — не отвлекаясь от дороги, ответил Вахрушев. — Ты его на MTV видела?

— Когда?

— Да он уже месяц там диджеит. Кучеряво выходит…

Попасть с радио на телевидение давняя и сокровенная мечта соседа Понятовских по даче — Митрофана Оболенского. Оказывается, я много пропустила за два месяца размолвки с Гошей.

Распорядок дня рождения Игоря Понятовского за три года устоялся и не терпел изменений. Вначале идут солнечные ванны, пляжный волейбол, купания и легкий овощной закусон. Потом голодный народ собирается вокруг мангала: девушки накрывают на стол, парни следят за углями и дают советы поварам. Приготовление шашлыка, как правило, предоставляется Оболенскому. У него чутье на мясо, большой опыт и авторитетный дядя грузин, собаку съевший на пикниках. В связи с дядей новомодное слово «барбекю» признавалось в наших кругах особо ругательным.

Дорога от моего дома до дачи Понятовских занимала чуть более часа. Мальчики развлекали меня болтовней, из динамика лились джазовые мелодии, погода не подвела, и, если бы не предстоящий разговор с друзьями, который я прокручивала в голове пятидесятый раз, поездка вышла бы абсолютно праздничной и настраивающей.

Весь прошлый вечер я отгоняла от себя вопрос: «Кто?». Барахтаться в подозрениях казалось мне унизительным, и, решив, что слово «дружба» для студенчества не пустой звук, я собиралась усадить приятелей на берегу и, не вдаваясь в подробности, объявить осадное положение. Думаю, фразы: «У Фоминой неприятности, надо помочь» — будет достаточно.

В крайнем случае, попрошу друзей проявить солидарность и не закладывать Алису при первом появлении на даче. Если кто и стучал ненамеренно, надеюсь, проникнется.

Но будущее показало, что выиграть у Системы невозможно.

Первое, что я увидела, подъезжая к даче, была незнакомая машина и рядом с ней нарядная Вика в обнимку с парнем, несколько дней назад входившим в тамбур «Красной стрелы» с воблой в руках.

— Так вот кто Полякову привез, — недовольно пробурчал Вахрушев, паркуя свою «восьмерку» на солнцепеке. «Ауди» парня без воблы заняла последний клочок газона в тени.

Я прижала к груди бубен, словно бронежилет, и боялась выйти из машины. Запомнил он меня или нет?! Сумеет разглядеть в накрашенной фифе бледную моль, ползущую по полутемному вагону?! Тогда на мне была бейсболка козырьком назад, черная футболка и голубые джинсы. Сегодня широкий летний костюм, полкило косметики и соломенная шляпка.

— Паш, дай твои очки, — попросила я, вернувшегося к машине Вахрушева. — Голова разболелась, боюсь на солнце выйти.

Приятель с недоумением посмотрел на мои очки, прилипшие к моему лбу, и протянул свои в круглой оправе. В вахрушевских окулярах я сразу стала напоминать исхудавшего слепого кота Базилио.

— Тебе не идет, — признался Вахрушев.

— Знаю, — отрезала я. Мои очки — единственный привет из Петербурга. В них я носилась по Северной столице из конца в конец и боялась быть узнанной.

Теперь я вновь боялась. Быть узнанной, подвести друзей, погубить себя и Алису. Парень с воблой появился здесь по наши души.

«Главное — это первое впечатление, — решила я. — И оно должно быть скользящим, невызывающим ассоциаций».

Выбрав момент, когда парня отвлекли, я выскочила из машины, подбежала к нему, и, приблизив лицо к его щеке, проворковала в ухо:

— Привет, а я Надежда.

Парень отпрянул от неожиданности и уставился на мои накрашенные, словно приготовленные для поцелуя, губы.

— Илья, — представился он.

Не давая ему опомниться, я принялась сновать и кружиться вокруг. Я кружилась, щебетала и несла околесицу, мелькая как в калейдоскопе. Несчастная Виктория съежилась от такого напора и сумрачно наблюдала за представлением. По-моему, она решила, что в дороге я крепко выпила и перегрелась. Илюша решил, что у меня были все дома, но давно вышли под натиском математики, и я очередное переученное чудо.

Какое счастье, что Понятовский этого не видел!!

Позже об аттракционе ему доложила Лина, но благородный Гоша вопросов не задавал и в ревность не ударялся.

А вот бедную Викторию пришлось реанимировать.

Страшненькой худенькой Вике с романами не везло категорически. Симбиоз ума и наисерейшей внешности отгонял глупых красавцев и умных уродцев. Ничего среднеарифметического ей пока не попадалось, и случайное знакомство с приехавшим из Питера молодым бизнесменом она приняла как дар небес.

Встретились они в универсаме, где Вика выбирала рыбу для своего привередливого кота. Он любил треску, мог согласиться на пикшу, но, как назло, вчера в маленьком универсаму у дома Поляковых лежали лишь деликатесные сорта и мойва, от которой у котика жидкий стул.

Вспоминая, что в этом случае покупала бабушка, девушка так увлеклась, что на вопрос господи-на в сером костюме: «В Москве всегда проблемы с рыбой?» — согласно кивнула и вступила в длинную беседу о котовой диете.

У приезжего питерца тоже оказалась домашняя любимица — кошка Тита. Парочка поворковала у прилавка и отправилась вместе на розыски трески. Не знаю, чем вчера питался кот, но Вика отужинала в ресторане и устроила Илюше прогулку по ночной Москве.

— Надя, он завтра уезжает. А я, по-моему, влюбилась, — закончила свой сбивчивый рассказ Виктория.

Мы стояли за кустом сирени, Вика держала меня за руку потной ладошкой и умоляюще заглядывала в глаза. Бедняжка решила, что, наказывая Гошу за двухмесячный разрыв, я вознамерилась флиртовать с приезжим Илюшкой.

Чувствовала я себя паршиво. Но объяснять Вике, с какой радости вокруг ее друга выплясывала, не стала. Получится глупо и неубедительно. Легче списать на секундное помешательство.

Так и сделала. Удивительно, но Полякова поверила.

Усадив реанимированную Викторию в шезлонг, я обогнула по тропинке приятелей, собирающихся на реку, вошла в дом и заперлась в туалете. Для тягостных раздумий.

Итак, что мы имеем в балансе? К сожалению, ощутимое превосходство противной стороны.

Из всей нашей компании выбрали самую беззащитную и подставили ей ухажера. И выбор не случаен. Кто-то подсказал. К Голыптейн на рыбе не подъедешь, Синицина и вовсе отдельный разговор — непредсказуема, как прогноз синоптиков.

И что теперь сказать имениннику? «Пардон, Гоша, на твоем празднике филер?»

Лицедей из Понятовского аховый. Может себя выдать.

А я НЕ была в Питере и НЕ могу филера опознать.

Получается, что лицедействовать я буду в одиночестве. Если напряжется именинник, заметят все.

Пусть все остается, как есть. Илья приятель Вики, и только.

А как быть с Фоминой?

Не думаю, что Алиска залегла в кустах наизготове, но, как только жара спадет, она появится. И у меня есть несколько часов на изобретение сигнала «Не вылезай, убьет».

— Надежда, мы уходим, — раздался из-за двери голос Понятовского. — Тебя ждать? Или оставить ключи, ты двери запрешь и нас догонишь?

— Нет, нет, я с вами!

Затворничество в туалете и без того внимание привлекло.

Я быстро переоделась в купальник и, притворно морщась, вышла на крыльцо.

— Критические проблемы? — шепотом поинтересовалась Соня.

— Ну. Живот болит.

— Таблетку дать?

— Я уже выпила, — отмахнулась я и побрела в хвосте процессии.

Благодаря моей «болезни» и отсутствию Фоминой, Лина была вне конкуренции. Породиста, резва и беспечна, как свора борзых щенков. Накладные ногти от волейбола берегла, но за мячом носилась весьма грациозно.

Зачем ей математика?! Пошла бы в культмассовый сектор; закончила жизнь, владея сетью санаториев.

— Ревнуешь? — Ко мне на подстилку прилегла Сонечка и подставила солнцу упитанный животик.

— С ума сошла?! — возмутилась я.

— А что такая смурная?

За три года компания изучила меня достаточно. Косые взгляды друзей волновали меня мало, но вопрос Сони показывал, что до натурального вида Боткиной далеко. «Придется подстраиваться», — мысленно усмехнулась я и произнесла совершенно неубедительно:

— Ревность, Сонечка, атавизм. Я лишена реверсивных настроений, — и картинно зевнула. — Лучше скажи, Димон пишет?

Выпад был произведен грамотно. Гольштейн оставила в покое чужие переживания и углубилась в свои — воспроизведение письма Фурцева трехмесячной давности.

Это я уже слышала раньше, в начале мая, но сегодня Сонечкины слова звучали для меня иначе.

Глубинная разведка фурцевской квартиры придавала им глубокий смысл.

Илья и Вика устроились в тени на надувном матрасе. Лепнина мускулатуры питерца завораживала Викторию до окостенения. Боясь поверить своему счастью, девушка несмело водила пальчиком по выпуклому бицепсу и таяла под солнцем, как глыба векового льда.

Видимо, ненависть отразилась на моем лице, и Сонечка запнулась:

— Перестань, Надежда, перестань! Лина переживала ваш с Гошей разрыв наравне со всеми. А сейчас она просто веселится. Она… хорошая…

Браво, Гольштейн. За что всегда любили избранный народ, так это за терпение и мудрость. Годами ждать поцелуя, зубрить скупые строки, как Талмуд, и чувствовать себя в ответе за мир, доверенный господом. Тебе бы, Соня, наблюдательности и сарказма, была бы истинная дочь.

Волейбол на солнцепеке — занятие утомительное. Обмазанные защитными кремами, ребята один за другим окунались в теплую воду, не чувствуя облегчения, пили нагретую минералку, и постепенно все собрались вокруг нарезанных огурцов-помидоров, пучков зелени и вареных яиц.

Новорожденный Гоша достал из портативного холодильника банки с пивом, все чокнулись жестянками и выпили за дружбу.

Хороший тост. Илюша поддержал его без тени сомнений.

А я едва не поперхнулась.

С каждой минутой время, отпущенное до прихода Алисы, истекало. Просить ребят быть осторожными не имело смысла; просить парней притопить питерца тем более… Я прятала глаза за очками кота Базилио и изобретала сигналы для Фоминой, один невероятнее другого.

Повесить на ворота дорожный знак в виде кирпича: «Проезд закрыт»? Если пошарить в багажниках машин, что-то подобное разыскать можно… А вывешенный знак можно объяснить шуткой для соседей…

Но Алиса может прийти другим путем. Для Фоминой заборы не преграда.

Что делать?!

До встречи с Ильей я грела душу похвалами себе любимой. Не рассказывать имениннику о возможном предательстве одного из друзей — уже подарок. Достаточно того, что я измаялась.

И Гоша веселился. Не зная, как я напугана, разочарована и напряжена до тошноты. Скованность и молчаливость друзья списали на дурное самочувствие, излишне ядовитые редкие реплики — на ревность.

Но хитрые уловки Алису не спасут. Где-то невдалеке пасутся друзья Илюши. Они ждут сигнала: «Груз прибыл»— и готовят наручники. Или стволы…

Что делать?! Плясать канкан?!

Да. Канкан.

Счастливая идея подбросила тело в воздух, я вскочила и под удивленными взглядами друзей начала складывать в пакет яичную скорлупу и пустые банки.

— Не рано ли? — выразил общее мнение Антон. — Мы еще искупаться хотели…

Я опомнилась, плюхнулась обратно на коврик и виновато оправдалась:

— Не люблю мусора, — пробормотала и чуть не расцеловала Сонечку за неуверенную фразу:

— Может быть, Надежде… надо. В дом.

Хвала критическим дням и умным еврейским девушкам! Дольше десяти минут я бы на берегу не выдержала.

Гоша молча протянул мне ключи, и я помчалась к даче. Сквозь выжаренный солнцем бор, упругий неподвижный воздух и время. Которого осталось так мало.

Ирина Андреевна Понятовская практиковала лечение нервов классической музыкой. В ее спальне стоял музыкальный центр и коробка, полная симфоний, фуг и дивертисментов.

Но найду ли я там канкан Оффенбаха? Вопрос, подстегивающий в спину.

Запутавшись в замках и ключах, у двери я провозилась довольно долго. Руки тряслись от нетерпения, волосы противно облепили влажный лоб и щекотали шею. Я так спешила, что вредила сама себе.

В крохотной хозяйской спальне в мансарде было нечем дышать, и прежде чем высыпать из коробки диски, я распахнула балконную дверь. И под надувшимися пузырями шторами села на пол, разбирать запасы лечебной музыки.

Дисков было много. Глаза перескакивали с одной обложки на другую, путались в названиях и громких именах, но, когда остановились на строчке «Канкан. Оффенбах», я им не поверила и перечитала дважды.

Есть.

Пренебрегая условностями и забыв о приличиях, я обшарила дачу, нашла удлинитель и перетащила музыкальный центр на балкон мансарды.

Спустя минуту над сонным от жары поселком гремел, пугая, Оффенбах.

В сумасшедшей радости я выбежала во двор и начала плясать. Подкидывая ноги и задирая юбку, сверкала тощими коленками и с криком: «Вот вам, вот вам!» — пинала воздух. Он был враждебен и непобедим еще недавно, теперь он пах «Фоли-Бержер», искрился радостью «Мулен-Руж» и приглашал на праздник острой мысли.

— Впечатляет, — сквозь шестой повтор канкана донесся голос.

Облокотившись на пристенок и скрестив руки на груди, стоял мой Гоша и любовался кукукнутой Надеждой. Любимый оставил гостей на берегу и пошел справиться о моем здоровье.

С визгом и разбегом я повисла у него на шее.

— Гошик, миленький, я молодец! Канкан — сигнал для Фоминой, что к нам нельзя.

— Почему? — удивился Понятовский.

— Нельзя, и все, — отрезала я. — Предчувствие.

— Может быть, объяснишь? — Гоша настаивал и морщился от громкой музыки над нашими головами.

— Нет. Не спрашивай, Все женские причуды.

Игорь Понятовский мил и послушен, как нежная мечта. Не догадываясь о смысле рисунка у лифта, моих тревогах и подозрениях, он всего лишь попросил убавить басы в центре и пошел укладывать дрова в мангал.

Спустя сорок минут вместе с первой прохладой от реки потянулись друзья. Переговариваясь и играя, они распределились согласно привычному расписанию: девушки, стремительно приведя себя в порядок, к столу; парни к яркому огню жаровни.

И если бы не отсутствие племянника дяди-грузина, все было бы как обычно. Под чутким руководством Митрофана мужчины насадили бы мясо на шампуры, угли прогорели грамотно, и приготовление шашлыка прошло бы под первые стопки: «За поваров!»

— Где Оболенский?! — Вопрос звучал как SS. Неопытный повар Гоша хмуро покосился на Лину и ответил:

— Не хотели вас расстраивать… Митрофан в больнице. Перитонит.

— Плохо дело? — испуганно спросила Соня.

— Да. В реанимации, без сознания.

— Ого, — пробормотал Солецкий и неловко тряхнул бубен.

Он зазвенел, Антоша испуганно прижал инструмент к животу, и начались проблемы.

Оказывается, местоположение шампуров знали лишь родители Гоши и отсутствующий Оболенский. Смущенный Гоша заглянул во все углы, сухие дрова стремительно прогорали, и горе-кашевар помчался в дом, звонить родителям.

Вернулся Гоша с искомыми железяками, но с лицом, обескураженным еще больше.

Вручив парням шампуры, он отвел меня в сторону и прошептал:

— Мама сказала, что на мое имя пришла посылка из Санкт-Петербурга. От Алисы Фоминой.

— Да ну?! — у меня чуть шляпка от удивления не свалилась.

— Мама завтра возьмет мой и свой паспорта, получит посылку и привезет сюда. Как думаешь, это не опасно?

Я думала, что опасно все, что исходит от Фоминой. Но если на почту отправится не Гоша, а его мама, возможно, обойдется.

— Не переживай, прорвемся, — я успокоительно погладила Игоря по плечу и пошла в дом повторить сигнал «Канкан».

В течение всего вечера, с настораживающей регулярностью, Оффенбах гремел над дачным поселком. Вначале друзья недоумевали, потом, благодаря усилиям Лины Синициной, девчонок увлекла игра в «Мулен-Руж». Синицина летала, порхала, дразнила. Гольштейн тряслась рядышком. Мы с Викторией отчаянно крутили тощими задами. В общем, весело было. Всем понравилось.

Питерский гость почти не пил, почти не ел, но вел себя естественно и довольно непринужденно.

Игра в «парижские развлечения» его больше умиляла, чем настораживала.

С наступлением сумерек пришла пора вечернего концерта. Над небольшой полянкой включили фонарь, усадили именинника в кресло, и «шумным табором» затянули «К нам приехал, к нам приехал…».

Переиначенные «Очи черные» о карих Гошиных глазках тоже получились ничего себе. А вот после одной из частушек я пожалела, что не гусар и не могу Синицину на дуэль вызвать.

В яркой шали и шуршащей юбке Синицина выскочила на середину поляны, притопнула лихо и завизжала:

— Как у нашего Понта, девок полная толпа. Кто рисует, кто поет, кто еще чего дает!

Стервь. Надо думать, Фомина рисует; Синицина поет; Боткина… так себе, кто-еще-чего…

Но мужской хор грянул: «Выпьем мы за Гошу, Гошу дорогого», и Синицина осталась небитой.

Окутанные темнотой и вездесущим смогом вперемешку с комарами, мы грызли пересушенный поварами шашлык, пили вино, и постепенно компания разбилась по интересам. Полякова ворковала с питерским филером, Вахрушев читал Лине что-то из любовной лирики, совершенно пьяный Солецкий сцепился с почти трезвым Соколовым по еврейскому вопросу.

Толчок дала Софья, она же впоследствии выступила арбитром. Дабы замять паузу в разговоре, Голыптейн сообщила, что рядом с домом ее тети в Израиле произошел теракт. Солецкий выразил ей соболезнования… и «Остапа понесло». Почему-то в сторону Соколова.

— Тема, ты не понимаешь, — пьяно доказывал Антон. — Тысячи лет мамы говорили маленьким Мойшам: «Мойша, ты должен быть самым умным, самым умелым». Теперь мама говорит Мойше: «Бери автомат, ты должен стать злым и сильным». Менталитет, Тема, меняется менталитет нации, не ассимилировавшейся за тысячи лет. Кто еще так мог?! Не раствориться на чужой земле?

— Цыгане, — вставлял Соколов.

— Согласен, — пьяно кивал Солецкий. — Но среди них нет нобелевских лауреатов. — И, громко икнув, погоревал: — Теряем… теряем народ…

— Не переживай, Антоша, — вступила добрая Соня, — нас и вне Израиля много осталось.

— А-а-а, — махнул рукой Солецкий. — Это уже не то. Гоняли вас по всей земле, гоняли… а вы взяли и собственными руками себя приговорили… в сорок восьмом году…. Самоличный геноцид, над собственной нацией… Поймали вас, Сонечка… в иовушку.

Соня обиделась.

— Это наша земля. Вам, русским, не понять.

— Чего не понять?! — опасно раскачиваясь в сторону Соколова, протянул Солецкий. Два пьяных курносых студента обсуждают проблемы антисемитизма. Очень символично. — Пройдет двести… триста лет… и вы станете как все. За кусок земли погибнет нация… как вид. Где нобелевских лауреатов набирать будем?!

— Из русских, — сурово произнес Соколов.

— Согласен, — так кивнул Солецкий, что чуть к свалился со стула. — И китайцев.

— Обойдутся, — буркнул оппонент. Спонтанно родился тост за Жореса Алферова, в поте лица выбивающего деньги на нищую российскую науку. Пожелав академику успехов, выпили за математиков, лишенных удовольствия съездить в Стокгольм за наградой. Потом выпили за фундаментальную науку вообще… и понеслась душа в рай.

Об имениннике забыли напрочь.

Внезапно, оттолкнув Вахрушева, вскочила Лина и убежала в темноту. Компания проводила ее сочувственными взглядами, и только. Даже преданная Соня не побежала утешать всхлипывающую подругу.

— Чего это с Синициной? — Я сидела на коленях у Гоши, и, пожалуй, одна не понимала, в чем дело.

— Из-за Митрофана расстроилась, — шепнул Игорь. — Она недавно звонила Оболенским, сказали, дело плохо, может не выправиться.

— Дела-а-а, — протянул невдалеке от нас Соколов. — Держалась девчонка, держалась. — И в сторону Вахрушева: — Пашка, тебе какое задание дали? Развлекать. А ты?

— А чего я, — обиделся Вахрушев. — Старался, как мог… я ж не Петросян…

И тут мне стало невозможно стыдно. В мозгах логарифмическая линейка, вместо сердца калькулятор. Сто раз слышала, что Лина с детства влюблена в Оболенского. И не верила. Видела лишь то, что хотела. Сумасбродную девицу, кружащую головы всем подряд. А истеричная веселость Лины только поза…

Тогда я встала и, не обращая внимания на попытку Гоши удержать, пошла за Линой.

Она стояла за кустом жасмина и тихо плакала.

— Митрофан поправится, обязательно. — Я обняла приятельницу, и Лина уткнулась в мое плечо.

— Я хотела сегодня… — всхлипнула та, — а он…

— Ты прости меня, Лина, — неожиданно для себя произнесла я, и Синицина подняла ко мне мокрое лицо и усмехнулась:

— Не за что. Сама такая. Ты иди… ко всем. Я сейчас успокоюсь и приду.

Но я не ушла. Я осталась платить долги за несколько лет эгоизма и тупости.

Сырость вокруг стояла невыносимая, как слезы. Туман, перемешиваясь с дымом недалеких пожарищ, пеленал наши фигуры и душил слова. По грядкам он заползал на поляну и радовал лягушек, шлепающих у последних ягодок клубники.

В наказание за слепоту и черствость перемыла всю посуду. Сонечка рвалась помогать, но я проявила твердость.

Солецкого грузили как багаж. Накрыли бубном, и попросили Вахрушева и Артема поглядывать на заднее сиденье, дабы бубен с телом не упали.

Показательно веселую Лину расцеловала и пообещала подарить конспекты.

Пожалуй, напилась.

Разъезжались друзья под многократно повторенный канкан.

Глава 9

Утро начиналось тяжело. Отравленная алкоголем душа болела и рвалась наружу. Впервые официально осталась на ночевку у Понятовских — и такой конфуз.

Гоша суетился рядом.

— Это я виноват, — бормотал он. — Не сжег бы шашлык, все закусывали бы нормально… И чего это ты вдруг напоследок взялась с Линой выпивать?! Хорошо, Гольштейн права взяла, за руль села…

— Тебе не понять, — вяло огрызнулась я и посмотрела на часы. — Всего-то половина восьмого.

— Вставай. Одевайся. Идем на реку. Родители приедут около часу.

Напоминание о приезде мамы-психиатра и папы-архитектора придало силы, я выползла из-под одеяла и в том же темпе поползла на пляж.

Путь до реки казался марафонской дистанцией.

Постепенно холодное утро выправляло мутное сознание, щебет птиц и игра теней поднимали настроение, и к реке я вышла, как омытый росой фальшивый бриллиант. Притворно посверкивая щелками глаз.

Понятовский расстелил на влажном песке матерчатый коврик, макнул меня пару раз с головой в воду и разрешил допить баночку пива.

…Проснулась оттого, что правый бок окоченел, а левый припекало так, что кожа трещала. Гоша держал над моим лицом панаму и отгонял от остального тела жирных слепней.

— Сколько времени? — хрипло поинтересовалась я.

— Одиннадцать, — ответил любимый. — Ты в норме?

— Угу, — прислушавшись к душе и организму, ответила я и пошла в воду.

За свою двадцатилетнюю жизнь напивалась я дважды. Вчера был третий промах. Первый получился от неопытности при расчете сил; второй вышел с горя, но ничего, кроме гадливого ощущения утром, не принес.

Вчера я наказала себя намеренно. Выпила с Линой всю порцию за три года идиотской конфронтации. Синицина надралась из тех же соображений… и еще с тоски.

Так что ей сегодня хуже.

А меня по-прежнему клонило в сон. Не спасали ни купания, ни попытки Гоши закопать меня в песок. Перетащив подстилку под тень корабельных сосен, я улеглась и попросила Понятовского присмотреть за слепнями.

Он и присматривал два часа.

Вероятно, абстинентный синдром — лучшее, что можно придумать для режима ожидания. С какой начинкой прибудет питерская посылка, я даже гадать не хотела, и некоторая вялость сознания пошла на пользу измочаленным нервам. Вместо того чтобы ерзать от нетерпения, я продрыхла все утро на берегу, и к машине старших Понятовских подошла выгулявшаяся, очнувшаяся, с горстью «Тик-така» за щекой.

Архитектор Сергей Яковлевич Понятовский выглядел импозантно даже в шортах. Монументально лысый лоб, умный взгляд из-под непомерно разросшихся бровей, бородка клинышком и кряжистая фигурка сибирского лесоруба. Сергей Яковлевич поддерживал достойную форму на домашних тренажерах.

Ирина Андреевна смотрелась рядом с мужем как готический собор, пристроенный к деревенской баньке, — вся устремлена ввысь, изысканна и благородна, как классика.

Я ее робела. Всегда казалось, что на мужа госпожа Понятовская посматривает свысока, и даже позже, разобравшись в их семейной иерархии, не могла отделаться от этого ощущения. Пожалуй, по молодости лет.

Интеллектуальная и эмоциональная близость Гошиных родителей завораживала. Они понимали друг друга без слов и жестов, не спорили по мелочам и давно разделили сферы влияния — Ирина Андреевна заведовала бытом и воспитанием Гоши, Сергей Яковлевич решал остальные вопросы.

Сегодня у Понятовских намечался праздник в узком семейном кругу. Мое присутствие приняли как должное, я мысленно поблагодарила Гошу за отрезвляющие процедуры и начала ждать, когда нам отдадут посылку.

Получив фанерную кубышку, воспитанный Понятовский-младший помог разгрузить машину и лишь потом, извинившись, увел меня в свою комнату.

В коробке лежало письмо и детский рюкзачок — плюшевый мишка. Пузо у мишки было толстенькое, набитое и пугающе выпирало острыми уголками. Расстегнув «молнию», Понятовский высыпал на диван пять пачек зеленых Франклинов, еще одно письмо и видеокассету.

Обсуждать находку мы не стали. Я уже начинала привыкать к огромному количеству американской «зелени», Понятовского вообще удивить трудно.

Первым вскрыли письмо, адресованное Игорю. Оно начиналось словами «Милый Понтяра». Дальше шла просьба переправить к Боткиной рюкзак и ничему не удивляться.

Письмо ко мне было более пространным. «Здорово, Надежда! — начиналось послание. — На днях или раньше отбываю в Финляндию, оттуда хотелось бы морем в Нидерланды.

Кир воняет, как старый обкуренный носок, куксится и лопочет что-то о срочном, непыльно-денежном заказе. Я оставила его наедине с сумкой баксов, пусть пообвыкнет. Надеюсь, к моему возвращению с почты настроение сменится.

Деньги возьми. Купи квартиру и «Оку». Тебе пойдет. — Вот язва! «Ока» мне пойдет. Боткинский размер?! — Не вздумай отказываться и отдавать деньги на благотворительность. Узнаю, прокляну, и не будет тебе покоя! Лучше помоги какой-нибудь отдельно взятой семье беженцев-нелегалов. Но не на всю сумму!!! Будь умной. Наконец. Эти деньги мой подарок на вашу с Гошей свадьбу.

Намек уловила?

Засим прощаюсь. Не думаю, что навсегда. Поздняков — супермощный пылесос для денег, но, возможно, на пару лет нам хватит. Нехай сидит и рисует мельницы и баб в чепчиках.

Адью. Целую. Я.

P.S. Кассету так и не удалось просмотреть. Высылаю ее тебе. Советую спустить в унитаз».

Гоша сложил письмо, хмуро взвесил на ладони «свадебный подарок» и спросил:

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? Многое. И прежде всего то, как погиб Поздняков.

— Когда я была на квартире Кира, знаешь, что мне бросилось в глаза? Плотно закрытые окна. В летнее время, днем и ночью, у Позднякова все было раскрыто настежь. — Я встала с дивана, прошлась по комнате и остановилась у подоконника, разглядывая яркую дачную зелень. — Алиса взяла пятьдесят тысяч и пошла на почту, покупать мишку, писать письма. Пока ее не было, пришли визитеры. Давить на Кирилла все равно что реки вспять поворачивать. Поздняков наглухо пробитая питерская богема. Неформал и бузотер. Он увидел, как из арки показалась Фомина, подбежал к раскрытому окну и крикнул «атас». Его сбили с ног… он ударился виском о батерею… — Я заплакала. Гоша подошел сзади и обнял за плечи. — Представь, — всхлипнула я, — Алиска без денег, документов… приезжает к тете… а там… ого-о-онь пылаа-а-а-ет, — и заревела в голос. — Она одна, совсем одна….

И тут милый Гошик меня удивил. Тряхнув так, что зубы клацнули, он развернул меня к себе и очень грозно прикрикнул:

— Хватит! Перестань скулить! Быстро утри слезы, и пошли к родителям!

— Зачем? — я шмыгала носом и говорила невнятно.

— Ты сопливая упрямая девчонка! Делай, что говорят!

Подчинилась я безропотно и, пожалуй, с удовольствием. Всегда приятно видеть в любимом лидера.

Старшие Понятовские накрывали праздничный обеденный стол. В центре, под вазой с цветами, стоял кремовый торт при двадцать одной свече, шампанское и всякие вкусности.

Но когда Гоша вкратце изложил суть проблемы, Сергей Яковлевич без слов принес из супружеской спальни видеомагнитофон с адаптером для маленьких кассет, поставил питерский сюрприз и сел перед телевизором.

Мы сгрудились вокруг.

Когда на экране замелькали интерьеры сауны, Ирина Андреевна выдохнула: «Опять?!»

— Что опять? — спросил Гоша.

— Очередной «банный» скандал, — поморщилась мама. — И не надоело? Родинки считать…

Но никаких голых политиков мы так и не увидели. Сюжет развивался иначе.

Судя по всему, камеру включила некая перепившая девица по имени Света. Неверным глазом она попыталась выбрать ракурс, и объектив какое-то время плясал по полосатым от деревянных реек стенам. Потом откуда-то сбоку возник абсолютно не министерский типаж — голый амбал, напоминающий вставший на дыбы автобус. «Кончай байду, Светка», — просипел автобус и начал обнимать девицу. В кадре мелькали то литой живот амбала, то кусочек обширной груди Светки, потом камеру грохнули на стол и накрыли сверху полотенцем, надо думать, скинутым со Светика.

Минут несколько рядом с камерой пыхтели, сопели, ритмично звенели посудой на столе.

Далее перерыв минут на сорок, тишина и полосатые стены из-под нависшего на пол-экрана полотенца.

Это время мы прокрутили в ускоренном режиме. Забытая всеми камера бесшумно работала на столе среди стаканов, тарелок, закусок и бутылок.

Потом какая-то волосатая толстая лапа разгребла посуду, и на освободившемся месте, аккурат перед объективом, умело сделала две кокаиновые дорожки. Курносое в профиль мужское лицо склонилось над столом и вдуло в нос первую дозу. Сопение, шумный выдох, мужская лапа, подбираясь ко второй дорожке, отодвигает нечто прикрытое полотенцем и попадает большим пальцем на объектив.

Палец измазан порошком. Пятно на экране несколько мешает, но тем не менее курносое лицо с трубочкой в ноздре отчетливо видно.

Этот фрагмент Сергей Яковлевич прокрутил дважды и нажал на стоп-кадр в месте, где тип склонился над кокаином.

— Всегда знал, что он лицемер и мерзавец, — со смесью удивления и отвращения буркнул архитектор. — Надо же… так вляпаться…

— Васин? — спросила Ирина Андреевна.

— Ага, — кивнул Сергей Яковлевич. — Отпечаток пальца во весь экран. Никаких родинок не надо…

— Н-да, — пробормотала мадам Понятовская, — и что ты будешь с этим делать?

Нас старшие не замечали. Словно и не мы были первопричиной грядущего переполоха. Я решила напомнить о себе.

— Он кто?

— Замминистра одного из силовых ведомств. Метит на портфель… мерзавец. И ведь никто не сомневался, что станет! — Сергей Яковлевич трахнул кулаком по подлокотнику кресла. — Вечно все… через задницу.

Я и Гоша сидели тихие, как мыши. Мадам Понятовская чувствовала приближение бури и, упреждая события, внесла корректировку:

— Сначала обед. Все звонки потом.

— Отсюда лучше не звонить, — несмело вякнула я. Сергей Яковлевич посмотрел сурово, и я пожелала себе куда-нибудь провалиться.

Хозяин дачи дотянулся до телефона, набрал номер, на том конце моментально отреагировали, и архитектор гаркнул:

— Миша, давай ко мне. Возьми ружье, тут ситуация… да… да… Когда? Ну, ладно, жду.

Семейный праздник в узком кругу получился, мягко выражаясь, скомканным. Но тем не менее хочу сказать — кризисные ситуации русские семьи сближают. Никогда раньше я не чувствовала себя более родной этим людям. Понятовские взяли меня под свое крыло, и было под ним тепло, мягко и уютно.

Я набралась наглости и спросила:

— Сергей Яковлевич, а вы не боитесь?

— Эх, дети, дети, — вздохнул глава семейства. — Считаете себя умными… взрослыми в двадцать лет. Единственно верное решение при подобных ситуациях — оповестить как можно больше народу…

И вдруг.

— Никому не двигаться!

Немая сцена. Мы разворачиваемся на звук голоса — на пороге гостиной, с крошечным автоматом в руках, мужик, которого я запомнила по питерскому вокзалу.

— Руки на стол! Где кассета?

Сергей Яковлевич дернул подбородком в сторону видеомагнитофона.

Не спуская глаз с замерших людей, мужик боком, боком двигается к тумбе, где устроилась аппаратура, нажимает на кнопку и получает в ладонь кассету.

Прежних ошибок господа не допускают. Сначала находят компромат, а уж потом оставляют четыре трупа — трех Понятовских и одну Боткину.

Счет велся на секунды. «Все равно убьют», — видимо, решает Сергей Яковлевич и бросает тренированное и пока живое тело под ноги диверсанта.

Не ожидавший такой прыти от пожилого господина, мужик не успевает перевести ствол и откидывает от себя архитектора ловким пинком в ухо. И отскакивает на порог комнаты.

Как в замедленной киносъемке я вижу перемещение дула на распростертого Гошиного отца… откуда-то из-за двери появляется дубина и опускается на затылок диверсанта. Тот очень медленно ломается в коленях, но успевает нажать на курок. Автоматная очередь прошивает потолок, звенит хрустальными висюльками раненая люстра и осыпает осколками кремовый торт.

В дверном проеме появляется огромный дядька в камуфляже и рыболовных сапогах, в руках у него ружье, которое он держит за ствол на манер дубины.

— Успел, — бормочет дядька и очень сноровисто стягивает руки диверсанта брючным ремнем. — Интеллигенция, твою мать, — продолжает бубнить и косится на охающего архитектора. — Оглох?

Ухо Сергея Яковлевича на глазах распухает, синеет, и только что ругавший нас «эх, дети, дети», Понятовский недоуменно трясет головой.

— Мишенька, как ты вовремя, — всхлипывает Ирина Андреевна и помогает мужу подняться.

Звероподобный Мишенька оглядывает ущерб, нанесенный люстре и потолку, кряхтит, мол, пустяки какие, достает из кармана чистейший носовой платок и утирает потный лоб.

— Только, понимаешь, с рыбалки пришел… Звонок. Ситуация. А я еще раньше напротив вашего дома чужую машину засек. В кустах.

— Дядя Миша — боевой генерал, — быстро шепчет мне на ухо Гоша.

— Что, думаю, за ребята в ней засели? Беру ружье, иду к вам, — по-военному четко повествовал генерал. — Со мной три кореша. Все спецназ. Они вяжут тех, что у дома и в машине. Я к вам. Успел. — И без перехода: — Выпить дадите? Мужикам?

Не скажу, что чувствовала себя совсем поганое Присутствовало мелкое мстительное ощущение. Не зря шифровалась умная Надя Боткина. Интеллигенция отдыхает. С больным ухом.

Впрочем, как ни смотри, спас нас звонок Сергея Яковлевича. Не вызывая подозрения, четверка мужиков, «прикинутая» по рыболовно-дачной моде, окружила вражеские редуты и взяла приступом, без особенных потерь. Один сломанный вражеский нос и один выбитый мизинец спецназовского кореша.

И в этот самый момент мне на сотовый поступил звонок с работы.

Пока интеллигенция посвящала боевого друга в «ситуацию», я вышла на крыльцо и поговорила с начальством.

— Надежда, ты сегодня выйти сможешь? — спросил шеф. — Тут один авторитетный товарищ просил некоторое время тебя не беспокоить… но у нас аврал. Надо выйти.

«Мне бы ваши авралы», — подумала я. Но терять работу в казино не хотелось. Бегать (за хорошие чаевые) с подносом, на котором рюмочка и бутербродик с икоркой, никто не переломится. А уж когда казино проигрывает и везет посетителям — в подсобке праздник. На щедрые пожертвования рачительная мать сможет прокормить трех деток и тунеядца мужа.

— Сейчас с точностью не могу сказать, — прошептала я и оглянулась на встрепанных Понятовских. — Если получится, выйду.

— Когда отзвонишься?

— Часа через два-три. До смены успею…

— Не успеешь, — сказал внезапно появившийся Гоша и вынул из моих рук телефон. — Моя жена не будет ночами сновать среди пьяных игроков. Я ясно выражаюсь?

Пожалуй, Гоша вжился в роль лидера. Но время для споров было неподходящим, я скромно промурлыкала «да» и не стала забирать мобильник.

К вопросу о заработках гордой молодой семьи мы еще успеем вернуться. А пока будем считать, что мне сделали официальное предложение.

С невероятным наслаждением позже я следила за действиями вызванной милиции. Смотрела, как грузят в милицейский «рафик» полубессознательного диверсанта. Приклад генеральского ружья отбил у бедолаги всю память и на вопрос: «Кто вы такой?» — тот лишь мычал и отказывался двигаться. Милиция небезосновательно полагала, что притворяется мужик, и грузила притвору пинками.

Остальных, до приезда органов, основательно потрепали спецназовские кореша. Особенно разошлись ребята после того, как у одного из диверсантов было обнаружено некое удостоверение, и трепали коллегу больше всех.

Ухо Понятовского-старшего осмотрели все. Сначала жена, потом по очереди генерал, спецназ и врач приехавшей зачем-то «Скорой». Мнения разошлись. Медики советовали в больницу, вояки — выпить водки.

Но ухо слышало, и Понятовский принял. Сначала водку, потом меня в семью.

С некоторым стыдом Сергей Яковлевич прислушивался здоровым ухом к моему рассказу об осторожных похождениях и понимал, что обмишурился.

— У меня будут умные внуки, — похвалил меня архитектор, и я поняла, что мы будем дружить.

Дачу Понятовских прослушивали. Микрофон, скорее всего, присобачил ушлый друг Илюша. И пока архитектор разглагольствовал: «Эх, дети, дети…» — быстро связались с заказчиком-командиром, прокачали вопрос, дождались подкрепления и пошли на приступ.

Одного парни не учли. Звонок дяде Мише шел не в Москву, а на соседнюю дачу, где отдыхала четверка бравых вояк, которым только повод дай за справедливость выступить. Так что, знай парни раньше, забросали б дом газовыми гранатами, допросили и ушли. Гранаты и много чего еще у парней было.

Но не сложилось. К счастью.

Останки церемонно обставленного чаепития Ирина Андреевна брезгливо сняла вместе со скатертью, замотала в кулек и вынесла к мусорным бачкам.

Люстру решили лечить.

Нервы всю ночь лечили алкоголем. И на работу меня не пустили, с той же мотивировкой.

Глава 10

Когда наша компания — дядя Миша, Понятовские, спецназ и Боткина — снимала стресс, месье Васина задерживали в аэропорту Шереметьево-2.

Не думаю, что высокопоставленному чиновнику удастся вменить организацию трех убийств и одного покушения, но легким испугом он не отделается. Малонаселенные камеры Лефортова на курорт не тянут.

После получения от дяди Миши информации задержании месье мы с Гошей сели к телефонам, обзвонили всех друзей и попросили их собраться та следующий день в квартире Ванны.

Время сбора назначили на 11.30, так как в 10.00 мою и Алисину комнату начали обследовать господа из органов на предмет извлечения «жучков».

Микрофонов оказалось два — один в дверном косяке комнаты, другой в телефонном аппарате прихожей. Понятыми при данной процедуре выступали соседи из коммуналки напротив, и очень две старушенции удивились, когда хмурый следователь, запротоколировав действия, ушел, оставив Надю Боткину. По мнению двух постсоветских гражданок, Боткину следовало забрать из приличного дома лет на двадцать с конфискацией. Так как простым российским гражданам микрофонов в косяки не налаживают.

Бедной Ванне, по приезде с дачи брата Мити, туго придется. До Нового года оправдываться будет, мол, пускала в дом не шпионку заграничную, а аккуратную студентку из Бауманки.

…Разговор с друзьями складывался туго. И если бы не таинственное исчезновение Алисы, я бы постаралась избежать его вовсе. Но Фомина исчезла, растворилась где-то в лесах Подмосковья под звуки канкана, и угадать, к кому она обратится за помощью, невозможно.

Рассказ о псевдомайоре Ковалеве и помощнике господина Васина многоликом Вадиме Константиновиче, слушался как сказка Шехерезады. Многочисленные наемники, казалось, соскочили с экранов кинотеатров, и я жалела, что не сфотографировалась на фоне «жучков»-микрофонов. Понятовский лишь сухо кивал, подтверждая, что и сам слышал от дяди Миши — генерала, все это правда. И слежка, и прыжок Фоминой с балкона, и… смерти…

Мы сидели в огромной кухне Ванны, пили остывший чай, и каждый был недоволен собой.

— Ты нам не доверяла. Почему? — покуривая тонкую сигаретку, спросила Лина.

Этого вопроса я боялась больше всего. Опустила голову и покосилась на Гошу.

— Не время сейчас выяснять отношения, — вступился Понятовский. — Лучше думайте, как Алису найти, пока она еще куда не влипла. Вспоминайте, ребята, вспоминайте. Кто, с кем, когда Алиску видел. Куда она могла податься? Через кого можно с ней связаться?

Софочка Гольштейн послушно раскрыла записную книжку и, собрав лоб в гармошку, принялась листать страницы, пришептывая: «Это не то, к этому она не пойдет, это тоже не то».

Компания чуть-чуть полюбовалась Софьей, подумала и принялась исследовать кто память, кто записи, кто информацию в сотовых телефонах.

Не помогало. Алиса не пересекалась ни с кем. Ее жизнь, не смешиваясь, четко делилась на учебу, работу и развлечения. Учеба — это мы, работа — это я, в развлечения нас не пускали.

Примерно в три часа пополудни друзья исчерпали возможности и мой холодильник. Унылое перечисление общих знакомых на голодный желудок — занятие бесперспективное. И старалась только Вика Полякова. Первый шок от известия о подлой подставе Илюши прошел, и Виктория, мстительно стиснув зубы, старалась.

«Только бы не обиделась на весь мир», — подумала я, вздохнула и положила на тарелочку подруги последний кусок кекса. Вика даже не шелохнулась. Ненависть замораживает аппетит и прочую рефлексию.

— Надежда, прогуляйся со мной до магазина, — сказал Вахрушев и, не дожидаясь меня, вышел в прихожую.

Я остановила жестом поднявшегося Гошу и вышла следом, прихватив кошелек и сумку.

Выйдя из квартиры, Павел спустился на один пролет и остановился у подоконника, на котором недавно сидел парень в ботинках на толстой подошве. Вахрушев разглядывал пышную зелень за окном, какое-то время молчал, потом, не оборачиваясь, произнес:

— Я знаю, почему ты не стала никому ничего рассказывать, — тихо начал он. — Это из-за меня.

Я понимала, о чем идет речь, и, зная, как тяжело ему сейчас признаваться, помогла вопросом:

— Пришли к тебе?

— Да. Майор с Петровки сказал, что это для общей пользы…

Отец Вахрушева — полковник в ожидании генеральских погон. Как и в случае с Викой, выбор был сделан безошибочно. Парень с детства привык не обсуждать приказов, мыслил четко, по-строевому и не хотел доставлять родителям лишних переживаний.

Павел грузно опустился на подоконник и уперся лбом в мое плечо.

— О Вике ты рассказал?

— В смысле? — Вахрушев поднял на меня недоумевающий взгляд. — Что рассказал?

— Да так, — увильнула я.

— Нет, ты говори!

— Ты ни в чем не виноват, — четко проговорила я, подхватила друга под руку и поволокла на улицу.

Парень действительно ни в чем не виноват. Основные характеристики моих друзей могли быть получены официальным порядком. А выбрать из семерых студентов одну обездоленную и одного послушного труда не составило.

И я пожелала изобретательным агентам месье Васина долгих лет на дальнем Севере. Желательно за Полярным кругом, с ледяным кайлом в руках, в окружении любвеобильных соседей по нарам.

За искалеченные души моих друзей это не цена.

— Пашуля, давай забудем об этом навсегда? — подходя к магазину, попросила я.

— Думаешь, получится? — усмехнулся Вахрушев.

— А у Вики? — вопросом на вопрос ответила я.

— Да-а-а, — протянул Вахрушев, — ей тяжелее.

И накупил водки больше, чем хлеба. Больная русская душа иначе не лечится.

«Надо его с Тамарой познакомить», — поглядывая на тяжелые пакеты в руках друга, размышляла я.

Такая же студентка, как и мы, Томочка подрабатывала официанткой и говорила, что лучшее средство для похудания — это любовь. Если объединить Томкину эротическую борьбу с весом и уныние Вахрушева — вылечатся оба.

По моим расчетам получалось, что Тамара сегодня выходная, и по приходе домой я тут же набрала номер ее мобильника.

— Приехать сможешь? — без предисловий начала я.

— Зачем? — моментально оживилась приятельница. Все казино знало: месяц назад Томка выгнала последнего любовника и находится в поиске. Наша Тамара разборчива и привередлива, как принцесса на выданье. Но так же добра, умна и легка на подъем.

— Просила познакомить с подходящим кадром?

— Ну.

— Тогда приезжай. Отличный кадр в начальной стадии депрессии. Развлечешься.

— Симпатичный?

— Супер.

— Уже пошла.

Час спустя я смотрела, как хохотушка Тома искусно вытягивает Вахрушева из безнадежного уныния, и жалела, что так же легко не могу помочь Вике. Ласковое бормотание Сонечки — не панацея от предательства. Здесь нужен строгий постельный режим.

Наше застолье походило на обед в привокзальном ресторане в ожидании поезда. Восемь мобильников (два Понятовского) в ряд лежали на столе, и каждый раз при очередном звонке компания вздрагивала, замолкала и с надеждой смотрела на говорившего. Один за другим ребята сумрачно мотали головами, выводили губами: «Не то» — и побыстрее отделывались от собеседника.

— Ну почему она не звонит?! — наконец не выдержав, всхлипнула Вика. — Она хоть жива?!

Вопрос ухнул камнем в воду. И пошли круги, словно морские волны цунами опустошая окрестности и смывая все, кроме вопроса, устойчивого, как могильная плита.

— Она может прийти без звонка, ребята, — сказал Солецкий, поднялся из-за стола и дал команду: — Все по домам. Но связь держим.

Расходились ребята, как пограничники в ночной дозор, — с осознанием ответственности за страну. Нетрезвый Вахрушев высылался в наряд вместе с Томой. Думаю, не проспят.

Гоша помог мне убраться и захотел переночевать.

— Не сегодня, Гошенька, — ласково сказала я. — Алиса может прийти к тебе. За деньгами из посылки.

С таким замечанием спорить трудно, Понятовский покрутил на пальце ключи от автомобиля и уехал.

Квартира, полная призраков людей и «жучков», не лучшее место для тревожного ожидания. Я перебирала Алискины вещи, надеясь прикосновением к ним, экстрасенсорно, уловить исчезнувшую подругу. Или хотя бы понять, жива она?

Но бог не дал мне таких талантов. Вещи молчали. Молчал телефон. Никто не посылал сигналов.

…Мобильник ожил поздней ночью. В темноте, сквозь сон с тягучими кошмарами.

Нашарив рядом с подушкой трубку, я включила связь и на хриплое «алло» услышала окутанное треском:

— Это я.

— Алиса! — звонок казался продолжением ночного морока, и я прорвалась криком: — Ты где?!

— Прощай, Боткина, — прошелестела трубка.

— Алиса, все кончено!! — крикнула я.

— Я знаю, — прошептала Алиса, — все умерли… и он умрет…

— Алиса, Алиса! Кто умрет?!

— Прощай, Боткина. — Алиса не реагировала на вопросы. — Я зло. И я должна уйти. Тоже…

— Алиса! Алиса!!

— Прости… если б ты знала, как ему было больно… он так стонал… так корчился… А я устала. Прощай.

— Алиса!!!

— Я умираю…

Голос подруги утих вместе с разрядившимися батарейками ее телефона…

Очнулась я от собственного крика.

— А-а-а-а, — я трясла молчавший телефон и выла: — Где ты?! Где ты?!

Я металась по комнате, запускала руки в распущенные волосы, дергала их, словно заставляя голову думать.

«Где-где-где, — пульсом, в ритме сумасшествия стучало в висках, — где она?!»

— Гоша, — сказала я сама себе и, путаясь в кнопках, набрала знакомый номер. — Она позвонила.

— Когда?

— Только что! И она умирает!!

— От чего? — спокойно спросил Понятовский.

— Не знаю-у-у-у, — завыла я.

— Сейчас приеду, — ответил Игорь и дал отбой.

Пока любимый мчался по ночной Москве, я, перепутав носки, судорожно оделась, выскочила во двор, и только там поняла: ехать-то, собственно говоря, некуда.

«Он тоже умрет», — сказала Алиса.

— Кто? — Я стояла у двери подъезда и разговаривала сама с собой. — Кир? Нет. Он умер давно, и Алиса должна об этом знать… Как? Позвонила мультигномам… И вообще… с пробитым виском не плачут от боли… Тогда кто? Кто, черт побери, должен умереть?! И кому было так больно?! Приехавший Гоша внес предположение:

— Кира пытали при Алисе?

— Зачем? — отмахнулась я.

Мы сидели в темном салоне автомобиля и пытались не поддаться панике.

— Пытали кого-то другого? — спросил Гоша.

— А смысл? Если б Алиса увидела чужие мучения, на почту вместо твоей мамы пришли бы наемники Васина. Так что… истязания отметаем…

— А она точно сказала «ему»? Может быть, она застала мучения своей тети?

— Нет, — после секундного замешательства твердо ответила я. — Она сказала «ему». — И с размаху треснула кулаком о колено. — Ведь не от зубной боли… — и заткнулась. — Гоша… ты наскальную живопись помнишь?

Даже в темноте я увидела, как удивленно блеснули глаза Понятовского.

— Граффити, граффити, — пока он не решил, что Надя чокнулась, быстро поправилась: — Мультик на экране у лифта. Какой там был канал?

— Не помню, — признался Гоша.

— А я не уверена, — пробормотала я. — Едем к Димону. Это по дороге на вашу дачу.

Дала команду и пристегнулась к сиденью ремнями безопасности.

Понятовский рванул с места, как крутой полицейский из штатовского боевика. Визг шин разогнал стаю Капиных котов, и мы вывернули на проспект.

— Есть идея? — переходя на пятую скорость, спросил Понятовский.

— Да. Зачем Алиске рисовать телевизор? В деталях, с указанием канала на экране… Она знала, что Оболенский уже месяц работает на MTV, а я нет… тогда… — вцепившись в ремень, я выкладывала Гоше свои не до конца оформившиеся предположения. — Тогда я еще не знала. Но зацепилась за значок канала. Если сейчас окажется, что я не ошиблась, то Алиса на даче Оболенского. Когда Митрофана увезли с перитонитом и, главное, откуда? Ты знаешь?

Гоша задумался и чуть не врезался в неизвестно откуда вывернувший грузовик.

Получив порцию матюгов от парня в кепке, Понятовский обогнул заглохший «КамАЗ» и помчался дальше.

— Митрофан попал в больницу в ночь с двадцатого на двадцать первое, — наконец ответил любимый. — Но откуда его увезли, не знаю.

— Жаль, — пробормотала я. — Звонить сейчас родителям Митрофана удобно? Речь идет о жизни и смерти нашей подруги, Гошенька…

Понятовский нашарил в кармане сотовый телефон и, не сбавляя скорости, держа руль одной рукой, принялся исследовать электронную память аппарата. Наблюдать за его манипуляциями мне не позволила больная нервная система, для которой выплывший из темноты «КамАЗ» стал последним ударом. Я закрыла глаза, попросила у бога: «Если смерти, то мгновенной, если раны — небольшой», — и вжалась в сиденье, как в утробу матери.

В памяти телефона «МТС» домашнего номера Оболенских не оказалось, и пытка скоростью продолжилась по программе «БиЛайн».

— Нету.

Я открыла глаза и полюбовалась рулем, крепко сжатым обеими любимыми руками.

— Но номер Оболенских должен быть в дачной записной книжке.

— Не годится, — вздохнула я. — Звонить уже не будем… и так, боюсь, поздно…

И Гоша до предела утопил педаль газа.

Уличные фонари замелькали, скользя светом по бокам автомобиля, ветер, свистя, гладил окна, мы неслись по проспектам ночной столицы и молчали.

— К Димону заезжать не будем, — выдохнула я. — Память меня подводит редко, — на экране стоял логотип MTV. Иначе вырисовывать телевизор не имело смысла.

Москва с редкими освещенными окнами закончилась, и мы вылетели на загородное шоссе в абсолютную темень, превращавшую второстепенную автостраду в пустой жуткий туннель.

Встречного движенияне было. Смог торфяных пожарищ висел над дорогой, и фантастическая картина смотрелась из салона автомобиля, словно фильм о пришельцах из глубин космоса. Спасательная капсула межзвездного лайнера и два последних пассажира, спасшихся с пылающего борта.

Но в космосе нет кустов, за которыми дежурят неусыпные работники ГИБДД. Полосатый жезл выскочил из тумана хвостом зебры и попытался настоять на воспитательной беседе.

Гоша всхлипнул: «Фиг тебе», — и понесся дальше.

Где-то далеко в глубинах космоса раздался мяукающий звук сирены.

— Может, остановимся? — предложила я.

— Поздно. Удираем, — ответил Понятовский, и, по-моему, мы пошли на взлет.

Меня затошнило.

Звук сирены проглотил смог, и на дорогу к даче мы вползли на мягких лапах, под царапающий тишину шорох гравия.

Поселок спал весь. Во дворах, среди пышных волн верхушек деревьев, маяками торчали фонарные столбы.

Дача Оболенских стояла темная, чужая и жуткая.

— Будем бить окна? — шепотом спросила я.

— Нет. Я знаю, где лежит запасной ключ. Понятовский достал из багажника фонарик, мы перемахнули через штакетник палисадника и на цыпочках подошли к крыльцу. Ключ лежал под камнем у ступеней, Гоша обтер его полой ветровки и вставил в скважину. Тихий скрежет, скрип несмазанных петель, и мы в доме.

— Алиса, — негромко позвала я.

Где-то мерно тикали часы, по стеклу, в такт порывам ветра, стучала ветка отцветшей сирени. Я задержала дыхание, но бешеные толчки сердца гремели в ушах.

— Алиса! — гаркнул Понятовский и, обходя дом, начал везде включать иллюминацию.

В центре зала, на столе, лежала обувная коробка, служившая семье Оболенских аптечкой. Коробка была пустой. Все ее содержимое в беспорядке валялось на скатерти — аспирин, анальгин, йод, бинты, что-то сердечное и использованный шприц на пачке ампул баралгина.

— Она здесь, — шепнула я и громко позвала: — Алиса!

Откуда-то снизу раздался шорох, Понятовский бросился к двери в подвал и, распахнув ее рывком, осветил длинную узкую лестницу в яму.

Алиса сидела на корточках у ящика со старым тряпьем. Исхудала она настолько, что вначале я усомнилась — моя ли подруга блестит глазами из темноты.

Алиса решила убить себя голодом и жаждой. Когда Понятовский поднял ее на руки, голова подруги бессильно моталась из стороны в сторону, словно в шее не осталось целой косточки.

Я подхватила ее затылок и, плача, зашептала:

— Алиска, Алиска, зачем ты так?!

Едва шевеля губами в черных трещинах, Алиса прохрипела:

— Если бы ты видела… как ему было больно… — и разжала кулак, из которого на пол вывалился разрядившийся сотовый телефон. Последняя, угасшая ниточка, связующая ее с жизнью. — Он так стонал… потом… сначала терпел…

Дальше глаза ее закатились, и Алиса обвисла в Гошиных руках, как пустой комок одежды.

— Быстро звони матери, — приказал Понятовский. — Пусть едет в клинику. Везем Фому туда.

К больнице мы подъехали в сопровождении бдительного гибэдэдэшника. Он таки выловил нас на автостраде, но, глянув на заднее сиденье, где распростерлось безжизненное тело, спросил сначала: «Куда?», потом произнес: «Ехай за мной», — и включенной мигалкой резал туман, помогая серому рассвету.

Я сидела за Гошиной взмокшей от напряжения спиной, гладила Алискино бледно-голубое лицо и умоляла:

— Только не умирай, только не умирай… Мы успели.

ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ

Отпуск проводили на турбазе «Голубые озера», в красивейшем месте недалеко от Вышнего Волочка. В деревеньке, на другой стороне цепи озер у дяди Миши — генерала жил двоюродный брат, и Сергей Яковлевич с Ириной Андреевной давно удили рыбу в этих местах.

Я к данному занятию, говоря мягко, была не расположена, но каждый год приезжала в Тверскую область по иным причинам.

Высокая ограда Вышневолоцкого женского монастыря. Верхушка нарядной, словно из бисквитного фарфора, церкви над оградой. Покой и воздух чистоты невероятной.

На стук в окошко двери появилось молоденькое лицо конопатой монашки в черном платке до бровей.

— Здравствуйте, — говорю я. Гоша смущенно топчется за моей спиной. — Матушка Серафима дала благословение сестре Агриппине на встречу с друзьями.

Монашка приветливо прошелестела что-то губами, и ворота раскрылись.

По двору от покоев нам навстречу двигалась Алиса… нет, сестра Агриппина. В черном одеянии, несмотря на жару, в черном платке.

Каждый раз на монастырском пороге на Гошу нападала оторопь. Муж старательно придавал лицу достойное выражение, но все равно смотрелся на фоне древних стен испуганным мальчишкой.

Я же, напротив, чувствовала себя вольготно на жесткой лавочке в тени деревьев, куда Агриппина провела своих гостей. Новый взгляд моей подруги делал все другим. Чистым, что ли?

Известие о решении Алисы произвело эффект взрыва влетевшего в аудиторию снаряда. Студенческая общественность шумела, спорила и не понимала.

— Служить надо людям, а не мифам! — больше всех горячился Вахрушев. — Хочешь служить, мучиться — иди в хоспис, облегчи страдания одинокого старика! Поклоны бить не велико наказание.

Приземленный, как булыжник, Солецкий пытался стать на чужое место:

— Представь, Пашок, всю жизнь за стенами, в молитве и покаянии, без любви, без семьи… Надь, телевизор у них есть?

— Еще дискотеку вспомни, — пыхтел Вахрушев.

Ребятам было тяжело понять, они не видели лица Алисы, отказавшейся жить. И спас ее бог.

Десяток светил психиатрии, которых приводила в Алисину палату Ирина Андреевна, не смогли заставить ее вернуться. Она уходила из жизни, как тонкая прогоревшая свечка. Но однажды решила исповедоваться…

Священник говорил с Алисой два часа. И… убедил… обратил… наставил? После их беседы Фомина первый раз выпила чашку бульона.

Я знала Алису семь лет. Три года института, полгода больницы, остальное время — монастырь.

Не знаю, кто нравился мне больше — студентка Фомина или сестра Агриппина, я люблю обеих. Ищу в монашке, сидящей рядом, следы Алисы и не нахожу. Пожалуй, покой и мир, которыми светится сейчас ее лицо, Алиса искала всю жизнь. И думаю, не нашла бы нигде. Только здесь.

Ужас и смерть, прогнавшие ее сквозь недельный кошмар, изломали все, данное с рождения Богом. Лишь он и смог вернуть умирающую душу к жизни.

Мы никогда ничего не обсуждали, не возвращались к тем дням. Я не хотела даже на секунду прикоснуться к тому, что пережила Алиса, прижимая к себе Митрофана, теряющего сознание от боли. Митрофан умирал в больнице, а над дачами гремел похоронный канкан. Гремел и предупреждал — ты тоже умерла для нас…

Не хочу представлять ночную трассу Е-95, бесчисленные попутки, гонку из Санкт-Петербурга в Москву, с ощущением дула, направленного в спину. И кошмарные видения сгоревшего родного дома…

На грани безумия Алиса носилась по Москве, чертила знаки на стенах — второй рисунок телевизора она оставила на двери подъезда Сони, но та не обратила внимания на повтор, — пряталась и выбирала друга. Алиса не могла идти к приятелям из бара, не могла спрятаться где-то еще, ей необходимо было связаться со мной. Деньги, отправленные из Петербурга, становились единственной надеждой на спасение. Алиса хотела взять пятьдесят тысяч и исчезнуть.

Но ее везде ждали. Чудо, что ей удалось сбежать от дома Гоши.

И Алиса пошла к Оболенскому. Тот не мог быть вычислен преследователями. К Фоминой он не имел никакого отношения. Но каждый год присутствовал на дне рождения Гоши.

Мучения Митрофана стали последней каплей. Под звуки канкана Алиса похоронила себя заживо. Она так бы и осталась в подвале у пыльного ящика. Там она потеряла рассудок и последнюю надежду. Деньги из «дипломата» убитого шантажиста не принесли ей счастья.

На все вопросы врачей Алиса отвечала: «Я зло. И я должна уйти».

Оболенский выздоровел. Лина выхаживала Митрофана долго и преданно, пожалуй, в благодарность за это он на ней и женился.

Месье Васин выкрутился. Полгода в Лефортова, очные ставки с помощником Вадимом Константиновичем ничего не дали. Умный господин Васин свалил вину на подчиненного. Вадим Константинович не смог доказать, что приказ «уладить проблему с шантажистом» он понял правильно. Такие приказы не отдаются в письменной форме и оставляют подчиненному простор для фантазии.

Майора Ковалева уволили из органов с волчьим билетом. Думаю, он и этому рад. Дядя Миша — генерал считает, что таких надо отправлять на лесопилку лет на двадцать.

— Агриппина, — промямлил Гоша, — монашке можно стать крестной матерью?

Моя подруга рассмеялась тихим чистым смешком:

— Конечно, — и лукаво покосилась на меня. — Бог услышал мои молитвы…

— Как же, — буркнул любимый муж. — Это я контрацептивы выбросил…

— Когда? — спросила Агриппина.

— Через шесть месяцев, — ответила я, любуясь церковью.

— Крестить сюда приедете?

— А куда ж еще, — вздохнул Понятовский. Агриппина прошептала какую-то молитву и перекрестилась.

— Димон тоже в монастырь собрался, — проговорил Гошик, потянулся к карману с сигаретами, но передумал. — По твоим следам…

— По моим следам ему нельзя, — опять рассмеялась Агриппина. — Ему в другую сторону.

— Да это он так, несерьезно, — махнул рукою муж, — бормочет, но не сделает.

— Мирской он, — серьезно кивнула монашка.

— Но настрадался, — сурово вынес муж.

— У Вахрушева с Томой двойня родилась, — болтая в воздухе сандалиями, доложила я.

— Остальные как?

Половина нашего курса разъехалась по заграницам двигать прикладную науку на чужих, но сытных хлебах. Ребята писали письма, иногда приезжали и за рюмкой водки клялись вернуться, как только, так сразу.

Когда, «только»? Как, «сразу»?

— Молись, Агриппина, за Российскую Науку…

— Я молюсь.

КОНЕЦ

Content

Оксана Обухова
Танцуют все!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10