Татьяна Степанова

Невеста вечности

© Степанова Т. Ю., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1

Лишенное плоти

2 августа 1982

Зной… небывалый зной… День такой жаркий, что, кажется, асфальт плавится под ногами. На автобусной остановке совсем нет тени. И автобуса тоже нет, а время не ждет.

Майор ОБХСС Надежда Крылова редко носила форму – специфика работы такая в службе отдела по борьбе с хищениями, что лучше одеваться в штатское. Вот и сейчас на ней яркий цветастый сарафан. Чем не дачница, отправившаяся в такую жару, в самое пекло, на автобусе бог весть куда по каким-то делам.

Дела были такие, что ни ждать, ни медлить не могли.

Солнце жарило немилосердно, и кожа на плечах сильно покраснела, начала гореть. Покраснели щеки и лоб. Надежда Крылова пожалела, что не надела на голову панаму. Хотя на ответственное служебное задание – и в пляжной панаме… Но сейчас она была готова накинуть на голову что угодно – носовой платок, завязанный «уголками», сделанный из газеты «кораблик», который почему-то так любят работяги-маляры.

От яркого солнца хотелось закрыть глаза. Она забыла свои дешевые солнечные очки в ящике стола в кабинете. Она ведь собиралась идти на обед в заводскую столовую, как вдруг произошло то, чего она так долго ждала. Ради чего и была откомандирована из министерства сюда, в Подмосковье, в местный ОВД.

Агент Целковый – таков был его оперативный псевдоним, глуповатый, но весьма точно характеризующий этого типа, – подошел к ней среди бела дня в нарушение всех правил на улице и сказал, что он только что узнал… «Сегодня в Каблуково… хотят ставить клейма на всю партию. Там подпольный цех. Курьер со всей партией приедет на своей машине. Говорят, везет два чемодана. Клейма будут ставить всю ночь. Это работа ювелирная».

Надежда Крылова, забыв про обед, сразу повернула назад – первым делом в дежурную часть срочно попросить машину до Каблуково.

Однако дежурный ответил отказом – какая машина, все на выезде, у нас кража в микрорайоне и еще две машины задействованы на охране порядка, сегодня же День ВДВ, сами понимаете – выпивать будут сильно, гулять допоздна и в речке Соловьевке купаться.

Тогда она решила зайти к замначальника ОВД, но тот, по словам дежурного, тоже только что уехал обедать.

Молодой дежурный смотрел на нее с прищуром, с любопытством – надо же, какая делопутка из министерства. Зачем-то к нам в ОБХСС откомандирована, с местными сотрудниками никаких контактов не поддерживает, все молчком да тишком. И внешне, прости господи, квашня квашней. Толстая, бока висят, ноги в нелепых детских белых носках и сандалиях отекли, волосы крашеные, на висках и на лбу капли пота. Дышит вон как тяжело, словно запаленная лошадь. Разве это майор полиции? Это тетка, право слово – распаренная жарой тетка, которая кажется чем-то сильно встревоженной и…

– Передайте замначальника ОВД, что я в Каблуково. Не забудьте, сразу же скажите ему, как он вернется с обеда. Пусть никуда не отлучается из отдела. Я позвоню с места.

Дежурный кивнул – конечно, передам, а про себя хмыкнул: звони, если в Каблуково телефонную будку найдешь. Там фабричные корпуса. Если только с проходной.

Надежда Крылова быстро пошла к остановке автобуса, прося у судьбы лишь одного – чтобы автобус пришел сразу. Но этого не случилось.

И вот уже сорок минут она стояла на самой жаре. Она чувствовала, что воздух, который она вдыхала, обжигал, пек ее изнутри. В виске слева появилась ноющая боль.

И тут, наконец, из августовского марева выплыл желтый «Икарус». Крылова тяжело залезла в него. Все, кто там был из пассажиров, предусмотрительно заняли места с теневой стороны. Надежда Крылова хотела сесть, но сиденье оказалось таким горячим, а в окно так жестко и страшно палило солнце, что она встала. И уцепилась за поручни.

И в эту минуту в глазах ее потемнело.

А когда тьма почти рассеялась, она увидела рядом со своей рукой на поручнях нечто – руку, лишенную плоти, кости скелета, унизанные тяжелыми золотыми перстнями, украшенные золотыми браслетами, словно наручниками, словно кандалами…

И пожелтевший лоскут белых подвенечных кружев…

И мертвый оскал…

Лицо, лишенное плоти…

И много, много, много золотых ожерелий, бус и монист на мертвых костях.

Видение… нет, галлюцинация, столь отчетливая и яркая…

Надежда Крылова судорожно вздохнула, ей показалось, что легкие отказываются принимать воздух, но нет…

Мгновение – и все прошло. Она дышит. На поручне автобуса только ее рука, ее кисть, судорожно вцепившаяся в металл. И никакой галлюцинации.

Это все зной. Жара.

Жара…

Это все жара…

Мне плохо от этой жары…

Автобус трясет…

Скоро Каблуково. Надо выходить.

Через десять минут она вышла. Остановку от фабричных корпусов отделяла лесополоса. В стороне – железнодорожная станция и склады.

Промзона. Место пустынное и уединенное. Здесь только утром и вечером – перед сменой и после смены – народ спешит на автобус и на электричку.

Агент Целковый обозначил место. Надо лишь туда дойти и понаблюдать – когда подъедет машина с курьером и чемоданы с товаром занесут внутрь, нужно бежать на проходную и звонить в ОВД, чтобы присылали оперативную группу.

Целковый правильно сказал: ставить клейма – работа ювелирная. С этим они надолго тут увязнут. И как только из ОВД приедет опергруппа, их всех возьмут с поличным. Цеховиков… курьера с чемоданами товара.

Она шла через лесополосу к цехам. И радовалась лишь одному – тут тень. Тут, под деревьями, тень. Но вот деревья кончились. Началась растрескавшаяся старая заводская бетонка.

Надежда Крылова шла и… ох, сколько раз она давала себе слово похудеть. Этот вес, этот жир… она ненавидела и проклинала его сейчас, она чувствовала, что каждый лишний килограмм, словно тяжелый неподъемный камень, давит и душит… Она же не карга старая, ей всего-то сорок лет, но что же так давит и гнетет… ноги точно свинцом налитые, и это солнце, это ужасное огненное бельмо там… там…

Она увидела бежевую «Волгу», стоявшую возле железных ворот третьего цеха. Высокий спортивного вида молодой мужчина в джинсах и белой тенниске выгружал из багажника чемоданы. Не два, а больше.

Он обернулся, и Надежда Крылова поняла, что знает его – он проходил по оперативной картотеке. Он проходил по материалам агентурной разработки и…

Еще можно было прикинуться этакой «дачницей», местной кошелкой, отправившейся по самому пеклу неизвестно по каким делам неизвестно куда и очутившейся в месте, о котором знать посторонним не следовало.

Надежда Крылова двинулась вперед прямо к «Волге». Мужчина в тенниске медленно закрыл багажник. Он весь напрягся.

И в это мгновение словно что-то легко и одновременно упруго толкнуло Надежду Крылову в грудь с левой стороны. Сначала жжение, потом острая боль… Она даже не поняла, что случилось.

Последнее, что она ощутила, это то самое – лишенное плоти, галлюцинация или явь… звон золотых монист… запах тлена…

Боль в груди стала нестерпимой. А потом она разом прекратилась. Все, все оборвалось. Ни боли, ни страха, ни плоти, ни золота – только тьма.

Глава 2

Остров уединения

Наши дни

Цени каждый день, посланный тебе, цени каждый новый день, что живешь. Это – сокровище невосполнимое, это редкий подарок. Цени и наслаждайся по мере сил, если есть еще в тебе способность к наслаждению, потому что каждому положен свой срок. И впереди только старость и смерть.

Илья Ильич Уфимцев тяжело, с усилием, поднялся с кресла, где читал и размышлял, как обычно после завтрака, и подошел к окну. Дождь за окном – октябрьский дождь, унылый, как слезы.

В комнате горела настольная лампа, и свет ее, желтый и тусклый, резко контрастировал с дневными дождливыми сумерками. Илья Ильич постоял у окна, глядя на мокрый, залитый водой сад – золото и багрянец листвы, запертая калитка, заваленная палыми листьями садовая дорожка. В свои бодрые дни он еще брал в руки грабли и убирался в саду. Но сейчас эта октябрьская сырость доконала его – к семидесяти семи годам собран целый букет хронических болезней. Артрит всегда обострялся и мучил его осенью и весной.

Илья Ильич медленно поплелся на кухню. Открыл холодильник, достал мазь для коленок и потом поискал на кухонной стойке баночку с таблетками – столько лекарств, столько лекарств куплено. Он уж начал путаться в них – какие от чего, и каждый раз давал себе слово завести отдельный блокнот с подробным описанием, какие таблетки когда и от чего принимать.

Но затем наступали бодрые дни, когда хорошее самочувствие к нему возвращалось, и он забывал о фармацевтическом блокноте. Честно говоря, он ненавидел таблетки. Да и врачей тоже. Они ничего не понимали. По его мнению, они все бестолочи и троечники.

Но сегодня он принял лекарство, чтобы боль в суставах не грызла его так зло.

И снова вперился в залитое дождем кухонное окно.

Хоть бы кто-нибудь пришел.

Или хотя бы позвонил.

Одиночество…

Сейчас… вот сегодня он почти физически ощущал на себе его груз.

А ведь были времена в его жизни, когда он мечтал об уединении и покое. Всю жизнь он только работал. Постоянно занят. После похорон жены, которая умерла рано, когда сын еще учился на первом курсе, дом вообще как-то внутренне зачах, хотя внешне продолжал оставаться полной чашей.

Как давно все это было – целая вечность прошла с тех пор. И сын уже взрослый, дипломат, постоянно живет за границей.

И внучка там, в Москве…

Она не приезжает сюда. Они не виделись с ней очень давно.

Илья Ильич выпрямился. Эх… Когда долго вот так сидишь в ненастные дни дома, превращаешься в сущую развалину. Болезни, старость, одиночество… Это же не только его проблемы. У всех пожилых так. Он вдовец, да, он одинокий, старый и хворый. Но на людях…

Да, хотя бы вот тут, в их коттеджном поселке «Маяк», – когда он идет в магазин или просто совершает прогулку медленно и чинно до самой реки, – он всегда старается держаться молодцом. Высокий, худощавый, слегка сутулый, очень импозантный старик. Он всегда помнит о том, что на людях надо выглядеть пусть и не на все сто, но хотя бы на семьдесят семь. У него все есть, у него неплохая пенсия, у него хороший сын на престижной работе, у их семьи – немалые деньги. А у него есть этот замечательный двухэтажный коттедж, тут, в поселке «Маяк», где живут люди, скажем так – не самые последние в государстве, пусть и «с прошлых времен».

И главное – он не брошен, о нем заботятся.

Ему оказывают поддержку, как в бытовом, так и в духовном плане.

А это и есть самое важное.

Не надо думать о том, сколько еще осталось жить… Это деструктивные, это контрпродуктивные мысли. Такие словечки любили когда-то выдавать в кругах, в которых он работал и общался. Эти слова хорошо применять в отношении политики или бюрократических интриг. А вот в отношении приближающегося твоего смертного часа, конца пути…

Нет, нет, нет, контрпродуктивно так думать – сколько еще отпущено тебе прожить. Но не думать об этом тоже невозможно. Потому что одиночество и старость, болезни и страх – это все там, глубоко внутри.

И даже эта толстая книга, которую он читает по совету умных верующих людей, не дает ответов. Он, Илья Ильич, в своей жизни всегда хотел и добивался конкретных и ясных ответов на конкретно поставленные вопросы о конкретных, пусть и трудновыполнимых целях. Но сейчас таких ответов он не получает. Все как-то смутно, размыто, на грани.

Они толкуют о необходимости веры. Лишь вера якобы даст ответ. И эта толстая книга.

Шаркая ногами, Илья Ильич снова вернулся в кресло под свет желтой настольной лампы.

Книга эта Библия. И надо признаться, что читает он ее порой с великим интересом. Пусть не все там и понятно.

Эти разговоры, когда они обсуждают прочитанное… Он слушает. По роду своей прежней деятельности он привык внимательно и очень въедливо слушать людей, но решал, как трактовать их слова, намерения и поступки, всегда сам. Но тут эти разговоры о духовном после чтения Библии…

Илья Ильич скользнул взглядом по стеллажам с книгами в комнате. Сколько томов… Всю свою библиотеку из московской квартиры он свез сюда, в коттедж. А квартиру без книг оставил ей, внучке. Она этих книг никогда не прочтет. Он, правда, тоже не читал особо, но… эта библиотека всегда создавала настроение. Особенно полки с мемуарами. Многих, которые писали эти мемуары, он помнил и знал.

Но сейчас из всех книг его интересовала лишь эта одна. Илья Ильич уселся поудобнее в кресле, накрыл колени пледом и пролистал Библию.

Пророк Иезекииль, стих двадцать третий. Сестры Огола и Оголива, принадлежавшие Господу, но не оставшиеся ему верными.

Читая, он улыбался – они смущались, когда он затевал обсуждение двадцать третьего стиха. Они смущались и говорили – что вы, право, Илья Ильич. Женщины, они всего лишь женщины, хоть и в монашеской одежде.

Скользя взглядом по строчкам, он чутко прислушивался к шуму дождя – не раздастся ли звонок или чей-то голос окликнет с улицы, прося открыть калитку.

Нет, пожалуй, в дожде и не услышишь, а то еще и задремлешь тут в кресле. Звонок в дверь громкий, он разбудит, а вот насчет калитки…

Илья Ильич встал, решительно накинул куртку, сунул ноги в разношенные кроссовки без шнурков с открытой «липучкой», взял зонт и вышел из дома под дождь.

Он добрел до калитки и открыл щеколду. Лишь набросил сверху на створ калитки и забора специальное железное кольцо, так что все его гости могли бы открыть калитку самостоятельно и зайти в сад, чтобы уже из сада позвонить в дверь. Так он поступал и раньше. Это был своеобразный знак гостеприимства. И одновременно знак боязни одиночества.

Если что-то, не дай бог, случится – сердечный приступ там или удар… Те, кто о нем заботятся, да и вообще соседи, люди придут… найдут, помогут, вызовут «Скорую помощь». В его возрасте в таком доме нельзя забаррикадироваться, нельзя запираться на все замки.

Боязнь воров и грабителей – это одно. Но боязнь внезапного ухудшения самочувствия, боязнь смерти – это другое. Тут уж надо выбирать.

Дождь начал понемножку стихать. Небо над поселком «Маяк», утопающим в золоте и багрянце подмосковной осени, постепенно светлело.

Глава 3

Страшилин

Глазунья из трех яиц шкворчала на сковородке, пузырилась, плевалась жиром бекона, дразнила обоняние, но, увы, не радовала глаз. Вся какая-то косая, съехавшая набок.

Андрей Аркадьевич Страшилин убавил огонь на плите и тоскливым взором окинул кухню. Бардак…

После ухода супруги он ощущал себя на кухне в процессе готовки обеда или ужина словно на горячих угольях. Вещи, которых прежде он в упор не замечал, считая само собой разумеющимися и обыденными, внезапно превращались в чудеса с норовом и собственным непредсказуемым вектором поведения: молоко скисало, спагетти отчего-то не желали помещаться ни в одну из кастрюль и торчали, как спицы, из кипятка. Мясо, когда он его пытался жарить на гриле, превращалось в черный шмат не пойми чего. Духовка раскалялась, как домна. Жир постоянно заляпывал всю варочную поверхность и столешницу, и обычным туалетным мылом отмыть его было невозможно. Приходилось тащиться в хозяйственный за моющим средством. Каким?? Посудомойка выдавала после сеанса посуду не идеально чистой – например, в чашках внутри сохранялся темный налет от чая и кофе.

Яичница опять подгорела – мать ее за ногу!

Сотовый звонил.

Попугай Палыч, лысый, старый и вредный, орал, сидя на кухонном шкафу: «Не в свои сани не садись!!!»

– Не вопи под руку!

– Андрюююююююшаааа!! Кррррасавец!

– Умолкни ты.

– Не в свои сани не садись!!

У попугая Палыча мозгов в крохотной башке было, наверное, столько же, сколько и у некоторых обвиняемых и подозреваемых, а также и свидетелей, которых Андрей Страшилин повидал за свою жизнь. Но вредности и стеба у попугая, а также едкого юмора было несомненно больше.

– Машка придет, заберет тебя к себе, старый предатель, – объявил попугаю Страшилин и неловким жестом перекинул яичницу со сковородки на тарелку.

Дочь Маша полгода как вышла замуж за хорошего парня и теперь, обзаведясь собственной семьей, в дела отца и матери, находящихся в разводе, не вникала принципиально. Однако попугая Палыча она пообещала забрать.

Страшилин утер пот со лба кухонным полотенцем, снял очки. Решил даже умыться тут же, на кухне, из-под крана над мойкой. Массивный, полный, двигался он по маленькой кухне как слон в посудной лавке, постоянно что-то задевая и роняя на пол – то ложку, то нож, то деревянную мешалку, а то и тарелку – бац! Вдребезги!

Он сел за стол и глянул на часы – к счастью, сегодня выходной, а насчет времени уже и не поймешь, что это у него – завтрак или обед. Два часа потратить на то, чтобы зажарить простую яичницу! Как жена все успевала? Как она со всем управлялась – с готовкой, посудомойкой, стиральной машиной, походами по магазинам, постоянным просмотром кулинарных и музыкальных передач по телевизору и бесконечной болтовней с приятельницами?

Он подцепил вилкой твердый, как щепка, кусок пережаренного бекона. Попугай Палыч шумно слетел с холодильника и приземлился прямо на стол. Заплясал на коротеньких лапках:

– Палыч хочет мыться!

– Обойдешься, – отрезал Страшилин. Потом встал, открыл холодильник, достал из контейнера абрикос и порезал его на дольки. Привередливый Палыч обожал, когда его кормили фруктами с рук.

– Опять где-то нажжжжжжжрррррался!!

Попугай проскрипел это голосом жены. И чуть не подавился абрикосом. От этого упрека Страшилин почувствовал, что теряет аппетит. Ну вот… Жены с ним больше нет, а все ее претензии, склоки и скандалы, как призрак, все еще витают по квартире.

Жена обвиняла его беспочвенно… нет, «почвенно», конечно, они же всегда во всем правы, эти «бывшие». Жена обвиняла его в пьянстве, в постоянном отсутствии дома (как будто он гулял или прохлаждался где-то!), в игнорировании интересов семьи и ее, жениных, нужд и чаяний. Она обвиняла его в невнимательности. И еще в двадцати двух смертных грехах.

Жена обвиняла его, как прокурор. А изменила ему с судьей. Вот правда жизни. Вот ирония судьбы. С судьей Высшего арбитражного суда – вдовцом почтенным, старше себя на двенадцать лет, жена Страшилина познакомилась в Сочи, когда поехала туда на отдых с подругами. Страшилин, как всегда, зашивался с очередным расследованием и не мог позволить себе отпуска в бархатный сезон.

И сейчас они уже развелись и делили имущество.

Попугая Палыча обещала забрать дочь, которой на их развод было наплевать.

Палыч, танцуя на лапках, подкрался близко и нежно ущипнул Страшилина за палец.

– Андррррррюююююююшааа…

Страшилин почесал попугаю лысую «маковку», потянулся за пачкой сигарет и закурил. Потом достал из холодильника банку пива.

Что ж… в разводе, в новой его холостяцкой жизни есть и светлые стороны. Например, теперь можно дымить сигаретами прямо на кухне, а не бежать каждый раз, как вор, на лоджию. И пить можно…

Он открыл банку с пивом. Ледяная горькая влага… Не тот ли вкус у напитка забвения?

Глава 4

Хикикомори

Леночка – внучка Ильи Ильича Уфимцева – жила одна в большой четырехкомнатной квартире на Трубной площади. Квартира, покрытая пылью, напоминала склеп, но Леночку это волновало мало.

День Леночки начинался когда как – когда очень рано, часов в шесть утра, а когда и в два часа дня. Все зависело от того, хочет или не хочет она покидать постель, вставать и тихо слоняться по просторной, гулкой, набитой вещами квартире.

Леночка не слишком вдавалась во всякие там подробности, но знала, что она – хикикомори. Это слово такое японское из Интернета, обозначающее молодых затворников в четырех стенах. Леночка на пороге своего двадцатипятилетия не любила японские термины, но любила японский зеленый чай и суши.

Все это она заказывала по Интернету. А также многое другое – продукты, бакалею, пиццу, фильмы – сплошные новинки, товары для дома, спортивную одежду и обувь – иной она уже не признавала, и многое, многое другое.

В жизни не так уж много и нужно. Если все время сидеть в четырех стенах своей старой фамильной квартиры, потребности как-то снижаются. Например, напрочь из перечня необходимого вылетает косметика… А также модные тряпки… В салон красоты не пойдешь, об этом даже муторно думать. И густые длинные волосы растут сами собой, их незачем стричь. Когда летом жарко, можно собрать их в хвост резинкой и сесть под прохладный кондиционер в гостиной.

Затворников-хикикомори содержат родители. Так случилось и с Леночкой. Отец регулярно снабжал ее деньгами, раз в несколько месяцев клал на карту крупные суммы. Отца своего Леночка воспринимала нейтрально. Он всегда был далеко, в отъезде, за границей. Леночка рано лишилась матери, и ее фактически в детстве воспитывал дед Илья Ильич, потому что отец в то время работал на Ближнем Востоке в дипломатической миссии и постоянно решал какие-то сложные ближневосточные проблемы, забывая порой даже звонить в Москву.

Но потом Леночка выросла и решила жить по-своему. И какое-то время жила так. Затем грянул тот скандал в их семействе, и все изменилось.

С дедом они не виделись очень давно. Он уехал жить в их загородный дом, оставив квартиру в распоряжении Леночки.

Время шло… Сначала очень быстро, весело, в постоянном движении, потом появилось ощущение пустоты и разочарования в том, что казалось таким милым и правильным, затем грянули стрессы…

Надо же, ее парень Женька, с которым они жили так классно и планировали создать семью, оказывается, все то время обманывал Леночку с ее приятельницей, а потом и женился…

Ее даже в насмешку пригласили на свадьбу. Но она не пошла к ним. Она закрыла дверь квартиры на два замка и цепочку. И с этого момента стала этим самым хикикомори. Затворницей – на которую с любопытством и жалостью косились соседи по их престижному дому в центре столицы.

Внешний мир, а также погоду и цвет неба Леночка наблюдала теперь из окон своей квартиры.

Внешний мир ограничивался крышами соседних домов – банков, особняков, театра на Трубной площади. Звуки большого города она слышала, когда открывала окно, и они ей не нравились – уличный шум, много машин.

Погода – вещь вообще непостоянная. Смена сезонов уже не имела большого значения для Леночки: зима так зима, что ж… потом весна, лето.

Она заваривала себе зеленый чай в глиняный чайник и тупо смотрела, как падают снежинки за окном или, как вот сейчас, листья на городских тополях желтеют и жухнут. Как идет дождь в октябре.

Квартира покрывалась толстым слоем пыли и захламливалась – коробки от заказов по Интернету Леночка складывала на обе лоджии. Она помнила, что в доме есть пылесос, но никогда его не доставала. Стирала, правда, в стиральной машине – свое белье и постельное. А также поливала комнатные цветы и даже подкармливала их удобрениями, заказанными опять же через Интернет.

Нет, она не скучала в своем добровольном заключении – часто всю ночь смотрела телевизор и фильмы DVD, а также сутками торчала в Интернете. Иногда в соцсетях, но мало общалась сама, больше читала чужие комментарии и разглядывала фотки.

Мир там… там, снаружи, представлялся таким неправильным, таким несовершенным. Леночка ни в чем не видела смысла – работа… зачем ей работать? Путешествовать… это сложно, утомительно и опасно, можно все посмотреть в Интернете, что нужно.

А впрочем, ничего не нужно…

Выходила на улицу она очень редко и лишь затем, чтобы сходить в банк обналичить деньги с карточки или купить что-то в магазине, чего нельзя было заказать по Интернету.

Каждый раз она ощущала, что выйти из квартиры трудно. Она надевала худи, натягивала на голову капюшон, накидывала куртку. К банкомату вообще старалась ходить вечером или в сумерках. А в магазин рано утром – к открытию. Когда совсем мало народа.

Три месяца назад отец ее приезжал в отпуск из-за границы, и когда он переступил порог квартиры на Трубной, то испытал настоящий шок. Весь свой отпуск он провел с Леночкой, уговаривая ее образумиться. Взять себя в руки и не жить – вот так.

Леночка на это возражала – папа, я ведь жила по-другому, помнишь? Но тебе это тоже не нравилось. А дед… ты же помнишь, что тогда случилось в нашей семье… и с дедом, и со мной… Ты говорил, что это позорно и недостойно. Ты рвал и метал. Ты кричал на меня… Ты же помнишь, не забыл. И вот я стала жить по-другому – теперь вот так. И что же, тебе опять это не по вкусу?

Отпуск кончился, и отец уехал, дипломатическая служба не ждет и не прощает слабостей и сантиментов.

Но все эти месяцы он регулярно звонил, требуя, чтобы Леночка стала ходить на занятия к известному столичному психологу, которого он ей нанял для тренинга. Леночка не пошла ни на один из сеансов. И тогда отец пригрозил лишить ее денежного содержания: надо же как-то на тебя влиять! Ты деградируешь как личность!

Деградирую как личность…

Леночка смотрела на осеннее октябрьское небо и пила теплый зеленый чай. Она не воспринимала слова отца оттуда, из заграничного далека, всерьез.

Однако, когда она однажды вечером выскользнула из дома к банкомату обналичить карточку, банкомат показал, что на карте – лишь остаток, деньги от отца не пришли.

Леночка вернулась домой и, не раздеваясь, прямо в куртке и кроссовках легла на диван.

Она смотрела в серый потолок на хрустальную люстру, покрытую пылью.

Хикикомори не делают ничего, их всегда кто-то содержит – родители или родственники. Это необходимое условие полного добровольного затворничества наедине с зеленым чаем и Интернетом.

Раз отец не выполняет больше этих условий, то хикикомори найдет выход из сложившейся ситуации.

У деда всегда есть деньги – там, в их загородном доме в поселке «Маяк».

Леночка даже знает, где они лежат. Дед не меняет своих привычек годами. Он закоснел в своей тупости и консерватизме.

Глава 5

Нежданное поручение

Осень… Время какое-то половинчатое, странное, полусумерки-полухмарь, косые лучи яркого солнца сквозь свинцовые тучи, брызги дождя в окно и снова яркое октябрьское солнце. Преобладание желтого цвета в палитре, и настроение от этого какое-то «желтое»: смутная тоска по ушедшему лету, холод грядущей зимы, темные вечера.

Осень Катя – Екатерина Петровская, по мужу Кравченко, капитан полиции, криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области, – мягко сказать, не жаловала. Осенью, как никогда, ей хотелось покоя, тихих вечеров у камелька, заботы и поддержки. Но в последнее время их затянувшегося развода-неразвода с мужем Вадимом Кравченко, именуемым на домашнем жаргоне Драгоценным, ничего этого не наблюдалось.

Тихие вечера – это, правда, имелось в наличии. Скооооолько угодно! Об остальном – покое и камельке – оставалось только мечтать.

Утром, явившись на работу в пресс-центр ГУВД, Катя первым делом включила ноутбук и по локальной сети просмотрела, как обычно, сводку происшествий за сутки. Интернет-издания жаждали новостей и сенсаций. Но сводка ничем не порадовала – кражи в Красногорске, Егорьевске, грабеж возле банкомата, несколько ДТП. Убийств нет. Есть тяжкое телесное со смертельным исходом в подмосковном поселке «Маяк».

Катя лениво скользнула взглядом по монитору – бытовуха типичная. Написано, что это разбойное нападение на коттедж, закончившееся смертью владельца. Флаг в руки уголовному розыску на раскрытие.

Она открыла другую программу и решила пошерстить собственные запасы криминальных историй из прошлого, чтобы быстренько накатать бойкую статейку с натягом на небольшую сенсацию для «Вестника Подмосковья», где она вела полосу о криминальных происшествиях.

И вдруг в кабинете пресс-центра зазвонил телефон «Коралл». Катя удивилась – обычно звонят шефу «сверху» от большого начальства. Но шеф сидит в другом кабинете, номером, что ли, ошиблись?

– Алло?

– Пресс-служба?

– Да. Вам начальника, я сейчас позову…

– Капитан Петровская?

– Да.

– Зайдите, пожалуйста, к заместителю начальника главка. Немедленно.

Катя вдохнула как можно больше воздуха в легкие. На ковер, что ли? Да вроде она ничего такого не делала и не писала ничего «вопреки». Она открыла дверь шкафа, глянула на себя в зеркало. Костюмчик деловой, брючный, сидит как надо. Она поправила волосы, достала помаду и слегка подкрасила губы.

Взяла рабочий блокнот для записей. Решила зайти к шефу – доложиться, но кабинет того оказался закрытым. Тогда она отправилась на второй этаж и открыла дверь приемной заместителя начальника главка.

– Капитан Петровская по вызову.

За столом – секретарь, а не секретарша. Он кивнул на дверь – проходите. Катя вошла в кабинет. Замначальника ГУВД Горобцев – в главке недавно, назначен из министерства. Это все, что Катя знала о начальнике. Видела его пару раз на брифингах, но сама никогда никаких вопросов ему не задавала и интервью для газет еще не брала. Не успела. Новая метла… надо сначала поглядеть, как она метет.

Горобцев, средних лет, в полицейской форме, стоял у совещательного стола.

– Капитан Петровская, – сказала Катя.

– А, очень хорошо, – он кивнул, улыбнулся тускло. Видно, чем-то сильно озабочен. – Я только что разговаривал с вашим шефом. А теперь вот с вами. Вам надо выехать на место происшествия и подключиться к работе оперативной группы.

– Понятно. А куда именно?

– Вы сегодняшнюю сводку читали уже?

– Да. Ничего такого экстраординарного для себя не отметила.

– Это очень хорошо. Так оно и должно выглядеть со стороны. Ничего экстраординарного. – Замначальника главка смотрел на Катю. – Так оно должно выглядеть и впоследствии во время следственно-оперативной работы. Весь поток информации лучше переформатировать сразу, исключив малейшие утечки данных в прессу. Все комментарии – только по окончательным результатам, когда появятся неоспоримые доказательства виновности или невиновности.

– Так по многим серьезным делам, – сказала Катя. – Простите, я не совсем понимаю. Куда я должна ехать?

– Поселок «Маяк». Туда едет группа экспертов во главе с Сиваковым, они вас сейчас захватят с собой.

– Там разбойное нападение на дом и тяжкие телесные со смертельным исходом.

– Да, именно так.

Катя смотрела на замначальника главка, ожидая, что он скажет еще. Может, пояснит – к чему весь этот странный туман. Но замечание, которое он выдал, ее еще больше озадачило:

– Вы очень успешно работали в Новом Иордане, – сказал Горобцев. – Я навел справки. Умно и тактично. Обошлось без всяких ненужных инсинуаций.

Катя молчала. По убийству в Новом Иордане одним из подозреваемых проходил священник.

– По сегодняшнему происшествию я бы попросил тоже проявить максимальную сдержанность в освещении фактов до разбирательства по существу, – сказал Горобцев.

– Но меня, как представителя пресс-центра, можно вообще не допускать. – Катя решила прояснить для себя ситуацию.

– Нет, вопросы все равно возникнут. И там сотрудникам потребуется помощь. А вы широко образованны, вы будете полезны. Вам предстоит работать со следователем следственного комитета Страшилиным. – Горобцев помолчал. – Я его знаю по прошлым делам, по министерству. Он… не подарок. Но вам предстоит найти с ним общий язык. И действовать вместе в интересах дела.

– Хорошо. Я сделаю все возможное.

– Да, и чисто личная просьба… Страшилин – очень сильный сотрудник, редкий профессионал. Мы были друзьями… Но он сложный человек. Так что не принимайте близко к сердцу. В общем, просьба у меня такая…

– Да, я слушаю.

– Старайтесь не давать ему пить.

Чего-чего, а такого от замначальника главка Катя не ожидала. За пьянство могли уволить, вышибить из органов – сейчас с этим очень просто. Но тут, видно, случай иной.

Она ждала экспертов с машиной и собиралась. Надо же, и посоветоваться-то не с кем! Полковник Гущин – шеф криминальной полиции – в отпуске. В «Маяке» этом она тоже никого не знает, не бывала там никогда прежде. Может, эксперт Сиваков, опытный и мудрый, что подскажет по пути?

Эксперты приехали без Сивакова. Тот, оказалось, уже работает на месте происшествия – прибыл туда вместе с сотрудниками ОВД «Маяк» и даже успел поругаться со следователем Страшилиным.

Катя, притаившись на заднем сиденье служебной машины, ощущала себя так, словно она отправляется в пасть ко львам.

Но она и представить себе не могла, какие странные, пугающие, загадочные события впереди.

Глава 6

Соседи Балашовы

Марина и Олег Балашовы провели отличный вечер в Москве, смотрели балет в музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко вместе со своими старыми знакомыми, а после спектакля пошли в бар и у этих самых знакомых заночевали.

Утром Олег Балашов поехал на работу в банк, а его супруга после приятного завтрака с подругой и долгого шопинга по московским магазинам во второй половине дня на машине вернулась в коттеджный поселок «Маяк», где дома вместе с двумя их детьми оставалась няня Равшана.

Сворачивая на дорогу в поселок с Ярославского шоссе, Балашова внезапно поняла: что-то случилось, что-то не так. Машины ГИБДД на въезде и вообще слишком много авто на обочине. Что-то произошло на соседнем участке.

Загнав машину в ворота, Марина Балашова вошла в дом. Дети играли на террасе, няня Равшана готовила им полдник на кухне. Балашова спросила, что случилось в их отсутствие. Нянька только плечами пожала – не знаю. Таджичка Равшана плохо изъяснялась по-русски. К ее услугам Балашовы прибегали лишь в крайнем случае, когда не с кем было оставить дома их маленьких детей.

Марина срочно позвонила мужу по сотовому:

– Слушай, тут такое дело…

– Опять, что ли, на дороге заглохла? – недовольно спросил тот. – Я же сто раз учил тебя на повороте в горку…

– Нет, нет, с машиной все в порядке, я дома, – перебила его Марина. – Но тут полно полиции.

– Где?

– У соседа. Я из окна вижу. Полицейские машины у забора и какие-то люди во дворе.

– Что ты паникуешь?

– Я не паникую, Олег, я просто решила тебе позвонить. Там что-то случилось. Что-то нехорошее.

– Это не наше дело.

– Но они… полиция, могут прийти, спросить.

– Пусть приходят.

– А что мне им говорить?

– Слушай, Марин, я занят сейчас, надо документы готовить к собранию правления банка.

– Ты не слушаешь меня. Я тебе повторяю – тут полно полиции, что-то случилось. И они… они уже идут сюда, к нам на участок. Я их вижу: в калитку звонят. Олег, что мне им говорить? Ничего?

Муж на том конце провода помолчал.

– Ничего или как? – повторила Марина. – Давай быстрее решай, ты же у нас всему голова. Иначе потом загрызешь меня – чего совалась, кто тебя за язык тянул. Мне их послать?

– Нет. Это чересчур, – сказал Олег Балашов. – Нам это может повредить. Сама знаешь, как слухи по поселку разносятся. А тут у нас такие люди живут. Надо беречь репутацию. Сначала нужно узнать, что там стряслось. И ты, пожалуйста, успокойся, Мариша. Не психуй. Возьми себя в руки, соберись.

– Да я понимаю. А потом? Что мне говорить полиции?

– Ну, скажи о том, что мы вчера с тобой видели перед отъездом. В принципе нас это ни к чему не обязывает. Мы же видели, правда? Кстати, это не было чем-то необычным или неординарным.

– То есть не стоит мне молчать, лучше настучать? – прямо, без обиняков спросила Марина.

– Я прошу тебя успокоиться.

– Олег, я просто не хочу во все это влезать. Ты сам ведь понимаешь, что мы…

– Да надо сначала узнать, в чем там дело. Спроси их сама, прежде чем что-то болтать.

– Хорошо. Только ты уж не ругай меня потом, – жалобно попросила Марина, – и лучше, если ты сам приедешь.

– Я работаю допоздна, сегодня заседание правления банка. Ты уж там сама… И думай, прошу тебя. Включи мозги.

– Я постараюсь, – кротко пообещала Марина. – Ну все, я пойду им открывать. Полицейские уже звонят.

Глава 7

Труп в коттедже

Поселок «Маяк», которым Катя прежде никогда не интересовалась, так как он ни разу не попадал на страницы криминальных сводок, оказался местом приятным для взора. Чувствовалось, что многое тут построено в последнее десятилетие и с чисто европейским комфортом. Следовательно, и люди здесь проживали не бедные.

Катя, пока ехали по Ярославскому шоссе, сверилась с навигатором – что хоть за район такой? Железнодорожная станция Тридцать второй километр, следующая – Каблуково. А вокруг в полях пригородные новостройки – кондоминиумы и коттеджные поселки, небольшие рощи, придорожные супермаркеты и торговые моллы.

Один из экспертов-криминалистов сообщил, что в этих местах лишь две достопримечательности – живописная речка Соловьевка около «Маяка» да женский Высоко-Кесарийский монастырь, находящийся в процессе реставрации. Катя пропустила это замечание мимо ушей. Не до достопримечательностей сейчас. Дело какое-то, кажется, мутное.

В отличие от поселков-кондоминиумов в чистом поле, «Маяк» утопал в зелени солидных участков. На въезде стояли патрульные машины ГИБДД, инспектор указал улицу – вон туда, к тому коттеджу.

Улицу успели перегородить полицейской лентой. Катя вместе с экспертами пошла к дому пешком, оглядывая окрестности.

Заборы и ворота тут не глухие, а очень изящные. Какие-то участки великолепно ухожены, со стриженым осенним газоном, другие запущены – палые листья, разросшиеся кусты. Осень в Подмосковье – яркая и умиротворяющая.

Кругом очень тихо.

– Вы мне тут не указывайте, пожалуйста, я сам знаю, как надо работать по таким делам!

Раскатистый баритон эксперта Сивакова Катя узнала бы из тысячи. Он с кем-то громко спорил в открытых дверях двухэтажного кирпичного коттеджа.

Катя очутилась во дворе. Обратила внимание на распахнутую настежь калитку, в которую входили сотрудники полиции. Дорожка вся в палых листьях, двое экспертов сразу же приступили к ее осмотру.

Следователь Андрей Страшилин, это который «не подарок»… Это, видно, с ним скандалит Сиваков. Катя прислушалась – ну-ну, Сивакову палец в рот не клади, при нем сам полковник Гущин, шеф криминального отдела, кроткий как ягненок. Ах, как не хватает сейчас тут полковника Гущина, как назло, в отпуске!

А этот Страшилин… надо же, фамилия какая… Катя морально готовила себя к чему угодно. После того, как замначальника главка попросил ее удерживать следователя-профи от пьянства (!), она ожидала увидеть этакого Бармалея – хриплого, небритого, разухабистого грубияна с полицейской портупеей под мышкой и с сивушным амбре.

Эксперт Сиваков скрылся в доме, Катя еще чуть помедлила, собираясь с духом. Сначала осмотрим коттедж снаружи – очень хороший, просторный, двухэтажный, с террасой и большим окном, крытый металлочерепицей. Входная дверь массивная, со множеством замков. Сейчас она, как и калитка, распахнута настежь. Катя оглядела дверь и притолоку – вроде никаких явных признаков взлома. Впрочем, она же не эксперт, могли и ключ подобрать.

– Вы чего здесь высматриваете, девушка?

Катя обернулась.

Перед ней стоял руки в боки этаким «фертом» высокий, массивный, темноволосый, очень полный, почти квадратный мужчина в сером костюме при галстуке и расстегнутом бежевом плаще. На вид – лет сорок, хотя полнота могла его и старить. Лицо с резкими волевыми чертами, однако с двойным подбородком. На переносице красовались очки в массивной темной оправе. И вообще весь вид этого типа был совсем не «полицейский», не «следовательский». Так выглядят юристы по корпоративному праву или сотрудники банков – типичнейший раскормленный «яппи». Во всем облике – этакая полнейшая консервативность и… склонность к весьма правильному, размеренному, чуть ли не лениво-расслабленному образу жизни.

Таким Катя впервые увидела Андрея Аркадьевича Страшилина.

– Я смотрю, нет ли следов взлома.

– Их нет. Что дальше?

– Капитан Екатерина Петровская, прибыла по распоряжению руководства главка оказывать помощь и содействие оперативной группе в деле информационного сопровождения расследования и…

– А, это вы. Славка по телефону промямлил что-то нечленораздельное, что спеца пришлет, который умеет работать там со всякими-разными.

«Славка» – это так именовался замначальника главка? Катя выпрямилась – ну да, тот тоже обмолвился, что они «были друзьями».

– Всякие-разные, это кого вы имеете в виду? – спросила она.

– Разберемся по ходу следствия. Страшилин Андрей Аркадьевич. – Толстяк широким чисто мужским жестом протянул Кате «пять». Катя, слегка опешив, руку ему пожала.

– Только если будете ныть и падать в обморок, лучше сразу ноги в руки и назад на Никитский, – сказал Страшилин, оглядывая ее поверх очков.

– Не станет она ныть. И в обморок тут особо нечего падать. Чисто сработано.

Эксперт Сиваков, снимая использованные резиновые перчатки, снова появился на авансцене.

– Привет, Екатерина.

– Ой, здравствуйте. А что здесь случилось-то? Я в сводке читала – разбойное нападение на коттедж. И вроде как убили хозяина.

– Тяжкие телесные. Голову разбили, но он жил еще несколько минут после нанесения ударов. С момента смерти прошло от шестнадцати до двадцати часов. Да, поздновато его обнаружили. Полдня тут в доме пролежал бедолага, – сказал Сиваков. – Проходи в дом, полюбуйся. Труп у книжных стеллажей.

Катя робко зашла в дом. Уютно, тот, кто здесь жил, имел достаток. Терраса, кухня с гарнитуром «дубовая классика». Но на мебели и вещах налет пыли – тут, видно, редко убирались. И пол особо не мели. Сор на полу, покрытом ламинатом.

С террасы – лестница на второй этаж. Но на ступеньках – стопки старых журналов и газет, видно, наверх особо не поднимались. Жили внизу. Справа вход в небольшую комнатку с кроватью – это спальня. А прямо – двери в просторную гостиную, занимающую основную площадь коттеджа.

Катя увидела камин – из потухших углей что-то торчало и возле работал эксперт. Она перевела взгляд: книжные стеллажи, неновый массивный диван, кресла. Справа у двери плетеное кресло, и оно опрокинуто.

Домашние тапочки – засаленные, клетчатые.

Ноги в темных брюках и серых носках.

Труп на полу у книжных стеллажей. От Кати его заслоняли работавшие эксперты.

И справа участок пола был прикрыт полиэтиленом.

– Кого убили-то? – тихо спросила Катя.

– Как и написано в вашей сводке – хозяин коттеджа. Илья Ильич Уфимцев, пенсионер, судя по паспорту, документы в доме нашли, не похищены они – ему семьдесят семь лет. Проживал тут в поселке постоянно, а не только в весенне-летний период. Что ж, в таком доме можно жить. Здесь у них газ стационарный, водопровод, горячая вода, городской телефон, все удобства.

Это заявил Страшилин – словно обвиняя, что владелец слишком хорошо устроился.

– Ограбление? – спросила Катя.

– Смотрите сами, делайте выводы. Похоже это на ограбление?

Катя оглядела комнату еще раз. Кресло перевернуто – это да. Легкое, плетеное кресло-качалка. Но вся остальная мебель на месте. Книги с полок не скинуты, ящики в шкафах и на кухне не выдвинуты. В вещах особо не рылись.

– Не очень. А что в камине?

– Настольная лампа с мраморной подставкой, – ответил Сиваков. – Судя по всему, именно ею потерпевшего и ударили дважды по голове – один удар в лицо и один сбоку. Увы, не порадую вас тем, что нападавший был левшой. Зацепка была бы, да, и какая, как в детективах? Но нет, нападавший обычный правша. Удары нанесены с большой силой. Да, из особых соображений – нападавший примерно одного роста с потерпевшим или чуть ниже. У убитого рост высокий, но он старик, судя по всему, сильно сутулился, горбился, спина уже плохо держала.

– Ударили, а потом лампу сунули в камин? – уточнила Катя.

– Хотели избавиться от отпечатков. Что ж, все гениальное – просто. Избавились, лампа успела сильно обгореть, прежде чем огонь в камине потух. Абажур полностью сгорел. Ну, есть хоть что-нибудь? – обратился Сиваков к работавшему у камина эксперту.

Тот отрицательно покачал головой. Нет образцов, пригодных для идентификации.

– Заберем в лабораторию, – сказал Сиваков Страшилину.

– Я жду от вас результатов вскрытия.

– Я знаю, что вы ждете, – ответил Сиваков. – Я труп забираю. Хочешь полюбоваться, Екатерина?

– Ой нет, спасибо. – Катя оглянулась на место у стеллажей, которое продолжали загораживать эксперты.

Ноги… старческие ноги в серых носках и старые тапочки.

– Он один тут жил? А где его семья?

– Выясняем, – отрубил Страшилин. – Слушайте, вы много вопросов сразу задаете. Вы ведь репортер пресс-центра. Но прислали вас сюда не статью писать, а помочь прояснить некоторые вопросы. Хотя я не очень понимаю, почему именно вас сюда, как десант, на парашюте спустили.

– Я тоже не очень это понимаю пока, Андрей Аркадьевич, – тихо сказала Катя. – Простите за назойливость, но можно еще спросить? Где именно стояла лампа?

– А где бы вы ее сами поставили, чтобы было удобно?

Катя прошла в центр комнаты. Диван, журнальный стол, кресла. Уютный уголок. Она наклонилась и поискала глазами у плинтуса розетку. Вот она.

– Правильно. Слепой бы догадался, – хмыкнул Страшилин. – Старичок любил сидеть в кресле под лампой. Книжечки читал. А потом его по башке шарахнули этой самой лампой. Документы из дома не пропали. Насчет ценностей… будем выяснять. Сядьте на диван.

– Что?

– Там книга на столе. Собственно, из-за этого, как я понимаю, вас сюда и направили. Последнее, что он читал перед смертью, когда к нему пришел визитер.

– Он, получается, сам пустил в дом убийцу? – спросила Катя.

– Следов взлома нет.

– А ключом могли открыть…

– Ничего там этого нет. Он дверь открыл сам. И калитку тоже. С калиткой, впрочем, надо еще разобраться.

– Выходит, этот Уфимцев знал своего убийцу?

– Слушайте, девушка, сядьте на диван, закройте хоть на минуту рот и вникните, там книга, которую он читал. Я хочу знать, что все это значит.

– Что вы так с ней разговариваете? – вскинулся Сиваков. – Это что за тон?

– Все, все! – Катя смиренно подняла руки. – Я сейчас все почитаю, что нужно. Можно будет вам потом позвонить по результатам вскрытия? – спросила она у Сивакова.

Тот кивнул, смерил Страшилина испепеляющим взглядом и удалился в сторону трупа, который собрался забирать в морг.

Катя скользнула на диван. Жесткий. Кресло напротив – продавленное, с засаленной подушкой. Судя по всему, излюбленное место хозяина в этой комнате.

Толстая книга в коричневом переплете раскрыта примерно на середине. Страшилин протянул ей резиновые перчатки. Катя молча взяла их и натянула. Только так можно касаться сейчас этой книги. Потому что она вещдок? Но почему?

Она снова оглядела комнату. Чего-то ей пока не говорят – ни этот Страшилин, ни Сиваков. Что-то тут есть, что-то не так. И от нее это пока скрывают.

Она посмотрела на название книги. Библия. Потерпевший Уфимцев читал Библию.

И блудили они… блудили в своей молодости. Там измяли груди их, и там растлили девственные сосцы их…

Труп старика эксперты упаковали в черный пластиковый мешок. В комнату вкатили носилки. Труп погрузили на них и повезли к входной двери. Катя была рада, что она не видела лица убитого. Она хотела запретить себе даже оглядываться сейчас, пока носилки скрипели, преодолевая порожек между комнатой и террасой. Но все равно оглянулась – последний траурный катафалк…

Огола блудила с любовниками, потому что они спали с нею в молодости ее и растлевали девственные сосцы ее, и изливали на нее похоть свою…

– Библия, открыта на двадцать третьем стихе Книги пророка Иезекииля, – сказала Катя, – пророк повествует о «сестрах одной матери» Оголе и Оголиве, считая их блудницами. Тут на странице я вижу отметки, судя по всему, ногтем их делали.

– Весьма живописное описание порока. – Страшилин смотрел на нее поверх очков. – Не находите, что выбрана старичком для чтения весьма пикантная история?

– Стих двадцать третий дает метафорическое описание, Андрей Аркадьевич. Фактически пророк Иезекииль имел в виду под сестрами Оголой и Оголивой два библейских места, два города, погрязших в разврате с иноземцами.

– Где такое сказано?

– В комментариях к Книге пророка Иезекииля.

– Но потерпевший не комментарии читал. Он читал эти вот абзацы про «измятые груди» и «излитую похоть».

– Может, он как раз дошел до этого места?

– А не специально его выбрал из всей Библии?

Катя молчала. А что тут скажешь? Нет, что-то не так, что-то нечисто со всем этим убийством… Они тут говорят «убийство», но сразу оговариваются – тяжкие телесные со смертельным исходом. Но пока никак это ей не поясняют. И что Страшилин так прицепился к этой книге, к двадцать третьему стиху?

– Ну, какие у вас соображения? Я жду, – нетерпеливо бросил Страшилин. – Есть какие-то догадки на этот счет?

– Насчет Оголы и Оголивы? Нет.

– Ладно, хоть быстро пояснили, кто это такие.

– Я так понимаю, что пока очень мало информации, – осторожно заметила Катя. Ей совсем не хотелось выглядеть дурой перед этим чертовым следователем, похожим на нотариуса из Сити!

– В общем, если хотите, можете быть свободны.

– Мне уезжать в главк?

– Я вас тут более не держу.

– Но меня послали к вам, помогать и…

Катя встала с дивана. Стянула резиновые перчатки.

– Запретить вам здесь находиться и участвовать я не могу.

– Андрей Аркадьевич, я…

– Ладно, не обращайте внимания. У меня паршивое настроение с утра. Со всеми лаюсь, как пес цепной. – Страшилин снял очки.

Без них он выглядел гораздо моложе. Но он тут же водрузил их снова на нос. Квадратный и толстый человек. Нелюбезный. Катя с тоской поняла: они никогда с ним не сработаются.

– Если мало информации, надо ее добывать. А тут никто ни черта не делает, – подытожил Страшилин. – Есть свидетели – соседи. Сейчас мы ими и займемся.

– Мы?

– Вас же приставили ко мне. Ох, начальнички! – Страшилин покачал головой. – Не приказывали в цивильных рамках меня стараться удерживать?

– Нет, мне ничего такого насчет вас не говорили. Вы старший следственно-оперативной группы. Я, правда, очень сожалею, что начальника криминальной полиции полковника Гущина с нами сейчас тут нет.

– Старый болван мне только бы палки в колеса ставил. – Страшилин указал на дверь. – Прошу.

Они вышли из коттеджа, в котором остались лишь эксперты.

Страшилин снова указал, как полководец, – теперь уже через участок на соседний дом.

– Хозяйка только что из Москвы на машине вернулась, – сказал он, – Балашова. Сначала опросим ее.

– Балашовы его мертвым обнаружили, да?

– Нет. Но начнем опрос именно с них.

– Почему?

– Да потому что они вчера смылись отсюда. Первые «что», «как» и «почему» к тем, кто смылся. Вы не находите это правильным с тактической точки зрения?

– Н-не знаю. Нет.

– А забавным? – И Страшилин впервые улыбнулся совсем притихшей Кате.

Глава 8

Свидетельские показания

Для того чтобы попасть на соседний участок, примыкающий к саду Уфимцева, пришлось выйти на улицу и обогнуть весь застроенный квартал, дойти до другой улицы.

Полный Страшилин шагал быстро, Катя еле за ним поспевала. По пути он все время разговаривал по мобильному – видимо, с сотрудниками местного ОВД.

У калитки Балашовых их ждали – участковый и патрульный, они уже звонили в звонок. Ограда тут была ажурной, увитой диким виноградом, и ухоженный участок хорошо просматривался.

– Иду, иду, я сейчас. – На крыльце появилась молодая блондинка в джинсах и спортивной куртке.

– Полиция, откройте, пожалуйста.

– Конечно, конечно. – Блондинка спустилась, подошла и открыла калитку.

– Вы гражданка Балашова? – спросил участковый.

– Да, я, а что случилось?

– У нас к вам вопросы, можно зайти в дом? – Страшилин попер на нее своим массивным корпусом, оттесняя в глубь участка.

Коттедж Балашовых – точно такой же, как и у Уфимцева, отметила Катя. Видно, строились по единому проекту одним застройщиком. Но тут на участке все как-то новее, не так захламлено.

– Вы ведь только что вернулись домой на машине, – с ходу спросил Страшилин. – Что за необходимость назрела срочно уехать из дома?

– Не срочно, мы давно собирались… у нас билеты в театр…

– Где ваш муж?

– На работе. Он в Москве остался.

– То есть вы хотите сказать, что полсуток вас не было с мужем дома?

– Я… мы в театре, потом у друзей… Но что произошло?

– Уфимцев Илья Ильич – ваш сосед – убит.

– Сосед? – Блондинка закрыла рот ладонью. – Как… кем?

– Почему вы вчера с мужем так внезапно уехали? – спросил Страшилин.

Задавая вопросы, как выстрелы, он оттеснил Балашову к крыльцу, затем в холл.

В светлом просторном доме все совсем не так, как в доме убитого. Наверху пищат, смеются маленькие дети. Телевизор работает. Из кухни пахнет яблочным пирогом с корицей. Катя невольно вздохнула. Уютно и тепло тут. Нет, вряд ли здесь живут убийцы старика.

– Я же вам говорю: мы давно собирались с мужем в театр. У нас билеты на балет. Я вам покажу сейчас. – Балашова ринулась искать сумочку.

– Хорошо, хорошо, билеты в театр, понятно…

– Мы пошли с друзьями, потом посидели в баре после спектакля, выпили все. Какая уж дорога домой ночью, если и я выпила, и муж? Мы остались у друзей, они в центре живут. Утром муж мой пошел на работу, а мы с подругой поехали в Охотный Ряд. Я купила домашнюю одежду на осень-зиму себе и детям.

– Сколько детям лет?

– Пять и три года.

– С кем вы их оставили?

– У нас няня. Хорошая девушка из Душанбе. Позвать ее?

– Потом. Во сколько вы уехали?

– В пять или в начале шестого. Спектакль в семь начинался, мы только-только успели – дорога вся забита.

Страшилин кивнул.

– Соседа, Уфимцева, хорошо знали?

– Нет. Мы позже приехали, дом купили у прошлого владельца. А старик жил уже здесь. Я слышала, у него сын – дипломат высокопоставленный, это его дом.

– Сын приезжал?

– Ни разу его не видела.

– Что, Уфимцев жил совсем один?

– Да.

– Ни родственников, ни знакомых?

– Его соседка навещала – пожилая дама из дома напротив. Но редко.

– С вами он общался?

– Здоровались на улице. У нас участок, дальше его участок – не кричать же через забор.

– А вчера вечером вы ничего подозрительного не видели перед отъездом?

– Подозрительного – нет.

– А не подозрительного? – спросил Страшилин.

– Простите, у нас тут в поселке живут уважаемые люди, и мне бы не хотелось, чтобы меня неправильно поняли. Что я сплетни распускаю или какие-то домыслы глупые.

– Человек убит. – Страшилин оглядел блондинку Балашову. – От подозрений, домыслов и сплетен теперь все равно не убережешься. Так что было вчера? Почему вы так поспешно улизнули в Москву?

– Да не поспешно, что вы в самом деле? Вот билеты! – Балашова вспыхнула и потрясла вечерней сумочкой, схваченной с кресла. – Наведите справки, когда я их через агентство заказала – за две недели до спектакля! А вчера где-то в пять часов я сама видела – к старику приходил какой-то человек.

– Какой человек?

– Не знаю. Вроде тоже пожилой. Зеленая куртка болоньевая и серая кепка. Старик! Я гараж открывала – там у нас такой угол косой, хорошо просматриваются оба участка – нет деревьев. И я видела их обоих во дворе.

– Старик в зеленой куртке и серой кепке?

– Да. Они потом пошли в дом.

– Ссорились, спорили?

– Нет, тихо все было.

– Старика этого знаете?

– Нет. Первый раз видела.

– Какой он – высокий, маленький, толстый, худой?..

– Такой же, как и Илья Ильич. Тщедушный старик. Да, одежда такая… в общем неважная на нем. Илья Ильич всегда аккуратно одевался, щеголем до самой старости. А этот бедный старичок.

– Так, ладно. Теперь позовите, пожалуйста, вашу няньку.

– Равшана, поди сюда! – крикнула Балашова.

Из кухни вышла молодая смуглая женщина в переднике.

– Она по-русски не очень, – предупредила Балашова.

– Вчера вы с детьми тут одна остались? – спросил Страшилин.

– Да, да, – няня закивала.

– И что?

– В девять.

– Она детей укладывает в девять, у них режим.

– Вы что-нибудь видели?

– Темно, – няня развела руками.

– Вы имеете в виду – свет погас?

Катя насторожилась. А это что-то новенькое – про свет.

Няня закивала.

– Я спать тоже, – сказала она, – и утром тоже света нет долго.

– Я так поняла, что вчера вечером погас свет в поселке, – объяснила Балашова. – У нас в некоторых домах сауны, джакузи, нагреватели мощные, а линия одна. Как вечером народ приезжает, врубает все сразу, вот иногда щит и не контачит. Правда, когда я сейчас вернулась из Москвы, свет уже дали.

– Совершенно верно, – согласился Страшилин. – Что ж, спасибо вам за помощь следствию.

– Скажите, а кто его убил? Воры? – тревожно спросила Балашова. – Я тут целый день одна в доме с нянькой, с детьми… Поневоле станет страшно. Или его этот убил, кого я видела вчера?

– Мы его найдем, – пообещал Страшилин. – Балет-то вам с мужем понравился?

– «Сон в летнюю ночь». Замысловато. Мне понравился, а муж, простите, зевал.

– Вот так и случается в жизни, что самые интересные события мы порой пропускаем.

– Интересные события? – Балашова нахмурилась.

– Убийство соседа.

Кате показалось, что Страшилин пояснил это свидетельнице довольно цинично.

Глава 9

Следы

Катя не задавала никаких вопросов. Она и не надеялась, что Страшилин станет подробно объяснять ей все – не тот, кажется, человек.

Она просто молча слушала и не строила пока ни версий, ни выводов. Слишком мало информации.

Когда шли обратно к коттеджу, Страшилин разговаривал с участковым. Тот объяснял: в поселке немало пожилых. Дети работают в столице, а в коттеджах живут их «дедки и бабки», некоторые с прислугой, с сиделками. Пенсионеры в основном сидят на своих участках, но многие гуляют – до речки и обратно, до магазина и обратно. Это такой традиционный моцион. Магазин местный – вообще магнит притяжения. Многим старикам там и не надо-то ничего, дети, родственники все на машинах привозят. Но поход в магазин – это как лекарство от постылой загородной скуки – делать-то в поселке особо нечего. Вот «стародежь» и бредет в центр поселка – там магазин, там поселковая администрация, там сплетни, новости, встречи, разговоры.

Насчет пожилого мужчины в зеленой куртке и серой кепке надо поспрашивать именно там. Туда также любят приходить и отдыхающие из муниципального санатория для пожилых и ветеранов «Соловьево». Среди отдыхающих поискать тоже стоит.

Участковый распрощался со Страшилиным у калитки и вместе с сотрудниками ОВД отправился на поиск незнакомца. А Страшилин даже в дом не стал входить – вызвал эксперта-криминалиста. Сиваков уже уехал, и в доме остались лишь его подчиненные.

Эксперт, молодой, чрезвычайно деловитый, вышел на крыльцо покурить. Страшилин протянул ему свою пачку сигарет. Они закурили оба. Страшилин выпустил дым колечками.

На смирную Катю он, кажется, вообще не обращал внимания. Ан нет, поглядывал.

– Прошу прощения, сигарету?

– Нет, спасибо, я не курю, – сказала Катя.

– Я дважды бросал, неудачно, – сообщил Страшилин и повернулся к эксперту. – Что у нас со следами?

– Два фрагмента, особо на этом не разбежишься.

– Идентичные?

– Нет, разные, – сказал эксперт. – По крайней мере, тут в доме помимо хозяина побывало еще два человека.

– Мужчина и…

– Нет. Мужских следов мы не нашли. Оба фрагмента следов женских, – сказал эксперт. – Передняя часть – носок. Все признаки указывают на то, что это женская обувь.

– То есть две женщины приходили к Уфимцеву? – переспросил Страшилин.

– Именно.

– Ну, одну-то из них мы, возможно, знаем.

Катя проследила взгляд – Страшилин смотрел на дом напротив. Маленький одноэтажный особняк из силикатного кирпича под зеленой железной крышей. Участок весь зарос. У невысокого забора-сетки теснились рябины. Их алые грозди полыхали, как факелы.

– Мадам Глазова восьмидесяти двух лет, – изрек Страшилин. – Вы умеете разговаривать со стариками?

Катя поняла, что это вопрос к ней.

– Умею. Они любят, чтобы их слушали до конца, как бы длинно они ни излагали суть происшедшего.

– А, вот даже как. – Страшилин снова выпустил дым колечками и смял сигарету. – Ну тогда поможете мне сделать этот допрос покороче.

Глава 10

Сестра Пинна

Сестра Пинна убиралась на монастырской кухне одна. Сегодня ее очередь, в паре с ней на кухне должна убираться сестра Агафья, но у той неожиданно высоко подскочило давление. Она приняла капотен и ушла к себе в келью.

Сестра Пинна не огорчилась и не расстроилась. Она мыла большие кастрюли, чистила противни, драила плиту и оба духовых шкафа. Затем развела в ведре средство для мытья полов и взялась за швабру. Их тут не сто человек, в Высоко-Кесарийском монастыре. Монахинь мало. Много очень пожилых – гораздо старше по возрасту, чем даже игуменья Евсевия.

Что ж, убраться за всеми, поработать ради всех – это достойный труд. А сестра Пинна не боялась физической работы. Она была крепкой.

Да, она слыла сильной. Всегда. И сейчас, и в прошлом.

Особенно в прошлом.

В монастырской кухне широко открыты все форточки. Пахнет свежим хлебом. Слышны отдаленные детские голоса. Это в детском приюте, который патронирует Высоко-Кесарийский монастырь, у девочек-воспитанниц кончились уроки.

В ясные дни уроки физкультуры проводят на спортивной площадке приюта – девочки играют в волейбол и баскетбол. Сестра Пинна предлагала для уроков спорта свои услуги. Но настоятельница Евсевия… да… а особенно сестра Римма это не одобрили. Да и маленькая сестра Инна – самая младшая из них – сказала: «Зачем тебе это? Нам не об этом надо думать. О приюте есть кому позаботиться, ты сама знаешь».

Сестра Пинна с усилием и великой тщательностью мыла кухонный пол. Швабра в ее сильных руках – что пушинка.

Свежий октябрьский холодный воздух льется в окно кухни.

Детский смех…

Это все как-то оживляет.

Некоторые вещи действуют ободряюще, как чашка хорошего крепкого кофе, который сестра Пинна, наверное, не пила целую вечность.

А раньше она без кофе не могла и дня… Что дня – даже глубокой ночью, особенно после соревнований, когда болело все тело, руки, костяшки пальцев, она вставала и варила себе в кофеварке крепчайший эспрессо.

Но все это в той, прежней, жизни, которая отринута.

Костяшки пальцев разбиты… это все, что осталось в напоминание о тех яростных, ярких, славных, проклятых днях, которых нет.

Но которые невозможно, немыслимо забыть. Сколько ни молись. Сколько ни проси.

На трибунах – ни одного свободного места. Стадион полон.

Где же это? Мюнхен? Или Гамбург? Нет, это Загреб. На трибунах – сплошь мужчины. Женщин мало – это в основном «подруги» – блондинки в розовом, с крохотными собачками на руках. Псинки испуганно таращатся на происходящее и даже не лают, не скулят.

Потому что крики с трибун, оглушительный рев на всех языках грохочет, как море о скалы.

Чемпионат Европы по женскому боксу. Яблоку негде упасть. Все билеты раскуплены. Финал соревнований.

Она в финале… еще один бой, и она…

Запах едкого пота.

Ринг.

Тело как тугой узел мускулов. Словно свитые веревки под кожей… Руки… Руки – это лучшее оружие на все времена.

Это не драка двух женщин на ринге, за которой с ревом, свистом, хохотом и бранью наблюдает весь стадион. Это бой за чемпионский титул.

Сестра Пинна аккуратно прислонила швабру к стене. Выпрямилась. Глянула на свои руки – крупные, с мозолями, с разбитыми костяшками пальцев.

Кости снова болели, мозжили. Она потерла кулак о кулак, как всегда делала раньше.

Потом открыла настежь окно в кухне, чтобы сырой пол просох. И долго стояла на сквозняке. Не молилась, ничего не просила, просто смотрела из монастырского окна на мир.

Как там, в миру, ветер срывает желтые листья с деревьев.

Как они летят и падают.

Падают, чтобы сгинуть, умереть на земле, словно ненужный сор.

Глава 11

Наблюдательница жизни

Домик из силикатного кирпича под зеленой крышей казался необитаемым, но ровно до тех пор, пока Страшилин громко не постучал в калитку. «Тоже нет сплошного забора, – отметила про себя Катя, – в «Маяке» они друг от друга не отгораживаются».

– Откройте, пожалуйста! Это полиция, – оповестил домик из силикатного кирпича Страшилин громко и внятно.

Тишина. Долгая пауза. У Кати сложилось впечатление, что их разглядывали из окна – во-о-он там справа, украдкой из-за шторы.

– Да иду, иду, я не бегун олимпийский, чтобы на крыльях летать. Подождите, иду!

Старческий женский голос – слегка дребезжащий, капризный, но все еще звучный, с повелительными нотками.

Скрипнула входная дверь, и через пару минут на садовой дорожке появилась маленькая старушка в длинном вязаном кардигане и черных брюках.

– Любовь Карловна Глазова?

– Она самая.

– Следователь Страшилин Андрей Аркадьевич, а это моя коллега из главка капитан Петровская. Нам надо с вами поговорить о вашем соседе Уфимцеве.

– Да уж, сколько я сегодня о нем с вашими сыщиками говорила.

– Я в курсе. Но это не считается, – хмыкнул Страшилин.

– Нам надо с вами посоветоваться, выслушать ваше мнение, Любовь Карловна, – сразу подключилась и Катя.

Он же… Страшилин попросил ее помочь!

– Я и так с утра вся на валокордине. Племянница звонит – тетя, что у вас такой голос? Опять нездоровится? А что я ей отвечу – в доме напротив соседа убили и я труп нашла? – Глазова доковыляла до калитки. – Входите. Пойдемте в дом, там тепло.

– Значит, это вы нашли убитого? – спросила Катя. – Да, представляю, каково это.

– Заходите, заходите в дом. Я сейчас на улице после всего чувствую себя незащищенной. Скверно себя чувствую, – сказала Глазова. – Все думаю: поперлась туда к нему сегодня, старая дура, а что, если бы…

– Что если? – спросил Страшилин.

– Убийца все еще там, в доме. – Глазова оглянулась на кирпичный коттедж Уфимцева. – Врагу таких мыслей не пожелаю.

Катя заметила, что Страшилин, идя сзади, внимательно разглядывает обувь старухи. Уличные разношенные туфли на ней – когда-то дорогие, из хорошей кожи, но сейчас уже старые, стоптанные. Удобная дачная обувь. Туфли без каблука – острый носок.

В домике – три комнаты и маленькая терраса. Кругом странная смесь порядка и захламленности – этакой полосой и «углами».

– Садитесь, – Глазова указала на стулья вокруг большого обеденного стола, – разговор-то долгий, я чувствую.

– Вы хорошо знали Уфимцева? – спросил Страшилин.

– Сосед, десять лет как тут живем окна в окна. – Глазова откинулась на спинку стула, она рассматривала Страшилина и Катю оценивающе – что еще за птицы такие служат в полиции? Стоит дело разговоров-то с ними или тупые они, как пни?

– Чем он занимался?

– Ничем. Мы здесь все сверстники, считайте, что в последнем отпуске перед тем, как, ну… – Глазова усмехнулась, – последний парад наступает. А раньше-то он работал, стране служил. У нас тут потомственные служаки сплошь – отцы наши служили, мы служили, дети служат… Внуки, из этих еще надо посмотреть, что получится. В основном бездельники. Здесь у нас такое место. Как в капле воды все видно – прозрачно, лишь бы не замутить.

– Что? – спросила Катя.

– Настоящее, прошлое. – Глазова вздохнула. – Я вот, знаете ли, по профессии доктор философии и по второй профессии переводчик с китайского. А по жизни-то я наблюдатель этой самой жизни. Вот отсюда, не выходя из поселка, можно такие выводы делать – от частного к глобальному. От простого к сложному.

– Вы одна тут живете? – задал свой вопрос Страшилин нетерпеливо.

– Живу одна. У меня сестра в Москве – доктор медицинских наук, офтальмолог. И племянница – тоже врач. Они меня не оставляют. Мы с сестрой из семьи репрессированных. Домик этот нам корпорация одна щедрая на ваучеры построила. У других-то ваучеры прахом пошли, а нам повезло. У нас тут уж так в «Маяке»: вон на той улице дома – там старая либеральная интеллигенция, некоторые тоже из семей репрессированных. А напротив – потомки бывших комиссаров НКВД и потомки тех, кто Беломорканал проектировал. Там вон дипломаты. На следующей улице деятели бывшего Совмина, еще советских времен, – у этих дети сплошь банкиры, такие там особняки!.. Все новое, все по-европейски у них. Участки здесь немаленькие, сами видите, от Москвы недалеко. Так что золотой наш поселок. А те улицы нувориши скупают активно – менеджеры там разные, бизнесмены, депутаты. Ждут, когда здешнее старичье вымрет, а наследники за границу улимонят, эту недвижимость продадут. В общем, народ здесь непростой, сами видите. И чтобы у нас в поселке убили кого-то… Я еще понимаю нувориша – этого, который пришлый, банкир или там денежный туз, это разборки. Но чтобы такого человека, как Илья Уфимцев!

– Кто у него из близких?

– Сын. Он мне про сына только говорил – мол, в МИДе на высоком посту.

– И больше никаких родственников? – спросила Катя.

– Он сына при мне лишь упоминал. Не знаю, может, кто и есть.

– Но кто-то ведь ему помогал вести хозяйство? Или что же, он совсем один в таком большом доме?

– В основном-то один. Но помогали ему регулярно. Приходили. Приезжали, продукты привозили и вообще навещали.

– Кто?

– Да эти матушки-монашки, – сказала Глазова.

– Кто? – Страшилин снял очки.

– Матушки-монашки. Монастырь тут у нас Высоко-Кесарийский рядом. Они там все реставрируют, и над приютом шефство ведут, и с социальной службой местной у них то ли договор, то ли просто благотворительность – здешним одиноким пенсионерам помощь оказывают.

– И вам тоже?

– Ну, у меня с верой все как-то сложно. Философский факультет все же за плечами, почти полвека преподавательского стажа. Хотя против помощи кто ж возражает? Мне за восемьдесят. Иногда так плохо себя чувствуешь – а надо в магазин. А тут приехали матушки, они там хлеб вкусный пекут и вообще… Разговоры всякие душеспасительные… Я-то давно ко всему готова уже. И к свету, и к пустоте – в зависимости от обстоятельств, – Любовь Карловна хмыкнула. – А вот сосед мой был, так сказать, на распутье.

– Так, подождите, значит, вашего соседа регулярно навещали монахини местного монастыря, – оборвал ее Страшилин. – Когда вы их видели тут последний раз?

– Да и не припомню уже, – ответила Глазова. Она плотнее запахнула кардиган. – Вы у тех соседей лучше поинтересуйтесь.

– У каких соседей?

– Которые забор в забор.

– Балашовы, что ли?

– Да. Новые наши соседи.

– Я с Балашовой только что беседовал. Она ничего ни про каких монахинь не упоминала.

– Странно. Как странно, – сказала Глазова. – А она с ними общается, я знаю. У нее дочка, так она по воскресеньям водит ее туда, в приют, – типа воскресного подготовительного духовного класса. Хоть и маленькая еще девочка, а она ее водит. И насчет того, что Уфимцеву матушки-монашки помогали, соседи в курсе.

– Ну, хорошо, давайте вернемся ко вчерашнему вечеру и сегодняшнему утру, – попросил Страшилин. – Я хочу, чтобы вы рассказали все максимально подробно, ничего не пропуская.

– Ничего не пропуская? Подробно? У меня болел зуб вчера, – доверительно сообщила Любовь Карловна. – Не знаю, что делать, у меня на нем весь мост держится. Если удалять, то это надо все по новой у дантиста. А мне восемьдесят два! И потом, это сумасшедшие деньги сейчас рот чинить. Прямо не знаю, что делать. Я приняла две таблетки обезболивающего и прополоскала рот шалфеем. Вроде немножко отпустило, но не надолго, и я…

Страшилин снова водрузил очки на нос и глянул на Катю: она поняла сигнал, обещала делать допрос старухи-болтуньи коротким, так делай, помогай.

– Вчера к Уфимцеву около пяти часов приходил гость – пожилой мужчина, – сказала Катя, – вы его видели?

– Никаких гостей я не видела. Я в пять смотрела передачу – про суд и потом переключилась на «Культуру» – там документальный фильм о Марине Цветаевой. Знаете, мой отец… он косвенным образом знал… нет, не ее, а ее мужа, Эфрона, и ее любовника, того, кто в Испании воевал. Так что я сидела тут…

– У телевизора и не наблюдали жизнь окружающих? – улыбнулась Катя.

– Так ведь не все сразу. – Любовь Карловна усмехнулась. – А что за гость-то Илью Ильича навещал?

– Будем устанавливать его личность.

– Устанавливайте. Но только это не он его… ну, прикончил-то. Илья вечером – уж стемнело давно, время девять – живой был еще.

– Вы его видели?

– Нет. Он телевизор врубил громко. У нас улица маленькая, окна в окна, когда он громко включает, я все слышу.

– Который был час? – уточнил Страшилин.

– Девять примерно. Я как раз себе новую порцию шалфея заварила для зуба. Потом выпила горячего чая, хотела дождаться фильм «Красотка» – он поздно. А тут у нас свет вырубился. Это случается по вечерам, народ с работы из Москвы приезжает, понавключают всю технику сразу.

– И дальше что? – спросила Катя.

– Ничего. Не со свечками же сидеть, зуб больной баюкать. Я приняла еще таблетку и пошла спать. Проснулась поздно, около одиннадцати. Это я летом рано встаю. А сейчас октябрь, зимой вообще могу проспать до обеда. Силы коплю на вечер. – Старуха усмехнулась. – Раньше я работала как лошадь – к лекциям готовилась, читала, переводила с китайского. А сейчас и желания нет книжку в руки взять. И вижу-то я ведь неплохо – у меня дальнозоркость. И раньше видела хорошо. А вот ведь какая-то эмоциональная усталость просто…

– Свет утром, когда вы встали, так и не дали? – спросил Страшилин опять же нетерпеливо.

– Нет, вы представляете, что за безобразие! Это сколько же мы тут за электричество переплачиваем, если посчитать, все эти коммунальные аварии. Я встала, умылась. Смотрю – холодильник мой потек на кухне. Туда-сюда, хотела племяннице звонить, чтобы она сегодня приехала. Ан телефон мой мобильный разрядился – и зарядить не могу, света нет. И я решила пойти к Илье Ильичу – у него дома стационарный телефон проведен.

– А у вас стационарного нет? – уточнила Катя.

– Не сподобились мне поставить на ваучеры-то. – Любовь Карловна хмыкнула, – зачем? Вроде мобильный хорошо ловит. Связь есть. Ан вот когда нужно, ее и нет. И я пошла к соседу. Захожу во двор…

– Калитку как вы открыли? – спросил Страшилин.

– Как? Обыкновенно – толкнула и вошла. Не заперто.

– А он что, не запирал калитку?

– Знаете, последнее время – нет. Прикроет плотно и сверху на эти, как их – ну палки от забора и калитки, железное кольцо накинет.

– Он воров не боялся, значит? Сейчас все запираются. Вон и вы тоже.

– У меня щеколда на калитке обычная, кому надо – тот просунет руку и откроет сам. А сосед мой Илья Ильич… я же говорю – на перепутье он был, на большом перепутье…

– Любовь Карловна, на каком перепутье? – поощрила ее Катя.

– Одиночество, старость… одинокая старость, вам не понять это пока. Потом поймете, возможно. Умереть в одиночестве без помощи… тут уж не до запертых калиток и дверей. В общем, калитку он в последние месяцы не закрывал.

– А железное кольцо? – спросил Страшилин.

– Не висело оно наверху. Я свободно вошла. Более того – и дверь была в дом не заперта – так только прикрыта. Но я сначала-то стала звонить в дверь. Он не открывает. Я нажала на ручку – смотрю, открыто. Я вошла, спрашиваю: «Илья Ильич, вы дома?» Думала, может, он наверху, правда, он редко на второй этаж поднимался. Прохожу дальше мимо кухни в комнату – батюшки, а он на полу. Я подумала, с ним плохо. А тут вдруг ка-а-ак грохнет!

– Что? – Катя снова подключилась к допросу.

– Свет внезапно дали, и телевизор прямо у меня над ухом как грохнет – включился – а там стрельба, фильм. Верите, у меня сердце просто оборвалось. Я думала, сама там упаду. Ухватилась за что-то. В комнате вонь от какой-то гари. Он на полу. А потом я кровь увидела и… в общем я бросилась вон. Кричу, как полоумная: помогите! А кто поможет? Соседей нет, нянька у них все время с этими штуками в ушах свою таджикскую музыку слушает, когда детям готовит. Побежала я на угол к Серебряковой Полине – та, к счастью, дома и сын ее. Только проку-то от сына ноль. У Серебряковой муж был замминистра, дом отстроил, денег в Австрии в банки положил уйму. А сын – пьянь пьянью. Как отец умер, вообще с катушек слетел. Не работает нигде – так, в фирме числится, приезжает сюда, в «Маяк», на дачу – день в бане парится, потом день пьет в одиночку. А Полина-то ведь какая красавица была в свое время – музыковед, а сейчас иногда на пару с сыном пиво тянет, мужа, толстосума, все оплакивает.

– И вы от них позвонили в полицию? – Катя осторожно сворачивала разговор. – Да?

– Я, я сама вам позвонила и Полина. Сын-то ее ни бе ни ме ни кукареку с похмелья.

– Значит, вы что-то трогали в доме Уфимцева, когда вошли? Дверную ручку, потом то, обо что вы опирались, – сказал Страшилин. – Очень прошу вас помочь нам и дальше. К вам эксперт наш придет, снимет отпечатки. Это обязательная процедура в ходе следствия.

– Хоть сейчас снимайте. – Любовь Карловна протянула к ним руки – маленькие, старческие, сухонькие, в роскошных старинных перстнях, таких необычных для «простой дачной жизни». – Чего я там касалась, не помню. Я до смерти испугалась. Сначала-то подумала – с ним плохо, а как увидела кровь и… В общем, я панически испугалась. И там еще так мерзко пахло гарью. Что, убийца дом хотел поджечь, что ли?

– Убийца избавлялся от главной улики, – сказал Страшилин.

– Какой? – спросила Любовь Карловна.

– От орудия убийства.

– А чем же это Илью прикончили?

Катя поняла, что если сейчас не поставить точку и не откланяться, наблюдательница жизни Любовь Карловна заговорит их вусмерть. Как все пожилые дамы ее возраста, она жаждала приключений и чужих тайн.

Глава 12

Гость

– Вот ведь вроде ничего особенного – поселок как поселок. Улица как улица, люди как люди, – сказал Страшилин, когда они покинули домик из силикатного кирпича под зеленой крышей.

– Комфортабельное, обжитое место, – ответила Катя.

– Я не об этом. Лгут нам без зазрения совести – прямо в глаза.

– Лгут?

– Конечно. – Страшилин снова достал из кармана плаща пачку сигарет. – Старая перечница что-то недоговаривает. А эта блондинка-соседка вообще не стала упоминать о весьма важных обстоятельствах.

– Но это же не ложь, – возразила Катя.

– Терпеть не могу такие вот места. – Страшилин закурил, – как в паутине тут все.

– По-моему, очень красивое место, тихое.

– То-то и оно, что тихое, а старика убили. А соседи врут. Ладно, поедем поедим, – сказал Страшилин вдруг без всякой связи.

– Что?

– Обедать поехали. Вы что, воздухом питаетесь, как хамелеон в старых легендах? Сейчас три часа. Так и язву недолго заработать. Тут пока и так все зависнет на какое-то время.

– Надолго?

– Пока этого гостя не установят, если, конечно, Балашова нам не врет и он действительно был.

– С чего ей врать-то?

– С того, что в доме женские следы, – ответил Страшилин. – Ладно, один след наверняка Глазовой, которая тело нашла. А вот кто другая?

– Эксперты могут сравнить… идентифицируют…

Страшилин лишь пыхнул дымом в ответ.

– Нет? Невозможна идентификация? – Катя смотрела на кирпичный коттедж, где продолжали работать эксперты. – А мы что же с вами, уже уезжаем?

– Ни в коем случае. Мы лишь отъедем обедать. Или как хотите. – Страшилин глянул на Катю, – можете в главк чесать.

– Нет, я тоже проголодалась, – сказала Катя кротко.

Ей стало интересно – что же все-таки здесь такое? Зачем начальство подключило ее? Не из-за пары стихов Библии ведь. И почему Страшилин так убежден, что соседи Уфимцева им лгали? Она вот ничего такого в показаниях ни Балашовой, ни старухи Глазовой не заметила. Что же заметил Страшилин?

Не заходя на участок, они дошли до начала улицы, Страшилин приподнял полицейскую ленту, которая все еще ограничивала въезд. На бетонке, рассекающей поселок, ведущей к магазину, к реке и к выезду на Ярославское шоссе, – полицейские машины.

Страшилин подошел к синему «Форду», пикнула сигнализация.

– Садитесь.

Катя села рядом с ним впереди. Отъехали они, что называется, «недалече» – примерно в трех километрах от «Маяка» в направлении Москвы на Ярославском шоссе – огромный торговый центр, а там видимо-невидимо кафе и точек фастфуда.

Страшилин выбрал «Бургер-кинг». Катя взяла себе яблочный сок, салат с тунцом и кусок пиццы в «Сбарро».

Наблюдая за тем, как Страшилин садится, ставя перед собой поднос с двумя огромными двойными бургерами с жареным луком и беконом, сочащимися жиром, как он с волчьим аппетитом откусывает от них, жует и запивает все это крепким кофе из картонного стакана, Катя чувствовала такую тоску!

Страшилин ей категорически не нравился. Более того, он ее раздражал. Катя внушала себе, что это антипатия с первого взгляда. Еще надо возблагодарить судьбу, что он сейчас пьет просто кофе, а не хлещет коньяк. Замначальника главка ведь предупреждал ее. По виду, конечно, никак не скажешь, что Страшилин – пьяница. Но внешность обманчива. Начальство не стало бы говорить зря и бросаться такими намеками.

Как можно есть эти жареные бургеры…

Катя вяло, без аппетита ковыряла пластиковой вилкой салат с тунцом. Тоже не ахти как вкусно.

– Что вы так сразу скисли? – спросил Страшилин, уминая жареный картофель из коробочки. – Расстроились, что свидетели – лгуны? Так они всегда и везде лгуны. По всем делам. Никто никогда не желает говорить полной правды. У всех всегда либо шкурный интерес, либо нежелание впутываться, либо вина в содеянном.

– Вина? – спросила Катя. – Вы что, Глазову в убийстве подозреваете? Или Балашову?

– Я просто привык в делах об убийствах не особо полагаться на свидетелей сначала. Потом, в процессе, когда больше фактов появится, – можно. Сравнить показания, понять, кто меньше врет. А в начале – нет. И вам не советую.

– Если честно, я пока мало что вообще понимаю, – призналась Катя. – Я и трупа толком не видела. Какой он был, этот старик Уфимцев. Видела лишь ноги, носки да тапочки его.

– Нате, полюбуйтесь. – Страшилин достал из кармана плаща паспорт.

Паспорт убитого.

С фотографии на Катю сердито и напряженно смотрел пожилой мужчина – длиннолицый, с залысинами и тонкими поджатыми губами. В облике сквозила отчужденность и властность.

– Что хотите на десерт?

– На десерт?

– Пирожное? – Страшилин улыбался.

– Нет, спасибо.

– А я буду сладкое.

Он встал и снова направился к рядам фастфуда в кафе. Вклинился в маленькую очередь у кондитерской витрины. Катя видела, что он оживленно говорит с кем-то по мобильному. Ему потребовалось сделать срочный звонок – и чтобы она не слышала, с кем он там трепется.

Катя опять глянула на фото в паспорте. Уфимцев Илья Ильич… вот вы какой, ну здравствуйте, вы, наверное, сейчас уже на небесах, оттуда смотрите на нас, как мы тут расследуем. Кто же это так внезапно отправил вас на тот свет?

Страшилин снова вернулся с подносом – на нем еще один стакан кофе и маффины. Он словно никуда пока не торопился с обеденного перерыва.

Прошел час, Катя уже откровенно скучала, оглядывая шумный, переполненный народом кафетерий торгового центра. И тут у Страшилина зазвонил мобильный.

– Есть? – спросил он. – Ага, сейчас подъеду.

– Новости? – встрепенулась Катя.

– Возможно, нашли посетителя, приходившего к Уфимцеву в день убийства. Судя по описаниям внешности – вроде похож.

Поехали назад в поселок «Маяк», однако с Ярославского шоссе Страшилин свернул немного раньше – на узкую бетонку, уводившую, как потом узнала Катя, к речке Соловьевке. Тут на берегу реки почти рядом с поселком располагался большой подмосковный санаторий. Старинная дворянская усадьба – главный корпус в стиле ампир с колоннадой и львами и более современные кирпичные корпуса. Ничего общего с новыми отелями и кемпингами, время тут словно застыло. Но кругом все очень чисто – прямые асфальтовые дорожки в парке среди лип и дубов, скамейки, которые в этот погожий осенний день после обеда в столовой санатория оккупировали отдыхающие.

Страшилин остановился у ворот, и они прошли на территорию санатория. За воротами их встретил участковый.

Катя отметила, что в парке и на скамейках в основном очень пожилые люди. Старики читали газеты, разговаривали, некоторые играли в шахматы, другие медленно прохаживались по аллеям парка – пожилые супружеские пары, старушки, оживленно что-то обсуждающие между собой. Что? Детей, внуков, пенсии, болезни, врачей, назначенные процедуры.

– Я справился в магазине поселка, – доложил участковый, – там продавщица вспомнила покупателя из числа отдыхающих – пожилой, одет в зеленую болоньевую куртку, кепка. Тут сейчас поговорили с администрацией на рецепции – возможно, по описанию это некто Шамшурин Василий Петрович. Здесь его можно разыскать обычно после обеда, он заядлый любитель шахмат.

Из главного корпуса вышла дежурная, она направилась к старикам, игравшим на скамейке в шахматы, и помахала участковому рукой – сюда, мол.

Катя увидела среди шахматистов пенсионера в зеленой болоньевой куртке. Однако он был без кепки, с непокрытой головой – абсолютно лысый, азартный, он весь, казалось, ушел с головой в шахматную партию.

– Василий Петрович!

– Что?

– Василий Петрович! – громко окликнула его дежурная по корпусу. – К вам пришли, вас тут полиция спрашивает!

– Что?

Катя поняла: старичок глухой. Интересно, как это Страшилин начнет его допрашивать сейчас – это кричать надо на весь парк.

– Василий Петрович, добрый день! – громко поздоровался Страшилин. – Можете уделить нам пару минут?

– Что? Ох, сейчас, погодите, надо отрегулировать. – Старик приложил руку к уху.

Катя поняла – там у него миниатюрный слуховой аппарат.

– Я, когда в игре, отключаю, чтобы ничто не отвлекало. Так вы по какому вопросу ко мне, товарищи? – Шамшурин спросил это тоном прежнего очень важного начальника.

– Мы дело уголовное расследуем, – громко, не понижая голоса, объявил Страшилин – неизвестно, какой мощности в ухе у старика «слухач». – Вы в поселке «Маяк» бываете?

– В поселке-то? Да, хожу. В магазин. Магазин там неплохой у них.

– А вчера ходили?

– Да, утром после процедур. Как раз вафли купил, и колбаса у них там тоже…

– Вы знаете Илью Ильича Уфимцева?

– Кого?

– Уфимцева Илью Ильича!

– Нет. А кто это? – старик с искренним недоумением воззрился на Страшилина.

– Он живет, то есть проживал в поселке «Маяк».

– Не знаю я никакого Уфимцева.

– А в «Маяке» у вас есть какие-нибудь знакомые?

– Нет никого. Я сам из Ногинска, у меня тут льготная путевка, процедуры, я сам почечник, – сказал Шамшурин. – Никого я в поселке не знаю, там такие хоромы отгрохали себе эти новые русские – ой-ой-ой… Но магазин у них там хороший, и не дорогой – это надо отдать должное. А что случилось-то?

– Ничего. Спасибо, вы уж извините, что побеспокоили вас на отдыхе.

– Да я не в претензии, только что случилось? С чего это вдруг полиция ко мне?

Страшилин снова извинился. И они отошли от шахматной скамейки. Страшилин зашагал к воротам.

– Я так и предполагал, – хмыкнул он, – вранье все это.

– Насчет визитера? – спросила Катя. – Думаете, Балашова намеренно нам солгала?

– И наврала, и про одну весьма важную деталь умолчала, а вторая свидетельница, Глазова, про эту деталь нам как раз поведала. Но вот умолчала тоже о многом. И важном.

– С чего вы так решили, Андрей Аркадьевич?

Катя впервые назвала его по имени-отчеству.

– С того, что мы сейчас на место убийства вернемся. И вы сами все поймете.

Они уже садились в машину, чтобы ехать к коттеджу Уфимцева, как вдруг из ворот снова показался участковый.

– Есть еще один здешний отдыхающий, схожий с описанием, с приметами, – сообщил он. – Я в третьем корпусе был, он у них проживает. Тоже по льготной путевке от муниципалитета. Некто Горлов Аристарх Семенович. Он сейчас после обеда на процедурах, придется полчаса подождать, если хотите допросить и его.

Страшилин глянул на часы. Катя видела – заминку с ожиданием он считает пустой тратой времени, потому что убедил себя в лживости показаний Балашовой. Однако…

– Ладно, раз приехали, потянем все пустышки до конца. Считайте, Катя, что мы тут просто бьем с вами баклуши – в парке возле чертовой речки. Вы любите бить баклуши?

– Не очень, – ответила Катя, отметив, что и Страшилин впервые назвал ее по имени и даже больше – «по-свойски».

Надо ли считать это за прогресс в их деловых отношениях?

Страшилин снова закурил и, насвистывая, медленно тронулся к третьему корпусу – мимо колоннады и львов, выкрашенных пугающе свежей белой краской.

Катя дошла до колоннады и села на скамейку. Тихий санаторий, пенсионерам тут неплохо. Молодежи совсем нет и детей тоже. Это специально для пенсионеров место отдохновения, место покоя.

Тихий санаторий возле тихого комфортабельного поселка. Тихая золотая осень в Подмосковье.

А старика убили…

– Ну, пора, можно брать штурмом эту их процедурную, – пригласил Страшилин. – Время, время, цигель, цигель, айда.

Через гулкий пустой холл корпуса они прошли к лифтам, тут уже снова ждал вездесущий участковый, он и повел – на третий этаж, по коридору, устланному ковровой дорожкой, мимо врачебных кабинетов.

Из одного только что вышел пожилой мужчина в сером спортивном костюме с полиэтиленовым пакетом – в нем махровое полотенце и резиновые тапки-шлепки, так показалось Кате.

– Аристарх Семенович Горлов? – спросил участковый.

– Да, я. – Старик с усилием опустился на кожаный диван, стоящий в коридоре. – Ох, ноги не идут, дайте дух переведу после массажа.

Катя разглядывала его – ни зеленой болоньевой куртки, ни кепки, конечно, тут в корпусе. Но, вероятно, носит он эту одежду, так что подходит по приметам. Участковый здешний хорошо работает. По таким приметам полгода можно свидетелей искать, а он сразу постарался – только, кажется, все свидетели не те. Страшилин уверен, что соседка Уфимцева солгала, и никакой гость в тот вечер у него не появлялся.

– Аристарх Семенович, вы Илью Ильича Уфимцева знаете? – спросил Страшилин.

– Да. Я… а вы кто?

Катя присела на дальний конец дивана. Так, Страшилин, вы не гений сыска и не провидец. Вот он, ваш свидетель, – в натуре, а не плод вранья.

– Я старший следователь следственного комитета Андрей Страшилин, а это мои коллеги из полиции области. – Страшилин тоже присел на диван.

– Из полиции? Ко мне? А что случилось?

Катя разглядывала Горлова – лет за семьдесят пять ему, это точно, и выглядит неважно – лицо землистое, все в морщинах. Волосы седые коротко, аккуратно подстрижены, и стрижка сделана совсем недавно, скорее всего это работа здешнего санаторного парикмахера. В таких местах парикмахерские услуги для пенсионеров на льготных условиях, дешевы. Спортивный костюм чистый, но заношенный, вылинявший.

– В каких отношениях вы с Уфимцевым?

– Работали вместе когда-то… давно… в хороших… А что произошло?

– Вы когда его последний раз видели?

– Вчера. Он тут живет, в поселке «Маяк». А я приехал отдыхать по путевке. Мы встретились с Ильей вчера… Что случилось?

– Уфимцева убили.

– Убили? Охххх…

Горлов откинулся на спинку дивана, лицо его с землистого стало белым, он схватился за сердце.

– Ох… Погодите… как же так… Ох, сердце схватило… нитроглицерин… в кармане…

Катя сорвалась с места и ринулась в процедурный кабинет:

– Там отдыхающему плохо, сердце!

Из кабинета выскочила медсестра. А в это время Страшилин достал из нагрудного кармана старика палочку с нитроглицерином и уже скармливал ему горошинку.

– Аристарх Семенович, дорогой, что с вами? – причитала сестра. – Я говорила, надо уменьшить нагрузку. От процедур порой неожиданный эффект.

Горлов сосал нитроглицерин.

– Вы его так на тот свет отправите, – шепнула зло Катя Страшилину. – Разве так можно со стариками?

– А вы кто, простите? – спросила медсестра у Кати. – Родственница?

– Мы из полиции по уголовному делу.

– Из полиции здесь, в медучреждении?

– Ох. Немножко отпускает… отпустило. – Горлов начал массировать грудь с левой стороны. – Ох, горе… Илья… Да объясните же мне наконец, что случилось?

– Уфимцева убили в его собственном доме, – сказал Страшилин. – Во сколько вы с ним встречались, где?

– В поселке, я же говорю, я приехал в санаторий по путевке. А он живет в «Маяке». Он пригласил меня к себе домой.

– В какое время?

– Вчера после обеда, у меня не было процедур. И я решил его навестить. Он приглашал. Он ведь совсем один живет, сын у него за границей работает. Мы посидели. Вот ведь возраст, хвори – выпить даже не можем, как раньше встречу отметить. У меня сердце, инфаркт перенес. Он, Илья, тоже весь больной, в артрите.

– Как долго вы пробыли у Уфимцева?

– Ну, пока говорили… посидели, потом я в санаторий засобирался, к ужину чтобы успеть, ходок я медленный, а тут моцион солидный. Где-то час, полтора. Он вышел меня проводить. – Горлов переводил свой взгляд со Страшилина на Катю, потом на медсестру, которая не уходила назад в процедурный. – Как же так? Кто его убил? Когда?

– Кто – будем разбираться. А убили вчера вечером, – сказал Страшилин. – Вы, значит, работали вместе с Уфимцевым? А где?

– В партийных органах, только давно это было. Век назад.

– Я понимаю, вы постоянно живете где?

– В Москве, один. Жена умерла полтора года назад, детей у нас нет. Вот у Ильи сын, а что толку – словно и нет его. Он мне жаловался на одиночество.

– А еще какие-то родственники у Уфимцева есть?

– Внучка у него. Маленькая была, сейчас, наверное, давно выросла.

– А где она живет?

– Ничего он мне про нее не говорил. Может, тоже за границей? А может, в Москве. У Ильи квартира в Москве на Трубной. Я помню, как он ее получал, от Совмина, ему тогда выделили, потому что мы хлопотали и… Век назад это было, сейчас вряд ли кому-то интересны наши воспоминания.

– При вас к Уфимцеву вчера кто-нибудь приходил домой?

– Нет, никто. Мы вдвоем сидели, толковали. Он санаторием интересовался – хорошо ли лечат. В нашем возрасте это самое главное – чтобы лечили как следует. – Горлов продолжал массировать сердце. – У меня просто в глазах темно… как вы сказали – убили. За что? Безобидный человек, порядочный, работал всю жизнь, как вол.

– У него уютный дом, правда? – спросил Страшилин. – Он камин при вас зажег?

– Камин? Я уж и не помню. Я вошел в дом-то, а там тепло. Да, он же артритом страшным страдал, я же вам объясняю, при этой болезни тепло – самая важная вещь. Да, камин у него топился. А что? Почему вы спрашиваете?

– Мы пытаемся установить точное время убийства.

– А вы что, не установили еще? Ох да, я понимаю, непросто все это, – Горлов закивал. – Следствие… все не с бухты-барахты…

– Вы долго еще в санатории пробудете?

– У меня только первая неделя закончилась. Все процедуры… до конца путевки.

– Я запишу ваш домашний адрес и телефон, возможно, у нас еще возникнут вопросы, Аристарх Семенович.

– Конечно, конечно, пишите. – Горлов продиктовал. – Чем могу… рад помочь всегда… Ох, только вы уж не оставляйте этого дела так… найдите убийцу. Ох, Илья, Илья… кто знает, как оно все в жизни… страшишься умереть от болезни, а смерть-то, она вот тут…

– Аристарх Семенович, пойдемте-ка я вас провожу до палаты, вам надо прилечь, а позже я попрошу сестру дежурную, она вам на ночь укольчик сделает. Пойдемте, – сказала сестра из процедурного. – Вы уже закончили? Не видите, что ли, что человеку плохо?

Страшилин не возразил на это ни слова. Горлов встал и, опираясь на руку медсестры, поплелся по коридору к лифтам. Ноги он переставлял с трудом.

Глава 13

Сестра Римма. Видения в удаленной часовне

В маленьком тесном помещении пахло известкой и краской. Так всегда в новостройках. Сестра Римма положила дверной замок и ключи на подоконник. У стены – стул, она опустилась на него передохнуть.

От Высоко-Кесарийского монастыря в удаленную часовню путь неблизкий. Она никогда не ездила сюда на монастырской машине, которую водили сестры. Только автобусом или маршруткой, а потом пешком.

Рабочих, возводивших часовню, рассчитали месяц назад. Спонсоры оплатили строительство, и сестра Римма поблагодарила их сейчас всех горячо, истово, про себя.

В тесном помещении душно. И она запыхалась от долгого пути. Провела рукой по лбу, смахивая капельки пота.

Как давно она не смотрела на себя в зеркало…

В монастыре это не принято. И в этом есть определенный смысл.

Но вся прежняя ее жизнь отражалась в десятках, сотнях зеркал…

Сестра Римма закрыла глаза. Балетный класс хореографического училища – огромное зеркало во всю стену и деревянный станок. Ей двенадцать лет, и она так старается на уроке…

В классе играет рояль – и раз, два, три, и раз, два, три…

Все четко и слаженно.

Домой из хореографического училища на короткие каникулы она в детстве возвращаться не любила.

Мать и отец… Она, раньше носившая совсем другое имя – не Римма, – всегда из родителей выбирала отца.

Возможно, потому, что видела его редко. Из детства какие воспоминания остались о нем? Запах дорогого одеколона и золотой перстень-печатка на пальце.

И то, что он всегда дарил ей отличные подарки. Такие, каких не имели ее приятельницы по балетному классу. Идея с балетом принадлежала целиком отцу, а не матери. Сестра Римма, в то время носившая другое, мирское, имя, просто сказала: «Хочу танцевать». И отец это устроил.

А потом устроил ее и в театр.

И раз, два, три…

Звуки рояля…

Зеркала…

Запах балетного пота.

И никаких молитв.

Тут, в удаленной часовне, они еще не звучали. Тут вообще ничего пока нет – голые стены, свежая желтая краска.

Цвет золота, цвет осени, цвет увядания, цвет преддверия конца пути, когда все мы подойдем к тому пределу, что положен и назначен каждому.

Сестра Римма увидела своего отца на фоне желтой стены – таким, каким помнила его за день до смерти.

Дородный, пожилой, в домашнем бархатном халате, он сидел в роскошном кресле под светом лампы. Он говорил с кем-то по мобильному. И сделал ей жест – уйди!

Блеск золотой печатки на пальце.

Она послушно вышла из гостиной. Какой долгий, невообразимо долгий путь между той жизнью и этой – сестра Римма уставилась на подол своей черной монашеской одежды. И это лишь середина пути. Она всего лишь на середине, столько всего предстоит еще сделать и создать…

И ничто и никто этому не помешает. Она позаботится об этом, она дала обет.

Где-то далеко прогрохотал поезд по железнодорожным путям. Станция Каблуково. Конечно, многое тут изменилось за столько лет, но отец всегда очень точно помнил это самое место. Он начертил подробный план и поставил на плане сначала точку, потом крестик. Странно, правда?

Вы спросите, что же тут странного?

Так ведь он сделал это не наяву, а в ее сне.

Да, да, именно, через столько лет после своей насильственной смерти он явился к ней, к дочери, его плоти и крови, во сне.

Тогда в монастырской келье было так же душно, как здесь. И тоже пахло свежей краской, только стояла на дворе не осень, а бурная шалая весна. Снег таял и тек ручьями, и в подмосковных полях орали грачи и галки.

Нет, нет, неверно: отец не приснился, она просто увидела его – так же ясно, как и сейчас на фоне этой желтой свежеокрашенной стены.

Он выглядел так же, как в день убийства. Смерть не выносит грима, она реалист во всех деталях, пусть даже они и пугают.

Отец поставил на плане сначала красную точку, а потом, медленно водя пальцем, нарисовал крестик – вот здесь то самое место. Из пулевой раны на лбу все еще сочилась кровь – возможно, он использовал именно ее для рисования.

Не во сне, не в бреду, а наяву в том коротком ярком видении в тесной и душной монастырской келье.

Он ведь и при жизни всегда говорил об этом.

Сколько она слышала от него о том, что случилось вот тут.

Сестра Римма встала со стула и подошла к двери в подсобное помещение, открыла ключом – его она носила в своей сумке – черной, поношенной, но чрезвычайно удобной. Открыла дверь и включила тусклую лампочку – почти все, что нужно, уже привезли, и это находится здесь в ящике и картонных коробках. Скоро сюда прибудет и самое главное. Она снова закрыла дверь на ключ. Обернулась.

Увидела себя на фоне желтой стены – той двенадцатилетней маленькой балериной у зеркала. Кто в детстве знает, как сложится его жизнь? Какие перемены предстоят? Как хорошо, что дети об этом не думают. Не думают они и о смерти… И о том, что самое страшное и беспощадное может быть милосердным…

На фоне желтой стены открылся алый бархатный театральный занавес. Балет «Жизель» – белые бесплотные тени на фоне кладбища, танцующие изящный французский менуэт…

Сестра Римма закрыла глаза – там, в театре, она не солировала никогда, не исполняла главные партии. Видимо, у нее не хватало куража, таланта и… даже отец с его связями и деньгами не помог ей подняться выше кордебалета.

А когда ее жизнь внезапно изменилась, она принесла с собой смирение и монашество. Но вместе с тем жизнь предложила лидерство, и сестра Римма его приняла.

Она взяла веник, стоявший в углу, и медленно начала выметать из часовни строительный сор – она ведь за этим сюда приехала, немного убраться. И как она сказала в монастыре – поразмышлять, помолиться в одиночестве.

Но молитвы подождут.

Собрав сор на совок, она широко распахнула дверь часовни, оглядела окрестности – то самое место.

Она нашла его.

Она сразу поняла – это именно здесь. И даже не явление отца и тот клочок бумаги с планом, а нечто гораздо более осязаемое и конкретное подсказало ей: это и есть то самое место.

Кто-то коснулся ее плеча.

Сестра Римма уронила совок – он с грохотом упал на бетонное крыльцо часовни, рассыпав сор по ступенькам.

Лишенная плоти, пожелтевшая от веков и тысячелетий кость – хрупкое запястье, украшенное золотыми браслетами…

Такой нежный, призрачный, почти обморочный звон золотых бусин…

Сестра Римма резко обернулась и прижала ладони ко рту, боясь закричать – неужели???

Но нет, никого… все пусто…

Голая желтая стена. Сестра Римма захлопнула дверь, пересекла часовню, рухнула на колени и прижалась к холодной твердой стене пылающим лбом.

Глава 14

Надпись

– Видите, оказалось, что соседка Балашова не лгала – вот он, тот посетитель, Горлов, – подвела итог Катя, когда они покинули лечебный корпус санатория.

Ей захотелось уколоть Страшилина – ишь какой: «не верьте свидетелям, люди лгут»… Ничего и не лгут, возможно, просто сразу с мыслями не могут собраться, как лучше рассказать об увиденном. И не надо, не надо, Андрей Аркадьевич, делать столь поспешные выводы.

– Да, любопытный старикашка. Хреноватенький, – ответил Страшилин. – За сердце сразу схватился.

– Убили его приятеля, а в этом возрасте смерть сверстников воспринимается особенно остро.

– И все-то вы знаете. – Страшилин открыл дверь машины. – Ладно, Горлов у нас на примете, но с ним позже разберемся.

– И куда мы теперь? – спросила Катя, усаживаясь.

– Обратно. Эксперты закончили работу в доме. И я хочу, чтобы вы увидели одну деталь, возможно, главную в этом деле.

И конечно же, после этой фразы весь короткий путь от санатория до дома Уфимцева Катя сгорала от нетерпения. Вот оно! Вот что она предчувствовала в этом деле – какой-то подвох. Что-то необычное, что сразу всех заставило взглянуть на это дело под совершенно другим углом.

Кирпичный коттедж встретил их тишиной – калитка распахнута настежь. Страшилин осмотрел ее. Эксперты действительно уже закончили осмотр и собирали оборудование.

– Что нового?

– Его мобильный пропал. Нигде нет, сколько ни искали, – ответил старший группы.

– Не факт, что он имелся у старика. Впрочем, сейчас редко кто не имеет. – Страшилин поднялся на крыльцо, Катя следовала за ним, подгоняемая адским любопытством. – Все звонки на его здешний домашний номер проверим, конечно. И насчет сотового попытаемся выяснить. Прошу вас, заходите, – он вежливо и широко распахнул дверь перед Катей. – Трупа там нет, зато одна улика имеется.

Катя прошла в дом – и тут тоже после всей утренней оперативно-следственной суеты необыкновенно тихо и пусто. Кухня… Комната, где Уфимцева убили. Камин погас, остатков обгорелой лампы в нем больше нет – все это изъяли на экспертизу. Заношенных тапочек на полу тоже нет.

Вот место, где лежало тело. А вот тут участок пола до сих пор прикрыт полиэтиленом с маркером полицейской ленты.

Страшилин всем своим крупным массивным телом просочился между комодом и стоявшей у двери Катей, стараясь не толкнуть ее, и нагнулся. Сдернул полиэтилен.

Катя увидела на полу бурые пятна. Кровь… и справа…

Она наклонилась, чтобы лучше рассмотреть.

Бурые каракули.

Неровные, судорожно корявые буквы, явно написанные кровью.

Матушк…

Катя наклонилась совсем низко. Эта кровавая надпись…

– Что это, по-вашему? – спросил Страшилин.

– Матушка. Тут написано «матушка» без последней буквы.

– Вот именно.

– Это Уфимцев написал?

– Первое, что я проверил, когда увидел надпись, – его пальцы правой руки. Указательный и средний в крови. Первый удар лампой пришелся ему прямо в лицо, кровь потекла из носа, второй раз ударили его сбоку – у него тяжелая черепно-мозговая травма, но он жил еще несколько минут.

– И успел написать имя своего убийцы? – спросила Катя.

– Да, успел написать имя своего убийцы, – Страшилин смотрел на кровавые каракули, – или это убийца написал, используя руку Уфимцева, чтобы пустить нас по ложному следу.

– Если убийца прикасался к телу, осталась его ДНК.

– Необязательно. Но эксперты это проверят. Есть мысли по поводу надписи?

– Вообще-то да, – медленно сказала Катя, – но я пока воздержусь от высказываний.

– Да, пока воздержитесь. Мне не до пустой болтовни.

Катя вспыхнула, но Страшилин, казалось, этого даже не заметил.

– Книгу его, Библию, эксперты упаковали, это вещдок. Достаньте себе другую. Думаю, в ближайшем будущем мне потребуются ваши консультации, – Страшилин снова закурил. – Завтра я с утра займусь звонками в МИД, надо разыскать сына Уфимцева и сообщить ему о смерти отца и насчет внучки справки навести. А после обеда вы мне потребуетесь, так что будьте на месте.

– Запишите мой мобильный, – сухо сказала Катя. – А зачем я вам потребуюсь, если не секрет?

– Мы вернемся в поселок и посетим одно богоугодное заведение.

Глава 15

Домашние дела

Когда длинный, насыщенный событиями день позади, так хочется расслабиться. Катя открыла ключом дверь своей квартиры и бросила сумку на комод у зеркала. К дому на Фрунзенской набережной ее подвез Страшилин.

Сделал он это как ни в чем не бывало – Катя думала, что, покидая поселок «Маяк», они едут в главк, но за Кольцевой на Ярославском шоссе Страшилин спросил:

– И какой адрес?

– Что?

– Где вы живете? Не на работу же возвращаться, тем более что и день рабочий к концу. Вы устали.

Катя вздохнула и сказала: «Мне на Фрунзенскую набережную». А сама подумала: «Выгляжу, наверное, скверно, раз сразу заметил, что я вымоталась за день».

По дороге они почти не разговаривали. Страшилин никаких версий не озвучивал, ничего не обсуждал. Катя тоже помалкивала. Нет-нет да ловила его взгляд на себе в зеркале заднего вида.

– Хороший район, – отметил он, когда Катя попросила остановиться у своего дома на набережной, – Москва-река, Нескучный сад. Окна на набережную?

– Да, окна на набережную.

– Мама, папа?

– Нет, Андрей Аркадьевич, спасибо, что подвезли меня. – Катя выбиралась из машины.

– Муж?

Он спросил это как бы между прочим.

– Да.

– Ясно.

– Мы не живем вместе, – сказала Катя.

– Завтра в главке в два часа будьте на месте. – Страшилин глянул на нее снизу вверх – Катя выпрямилась во весь свой немалый рост, а он сидел за рулем.

– Конечно, у меня поручение оказывать вам помощь и содействие, Андрей Аркадьевич.

Вот так и потолковали у дверей подъезда. Страшилин уехал, а Катя поплелась домой.

Дома она разделась, накинула махровый халат и включила воду в ванной. Горячая пена казалась панацеей от всего.

Катя ждала, пока ванна наполнится, потом собрала свои волосы на затылке, заколола шпилькой.

Дело, которое ей так неожиданно поручили, обещало быть сложным. И вряд ли какие-то материалы по нему предстояло опубликовать на страницах «Криминального вестника». По сути, для нее, как сотрудника пресс-службы, это дело – пустая трата времени. Однако ей приказано в нем участвовать. А приказы начальства не обсуждают.

Она легла в горячую воду. Бросила шипучую «бомбочку» с мятно-малиновым ароматом и закрыла глаза.

Осень…

Золото лип и кленов медь… как там в стихах…

Этот Страшилин… Весь день она смотрела на него с такой тоской, почти с неприязнью. А под вечер, довезя ее до дома, он так невзначай поинтересовался – замужем ли она. Ох, мужчины…

Катя подумала о муже, о Драгоценном В. А. Все вы, все вы, все вы одного поля ягоды. Ах, если бы вас не существовало на свете вообще. Но вы есть. И от вас порой одни неприятности.

Страшилин… Ну и фамилия… Однако сегодня в качестве буйного алкоголика он себя не проявлял. Но это ничего не значит. Замначальника главка предупредил ее. Выходит, есть основания. Так что надо держать с этим Андреем Аркадьевичем ухо востро.

Эта надпись на полу в комнате, где произошло убийство…

Эта надпись – свидетельство того, что с виду простое дело, возможно, окажется очень сложным. И надо готовить себя к этому.

Катя заколыхалась в воде – лениво, наслаждаясь, избывая усталость. Вот так отмокать каждый раз в душистой пене, в полном одиночестве в пустой квартире… Что ж, пока все так, без изменений.

Она вспомнила, как Страшилин улыбался – улыбка шла ему, однако…

Катя улыбнулась, шлепнула по воде рукой, затем решила, что хватит лениться, надо ужин приготовить и загрузить белье в стиральную машину.

После ванны, закутавшись в халат, она сидела на диване и красила лаком ноготки на ногах. На ужин она ограничилась бутербродом с ветчиной и зеленым яблоком – они ведь обедали со Страшилиным и… в общем, возиться с готовкой после «Маяка» не было сил.

Кате не хотелось даже смотреть телевизор или ставить какой-то фильм на DVD. Лак на ногтях высох, и она закрыла ноги шерстяным пледом. Смотрела в темное окно. Ладно – будущее все покажет. Но дело обещает быть очень и очень непростым. Это словно предчувствие, хотя пока по убийству Уфимцева у них нет ни одного подозреваемого.

Глава 16

Сестра Инна

Некоторые вещи хочется забыть и не вспоминать никогда. Словно и не случалось это с тобой, не происходило на самом деле. Сестра Инна не любила вспоминать о многом. Вспоминая, она порой испытывала сильнейшие приступы паники, вот как сейчас.

В двадцать пять лет – много ли дурных воспоминаний? Оказывается, достаточно. Сестра Инна всегда старалась глушить дурноту работой. Вот и в этот вечер, когда на сердце кошки скребли, она занималась тем, что помогала обихаживать лежачую больную в поселке Каблуково. У больной имелась престарелая сестра, которая просто не справлялась одна. И Высоко-Кесарийский монастырь взял эту семью под свой патронат. Сестра Инна приезжала в Каблуково в дни своих социальных дежурств.

Больную только что перевернули на бок и начали осторожно менять простыни и подстеленную под них клеенку.

Сестра Инна помогала, руки ее так и мелькали – чистое белье, тазик с теплой водой, губка, медицинский спирт для протирки пролежней.

Воспоминания клубились внутри, как темная волна, и сначала вроде бы в них не было ничего такого…

Вот мать сидит в церковной лавке при храме в тихом московском переулке. В лавке пахнет как-то особо – ладаном, книгами, нагретым солнцем деревом. Инна приводит младших сестер из школы – в семье их пятеро. И вдруг у матери звонит телефон, и ей сообщают, что отец погиб. Отец – священник, ехал на машине и разбился в аварии. Все так просто и быстро. Был человек – и нет человека.

И потом все та же церковная лавка – несколько лет подряд. И она, тогда еще не сестра Инна, а мирская девушка с другим именем, помогает матери продавать свечи и собирать записки за здравие и упокой. Мирное житье, в чем же тут дурные воспоминания? Скорее легкая грусть об ушедших днях и снова – внезапный приступ острой тревоги…

Отец Варсонофий – священник и родной дядя – беседует с ней по-отечески кротко. Время, мол, идет, ты совсем взрослая, пора, пора выбирать в жизни путь. И нет для женщины богоугоднее и почетнее пути, чем участь жены и матери. Она – тогда еще девушка юная – особо не возражает: конечно, дядя, я понимаю. В семье пятеро детей, мать одна работает в церковной лавке, денег вечно в обрез. Я все понимаю, я согласна… Наверное…

Дядя знакомит ее с Кириллом. Тот учится в семинарии, скоро должен закончить курс и рукоположиться. Если дело сладится и они понравятся друг другу, то скоро и свадьба.

Сестра Инна встряхивает грязные простыни, которые только что сняла с постели больной, парализованной – запах от них едкий, запах плоти, запах распада и тлена.

У Кирилла мягкая улыбка и светлые глаза. Он скромен, чрезвычайно умен, начитан и очень уклончив. Нет, скорее застенчив. Они видятся не очень часто, то есть совсем-совсем редко. Однако… дядя настаивает, и мать тоже шепчет каждый вечер – хороший парень, семья потомственных священнослужителей, как и наша, вы отличная пара.

Сестра Инна окунает в тазик с теплой водой губку и начинает осторожно протирать спину больной. Капли стекают на клеенку.

Свадьба… их свадьба с Кириллом… Ох, нет, пожалуйста, этого не нужно, не надо этих вот воспоминаний сейчас.

Но другие – еще темнее, еще хуже.

Больная слабо стонет. Она в таком состоянии, что любое движение, даже осторожное, любое прикосновение – даже бережное – причиняет ей боль и неудобство.

Стоны… эти стоны… Сестра Инна уже слышала их прежде. Тихие, беспомощные и – громкие, полные боли… Стоны…

– Какая вы заботливая, – говорит ей сестра больной, – что бы я без вас делала. Спасибо вам.

Сестра Инна скромно опускает глаза. Она обмывает недужное слабое тело и слышит…

Стоны все громче…

Хочется захлопнуть дверь, чтобы не слышать их больше.

Дверь хлопает. Дверь закрыта.

– Что с вами? – спрашивает сестра больной. – Вы совсем прозрачная, может, как закончим, чаю со мной выпьете?

– Не откажусь, спасибо, – отвечает сестра Инна.

Она насухо вытирает тело больной полотенцем и надевает на нее свежую ночную рубашку. Затем несет тазик с грязной водой в ванную и выливает в унитаз.

Потом деловито разбирает сумки – благотворительную помощь от монастыря больной – полотенца, кое-какие медицинские препараты, пачки с памперсами, пластиковую посуду для кормления.

Там, глубоко в памяти, дверь… та дверь захлопнута, но не закрыта на замок и в любой момент способна открыться настежь.

Стоны боли…

Сестра Инна слышит их. Хочется закрыть уши ладонями. Но этот жест – он такой демонстративный, мирской. Жест испуга, жест отчаяния и страха. Нет, чтобы справиться со всем этим, есть другие способы. Она лишь в начале пути, но она сможет.

– Чай готов, – с кухни зовет ее сестра больной, – проходите, милая.

Кухонька крохотная, как и сама квартирка в хрущевке, все тут пропахло застарелой неизлечимой болезнью, все уже приспособилось, скукожившись и засохнув.

– Побудьте со мной, – сестра больной разливает чай по чашкам, – а то… честно вам признаюсь, страх меня порой берет по вечерам. Вдруг она умрет… как я тут с ней одна?

Глава 17

Запертая дверь

Леночка Уфимцева проснулась поздно и в состоянии жестокой тревоги. Она лежала в постели, укрывшись одеялом с головой, вжимаясь в подушку, стараясь словно стать меньше – и ростом, и массой тела.

Пыльная квартира, в которой не убирались уже много месяцев, давила тишиной на барабанные перепонки, но Леночка чувствовала – это затишье и пустота обманчивы. На какое-то время она уснула опять и в рваных отрывистых снах видела то, что давно пыталась забыть, отринуть от себя.

Некоторые поступки, нами совершаемые, – непоправимы, и впоследствии приходится платить за них…

Однако постепенно день взял свое. От долгого лежания в постели заломило спину и свело ноги. Леночка нехотя встала, прошлепала в ванную.

Она не стала принимать горячий душ, лишь умыла лицо и хмуро глянула на себя в зеркало.

И тут раздался звонок по мобильному. Звонили настойчиво, долго. Стоя в ванной, тупо глядя на воду, текущую из крана, Леночка не двигалась.

Она дождалась, когда телефон затих, и только потом взяла мобильный в руки. Отец… это звонил отец из своего заграничного далека.

Нет, с ним она пока не станет разговаривать.

Вяло возясь на кухне, инспектируя холодильник, Леночка понимала, что она совсем не чувствует голода. Есть не хотелось, но она ползала по кухне, как осенняя опоенная ядом муха.

Электрический чайник вскипел, но она долго с недоумением глядела на него, словно вспоминая, что же надо делать дальше.

Ага, всыпать в чайник заварку, залить кипятком. Чай горячий, крепкий, наверное, поможет справиться с этой острой грызущей тревогой внутри, с этой нарастающей паникой.

Леночка заварила чай, плеснула в чашку, глотнула жадно и обварила крутым кипятком язык и губы.

Стало еще хуже. Рот горел, как в огне, и она, выплеснув кипяток в раковину, налила в чашку сырой холодной воды из-под крана. Черт с ним, если пронесет потом, может, так и лучше. Может, хоть это слегка очистит ее тело и дух, разъедаемый, как проказой, паническим страхом.

Так ничего и не поев, она села в кресло у окна. Смотрела на крыши домов площади Трубной.

Город жил за окном обычной жизнью – шум машин, голоса, дальний вой полицейской сирены…

Леночка скорчилась в кресле, подтянула колени к подбородку, обняла их руками.

Туже, еще туже, вот так… сбиться в комок и сидеть… и ждать…

Чего?

Она услышала это так отчетливо, словно не существовало вокруг обширного захламленного квартирного пространства, этого мира в четырех стенах, который прежде спасал ее от себя, но вот сейчас, сегодня, спасти уже не мог.

Она услышала – звук лифта.

Лифт остановился на ее этаже.

Вышли какие-то люди – двое.

Звонок в дверь.

Вот, вот оно – вот от чего так ныло сегодня всю ночь сердце и сосало под ложечкой.

Длинный, настойчивый звонок, как и по телефону.

Леночка сидела в кресле, она словно срослась с ним всем своим телом.

В дверь звонили и звонили, потом начали стучать. Затем внезапно все затихло.

Леночка сползла с кресла и на ватных ногах подошла к двери, заглянула в глазок.

Двое мужчин на лестничной клетке звонят в дверь напротив, им открывает соседка, и они о чем-то с ней тихо говорят.

Леночка наблюдала в глазок, а руки ее судорожно шарили по двери, проверяя замки и цепочки. Нет, все, все закрыто, дверь – эта спасительная дверь квартиры, отгораживающая, защищающая ее от грозного внешнего мира, – заперта наглухо.

Они не войдут сюда, нет…

Если она не захочет, если сама не отопрет дверь, они никогда не войдут сюда.

Возможно, они подумают, что ее нет – что она умерла, например, или ее вообще никогда не существовало на свете.

Один из мужчин вернулся к двери. Леночка хотела отпрянуть, но… острая тревога пересилила – ей хотелось знать, что произойдет дальше.

Мужчина вытащил из кармана какую-то бумагу – небольшую, не похожую на письмо или телеграмму – и сунул в дверь.

Леночка этого не видела, но ей так показалось. Она затаила дыхание, распластавшись на двери, вцепившись в замки и цепочки.

Незнакомцы сели в лифт и уехали.

Леночка подождала какое-то время.

Она хотела уже открыть дверь и схватить послание… Она должна знать – что в нем, откуда грозит грядущая опасность…

И снова мобильный отвлек ее внимание – он пискнул, сообщая о том, что пришло SMS.

Она глянула машинально. Опять от отца из-за бугра. Сообщение:

Дедушку убили. Лена, что происходит?

Глава 18

Поездка в монастырь

Все утро до обеденного перерыва Катя не отлучалась из кабинета пресс-центра, работала с текучкой – просматривала сводки на сайте, делала пометки для будущих статей, распечатывала информацию на принтере, однако мысли ее витали вокруг совсем другого – как скоро она услышит новости по убийству в поселке «Маяк».

Наступил обеденный перерыв, сотовый молчал, и Катя решила – не лишать же себя обеда, в конце-то концов! Пусть ужин скудный, но обед-то необходим, а то так и ноги на службе протянешь. И она отправилась в главковскую столовую, где встала в длинную очередь. Обедала она не спеша, ее мобильный по-прежнему молчал. Никаких известий от следователя Андрея Страшилина.

Ах так, ну ладно…

Она купила в буфете пирожков с повидлом – взять с собой домой – и пошла пешком по лестнице к себе на четвертый этаж. Нужен, нужен такой моцион после обеда – вместо лифта пересчитать все ступени.

Она запыхалась и шла по коридору главка, стараясь восстановить дыхание, как вдруг увидела у двери своего кабинета массивную квадратную фигуру – в черном костюме, словно для похорон. Андрей Страшилин стоял к ней спиной, держал в руках свой бежевый плащ и кейс с документами.

– Где вас носит? – спросил он так, будто на затылке его имелись глаза.

– Я обедала.

– Я полчаса тут под дверью околачиваюсь.

– Но вы могли бы мне позвонить, и я…

– Что, бросили бы творожную запеканку и яблочный компот или что вы там ели – и бегом сюда? – Страшилин хмыкнул. – Некогда прохлаждаться, до поселка путь неблизкий по пробкам.

Катя зашла в кабинет, взяла плащ и сумку, проверила – все ли гаджеты там, не забыла ли чего – планшет, мобильный, диктофон.

На углу Никитской улицы у главка – знакомый «Форд». Страшилин кивнул – прошу. Обычно Катя всегда ездила сзади – такова уж привычка, но тут она снова неожиданно для себя села рядом со Страшилиным.

Поехали в поселок «Маяк».

– Вы-то хоть пообедали, – сказал Страшилин, – а я вот не успел.

– У меня пирожки с повидлом, хотите?

– Естественно. – Страшилин крутил руль одним пальцем – водил он ловко, как настоящий профи, занимая в салоне «Форда» очень много места.

Катя протянула ему пакет со сладкими пирожками. Он достал один – ап – и тот почти сразу исчез.

– Съедобный, спасибо. Даже лучше, чем моя бывшая пекла. – Страшилин взял второй пирог. – Как выходной свободный, сразу тесто затевала, и все то по книжке, то по рецепту из телевизора. И все такая дрянь. А потом хлебопечку заставила меня купить, чтобы робот пек.

– Да, хлебопечка вещь хорошая, выручает, – согласилась Катя.

– Когда разводиться стали, с собой взяла, – хмыкнул Страшилин и снова глянул на Катю. – А вы что это в брючном костюме?

– Что? – Катя опешила.

– Мы ж в монастырь едем, я же вас предупреждал. Они там брюк женских не любят.

– Но я… ой, я не сообразила, честное слово, – Катя поняла свою оплошность. – Просто я чаще хожу вот так, это удобно на моей работе.

– Ладно, мы из полиции, а не паломники. Мы по делу об убийстве туда едем – Высоко-Кесарийский женский монастырь это место называется. Вы имеете представление о женских монастырях?

– Самые общие.

– Надпись на полу и показания старухи Глазовой связали между собой?

– Связь, конечно, есть, но вы сами ведь сказали, что…

– Матушки-монашки – так нам Глазова их назвала. – Страшилин жевал пирог с повидлом, ловко лавируя в потоке движения и постоянно всех обгоняя. – Это как раз вы там уточните.

– Что?

– Как они там себя в монастыре между собой называют, как обращаются друг к другу.

– Хорошо, Андрей Аркадьевич.

– И хочу сразу вас предупредить.

– Да?

– Я законченный атеист. Ни в каких богов я не верю.

Катя молчала. Он повернулся к ней.

– Сейчас в ходу иная точка зрения на все это, – сказал он, – так что если у вас на этот счет претензии или недовольство, то…

– Церкви и монастыри очень красивы с точки зрения архитектуры, истории, – сказала Катя, – вера или атеизм – это чисто личное дело. У нас с вами полицейское расследование.

– Вот именно – полицейское расследование, – Страшилин кивнул, – объективный взгляд на факты, непредвзятый – вот что мне нужно от вас.

– Я понимаю, – сказала Катя. – Есть новости о семье Уфимцева?

– Все утро этим занимался. Через МИД связались с его сыном, он в шоке, но на какой-то там суперважной конференции в Женеве, что даже прилететь на похороны отца не сможет. Похоронами займутся его сослуживцы из МИДа, и он дал адрес и телефон своей дочери Елены. Она живет в Москве, на Трубной. Свидетель Горлов прав оказался – внучка старика в Москве обретается. Я к ней оперативников сегодня днем посылал. Надо с ней переговорить, допросить ее. Но там, в квартире, дверь никто не открывает.

– Может, уехала куда-то с друзьями, с парнем, ей сколько лет?

– Двадцать пять. С соседями говорили – они ее очень редко видят. Но в квартире вечерами то телевизор включают, то музыка играет. Короче, внучку эту Елену Уфимцеву надо выдергивать на допрос.

– Может, отец ей сообщил о смерти деда, и она отправилась в «Маяк»? Что вам сын Уфимцева сказал?

– Ничего, я говорю – он в шоке из-за потери отца, но даже на похороны не приедет, так безумно занят. – Страшилин свернул с Ярославского шоссе к железнодорожной станции.

Катя увидела дома новой застройки – кондоминиум, затем пустырь, потом какие-то заброшенные строения, похожие на старые фабричные цеха.

Они проехали еще пару километров параллельно железной дороге, и тут тоже тянулась промзона, но уже в процессе «слома» – старье счищали, освобождая место под строительство жилья.

И среди всего этого строительного хаоса, борьбы нового и старого внезапно возникла мирная и приятная взору картина – Высоко-Кесарийский монастырь.

Белая стена, белые строения, зеленые крыши, деревья в золотой листве, золотые купола храма, снова белая стена и очень аккуратные новые постройки – одноэтажные с красивыми окнами.

Монастырь не окружали сплошные стены. Возможно, когда-то это так и было, однако тут часть стен много лет назад сломали, потому что помещения монастыря как бы входили в промзону, выполняя роль складов и фабричных корпусов. И теперь в ходе строительства и реконструкции наблюдался обратный процесс. Монастырь словно выкристаллизовывался из промышленного хаоса, обретая свои прежние древние очертания. Но стенами от мира он еще так и не отгородился.

У зеленых ворот выстроились палатки, торгующие церковной утварью, паломников возле них было мало, в основном женщины.

Катя, выйдя из машины, накинула плащ, чтобы ее брючный костюм не раздражал никого.

Страшилин закрыл машину и деловито зашагал в ворота прямо к маленькому одноэтажному дому, примыкающему к остальным монастырским постройкам.

Белое под зеленой крышей. Катя вдохнула – пахло свежим горячим хлебом, в женском монастыре – своя пекарня. Да, старушка Глазова про это упоминала.

Ну что ж…

Мимо проходила монахиня в черном – пожилая, она ковыляла с трудом. Страшилин очень вежливо обратился к ней и спросил, где он может повидать настоятельницу монастыря мать Евсевию.

– Вам надо сначала обратиться к сестре Милице, – кротко ответила монахиня, – это сюда.

Как раз туда, куда они и направлялись – Катя подумала, что это вроде секретарской при управлении делами монастыря. Они вошли – что-то типа прихожей, а затем попали в скромно обставленную комнату – шкафы для бумаг, стол, стулья для посетителей и паломников. Все подоконники уставлены комнатными растениями в горшках, и от этого в секретарской уютно и много зелени.

За столом сидела еще одна монахиня в черном, перед ней – открытый ноутбук, а рядом кипа каких-то документов, видно, бухгалтерская отчетность и счета. Она сосредоточенно работала и не сразу обратила внимание на то, что пришли посторонние.

Страшилин кашлянул, монахиня оторвала взор от экрана ноутбука, и Страшилин представился по полной форме, представил и Катю, показал служебное удостоверение.

Монахиня – это и была сестра Милица – встала. Катя не могла определить ее возраст – лет около пятидесяти, а может, меньше.

– Нам необходимо увидеться и переговорить с игуменьей Евсевией, – сказал Страшилин, – пожалуйста, доложите ей, что мы пришли.

– Матушки Евсевии сейчас нет, – кротко ответила сестра Милица. – Она в Москве на обследовании в кардиоцентре, вернется только к вечерней службе. Простите, а по какому вы вопросу?

– Мы расследуем дело об убийстве в поселке «Маяк», это недалеко от вас.

– Господи спаси и сохрани! Убийство!

– Да, убийство. Убит некто Уфимцев, пенсионер, пожилой человек. Нам надо прояснить один вопрос, скажите, монахини вашего монастыря оказывают благотворительную и социальную помощь одиноким пенсионерам?

– Да, оказывают, это одно из наших послушаний, одно из направлений благотворительной деятельности монастыря. Да вы присаживайтесь, – сестра Милица гостеприимно указала на стулья вдоль стены.

– Я вижу, монастырь ваш еще в стадии реставрации, – Страшилин кивнул на окно.

– Много, много еще работы, мы трудимся не покладая рук. Здания предстоит восстановить – здесь ведь раньше все принадлежало фабрике и железнодорожным складам. Тут столько работы, стройка сплошная кругом, – сестра Милица вздохнула. – Сколько лет в беспрестанном ремонте живем. Но сестры не ропщут, это все на благо обители.

– А большой у вас монастырь, много сестер? – спросила Катя.

– Нет, не большой, пока еще обитель не может себе позволить… У нас здесь тридцать монахинь и десять послушниц. Много монахинь преклонного возраста из других монастырей. За ними нужен уход. Можно сказать, что у нас отраслевой монастырь.

– Как это понять?

– Ну, у нас тут различные аспекты деятельности – наставничество, во-первых. Наш монастырь организовал приют для девочек-сирот от шести до четырнадцати лет и осуществляет над ним попечительство. Всего двадцать пять воспитанниц, пусть и скромная лепта в воспитание подрастающего поколения – это все, что мы пока можем себе позволить в смысле финансов, – но мы стараемся. Приют – это наше детище. Во-вторых, это певческое послушание. В монастыре очень хороший хор. И третье – это, конечно, благотворительная деятельность в виде помощи ветеранам, одиноким пенсионерам, больным. Всем, кто проживает в окрестностях нашей обители. У нас договор с социальными службами и местной администрацией.

– А как на практике осуществляется эта помощь? – спросил Страшилин.

– Ну, для сестер – это послушание: работать в миру. Они посещают своих подопечных, работают как представители социальной службы. Помогают. Это не только духовное окормление, но и реальная помощь – уход, забота на дому. Иногда работают как сиделки в местной больнице и на дом к одиноким старикам и больным приходят.

– И в поселке «Маяк» тоже?

– Да, конечно, это же совсем рядом. Только там не очень много тех, кому реально нужна наша помощь. Там люди обходятся своими силами.

– Ну да, поселок не бедный, – хмыкнул Страшилин. – А вы можете нам сказать, кто из ваших сестер имеет послушание ухаживать за одинокими пенсионерами именно в «Маяке»?

Сестра Милица опустила глаза.

– Вам лучше по этому вопросу поговорить с матушкой Евсевией.

– Но она же отсутствует, а дело срочное, расследование ждать не может.

– Но я не уполномочена вести переговоры с полицией.

– Но это же простой вопрос, житейский – кто из ваших монахинь…

– Послушниц, – поправила сестра Милица.

– Ну, пусть послушниц… помогает пенсионерам в поселке «Маяк».

– Сестры Римма, Пинна и Инна.

– Как вы сказали?

– Сестры Римма, Пинна и Инна, – повторила сестра Милица с укоризной. – И все-таки вам лучше поговорить об этом с матушкой Евсевией.

– Извините, мы вынуждены настаивать, – сказал Страшилин веско. – Так где я могу увидеть сестер?

– Хорошо, я сейчас пошлю разыскать их. А вы пройдите, пожалуйста, в комнату для паломников. У нас тут женский монастырь, строгий устав. Простите, вы не можете у нас перемещаться, как вам заблагорассудится.

– Конечно, конечно, можно один вопрос? – спросила Катя. – Как нам обращаться к сестрам? Сестра Римма? Или матушка Римма или матушка Пинна?

– Они все трое еще только послушницы, никто из них не совершал пострига и не принимал монашеского обета, – ответила Милица. – Вообще матушкой мы тут в монастыре называем только игуменью.

– Евсевию?

– Да. Сестры друг к другу обращаются «сестра».

– А мы как должны? Как ваши подопечные называют послушниц и монахинь?

– Я не знаю, – сестра Милица улыбнулась краешком губ, – в миру… это вообще никак не регулируется.

Она чинно проводила их в комнату для паломников – с иконами, цветами на подоконниках и стульями вдоль стен – такую же светлую и пустую, как и секретарская.

Пришлось ждать довольно долго. Страшилин с нетерпением поглядывал на часы и явно томился от того, что в помещении нельзя курить. Катя скромно сидела у окна. Монастырь – тут свои порядки.

Наконец в комнату в сопровождении сестры Милицы вошли две монахини. Точнее послушницы, но Катя пока не представляла себе между этими понятиями разницу. Сестра Милица представила их – вот сестра Римма, а это сестра Инна. К сожалению, сестры Пинны сейчас в монастыре нет – она навещает одинокую пожилую пенсионерку в поселке Каблуково, вернется только к вечерней службе. Потом сестра Милица, сославшись на дела, ушла.

Как только женщины вошли, Страшилин поднялся из вежливости и снова представил себя и Катю по полной форме, затем спросил: нельзя ли поговорить с сестрами по отдельности?

Сестра Инна тут же послушно ретировалась за дверь. Она была очень молода, эта послушница – лет двадцати пяти, не больше. Личико со светлыми глазами и светлыми бровками густо усыпано веснушками. Сестра Римма – гораздо старше, лет за сорок. Катя обратила внимание на ее удивительную походку, она вошла в комнату легко, точно впорхнула – спина прямая, никакой сутулости, хотя взор смиренно опущен. На бледном лице ее выделялись темные брови и живые умные темные глаза. Естественно, никакой косметики, но лицо поражало тонкостью черт. Голову ее, как и у сестры Инны, закрывал черный полуапостольник, черное длинное платье было перехвачено кожаным поясом, и талия точно осиная. Изящество во всем облике – врожденное или приобретенное с годами, Катя подумала, что у сестры Риммы, не уйди она в монастырь, даже в ее возрасте имелось бы немало поклонников.

Страшилин предложил ей стул, и сестра Римма села, чинно сложив руки на коленях.

– Чем могу вам помочь? – спросила она тихо.

– Мы расследуем уголовное дело, – сказал Страшилин. – Могу я вам задать несколько вопросов?

– Пожалуйста.

– Мы с коллегой сейчас узнали, что вы осуществляете шефство над одинокими пенсионерами в поселке «Маяк».

– Да, это одно из моих послушаний – помогать немощным, одиноким и больным.

– Кого конкретно вы навещаете в поселке, кому помогаете?

– В «Маяке» у нас только двое – Железнова Лидия Павловна, у нее в прошлом году умер муж, и она осталась совсем одна. Дети в Америку эмигрировали. И Уфимцев Илья Ильич, пенсионер, тоже одинокий, за ним некому присматривать, потому что сын у него за границей работает. Остальные наши подопечные – это две женщины, обе тяжелобольные, они живут в Каблуково, потом еще на станции возле монастыря…

– Хорошо, я понял, меня интересует поселок «Маяк». Когда в последний раз вы навещали Уфимцева?

– Три дня назад. Я привезла ему продукты, немного убралась у него дома и забрала белье в стирку, у нас тут своя прачечная при монастыре. Мы помогаем в этом старикам бесплатно.

– Вы одна его навещали?

– Одна, у нас график – два раза в неделю мы ездим к каждому из подопечных – то я, то сестра Пинна, то сестра Инна. К каждому из подопечных по очереди.

– Расскажите поподробнее – как вы добираетесь до поселка?

– Иногда на автобусе, а когда много всего везем – продукты, белье из стирки, то на нашей монастырской машине.

– Вы водите машину сами?

– Да, вожу, – сестра Римма кивнула. – Сестра Пинна водит лучше меня.

– А разве это разрешается уставом монастыря? – с любопытством спросила Катя.

– Это же не ради развлечений, это на благо наших подопечных. Мы в поселке еще и соседям помогаем, чем можем, если они просят. Это наш долг.

– Значит, вы навещали Уфимцева три дня назад.

– Да, а что случилось? – тихо спросила сестра Римма.

– Дело в том, что позавчера вечером он был убит в своем доме.

– О господи, – сестра Римма молитвенно сложила руки, – ой, горе… упокой, Господи, его душу… Кто его убил?

– Мы разбираемся, – ответил Страшилин.

– Вы что же, нас подозреваете?

– Нет-нет, что вы, матушка, – Страшилин впервые обратился так к сестре Римме, – мы просто стараемся установить всю картину, предшествующую убийству. Помогите нам, пожалуйста.

– Да я всей душой, – сестра Римма обернулась к Кате, – какое горе… он был так одинок… так боялся смерти, и вот надо же…

– Во сколько вы к нему приезжали?

– После обеда у нас время послушаний и до вечера. Где-то в половине третьего.

– Вы долго у него пробыли?

– Пока убралась в доме, потом мы немного поговорили с ним.

– О чем, если не секрет?

– О духовном, – ответила сестра Римма. – Есть только один настоящий смысл беседы – разговор о духовном.

– Он ведь чтением Библии увлекался, да?

– Да, читал, и порой мы обсуждали прочитанное.

– У него дома много книг. Там у него классики марксизма на полках до сих пор стоят, военные мемуары, книги о политике, – сказал Страшилин, – и художественная литература тоже.

– Это все мирское, – ответила сестра Римма. – Это уже не для нас.

– Герцен у него там на полке, – Страшилин словно вспомнил, – повесть «Сорока-воровка» об ужасах крепостного права. А вот меня всегда вопрос интересовал: церковь хоть когда-нибудь протестовала, говорила что-то против крепостного права в России? Радищев вон возмущался, Герцен… Вот вы в школе учились, помнить должны «Муму» и «Мертвые души» – если вчитаться в текст, это же волосы дыбом. Людей, как скот, продавали – заметьте, не привозных рабов, а своих же, православных. Церковь выступала против этого в то время? Или считалось, что это так и должно быть – торговля людьми?

– Я не знаю, – ответила сестра Римма, – это дела давно минувших дней. Полиция в то время тоже ведь не считала это противозаконным. И писатели не все возмущались. Таков был уклад.

– Таков уклад? – Страшилин хмыкнул. – А что, ничего не должно меняться? Наука идет вперед, очень скоро, например, некоторые дети, возможно, будут рождаться от троих родителей, это поможет на генном уровне избежать наследственных болезней. Церковь станет на это как-то реагировать?

– Простите меня великодушно, я не понимаю предмета нашей беседы, – кротко сказала сестра Римма.

– Ну, вы же говорите, что беседовали со стариком.

– Но не об этом же.

– А о чем?

– Он боялся смерти, – ответила сестра Римма. – Как вы, как я, как все. Только он… он очень боялся, понимаете?

– Ему кто-то угрожал? Кто-то хотел его убить?

– Нет, такого он не говорил. Он просто боялся умереть. А я… мы все старались успокоить его. Внушить, что вера помогает справиться со страхом. Что смерть – это не так страшно.

– Могу я спросить, где вы находились позавчера с пяти часов вечера и до утра? – спросил Страшилин.

– Тут, в монастыре, – ответила сестра Римма. – Это все, простите?

– Да, все. Благодарю вас за оказанное следствию содействие, матушка.

Сестра Римма благожелательно кивнула, поднялась и ушла. Такой же легкой, летящей, совсем не монашеской походкой.

Страшилин пригласил сестру Инну. Младшая послушница появилась тихо, как тень.

– Пожалуйста, помогите нам, – обратилась к ней Катя.

– Да-да, конечно, чем могу, – голос у сестры Инны мягкий. Она сидела, опустив глаза в пол.

– Один из ваших подопечных пенсионеров в поселке «Маяк» Илья Уфимцев был убит, – сказал Страшилин. – Мы расследуем это дело.

Сестра Инна молча дважды перекрестилась, прошептав: «Упокой, Господи, его душу».

– Когда вы посещали его, сестра Инна?

– На прошлой неделе в субботу, как раз была моя очередь ехать в «Маяк».

– И с тех пор вы в поселок ни к кому не приезжали?

– Нет, я навещала нашу подопечную больную в Каблуково.

– Уфимцев при вас рассказывал о своих родственниках? – спросил Страшилин.

– О сыне, он у него далеко, не может заботиться об отце.

– А о внучке речь шла?

– Нет, – сестра Инна покачала головой. – Я даже не знала, что он имел внучку. Почему же она к нему никогда не приезжала, не оказывала помощь?

– Вот мы и пытаемся разобраться. Уфимцев был легким человеком в общении?

– Я общалась с ним лишь в рамках моего послушания – помоги ближнему. Он был старый и больной человек. Очень обижен на врачей и на свое одиночество. Хотя в средствах он не нуждался, как другие пожилые люди. В этом сын ему, наверное, помогал – деньгами. А про внучку он при мне ни разу не упоминал.

– А с соседями Уфимцева вы, монахини, в каких отношениях?

– В добрых. Сестра Римма договорилась, чтобы девочку его соседей приняли на подготовительные курсы при нашем приюте. Это не воскресная школа, просто курсы для детей. Сестра Римма всегда рада, когда что-то можно сделать для приюта. Найти спонсоров.

– Сосед Балашов, он ведь в банке работает, – кивнул Страшилин, – понятно.

– Нет, вы не понимаете, – сестра Инна светло улыбнулась. – Это не корысть, это помощь ближнему от ближнего.

– Уфимцев просил вас когда-нибудь почитать ему Библию?

– Нет, он сам читал, порой просил истолковать что-то, но я… он иногда спорил, а я не могу вступать в спор на такие темы, – молодая послушница говорила очень мягко и интеллигентно. – Да, мы разговаривали, когда я заканчивала домашнюю работу. Он ведь нуждался в самых простых житейских вещах.

– Понятно. И последний вопрос: где вы находились позавчера вечером с пяти часов?

– В монастыре, – кротко ответила сестра Инна.

Глава 19

В поисках третьей

– Какая муха вас укусила, Андрей Аркадьевич? – спросила Катя, когда они покинули комнату для паломников и вышли на улицу.

Страшилин тут же полез за сигаретами, потом вспомнил, что они все еще на территории монастыря.

– А что?

– При чем тут Герцен и отношение церкви к крепостному праву?

– А меня всегда это интересовало, что, спросить нельзя?

– Но не во время же допроса.

– А мне хотелось глянуть, что там под этой кротостью и смирением. Что скрыто на дне.

– И что же, по-вашему, скрыто?

– Неправда, – ответил Страшилин. – Они обе говорили нам неправду.

– Почему вы так в этом уверены? Потому что, по-вашему, все свидетели – лжецы?

– Не только. Я чувствую. Интуиция – слышали такое слово?

– Мне не показалось, что монашки нам лгали, – сказала Катя. – Их манера общения, конечно, скованная, но это же монастырь, тут свой устав. В некоторых монастырях вон вообще монахи дают обет молчания – никаких разговоров, только молитвы. А насчет чего нам лгали сестры?

– Этого я еще пока не знаю, но правды от них мы с вами не добились. И вы тут мне ничуть не помогли, Катя. – Страшилин оглядел ее с ног до головы. – Ладно, у нас еще третья как там бишь ее…

– Сестра Пинна.

– Я пойду узнаю, как ее найти, где она сейчас. Раз приехали допрашивать – надо всех допросить сегодня. Завтра уже станем решать другие задачи. – Страшилин повернул в сторону административного корпуса. – Подождите меня тут, я сейчас все у них выясню.

Катя осталась во дворе монастыря. Посетителей и паломников заметно прибавилось – в основном женщины, они направлялись к собору. За собором располагались новые корпуса, крытые металлочерепицей. Позади них Катя увидела спортивную площадку. Из окон доносилось пение – детские голоса звучали нежно и звонко. Детский хор исполнял духовные песнопения.

Катя поняла, что видит тот самый патронируемый монастырем приют для девочек. Занятия в классах у них давно кончились, и теперь наступил час хорового пения.

Закатное солнце мягко освещало крыши, аккуратно подметенные дорожки и осенние клумбы, пестревшие октябрьскими астрами и хризантемами. В монастыре любили цветы.

Страшилин вернулся не скоро.

– Еле добился, сестра Пинна вроде как на послушании – убирает недостроенную часовню в Каблуково. Поедем туда, может, удастся ее там застать, если она уже не на обратном пути в монастырь, ждать тут не имеет смысла, – сказал он.

В машине он то и дело сверялся с навигатором – видимо, сведения, как проехать к часовне, были чисто «женские, запутанные», полученные либо от сестры Милицы, либо от кого-то из монахинь.

– Послушницы – это ведь не монахини, – заметил он. – Девица эта, Инна, еще тянет на послушницу, молоденькая совсем. А вот сестрица Римма… Послушница и активно приютом занимается, вон спонсоров в поселке ищет.

– Решение принять монашеский постриг – окончательное, оно порой трудно дается, – ответила Катя. – Может, она сама откладывает, кто знает.

– Да, кто знает… Про старика Уфимцева что они нам обе сказали – так, общие фразы. А ведь посещали его регулярно два раза в неделю.

– Обе заявили, что в вечер убийства находились в монастыре.

– Я иного от них и не ждал. Алиби. Монастырское алиби… все равно станем проверять. – Страшилин крутил руль и дымил сигаретой. – Тот, кто убил Уфимцева, покинул его дом в панике, практически сразу. Иначе, если бы задержался, то заметил бы, что старик еще жив и царапает надпись на полу.

– Вы сами сказали – надпись может быть инсценировкой, убийца сам ее сделал.

– Возможно, судмедэкспертиза все же сузит временны́е рамки наступления смерти. Правда, этот ваш эксперт Сиваков много на себя берет.

– Он отличный специалист, – заступилась за Сивакова Катя.

– Об этом я и толкую, – Страшилин улыбнулся. – Ну вот и Каблуково, теперь надо найти часовню.

Катя оглядывала окрестности – железная дорога, много новостроек. Автобусная остановка возле станции. Дальше снова новостройки, пустыри и старая промзона – как и вокруг Высоко-Кесарийского монастыря. Фабричные корпуса и пакгаузы, но все это уже обречено на слом, хотя часть еще стоит, врастая старыми облупленными стенами в землю. Производство давно остановлено, склады закрыты. Кругом запустение и одичание в ожидании рева экскаваторов и самосвалов, когда все здесь начнут ломать, ломать, ломать.

Маленькую часовню – новенькую, из красного кирпича, еще без крестов, окруженную строительным мусором – они даже заметили-то не сразу среди всего этого заброшенного промышленного пейзажа.

Возле часовни стояла темно-синяя «Газель», двое рабочих выгружали из нее какой-то контейнер. Понесли внутрь. Затем, видимо выгрузив, вернулись к машине. На крыльце появилась монахиня в черном, она подошла к рабочим и расплатилась с ними. Те быстро уехали.

Катя поняла, что вот она – третья фигурантка, сестра Пинна, они застали ее тут и она вся при делах.

Сестра Пинна повернула назад – она не обратила внимание на «Форд» Страшилина, сворачивающий с шоссе.

Катя вышла из машины. «Какое странное место», – подумала она. Такое уединенное… На дороге – никого, кругом либо стройка, либо заброшенный хаос. И среди всего этого возведена часовня…

Внезапный порыв ветра прошелестел в кронах чахлых деревьев, росших вдоль дороги. Подуло, подуло – словно кто-то выдохнул из могучих легких. Листва, сорванная с веток, закружилась, заплясала.

Вихрь листвы – желтой, золотой, багряной, пропитанной осенней влагой бесчисленных дождей, и сухие, скрюченные листья – мертвые, уже готовые к распаду…

Каркнула ворона.

Катя поискала ее глазами на деревьях – нет, это птица-невидимка.

Каррррррррррр…

Нет, ну какое странное место…

– Сестра Пинна? Пожалуйста, уделите нам минуту, – окликнул Страшилин.

Женщина в черном обернулась.

Они подошли к ней – Катя отметила, что, судя по всему, сестра Пинна – средняя по возрасту, ей могло быть лет тридцать пять – тридцать семь. Черный полуапостольник она надевала низко, почти до самых бровей. У нее были серые глаза и курносый нос.

Страшилин и ей представился по полной форме, представил Катю. И вот тут… Катя поклясться была готова – она заметила тревогу и беспокойство в глазах сестры Пинны. Настолько острое беспокойство, что она почти не могла его скрыть. Хотя очень старалась выглядеть спокойной.

– Следователь? А по какому делу вы сюда приехали? – спросила она.

Голос у нее хрипловатый, возможно, в прошлом, в мирской своей жизни, сестра Пинна курила. А может, и нет.

– Вы ведь навещаете пожилых людей в поселке «Маяк»? – спросил Страшилин.

– Навещаю, это мое послушание – ухаживать, помогать. И не только в «Маяке», в поселке у монастыря нашего тоже и…

– Уфимцева Илью Ильича вы знали?

– Знаю. Помогаю ему вместе с сестрами. А что произошло?

– Убили его в собственном доме.

Сестра Пинна поднесла руку к груди.

– Охххх, когда? За что? Кто?

– Позавчера вечером. А вот кто и за что – мы расследуем. Вы когда его навещали в последний раз?

– На прошлой неделе во вторник. В субботу – сестра нашего монастыря Инна, а на этой неделе сестра Римма.

– С ними мы уже беседовали, – успокоила ее Катя. – Мы сюда прямо из вашего монастыря. Неблизкий путь. И место тут такое безлюдное, промзона. Это ваш монастырь построил часовню?

– Да, то есть нет. Это спонсоры, – быстро ответила сестра Пинна. – Спросите у сестры Риммы – она вам скажет, нет таких мест, которые не надо было бы освящать. Здесь скоро все изменится, это все поломают и начнут строить дома. А часовня уже стоит.

– А как долго вы все трое послушниц монастыря навещали Уфимцева? – Страшилин решительно вернул разговор в прежнее русло.

– Несколько месяцев. До этого у нас было иное послушание. А потом игуменья попросила сестру Римму помогать в социальных вопросах. И нас тоже с сестрой Инной.

– А как он к вам обращался, этот Илья Ильич? – спросила Катя. – Ну, когда вы приходили убираться или привозили продукты?

– Когда как.

– А именно? Сестра, матушка?

– Когда как. Я не придавала этому значения.

– Он интересовался Священным Писанием, так ведь?

– Да, читал, это полезно. Просил порой объяснить, что и о чем. Но я… это все суета сует, пустые разговоры, – сказала сестра Пинна. – Когда нет веры в сердце, а одно праздное любопытство, все разговоры без толку.

– О родственниках своих он упоминал? – спросил Страшилин.

– Про сына говорил, тот у него дипломат.

– А о внучке своей?

– Нет, – сестра Пинна покачала головой, на лице ее отразилось удивление. – Разве он имел внучку? Никогда при мне он о ней не говорил.

– Нам сказали в монастыре – вы машину водите? – спросила Катя.

– Вожу, это помогает и нам, и страждущим. В руках, в сумках много не унесешь, на автобусе-то.

– А сюда вы приехали на машине?

– Нет, это без надобности, – ответила сестра Пинна. – Я тут прибираюсь. Сами видите, здесь еще не достроено.

– Вас, может, подвезти до монастыря, время уже к вечеру близится? – предложил Страшилин.

– Нет, спасибо, у меня тут еще много забот. Я потом на автобусе доберусь.

– И последний вопрос, мы его всем сейчас задаем, кто в поле зрения расследования: где вы находились позавчера вечером с пяти часов?

– Как где, в монастыре, конечно, – ответила сестра Пинна хрипло. – Там теперь мое пристанище, мой единственный дом.

Глава 20

Ужин с коллегой

– Заметили, какие руки у этой монашки? – спросил Страшилин в машине, когда они распрощались с сестрой Пинной.

– Нет. А что с ее руками?

– На костяшках пальцев застарелые мозоли, и костяшки разбиты. Зажившая травма. Забавно, это для монастыря Шаолинь характерно – такие вот детали монашеской жизни, тренировки в восточных единоборствах.

Катя удивленно смотрела на Страшилина – о чем это он? И как он все это успел разглядеть?

– Но ведь установлено, что Уфимцеву лампой нанесли удары по голове, а не руками, – сказала она осторожно. – Как вы все видите только, Андрей Аркадьевич.

Страшилин повернулся к ней, сверкнув очками, сдвинутыми на кончик носа.

– Стараюсь вовсю, не хочется идиотом перед вами выглядеть. В общем, встретились мы с тремя фигурантками по уголовному делу, и считай, что только познакомились. Какие ваши впечатления от сестры Пинны?

– Даже не знаю. Тоже очень сдержанна и немногословна. Вам опять показалось, что она нам не говорила правды?

– Да, а еще она заметно нервничала.

– Это и я отметила. Но меня, если честно, больше поразило то место, где построена часовня, – сказала Катя. – Очень необычное. Что они хотят? Сюда же никто из прихожан не поедет – неудобно добираться и так неуютно… странное место.

– Возможно, им просто именно тут выделили участок под строительство. Администрация района. Может, у них есть генеральный план застройки, – ответил Страшилин. – Не место нас должно волновать, а люди. Я официально запрошу епархию и все их инстанции – надо установить, что за люди эти дамы в черном, кем они были до ухода в монастырь, чем занимались, фамилии, имена, круг связей. А то что мы сейчас имеем? Сестры Римма, Пинна и Инна. Надо же, имена в рифму.

Катя достала свой планшет и справилась в Интернете.

– Это мужские имена, – сказала она.

– Мужские?

– Да, имена мужских святых, но используются и как женские тоже. Кстати, тут сказано – не слишком легкая судьба у тех женщин, кого называют мужским именем.

– Факт мы установили непреложный – все трое знакомы с Уфимцевым, все трое утверждают, что на момент его смерти находились в монастыре. Но у нас с этим самым моментом смерти пока неясность. Кстати, время позвонить вашему дражайшему эксперту Сивакову.

И руля «Фордом» на оживленной трассе, Страшилин начал долгий разговор по мобильному.

Катя слушала с любопытством, но понять из отдельных коротких недовольных реплик Страшилина ничего было нельзя. И она просто устала за этот насыщенный встречами и допросами день. Допросы, в сущности, пока ничего не дали. У них нет ни одной внятной версии – за что могли убить старика.

– Вскрытие не внесло никакой ясности, – известил Страшилин, отключая мобильный. – Труп пролежал в теплой комнате, где топился камин, долгое время. Соседка Балашова видела Уфимцева живым в начале шестого. А обнаружила его мертвым соседка Глазова на следующий день в двенадцать. В натопленной комнате все процессы с мертвым телом – трупные пятна, состояние кожных покровов – убыстряются. Картина полностью искажается. Поэтому эксперт сразу, еще на месте происшествия, дает большую временную вилку момента наступления смерти. И сейчас опять подтверждает тот же самый большой временно́й отрезок. Единственное, что обнаружил Сиваков, – это то, что содержимое желудка Уфимцева указывает на не слишком плотный обед или ужин. Горлов приходил к нему после пяти, по его словам, они провели вместе около часа, и он засобирался назад в санаторий к ужину. Он нам не сказал, что они трапезничали с Уфимцевым, мол, только про болезни говорили. Выходит, что Уфимцев ел либо до его прихода, либо сразу после – перед тем, как сел смотреть телевизор, звук которого слышала свидетельница Глазова. В любом случае мы имеем очень большую погрешность в установлении времени его смерти. Судмедэкспертиза при данном раскладе нам в этом не поможет.

– Он не только смотрел телевизор, он еще и Библию читал. – Катя вздохнула. – Я все ждала, что вы с монахинями станете этот вопрос более детально обсуждать – насчет двадцать третьего стиха.

– Рано пока. Мы же не в последний раз с ними встречаемся.

– Да, только вы от каверзных вопросов, не относящихся к теме, все же старайтесь воздерживаться.

– Почему? Сейчас это модно – вопросы, обсуждения, батюшки бойкие с ноутбуками. Я даже не из профессионального интереса, я из чистого любопытства могу спрашивать. Совершенно наивно.

– Вы – наивно? – Катя усмехнулась.

– Ай, ладно, не смотрите на меня так строго, коллега, – Страшилин глянул на часы на приборной панели. – Ого, семь уже, пока доедем по пробкам… Слушайте, а давайте поужинаем где-нибудь?

– Поужинаем?

– Ну не святым же духом вам питаться, как и мне. Я, кроме ваших сладких пирогов, ничего не ел с утра. В холодильнике дома у меня – шаром покати. Да и вы, Катя, насколько я сужу – не мастерица готовить вкусные питательные блюда.

Катя пожала плечами – вы приглашаете меня на ужин, Андрей Аркадьевич?

– Можно пиццу съесть или купить что-то по дороге, – сказала она.

– Нет, давайте-ка поужинаем, место я одно знаю – там кормят классно.

И они поехали, поехали, поехали по пробкам – по Ярославскому шоссе, а затем мимо Лосиного острова – в центр, на проспект Мира, через Садовое и нырнули в один из тесных переулков – Просвирин.

Пивбар «У друзей» располагался в подвале, оборудованном под охотничий клуб. Страшилин провел Катю в полупустой зал, усадил за столик и сразу же подошел к барной стойке.

Его тут хорошо знали – Катя это отметила сразу. И поняла – она на волосок от тех событий, от которых так настойчиво предостерегал ее замначальника главка.

Однако поначалу ничего страшного не случилось – Страшилин принес со стойки «пинту» темного нефильтрованного и вручил Кате меню.

– Я пить не буду, – сразу же предупредила Катя, – а насчет еды…

– Мясо возьмите, они тут дивно мясо на углях готовят.

– Ну хорошо, правда, я не люблю говядину… ладно, мясо на углях и салат с помидорами.

Страшилин тоже заказал мясо, жареный картофель, соленья и мясное ассорти под пиво.

Он выпил почти сразу полпинты, и полные щеки его порозовели.

– Весь день об этом мечтал, – хмыкнул он. – Какое, интересно, меню у них там, в монастыре?

– Постное, наверное, – сказала Катя. – Вряд ли мясо на углях сестры едят.

– Чревоугодие ведь грех, так? – Страшилин вооружился ножом и вилкой. – Давайте же грешить, Катя!

Официант ставил перед ними тарелки с аппетитным жареным мясом, соусом, салатом для Кати и румяным жареным картофелем для Страшилина.

– Ваше здоровье! – Страшилин отсалютовал наполовину пустым бокалом пива. – Еще чуть-чуть – и мы с вами полностью сработаемся. Станем слаженной командой.

– Вы так считаете?

– Интуиция. – Страшилин опустошил бокал и показал жестом официанту – повторить. – Исходя из той надписи на полу, сестры Римма, Пинна и Инна – наши главные подозреваемые, – сказал Страшилин, – хотя есть риск инсценировки, да… У меня из головы тот текст не идет, который Уфимцев читал перед тем, как был убит.

– Двадцать третий стих пророка Иезекииля? Я же объяснила вам, Андрей Аркадьевич, это все образы… иносказание, это нельзя воспринимать буквально.

– Измятые женские сосцы и пролитую похоть? – Страшилин хмыкнул. – Ну, неизвестно ведь, как сам Уфимцев все это воспринимал – образно или буквально.

– Что вы хотите этим сказать?

– Сестре Инне, например, всего-то за двадцать, пацанка еще. Да и две другие женщины молодые.

– Но Уфимцев – старик, больной, подагрик!

– Седина в бороду, бес в ребро. – Страшилин снова присосался к пиву. – Ладно, это я так, в порядке общих размышлений на тему. Пролитая похоть…

Катя уткнулась в свою тарелку с жарким. Ох, он сейчас напьется… Вот оно… Сколько надо выпить такому здоровяку?

– Исходя из данных осмотра дома, у нас два следа – оба женских. – Страшилин вытер губы салфеткой. – Кроме старухи Глазовой, обнаружившей труп, еще одна женщина входила в тот дом. От этого факта никуда не деться нам. И от надписи на полу тоже. И вы на возраст Уфимцева не кивайте. С возрастом ой-ой-ой какие фантазии порой в голову мужику лезут, какие картины рисуются.

Катя чинно, молча ела. Мясо на углях в этом пивбаре действительно славно приготовлено. Только вот жирное это блюдо на ночь.

От пива Страшилин совсем раскраснелся.

– Кофе заказать? – спросил он.

– Нет, спасибо, я вечером кофе пью, если только надо работать, – отказалась Катя, – а сегодняшний рабочий день закончен. Извините, я отлучусь на минуту.

Она пошла в туалет. Вымыв руки, долго смотрела на себя в зеркало. Ладно, поужинали, теперь надо чесать домой. Коллегу стоит оставить здесь, в баре, – пусть заканчивает вечер, как хочет.

Но не тут-то было!

Катя плохо знала Андрея Аркадьевича Страшилина.

Вернувшись в зал, она узрела его у барной стойки – он уже расплатился с официантом и теперь…

Четыре рюмки стояли перед ним на стойке, и он одну за другой опрокидывал лихо, по-молодецки.

Катя замерла – вот так в считаные минуты дойти до кондиции способен только алкоголик!

– Андрей Аркадьевич, мне пора, спасибо.

– Все, все, иду, – Страшилин отвернулся от стойки, – сейчас, сейчас…

– Андрей Аркадьевич…

– Сейчас, сейчас, сейчас…

Его уже здорово вело. Он карабкался по ступенькам лестницы, выводящей из пивбара, следом за Катей, которая почти бегом…

– Катя, подождите, я вас домой… от-ве-зу…

«Форд» пикнул сигнализацией и…

Катя похолодела – как же это? Как он поедет в таком состоянии, даже если она вот сейчас даст деру от него стремглав? Еще в аварию попадет. А если не в аварию – гаишники просто остановят пьяного, узнают, кто он, доложат на службу и…

– Андрей Аркадьевич, дайте мне ключи от машины.

– Что? Сади-тесь…

– Это вы садитесь, а мне дайте ключи. Ну, быстро! Вы не можете ехать в таком состоянии. Вы пьяны! Я вас сама отвезу.

Страшилин двумя пальцами протянул ей ключи от «Форда».

Катя скрепя сердце села за руль. Он плюхнулся рядом.

– Куда вас? Адрес какой?

– Таганка. Дом мой родной Таганка. Умеете водить?

– Плохо. Но вам я в таком виде сесть за руль не позволю.

«Форд» завелся мягко. И Катя осторожно, медленно, с великим бережением тронулась.

Поехали из Просвирина переулка через весь центр на Таганку – по ночному городу.

Страшилин всю дорогу смотрел на Катю, не отрываясь. Катя, напротив, – смотрела упорно только на дорогу – на светофоры.

Только к одиннадцати они доехали до Большого Рогожского переулка – хоть название родных мест Страшилин помнил, и на том спасибо. Катя въехала во двор – дом пятидесятых годов с тремя подъездами, дом-монолит.

– Ну все, вот вы и дома, машину я припаркую вот тут. – Катя кое-как нашла во дворе, где приткнуться. – Вот ключи, кладу вам в карман плаща.

– А вы как же доберетесь?

– Да не волнуйтесь вы за меня.

– Нет, бери машину, – сказал Страшилин, – оххххх, так не пойдет.

Катя запихала ему ключи от машины в карман пиджака.

– Доброй ночи, – сказала она и, повернувшись, почти побежала вон из тихого московского дворика – ноги, ноги, ноги делаем скорее отсюда…

Однако…

Пробежав немного весьма прытко, она обернулась – как он там? Ушел домой или нет?

Нет! Страшилин все стоял у двери в подъезд и тщетно сражался с домофоном – тыкал в панель, пытаясь открыть.

Катя секунду колебалась. Вот мрак-то! Потом повернула назад.

– Что тут у вас еще?

– Поз-за-закрывалиссссссь…

– Андрей Аркадьевич, какой код домофона?

– Три, три, два… нет, два, три, три, пять…

Катя быстренько набрала код на панели – дверь пискнула – нет проблем.

– Какой этаж? Где ключи от квартиры?

– Эти.

– Это от машины, от вашей квартиры?

Страшилин шарил по карманам, пока они входили в подъезд и ждали лифт.

Катя решила – черт с ним – доведу его до квартиры, нельзя, чтобы соседи видели следователя по особо важным делам в таком свинском состоянии!

– Пятый… клятый… ссссссюда, – Страшилин ткнул в сторону двери.

Он протянул Кате ключи на открытой ладони – на, бери.

Катя открыла верхний замок – тьма в передней. Она буквально втолкнула Страшилина внутрь, и он шлепнул рукой по выключателю на стене. В прихожей вспыхнул неяркий свет.

– Все, все, вы дома…

И тут что-то зашуршало, затрепыхалось, зашумело, рассекая воздух крыльями. Катя чуть не упала со страха – ей показалось, что в открытое окно квартиры попала летучая мышь. Но…

– Андрррррррррюшаааа кррррррррасавец! Опять нажжжррррррралсяяяя!

Голос – скрипучий, нечеловеческий, ехидный.

Катя увидела, как на комод у зеркала в прихожей приземлился попугай, взявшийся неизвестно откуда, из этой квартирной темноты пустых холостяцких комнат.

– Андрей Аркадьевич, ой… Птица… Ну я пошла, все, до свидани…

– Подожди, я провожу… ночь уже. – Страшилин внезапно крепко сжал ее руку.

– Никаких проблем, я сама доберусь, пустите.

– Ручку… ручку дай поцелую… не бросила, не оставила… п-п-позволь руку эту нежную поцеловать…

– Ой, да пойдите вы к черту! – В ярости Катя вырвала руку из его сильной горячей ладони. – Пойди проспись!

Она вылетела из квартиры, как пушечное ядро.

– Андрррррюшаааа кррррррррасавец! Не ррррробей! – орал полоумный попугай.

Катя захлопнула дверь. Ее душили, разрывали на части гнев и смех.

Глава 21

Евсевия

Настоятельница Высоко-Кесарийского монастыря игуменья Евсевия находилась на обследовании в институте сердечно-сосудистой хирургии имени Бакулева.

После анализов и исследований лечащий врач сообщил ей, что в скором времени назначит консилиум ведущих кардиохирургов. Игуменья Евсевия восприняла это внешне спокойно, но сразу же из врачебного кабинета отправилась в часовню, построенную при кардиоцентре, и погрузилась сосредоточенно в молитву.

Она горячо, истово молилась о процветании и благополучии вверенного ее заботам монастыря.

А еще она молилась о здравии. О своем здоровье.

Пожилая, очень тучная – с каждым прожитым годом, с каждым месяцем она чувствовала, как дряхлеет тело. То, что раньше казалось таким привычным, обыденным – подъем по ступенькам, прогулка, долгое стояние во время церковной службы, теперь дается с трудом и сопровождается слабостью, одышкой, болями за грудиной.

Проблемы с сердцем начались несколько лет назад. Она сделала шунтирование, однако не слишком удачно – после него относительно спокойных выпало всего-то четыре года. И вот снова встал вопрос об операции. Но теперь прибавились осложнения – не только возраст, но и диабет.

Игуменья Евсевия молилась о здоровье, о том, чтобы будущий консилиум прошел успешно и не приговорил бы ее к чему-то худшему.

Одна в пустой больничной часовне она молилась, молилась. Чтобы стало хоть чуточку полегче, чтобы сердце не прокалывало острой иглой, предупреждая о новом приступе, чтобы одышка хоть немного ослабела.

Игуменья Евсевия была очень тучной вовсе не из-за неумеренности в еде. Нет. Во время монастырских трапез с сестрами она ела всегда почти одно и то же – кашу и тушеные овощи. Всегда ограничивала себя в пище. Но вес становился все больше и больше. И виной тому была скапливающаяся в теле, в тканях, вода. Сердце работало плохо, и от этого ноги распухали, как кувалды.

Почти каждый месяц игуменья вынуждена была ездить к врачу и делать уколы лазекса, которые выгоняли избыток воды из тела.

Плоть дряхлела, старость наступала семимильными шагами.

Прожитая жизнь оставалась где-то там…

Но порой, как вот сейчас, прошлое напоминало о себе даже в молитвах. Пробивалось сквозь жаркие слова долгих молитв, как трава сквозь асфальт…

Красная ковровая дорожка, из тех, которые когда-то назывались кремлевскими…

Ноги в изящных туфлях на невысоком каблуке, такие стройные ноги с тонкими щиколотками… Никаких отеков, никаких распухших уродливых лодыжек – прекрасные ноги. Это она идет, быстро ступая по красной ковровой дорожке…

Запах духов. Это «Poison»… тогда, в восьмидесятые, этот парфюм сводил с ума…

Дверь в кабинет, обитая темной кожей, – приемная пуста, следующая дверь – и просторный кабинет.

Он стоит у окна и не слышит, как она тихо появляется на пороге.

Нет, конечно же, слышит, потому что ждет. Оттого и услан секретарь куда-то с бумагами…

Она подходит, и он заключает ее в объятия. И она обвивает его шею руками. Они уже не молоды… Да, даже в то время они уже не молоды – взрослые, солидные люди, но чувства…

Тот их поцелуй у окна в кабинете…

Красная кремлевская дорожка уходит из-под ног…

Кружится, кружится голова и мир… этот божий мир…

Игуменья Евсевия – тучная, пожилая, семидесятипятилетняя – низко склонила голову, прося прощения за все, за все. И за это тоже.

Прошлое… вся та жизнь… он…

Сейчас это лишь призрак, тень тени, по сути, уже ничто…

И если эти грешные воспоминания порой возвращаются даже во время молитв, это ничего не значит. Это уже даже не соблазн. Это все суета, прах и томление духа.

Дух томится в дряхлеющем больном теле и просит лишь одного – чтобы тело это еще послужило. Ну, хоть немного. Чтобы тело это не болело, а выздоровело, пусть и не надолго.

Сколько там осталось до крайнего срока…

Здоровье – это залог всего, но понимаешь это только тогда, когда этот залог уже утрачен.

Матушка Евсевия продолжила истово молиться о здравии. И с каждым мгновением молитвы ее становились все настойчивее.

А воспоминания – они словно линяли, как краски осени за окном кардиоцентра имени Бакулева.

Ту красную кремлевскую дорожку давно съела моль…

А он, с кем у нее был в прошлом долгий служебный роман… что же случилось с ним?

Глава 22

Внучка

Утром Катя явилась на работу и опять упрямо занялась своими обычными текущими делами криминального обозревателя пресс-службы. Она работала весьма плодотворно, написала пару репортажей для интернет-изданий и отправила их по электронной почте. Пальцы ее порхали по клавиатуре ноутбука, набирая текст, умные мысли выстраивались в стройный ряд предложений.

Но все это не означало того, что она…

Ах, конечно же, она ждала.

Андрей Аркадьевич Страшилин появился в кабинете пресс-центра около полудня – без стука. Он закрыл дверь и прислонился к ней своей широкой спиной – в костюме, плащ скомкан под мышкой, руки в карманах брюк. Идеально выбрит, но галстук чуть съехал набок, и аромат мятной резинки свидетельствует о многом лучше всяких слов.

Катя оторвалась от своей писанины.

– Ну все, все, – сказал Страшилин, – пардон, тысяча извинений.

Катя молча взирала на него.

– Да, да, виноват. Гадкий я. А вам, Катя, спасибо.

– Да не за что, – ангельски ответила Катя.

– Так выручили меня вчера. Машину вы водите тихонько, точно она хрустальная. Ну и заодно теперь знаете – где живу, как живу.

Кате вспомнился попугай-фантом.

– На колени вчера перед вами там не падал, нет? – спросил Страшилин.

– Нет, – Катя фыркнула. Как хотелось быть серьезной, неприступной, ледяной, но ее опять душил смех.

Андрррррррюша крррррррасавец!

– И то хорошо. Вот дурак. – Страшилин потер лицо ладонью.

– В общем, я теперь знаю, чего от вас ждать, – сказала Катя.

– И чего?

– Загогулин, – Катя сложила руки на груди. – Служебной деятельности это мешать не должно – такое мое условие.

– Принято. Работаем дальше совместно? – спросил Страшилин.

– Вы старший группы, я лишь приданные силы.

– Ага, понятно, – он кивнул. – Продолжаем разговор. Утром кое-какие новости пришли.

– Какие? – Кате сразу стало интересно.

– По приюту монастырскому. Оказывается, все воспитанницы этого приюта – девочки из семей, чьи родители находятся в тюрьме за уголовные преступления, а также рожденные в тюрьме, от кого матери-заключенные отказались.

– Это, наверное, такая социальная направленность их деятельности – помогать заключенным и их детям и сиротам.

– Да, как мы узнали в районной администрации, организацией приюта и всеми связанными с этим вопросами занималась непосредственно сестра Римма. Она привлекала спонсоров, там у них солидное финансирование налажено. Ничего такого в этом нет – сейчас многие монастыри приюты патронируют. Одно необычно: сестра Римма – простая послушница и ворочает такими делами.

– Может, у нее есть связи?

– Интересно, что это за связи такие, – хмыкнул Страшилин, – но мы с вами сегодня займемся другим.

– Чем?

– На Трубную сейчас поедем. Внучка Уфимцева Елена так никаких откликов на смерть деда до сих пор и не сделала. Повестку ей в дверях оставляли наши сотрудники – не явилась, не позвонила даже. А соседи утверждают, что в квартире она, вечерами слышат они то музыку, то телик.

– Вы говорили.

– Более чем странное поведение для родственницы, – заметил Страшилин. – Я на Трубную прямо сейчас, вы со мной?

Катя закрыла ноутбук и взяла свою репортерскую сумку.

От Никитского переулка, где располагался главк, до площади Трубной совсем недалеко. Страшилин сверился с адресом, и они завернули во двор хорошо отремонтированного дома старой постройки. Катя отметила: дом явно элитный, в самом центре.

– Нехилое местечко, – отметил и Страшилин и нажал кнопку домофона, вызывая консьержа, – ого, да тут везде во дворе камеры понатыканы. Это надо запомнить, возможно, пригодится.

После переговоров с консьержем они вошли и поднялись на лифте на шестой этаж.

Дверь квартиры, обитая черной кожей. Страшилин нажал на звонок.

Нет ответа.

Он снова позвонил. Никто не открывает.

Тогда он начал трезвонить что есть силы, потом застучал в дверь кулаком:

– Откройте! У вас вода течет! Вы заливаете соседей внизу! Откройте сейчас же, мы из ЖЭКа и станем дверь ломать!!

Катю насмешила эта беспардонная ложь. Однако, как ни странно, простейший способ сработал. Щелкнул замок, и дверь приоткрылась.

Страшилин тут же сильно толкнул ее рукой, в которой держал удостоверение.

– Следователь по особо важным делам, а это из полиции. У нас к вам срочное дело.

Катя увидела на пороге худую высокую девицу с темными волосами, непричесанными, рассыпавшимися в беспорядке по ее костлявым плечам.

– Елена Уфимцева?

– Да, я.

– Вы получили нашу повестку?

– Нет, я…

– Может, в квартире все-таки поговорим, а не на пороге? – Страшилин потеснил ее в прихожую.

Катя огляделась – большая, даже роскошная четырехкомнатная квартира, но сумрачная, неубранная, прихожая-холл захламлена какими-то коробками, вещами, скомканной бумагой.

Запах пыли и застарелого пота.

Она оглядела Лену Уфимцеву – юное создание, на лице – одни глаза. И в этих глазах сейчас дикая, почти паническая тревога. Чего она так боится, эта девушка?

– Мы расследуем убийство вашего деда Ильи Ильича, происшедшее в «Маяке». Мы звонили вашему отцу за границу, он сказал, что свяжется с вами, Лена. Мы оставляли вам повестку дважды. Но от вас никаких известий. В повестке указан телефон, вы даже не позвонили. Не приехали в ваш загородный дом в поселке «Маяк».

– Я… я не могла приехать. Я плохо себя чувствую, я болею, – сказала Лена… Леночка Уфимцева.

– Что ж, болезнь есть болезнь, – кивнул Страшилин, – но ведь убили вашего деда.

– Я никуда, никуда не выхожу, – голос Леночки шелестел, как мятая бумага.

– Даже в магазин за продуктами? – спросила Катя.

– Я сейчас все заказываю по Интернету.

Катя увидела на подоконнике коробки из-под пиццы и пустые картонные стаканы из-под кока-колы.

– Лена, когда вы виделись с дедом в последний раз? – спросил Страшилин.

– Не помню уже.

– То есть как это – не помню?

– Давно, – Леночка повернулась и пошла на кухню, – очень давно мы не встречались.

На кухне тоже невообразимый беспорядок, отметила Катя. Горы немытых тарелок и снова коробки из-под пиццы, пластиковые пакеты, стаканы, сумки.

– Как давно? Месяц, год?

– Много лет, – ответила Леночка. – Что вам нужно от меня? Зачем вы пришли? Я его не убивала.

– Мы вас пока и не обвиняем.

– Я вообще никуда не выхожу из дома. Я так живу.

– А вы что, нигде не работаете? – спросила Катя.

– Сейчас нет.

– А на какие же средства вы существуете?

– Отец мне деньги присылает.

– Вы живете тут совсем одна? – спросил Страшилин.

– Да, у меня никого нет.

– А приятель, парень?

– Нет у меня никакого приятеля! – в голосе Леночки появились истерические нотки. – Вообще я не понимаю, что вам нужно от меня?

– Мы расследуем обстоятельства убийства вашего деда. Вы не хотите знать, что случилось в вашем доме в «Маяке»?

– Нет, у меня с дедом ничего общего. Я никаких дел с ним не имела и иметь не хочу. Отстаньте от меня.

– Отец с вами связывался?

– Кажется, звонил, я видела звонок на мобильнике.

– И вы что, не стали разговаривать с отцом?

– Я была занята.

– И не перезвонили даже, не узнали, в чем дело?

– Меня это не касается, – сказала Леночка, – меня все это не касается.

– И даже похороны деда?

– Он был старый. Пришла пора умирать.

– Его убили, – жестко сказал Страшилин, – а вы как-то слишком холодно к этому относитесь.

– Никак я к этому не отношусь вообще. Слышите? Оставьте меня в покое. Я не хочу с вами разговаривать.

Катя молча наблюдала за этим, так сказать, «допросом». Допрос явно не клеился. Во всем – особенно в обстановке этой донельзя запущенной, когда-то очень благополучной, роскошной квартиры – ощущался резкий диссонанс. Лена Уфимцева на контакт не шла. Катя даже подумала: все ли в порядке с головой у этой внучки? Что это – душевная болезнь или такой странный образ жизни?

– Значит, вы никуда не выходите из своей квартиры? – спросила она мягко. – А почему, Лена?

– Не хочу.

– Даже когда погода хорошая, солнечная – не гуляете?

– Нет. Что на улице мне делать?

– Но дома же скучно все время одной сидеть.

– Мне не скучно. Нет, мне совсем не скучно, – Леночка тоже вроде как смягчилась.

– А по магазинам или с подружками куда-то?

– У меня нет подруг. Я от них избавилась. А магазины… все же в Интернете можно купить. Все домой привезут.

– Да, это удобно, – согласилась Катя. – И вчера вы тоже дома сидели?

– Да.

– Значит, вы слышали, как пришли наши сотрудники, звонили в дверь, оставили вам повестку?

Леночка низко нагнула голову. Она молчала.

– Слышали и решили никого не впускать, – подытожил Страшилин. – А третьего дня вечером?

– Я же говорю вам – я всегда дома. Я всегда тут. – Леночка обвела рукой кухню. – Я позвоню папе, ладно… Но туда, в наш дом, не поеду. И на похороны не пойду. Я сейчас больна. Я не могу никуда ходить. И делать ничего не стану.

– Девчонка с большим приветом, с тараканами в голове, – заявил Страшилин, когда они покинули эту печальную квартиру в великолепном отреставрированном доме на Трубной. – Только этого нам не хватало в деле – полоумной подозреваемой.

– Возможно, дело не в психике, – сказала Катя. – Квартира явно принадлежит ее родителям. Интересно, если это правда, что они с Уфимцевым годы не встречались – в чем причина? Старик жил один в загородном доме. И заметьте, никто из свидетелей не может вспомнить, чтобы Уфимцев когда-либо говорил о внучке. Ни соседки, ни монахини.

– Только один Горлов о ней вспомнил. – Страшилин оглядел дом. – Тут везде камеры и дальше по Трубной. Может, это нам поможет кое-что прояснить. Надо заняться этим немедленно. Раз чертова девка не желает разговаривать, мы попробуем посмотреть с помощью уличных камер, что тут происходило во дворе в день убийства.

Глава 23

Видеоряд

И Страшилин занялся уличными камерами, не откладывая дела в долгий ящик. Катя лишь дивилась – как быстро, оперативно и слаженно он все сумел организовать. Ведь обычно все мероприятия оперативно-технической проверки – это не так уж и скоро, это дорого, в этом всегда задействовано немало сотрудников.

Но у Страшилина, видимо, имелся дар пробивать для следствия нужные вопросы. По пути с Трубной в главк на Никитский он названивал по телефону на Петровку, 38, в техническое управление, в территориальные управления центра столицы.

Потребовалось всего два часа – и вот они из главка уже отправились к спецам в технический отдел обработки видеоинформации, потому что записи с камер Трубной площади и всего прилегающего к ней района, датируемые днем и вечером убийства в «Маяке», были уже изъяты и подключены к специальной поисковой программе.

Кате всего дважды приходилось посещать технический отдел обработки информации, и она всегда поражалась – как там все наворочено и укомплектовано.

Когда они со Страшилиным приехали, компьютер уже вовсю обрабатывал видеоряд в рамках заданного периода времени.

Катя смотрела на стену из мониторов – там все быстро мелькало. Хотелось закрыть глаза, но…

– Время 17.30 указанного числа. Камера подъезда дома на Трубной, – сообщил сотрудник отдела, – взгляните-ка на этот монитор.

На экране черно-белое изображение с уличной камеры. Катя увидела: вот дверь подъезда, того самого, который они посещали сегодня днем, открывается и…

Хрупкая женская фигурка в куртке, в накинутом на голову капюшоне худи появляется в поле зрения объектива.

– Укрупните, – попросил Страшилин.

Компьютер максимально укрупнил изображение – лицо.

– Елена Уфимцева собственной персоной. Капюшончик на глаза как надвинула, а? – Страшилин засунул руки в карманы брюк, расстегнув пиджак. – Так, пошла запись, и куда она, интересно, направилась тем вечером?

Изображения замелькали на мониторах, выстроился видеоряд – фигурка в куртке быстро пересекает двор дома и направляется в сторону Цветного бульвара.

– Тут изображения с камер домов и цирка на Цветном, – сообщил оператор, снова укрупняя видеоряд. – Вот она, ваш объект, – вот, вот и вот, идет вдоль Цветного бульвара.

– Там у нас станция метро, – сказал Страшилин, – ну-ка глянем камеры у метро.

Снова включился в обработку компьютер и выстроил на мониторах новый видеоряд.

– Ваша фигурантка входит в метро «Цветной бульвар», время 17.45.

Катя увидела на центральном мониторе укрупненное изображение – как обычно, много народу у выхода из метро, но компьютер, отсортировав видео, сам делает пометку, выделяя в толпе фигурку в куртке и капюшоне.

– Вот она, заходит в метро. Так, что делаем дальше? – Страшилин раздумывал лишь секунду. – Сейчас же связываемся с управлением полиции на метрополитене. Нам нужно отсмотреть их камеры за тот вечер.

Тут Катя подумала: ой, на это уйдет неделя. Мыслимо ли это – отсмотреть пленки метро, пропускающего вечером в час пик миллионы пассажиров?

– Придется немного подождать, я сейчас свяжусь с ними и все организую, – сказал ей Страшилин. – Вы, Катя, пока отдохните.

Катя подумала: где отдохнуть? В опертивно-техническом отделе на стуле?

Она вышла в коридор, у нее слегка кружилась голова – к работе компьютеров с видеорядом надо привыкнуть, потому что все стремительно меняется – возникает, исчезает, мелькает, укрупняется, убыстряется, затем замедляется и маркируется специальными видеопометками.

Она сидела в коридоре и мечтала: вот сейчас он там всех настроит, зарядит, даст следственные поручения, и они вернутся в главк. Через несколько дней придут результаты по запросу и…

– Так и есть, придется подождать до вечера, – объявил Страшилин, выходя в коридор с сигаретой. – Метро предоставит отсмотренные пленки к шести часам.

– Сегодня? – Катя чуть не упала со стула. – Андрей Аркадьевич, как вам это удалось так быстро…

– А, ерунда.

– Нет, это невозможно. Так не бывает, это за гранью фантастики.

– Я им наврал, что у нас срочный запрос ФСБ, возможно, лицо подозревается в террористической деятельности. – Страшилин глянул на часы. – Тут у них сносный буфет. Можем пока пообедать.

Они спустились в буфет. Катя могла, конечно, и в главк вернуться, и даже домой уехать – она мало верила, что полиция метрополитена сделает все так быстро. Это же титанический процесс! Но ей стало адски любопытно – чем же все-таки кончится сегодняшний авральный видеопоиск.

И как это Страшилину удается по телефону так беспардонно лгать насчет запроса ФСБ? Как ему это с рук сходит?

– Девчонка наврала нам, как и остальные свидетели, – подытожил Страшилин, уплетая в буфете яичницу с перцем и помидорами.

Катя взяла себе два сэндвича и кофе.

– Утверждает, что никуда не ходит. А сама куда-то отправилась в тот самый вечер на метро, – сказала она. – Квартира у нее похожа на помойку. Такое ощущение, что девчонка даже мусор не выбрасывает, живет как затворник. Но нет, оказывается.

– Мы в этом деле с самого начала наблюдаем, как люди нам лгут, тем самым искажая картину происшествия. Хотя возможно, что вся эта картина чрезвычайно проста. Но каждая новая ложь новых фигурантов или свидетелей лишь усложняет наше восприятие. Это вот мельтешение, которое мы сейчас наблюдали в ходе видеоряда, – хаос, вроде как полный хаос. А реальность проста – девчонка вечером покинула дом и поехала куда-то на метро. Так может случиться, что и реальность с убийством Уфимцева тоже чрезвычайно проста.

– Что вы имеете в виду? Что внучка убила деда? – спросила Катя. – Вы ее подозреваете? Но тогда получается, что это она оставила надпись на полу в целях инсценировки. А если это так, то, выходит, она отлично знала, как живет старик и что его посещают матушки-монашки из монастыря.

– Чем не версия, а? – усмехнулся Страшилин.

– Но у нас пять свидетелей – и монахини, и обе соседки утверждают, что никогда прежде не видели внучку в «Маяке» с дедом, – сказала Катя, – полное противоречие. Пусть даже тут ложь на ложь каждый накладывает со своей стороны по пока не понятным для нас причинам.

– Мотивы человеческого вранья могут быть самые разные, порой даже невинные, даже благие. Вот я сейчас подумал о соседке Балашовой. Она отлично знает, что Уфимцева навещали три монахини, но в разговоре с нами она и словом о том не упомянула. Рассказала лишь о незнакомце. О Горлове. А почему?

– Да, интересно, почему, как вы это объясняете?

– Возможно, потому, что она верующая и дочку маленькую свою в школу при приюте в монастыре водит. Она не хочет впутывать в дело об убийстве соседа монахинь – людей, к которым она расположена всем сердцем. Поэтому и молчит о них. Упоминает о госте-мужчине. Его она не знает и не жалеет, что он окажется впутанным в дело об убийстве.

– Да, вы правы, – согласилась Катя, – но о Елене Уфимцевой Балашова нам ведь тоже ничего не сказала. Совсем ничего.

– Надо запросить банк оперативных данных на эту девицу, пробить ее по нашей базе, – сказал Страшилин. – Видок у нее не ахти какой. Может, она в прошлом к наркотикам отношение имела? Папаша дипломат за бугром, такая роскошная хата – это ж золотая молодежь. А похожа она сейчас на бомжа.

В общем, вот так они мило беседовали в ведомственном буфете. К счастью, там не продавалось никакого алкоголя, даже пива.

Потом Катя ждала в одиночестве, коротая время с планшетом, пока Страшилин снова договаривался и улаживал поисковые запросы.

К шести выборку записей видеокамер метрополитена пригнали по электронной почте в оперативно-технический отдел!

– Станция «Цветной бульвар» – есть, объект зафиксирован, вот она, – оперативник вывел на монитор укрупненное изображение.

Электропоезд, толпа, и в толпе маркером обозначена уже знакомая фигурка. Все тот же капюшон худи на голове Елены Уфимцевой.

– Станция «Новослободская» – тут никаких совпадений компьютер при прогоне через программу не обнаружил, а вот станция «Проспект Мира». Есть, смотрите, вот она опять!

Катя снова увидела на сером фоне видеозаписи – поезд, толпу людей и помеченную маркером фигурку.

– Она садится в поезд в сторону «Бабушкинской», – сказал Страшилин. – Ехать там минут двадцать пять – тридцать. А что на «Бабушкинской»?

– К сожалению, просмотр пленок с «Бабушкинской» недоступен, там произошел масштабный сбой как раз в тот вечер. Мы не имеем нормального изображения.

Страшилин смотрел на экраны.

– От метро «Бабушкинская» отправляются автобусы в поселок «Маяк», – сказал он, – но проверить – доехала ли Елена Уфимцева в тот вечер до «Бабушкинской», мы не можем. Вот так всегда. Все идет, идет хорошо, и в самом важном месте облом.

Катя в глубине души не жалела об обломе. Она только дивилась масштабу проделанной за день грандиозной работы. Да, Андрей Аркадьевич, вы умеете организовывать крупные поисковые мероприятия.

– Ладно, в отношении этой девицы потянем с другого конца, – объявил Страшилин, – запросим нашу базу данных. В любом случае у нас теперь есть доказательства того, что в тот самый вечер она не сидела дома, как утверждает.

Глава 24

Подвенечное платье

Сестра Инна приехала в Каблуково к своей подопечной – лежачей больной, чтобы, как обычно, ухаживать за ней, помогая ее престарелой сестре.

Весь стандартный набор действий со сменой белья, простыней и клеенки она повторяла чисто механически – умело и ловко. Больную снова поворачивали, протирали тело от пролежней. Затем сестра Инна терпеливо и медленно кормила ее, как младенца, с ложки.

Престарелая сестра суетливо помогала и то и дело сетовала: «Матушка, дорогая моя, что бы я без вас делала. Пропала бы совсем. Ведь Клава тяжелая, как камень, – я ее и не подниму и в постели не переверну. А вы все можете. Так хорошо это у вас получается, словно вы в больнице работали. Нет? Не работали?»

– Полгода в хосписе несла послушание, – кротко отвечала сестра Инна.

В душном воздухе тесной квартирки царил запах болезни и тлена, запах карболки, мази от пролежней. На кухне же пахло жареной рыбой и жареной картошкой – престарелая сестра больной готовила нехитрый обед.

– Знаю, знаю, вам ничего скоромного нельзя, только постное. Вот карасики в сметане, – вещала сестра больной, – в сметане-то можно?

– Вы не беспокойтесь, мне ничего не нужно, я сыта, – отвечала сестра Инна. – Сейчас вот помогу вам, уберу все и поеду.

– Нет, нет, я прошу вас, останьтесь со мной… с нами подольше, как и в прошлый раз. – Престарелая сестра больной умоляюще протянула к сестре Инне руки. – Когда вы тут… когда я с ней не одна… ох, господи, вдвоем-то легче. То есть мне так легче, я вам говорила, объясняла. Хоть кто-то со мной и с ней – с Клавой. Ведь не знаешь, какой час – последний. Матушка-сестрица, милая, посидите со мной подольше, прошу вас!

– Ну, хорошо, не волнуйтесь, я побуду с вами.

– Если есть не хотите, то мы чаю попьем. У меня варенье вишневое. И о божественном вы со мной поговорите, о церковном.

– Я побуду с вами и с Клавдией Федоровной, – сестра Инна кивнула в сторону постели больной, – помолюсь за вас обеих. И у меня к вам просьба.

– Все что угодно.

– У вас, я вижу, машинка швейная, – сказала сестра Инна тихо, – а у меня с собой работа. Пока я тут у вас, можно мне пошить?

– Да, конечно, вот, пожалуйста. – Престарелая сестра ринулась в комнату и стала открывать тумбу большой швейной старой машинки. – Это Клава шила, когда могла еще. Такая рукодельница. Мне пять халатов сшила байковых и два сарафана. А раньше-то сколько вещей сама себе шила и соседкам тоже. Все приходили – постельное белье шить отдавали. Потом-то уж все на эти спальные комплекты перешли, а раньше-то нет – шили, как купят полотна, так и шьют.

Сестра Инна принесла из прихожей свою большую хозяйственную сумку и достала из нее шитье – белое, уже скроенное.

Она привычно осмотрела машинку, поменяла шпульку и заправила белую шелковую нитку, качнула ногой доску – машинка застучала ходко.

– Монастырское что-то шьете, да? – спросила с любопытством сестра больной – О, да у вас все по выкройкам… Ризы, да? Белые ризы?

– Нет, это не ризы.

– Ой, да у вас тут кружева… Ох, на подвенечное платье похоже.

– Это и есть подвенечное платье, – ответила сестра Инна и начала строчить на машинке.

– Красивая ткань, это кому же такое?

– Монастырь берет заказы на шитье, – ответила сестра Инна.

– А вы, я смотрю, не только за больными ухаживать, но и шить мастерица.

– Меня мать учила.

– Мать настоятельница?

– Нет, – сестра Инна покачала головой в черном полуапостольнике послушницы, – моя мать, мама.

Сестра больной села на диван возле швейной машинки.

– А, понятно, то-то я гляжу… Она вас навещает в монастыре?

– Нет.

– Вы такая молодая. – Сестра больной покачала седой головой. – Вы уж не обижайтесь на меня, на старуху любопытную, но вы ведь такая молодая. И это тяжело должно быть – вот так от мира насовсем отречься, в монастырь себя упечь. Без родителей, без друзей. Тяжело, наверное, очень.

– Нет, не очень, – сестра Инна низко нагнулась над швейной машинкой.

Она шила самозабвенно.

Подвенечное платье…

Должно получиться очень, очень красивым. Она уж постарается.

В памяти всплыло видение – то, другое свадебное, подвенечное платье. Кирилл… он берет ее за руку. Их венчание в соборе, огоньки свечей.

Все чинно, да, очень чинно, как и должно быть.

А потом ее собственное подвенечное платье аккуратно висит на плечиках на шкафу. Она только что сняла его. За окном темно.

Ее муж… да, теперь Кирилл ее муж… он в душевой кабине – там шумит вода. И он что-то долго не идет в спальню. Хотя она давно уже легла в их брачную постель.

В старой швейной машинке что-то заело.

Сестра Инна начала терпеливо распутывать скомканные иглой нитки – так не пойдет, строчка должна быть ровной. Это ведь другое подвенечное платье. И оно должно выйти просто идеальным.

Больная за стеной слабо застонала – ее престарелая сестра пошла ее проведать, но сразу же вернулась: ничего, мол, все как обычно.

Сестра Инна дежурила в своем послушании в этой квартире, насквозь пропитанной болезнью и смертью, что уже не за горами.

Она строчила на швейной машинке, надеясь, что, возможно, сегодня она дошьет это чудесное рукоделье до конца.

Глава 25

Старые грехи

На следующее утро Катя после аврала и организационного триумфа прошедших суток вообще не ожидала какой-то активной следственно-оперативной деятельности. Так всегда вроде – за авралом следует краткое затишье.

Однако у Андрея Страшилина имелось свое представление о том, как должны строиться следствие и розыск. Все, что можно сделать сегодня, – надо делать только сегодня.

Катя не успела еще дописать коротенький очерк об ограблении магазина в Подольске для криминальной хроники интернет-портала, как Страшилин снова появился в ее кабинете.

Катя заметила: он никогда ей не звонил, да и в дверь не стучал. Просто возникал на пороге, закрывая своим квадратным торсом весь проем.

– Елена Уфимцева есть в базе данных Петровки, – сообщил он, не утруждая себя восклицанием «Доброе утро!».

– Как вы и предполагали – наркотики? Она наркоманка?

– Нет, не наркотики. – Страшилин прошел к окну и оседлал стул, повернув его спинкой к Кате. – Интересный расклад там. Только давний. Отказной материал на возбуждение уголовного дела восьмилетней давности.

Катя сразу же закрыла свой ноутбук с недописанной статьей. Что еще за интересный расклад? Что Страшилин накопал за вчерашний вечер по базам оперативных данных?

– Значит, если коротко, а там в информации по отказному только коротко, и никак иначе, то произошло вот что: шестнадцатилетняя школьница Елена Уфимцева проживала вместе со своим родным дедом Ильей Уфимцевым в квартире на Трубной площади – той самой. Дед занимался воспитанием внучки, так как отец ее вместе со своей новой семьей постоянно находился за границей, а мать девочки умерла. И вот шестнадцатилетняя девица рассказала в школе одной из учительниц, что дед дома не дает ей прохода, пристает. В школе у нее уже имелись прогулы, она плохо училась, испытывала большие проблемы из-за пропусков занятий. И в школе сразу обратились в ОВД. Девица и там сначала подтвердила свои обвинения к деду насчет сексуальных домогательств. Уфимцева вызвали, он все отрицал. Разгорелся невообразимый скандал. А потом Елена призналась следователю, что просто оговорила деда, потому что он не одобрял ее образ жизни – она, мол, с парнями встречалась, поздно приходила домой, гуляла, а он устраивал ей выволочки, воспитывал. В общем, таким способом она попыталась ему отомстить. Петровка провела проверку, данные о сексуальных домогательствах не подтвердились. В возбуждении уголовного дела на Уфимцева отказали.

– И? – спросила Катя. – И что произошло дальше?

– Я оперирую лишь сведениями базы данных – там справка об отказном.

– Скандал в семье, и какой еще. Только сейчас – мы же с вами видели ее там, в квартире. Не похожа она на гуляку.

– Восемь лет – немалый срок. Но что, если предположить…

– Что предположить?

– Что не оговорила она дедулю тогда. Было у них там что-то между собой такое. Старые грехи, – Страшилин раздумывал вслух, – сексуальные домогательства к девочке, к внучке родной… И соотнести все это с нашими фактами – с теми стихами пророка Иезекииля, с посещением Уфимцева монашками.

– Вы опять пытаетесь выстроить версию, что Уфимцев приставал к кому-то из них.

– Самая простая версия – начал приставать, а монашка его по голове лампой.

– Андрей Аркадьевич, вы вспомните Елену Уфимцеву – ей всего за двадцать сейчас, она сама похожа на затворницу, на узницу. И бойфренда в квартире и в помине нет – никаких намеков, никаких мужских вещей, – сказала Катя. – Она вся зажатая какая-то, жалкая.

– Однако в тот самый вечер, когда деда убили, ее черти куда-то из дома понесли, судя по всему, в направлении станции метро, откуда автобусы в их поселок ходят. Ладно, разбираться надо во всем этом детально. – Страшилин встал со стула и повернулся к окну. – Там, в справке по отказному, еще кое-что весьма интересное значится.

– Что?

– И тогда Уфимцев уже в пенсионерах числился, но указано там прошлое место его работы и должность, какую он занимал в восьмидесятых годах, – завотделом административных органов ЦК КПСС по кадровой работе. А это ранг министра, – сказал Страшилин. – Давно все это уже быльем поросло, однако пост в те времена был более чем солидный, насколько я понимаю. Теперь ясно, откуда это все – квартира такая на Трубной, карьера дипломатическая для сынка, средства, этот вот коттедж в элитном поселке. Все еще с тех былых времен. Нам надо найти кого-то, кто мог бы нас просветить насчет прошлого Уфимцева и его войны с внучкой, окончившейся оговором и клеветой, если то, конечно, была клевета, а не правда. Семьдесят семь лет старику – его ровесники – партийцы-цековцы все поумирали небось.

– Горлов, – подсказала Катя. – Он может что-то знать. Он же единственный нам о внучке упомянул. И про работу Уфимцева в партийных органах тоже говорил. Надо с ним снова встретиться.

– Вы не против вновь прокатиться в «Маяк»? – усмехнулся Страшилин.

– А куда денешься? Не вызывать же больного старика из санатория сюда, на Никитский, на допрос.

– Тогда сейчас и отправимся, машина во дворе главка. – Страшилин достал ключи из кармана пиджака и позвенел ими. – Если повезет, застанем этого Горлова в парке за шахматами, а не в процедурной в грязевой ванне.

И им относительно повезло. Однако не во всем.

В санатории на берегу речки время словно остановилось. Солнце и октябрь стояли тут в своем золотом зените. Старые липы возле корпуса с белыми львами, дорожки парка, усыпанные палой листвой.

Катя вдохнула свежий бодрящий воздух – пахло влажной нагретой солнцем землей, прелью и грибами. И точно – среди стариков-отдыхающих немало грибников. По дорожкам парка шли пожилые женщины с пластиковыми пакетами, полными опят и сыроежек.

«Зачем им тут, в санатории, грибы?» – подумала Катя. В столовой жарить добычу лесную эту не разрешат. Значит, просто так, для души, чтобы хорошо провести время в парке и в лесу на берегу реки, грибная охота.

Прекрасный октябрь…

Страшилин спросил на рецепции про Аристарха Семеновича Горлова. Дежурная сообщила: только что видела его, проходил мимо, возвращаясь с процедур к себе в палату. Семнадцатая палата – вот сюда, направо по коридору.

Катя и Страшилин направились по уже знакомому им коридору, устланному бежевой ковровой дорожкой.

Дверь семнадцатой. Страшилин вежливо постучал.

– Да, кто? Войдите.

Страшилин открыл дверь. Катя увидела небольшую светлую палату на двоих – скромную, но очень чистую, с маленьким телевизором на тумбочке у окна.

Обе кровати аккуратно застелены. У стола боком к ним сидел Горлов – все в том же видавшем виды спортивном костюме. Горлов ел яблоко. Целая горка яблок-антоновки лежала на стеклянном блюде на столе. На спинках стульев и на двери ванной развешаны полотенца.

– Вы ко мне? Ох, это опять вы. – Горлов с трудом начал подниматься.

– Нет, нет, сидите, сидите. Аристарх Семенович, добрый день. Извините нас за беспокойство, но срочно потребовалось с вами опять переговорить.

– Поймали кого-то уже? – спросил старик.

– Пока расследуем.

– А я-то надеялся. – Горлов отложил недоеденное яблоко. – Слушаю вас, что за срочность?

– Вы нам рассказали о внучке Ильи Уфимцева, Елене, – сказал Страшилин. – Мы с ней встретились, очень своеобразная девушка оказалась.

– Сейчас молодежь вся такая – не пойми что, не пойми кто, – отозвался Горлов.

– Вы не в курсе, что у них произошло в семье? – спросила Катя.

– В их семье?

– Ну да, когда Елена училась в школе, классе в девятом, у нее с дедом произошел серьезный конфликт.

– С Ильей? – Горлов нахмурил свои седые брови. – Я не знаю. О том, что внучка у него есть, слышал я от Ильи, но это когда было-то? Сто лет назад. Девчушка тогда только ходить училась. Сколько воды с тех пор утекло, мы годами с ним не встречались. У меня жена тяжело болела – не до встреч, знаете ли. А что за конфликт-то? На какой почве?

– На семейной, – вздохнул Страшилин. – Жаль, что не можете нам помочь разобраться в этом.

– Да я бы со всей душой. Только я не знаю ничего.

– Тогда у меня другой к вам вопрос, Аристарх Семенович. Как мы установили, Илья Уфимцев в прошлом своем крупный пост занимал – заведующий отделом административных органов ЦК по кадрам, ранг министра.

– Ну так что ж, назначен был на тот пост государством, – Горлов выпрямился, насторожился весь сразу, – а что тут плохого-то? И потом, это когда было-то – опять же вечность прошла с тех пор, вечность пролетела.

– А что это за должность?

– Кадровые вопросы, через него все назначения проходили на высшие посты. Тогда же ЦК все курировало. Так вот у него куст был – дипломатический корпус, Внешторг, юридические органы. Думаете, отчего сынок его такую карьеру в МИДе сделал? Все оттуда, все потому. Связи… Да, связи… В девяностых-то, как все поменялось, Илья в большую совместную фирму российско-германскую пристроился сразу. Лучше, чем в банке, себя там чувствовал. И работал там немалое время.

– А вы?

– Что я? – спросил Горлов.

– Ну вы же его приятель, вы тоже работали в ЦК?

– Да, и не скрываю этого. Конечно, не на такой должности, как Илья. Я в отделе пропаганды работал. А потом!.. – Горлов махнул рукой. – Кончилась вся та идеология. Чтобы вот так, как Илье, повезти с фирмой совместной – не повезло мне. Сколько лет мыкался. Жена болела… хорошо еще поликлинику нам ведомственную оставили, а то бы совсем сгинули. Пенсия – копейки… Как мы жили, ох, как мы жили. Но я не жалуюсь, нет. Илья сумел к новой жизни приспособиться, я не смог. Но и это теперь уже неважно. Наша жизнь прожита. Старость – вот наше настоящее. Каждое утро просыпаешься и думаешь – жив еще или нет. Так что на прошлое сейчас уже нет смысла жаловаться. И вспоминать его тоже нет смысла.

– Мы расследуем дело об убийстве, – заметил Страшилин, – просто стараемся выяснить все факты, в том числе и из прошлого.

– Я понимаю, работа у вас такая, – закивал старик, – ищите, найдите убийцу. Есть хоть какие-то подвижки?

– Пока нет, – признался Страшилин. – Мы сразу несколько версий разрабатываем. А вот не подскажете нам – Уфимцев в то время, когда вы его знали, был религиозный человек?

– Что, простите? – Горлов поднял брови, словно ослышался.

– Религией он интересовался?

– Чтобы на таком посту в ЦК партии работать и религией интересоваться?! – Горлов развел руками. – Да он знаете какой был человек, к нему министры в кабинет на цыпочках входили – Илья Ильич, какие ваши указания?

– Понятно, – Страшилин кивнул. – Действительно, дела давно минувших дней.

– Преданья старины глубокой, – Горлов продолжил стих. – Ничего этого уже нет. Жизнь – как сон промелькнула. И Ильи уже нет. Молодой человек, вы только не отступайтесь, отыщите его убийцу.

– Это я вам обещаю, Аристарх Семенович, – ответил Страшилин, которого так пылко обозвали вдруг «молодым человеком».

Глава 26

Скверна

– Облом опять, – подытожил невесело Страшилин, когда они покинули санаторий и выруливали на Ярославское шоссе. – Не смог помочь нам старичок. Себе на уме он. И явно тоскует по славному прошлому. Но сегодня он крепче мне показался, чем в прошлый раз. Видно, на пользу его здоровью здешние процедуры.

Катя не отвечала. А что толку молоть языком? Никаких подробностей о семейной жизни Уфимцева и того, что произошло у него с Еленой, они не получили. Что ж, надо обращаться непосредственно к самой внучке-фигурантке.

– Остановлюсь на минуту, вы не против? – спросил вдруг Страшилин. – Зоомагазин вижу. Корм мне нужно попугаю купить.

– Забавный у вас попугай, Андрей Аркадьевич.

– Дочка все забрать обещает, да вот никак время не выкроит, чтобы к папе зайти. Замуж она у меня ни свет ни заря выскочила, студенческая семейка там, квартиру снимают на Ленинском. – Страшилин вздохнул. – Говорил я ей: подожди, не спеши, надо институт сначала закончить. Нет, не послушала папу. Я сам ведь на втором курсе женился. И вот чем вся эта моя долгая двадцатилетняя жизнь кончилась.

– Чем же? – спросила Катя.

– Одын, совсем одын, – ответил Страшилин с кавказским акцентом и грузно полез из машины.

Катя наблюдала, как он шествует к длинному торговому павильону из пластика, расположенному у дороги. В павильоне – множество маленьких магазинчиков. И «Продукты», и «Цветы», и «Хозяйственный», и «Зоомагазин», и туристический «Экспедиция». Таких торговых павильонов – полно в Подмосковье, вокруг всегда много машин, покупателей. Тут же автобусная остановка и торговые палатки.

«И зачем вы мне все это рассказываете, дорогой коллега, – лениво думала она, – мне все это совсем, совсем не интересно. Ваше прошлое, ваше настоящее, Андрей Аркадьевич. Меня интересует только дело уголовное, которое вы расследуете, а я волей обстоятельств вынуждена тоже расследовать бок о бок с вами. Так что ничего личного, ничего… ничего… ничего…»

Катя чувствовала усталость и апатию. Неблизкий все же конец в район по загруженной дороге, а толку никакого. Вроде несложное дело – это убийство, а они с самого начала наталкиваются постоянно на какие-то препятствия.

Она вышла из машины и решила посмотреть в палатке «Мороженое» – нет ли чего там такого, чтобы подсластить жизнь и поднять настроение. Палатка располагалась у автобусной остановки, запруженной народом. То и дело подходили автобусы и маршрутки, но толпа пассажиров не убывала.

Катя уже дошла до палатки, остановилась, чтобы посмотреть, что на витрине, как вдруг…

– Не оборачивайтесь. Обернетесь – ничего не узнаете. Я ничего не скажу.

Катя замерла. Женский свистящий шепот ей в спину.

– В чем дело? Вы кто?

– Я сказала – не оборачивайтесь. Стойте как стоите. Вы ведь из полиции, я вас узнала. Вы в монастырь приезжали. С послушницами говорили, которые к старику на «Маяк» ходили. К тому самому, которого убили. В монастыре сейчас об этом шепчутся по углам.

– Да, я капитан полиции. А вы кто?

– Неважно, – прошептал женский голос, – вы слушайте, что я скажу.

– Я вас внимательно слушаю. Но может, мы нормально поговорим?

– Так нормально. Не оборачивайтесь.

– Хорошо, хорошо.

– Так вот – не было их в тот вечер в монастыре. Ни на службе, ни на ужине.

– Троих послушниц?

– Да, да, троих. Мать настоятельница болеет. Ей некогда за монастырем следить. Собой только занята. А в монастыре скверна завелась.

– Как это понять? – спросила Катя.

– Говорю вам – скверна. Вот вы и разберитесь.

– А вы кто?

– Никто, – прошипел женский голос.

И Катя услышала, как за ее спиной к остановке подъехал автобус. Она мгновенно обернулась, но ничего не успела толком заметить в первую секунду – пассажиры хлынули на выход из средней и задней двери. А другие садились в переднюю дверь.

Но вот в салоне промелькнула фигура в черном – монашеское одеяние, полуапостольник, низко надвинутый на лоб. Катя видела монахиню всего несколько мгновений. А затем та скрылась среди пассажиров переполненного автобуса.

Автобус тронулся – и вот он уже далеко в потоке транспорта на Ярославском шоссе.

Катя вернулась к машине. Подошел Страшилин с пакетами в руках.

– Что случилось? Вы словно «Летучего голландца» увидели.

– Кажется, да, – Катя рассказала о происшедшем.

– Интересно, – Страшилин бросил пакеты на заднее сиденье, – аноним в деле объявился. А вы уверены, что это была монашка?

– Я видела монашку в салоне автобуса. Но все продолжалось буквально доли секунды. Я ее даже узнать не смогу, потому что ее лица в автобусе не разглядела.

– А голос?

– Голос женский, немолодой вроде как.

– Она сказала, что в монастыре шепчутся по углам?

– Да.

– И что сестер Риммы, Пинны и Инны не было в тот вечер в монастыре?

– Она по имени их не назвала. Сказала – послушницы, с которыми вы… то есть мы с вами беседовали.

– А как это понимать – скверна в монастыре завелась?

– Я не знаю, – ответила Катя.

– Вообще, что за слово такое – скверна?

– Непорядок… нет, не то значение… скверные дела. Андрей Аркадьевич, я не понимаю. Эх, надо было бы мне обернуться сразу.

– Ну, обернулись бы – увидели перед собой монахиню. И ничего бы не узнали. – Страшилин положил Кате руку на плечо. – Да вы не переживайте. Это же шаг, и какой еще шаг вперед. Пусть это негласный свидетель, но теперь мы можем алиби послушниц смело ставить под сомнение.

– Может, это оговор? – возразила Катя.

– Может. Женское сообщество непредсказуемо. – Страшилин хмыкнул. – Когда женщины вместе собираются, что они делают? Сплетничают, порой интригуют друг против друга, злословят. Всегда найдется та, кто недовольна другими. Женский монастырь должен чем-то от такой модели отличаться?

– По идее, должен.

– В идеале, – сказал Страшилин, – а если идеала нет или он недостижим? Как она вам сказала – игуменья болеет и ей некогда за порядком следить?

– Помните, когда мы приезжали, она где-то у врачей находилась на обследовании?

– Помню, – Страшилин достал сигарету и закурил, – но если честно, меня во всем происшедшем заинтересовало вот это словцо нашей тайной осведомительницы – скверна. Что она все-таки имела в виду, а?

Катя молчала, прокручивала в голове этот коротенький разговор – в спину, в упор.

– Нас просят разобраться, – сказала она, – только вот в чем?

– В скверне, – Страшилин снова произнес это слово, как будто смаковал его. – Я все ждал, где, где же в этом тихом убийстве подвох. Кажется, сейчас мы к этому самому подвоху приблизились с вами вплотную, Катя.

– Вы вот так сразу поверили в то, что сказала нам эта никто?

– Не поверил, нет. Я чувствую, – ответил Страшилин, – и я доверюсь своим ощущениям.

Глава 27

Горлов

Аристарх Семенович Горлов остался в палате один. Он взял с блюда недоеденное яблоко, надкусил и начал медленно жевать.

Вставная челюсть – это не собственные зубы, Горлов жевал с осторожностью. Он устал на процедурах, а потом еще явился этот следователь со своей помощницей. Горлов ел яблоко и чутко прислушивался к собственному сердцу.

Яблоко – антоновка осенняя…

Сердце в тревоге…

Неожиданно нахлынули воспоминания, аппетит сразу пропал. Аристарх Семенович Горлов вспомнил свою покойную жену Клару Васильевну. Как они жили с ней вдвоем все эти годы. Да, все годы пенсии и нищеты.

Раз в две недели они ездили на Коптевский рынок. Садились на трамвай у дома на Ленинградском проспекте. Горлов брал с собой сумку на колесиках – ту самую, которую любят пенсионеры. Возить сумку за собой на колесах легко, но вот влезать вместе с ней, нагруженной покупками, в трамвай по ступенькам – мука мученическая.

Да, когда-то давно, очень давно он не ездил на трамвае – у него имелась персональная машина и шофер. Но все это кончилось разом, улетучилось, как дым.

И все свои преклонные годы он был вынужден ездить на постылом трамвае или автобусе с постылой тележкой на колесиках.

На Коптевском рынке они с женой обычно брали все самое дешевое. Молоко, яйца, куриные окорочка, картошку, сыр, по вкусу смахивающий на мыло, квашеную капусту.

Проходили быстрым шагом мимо рядов с копченой рыбой, икрой, дорогим мясом. Жена Клара Васильевна любила поесть, но они не могли позволить себе ни деликатесов, ни разносолов. Всегда самая простая пища. На завтрак – что-то молочное, на обед – суп. Жена, пока могла, пока болезнь еще не догрызла ее окончательно, готовила борщ, щи или лапшу на два-три дня. И жарила котлеты.

На ужин они почти всегда ели макароны с сыром или жареную картошку, запивая ее молоком.

Жена порой просила его купить копченой колбаски, и он покупал не больше двухсот граммов, выкраивая деньги из своей маленькой пенсии.

В прежние годы… те, что давным-давно превратились в дым, сгинули, жена любила ходить на концерты и в театры. Он доставал билеты в то время легко на самые популярные мероприятия. На Пугачеву, например… да, она пела тогда и поет сейчас… Они слушали ее три, нет, даже четыре раза. И Иглесиаса, и Демиса Русоса, и Мирей Матье, и многих, многих других, кто приезжал в страну.

Видели Никулина в цирке и спектакли знаменитой Таганки, ходили в Большой театр – тот, прежний, полный великих спектаклей Юрия Григоровича, ходили во Дворец съездов, посещали Театр эстрады… Аркадий Райкин, молодые тогда еще сатирики, сейчас уже ставшие стариками.

Жена Клара Васильевна умела одеваться со вкусом и скромно, она всегда знала меру, и он, Аристарх Семенович, никогда не делал ей нареканий на этот счет.

Они с женой жили дружно. О да, они жили хорошо, как и подобает жить в семье.

Клара Васильевна всегда отдавала себе отчет, кто ее муж.

И когда та, прежняя, жизнь так внезапно оборвалась и они столкнулись с новой реальностью, Клара Васильевна приняла это без жалоб.

Аристарх Семенович почувствовал вдруг, как горло его сжимает спазм. Он с усилием проглотил последний кусочек яблока.

Клара… жена… их жизнь до и после…

Этот следователь-толстяк, похожий на раскормленного борова, и его помощница – длинноногая девица-полицейский – что они понимают? Что они могут понять в его, Аристарха Семеновича, жизни, в той ситуации, в которой он очутился?

Ничего, ничего они не могут понять.

Их вопросы – что ж, он ответит на все вопросы.

Но самое главное, самое сокровенное разве расскажешь?

Как жена тяжко, глухо, страшно кашляла по ночам. Как приходил участковый врач, выписывал какие-то лекарства, которые не помогали ей.

Как в их ведомственной поликлинике, где когда-то, давным-давно, в те годы, которые все в прошлом, его, Горлова, и супругу обслуживал целый сонм докторов, теперь на них смотрели как на чужих, как на досадный довесок – не нужных никому докучных стариков.

Как им с женой все эти долгие годы нищеты не хватало денег.

Как они постоянно считали копейки и еще пытались что-то отложить на сберкнижку.

Отложить на похороны – вот какова была цель. Не на лечение, не на поездку на курорт или за границу. Нет, на похороны! И как все равно ему, когда жена умерла, этих денег не хватило. И пришлось заказывать в похоронном агентстве все самое дешевое. Самый дешевый гроб, грошовые венки. И самое главное – жечь Клару в крематории, а не хоронить нормально. А ведь она так не хотела «жечься», хотела лечь в землю, в могилу своей матери.

Но у него не хватило на такие похороны средств, и он вынужден был выбрать этот чертов крематорий и урну с прахом жены, которую потом никак не мог захоронить в семейную могилу, потому что и на это не хватало денег!

Как, как объяснить все это толстому следователю и его длинноногой помощнице?

Что он после похорон жены две недели не находил себе места в пустой квартире и молил ее о прощении и за крематорий, и за урну с прахом, лишенную покоя?

Как спустя два месяца после похорон его сразил тяжелейший инфаркт, и он остался один – без помощи. Его отвезли в больницу. Обычную, городскую больницу, потому что ведомственная поликлиника отказалась его госпитализировать.

В городской больнице его, правда, выходили, вылечили после инфаркта. И даже дали направление в хороший кардиоцентр.

Но все равно…

Когда Аристарх Семенович думал об этом, как вот сейчас, спазм… нет, слезы комком собирались в его горле.

Как растолковать все это следователю, который задает свои дежурные вопросы, чтобы он понял?

Чувство глубочайшей обиды на жизнь, что вот так сложилась…

Чувство острой несправедливости…

Гнев, что растет в душе…

Нет, слезы, старческие скупые слезы.

Аристарх Семенович ощутил влагу в уголках глаз. Он был один в палате, он мог плакать, когда его никто не видит.

Но тут в двери сначала заскрипел ключ, а потом сосед по палате – а это был он, принесла нелегкая – понял, что дверь открыта, и вошел.

Соседу стукнуло восемьдесят, но он не унывал, как и Горлов, почти каждое утро старался гулять в парке и в поселок «Маяк» до магазина, где обязательно покупал себе «пару пива».

Принес пиво он и сейчас и еще какой-то соленой подозрительного вида рыбы и радушно начал угощать Аристарха Семеновича.

Тот от пива вежливо и категорично отказался. Украдкой вытер ладонью глаза и завел с говорливым соседом по палате обычную стариковскую беседу о мировой политике.

Глава 28

Амазонка

Когда они вернулись в главк, Страшилин сразу же куда-то уехал, высадив Катю у центрального подъезда на Никитском. Катя поднялась к себе на лифте на четвертый этаж, в пресс-центр.

За эту долгую поездку она предельно вымоталась, и та встреча на остановке…

Она все не шла у нее из головы. Если в монастыре действительно что-то происходит и их вот таким странным способом призывают в этом разобраться, то как это сделать? Высоко-Кесарийский монастырь – закрытое сообщество, это религиозное учреждение. На то, чтобы просто поговорить с сестрами Риммой, Пинной и Инной, у них вон сколько времени ушло – почти целый день согласований и ожиданий.

Интересно, что в этой ситуации предпримет Страшилин? Это потруднее, чем организовать просмотр пленок с городских камер и камер метро.

У себя в кабинете Катя поставила электрический чайник, заварила крепкий чай. И с великим наслаждением начала пить его маленькими глотками. Вот так без всего – без сахара, без конфет, без печенья. Просто горячий крепкий чай, что бодрит и дает хоть какие-то силы после долгой нудной дороги на машине.

Катя вспоминала их обратный путь в Москву со Страшилиным, он, на удивление, снова был молчалив и задумчив. Ну и она не возникала, не сыпала вопросами – как, да что, да почему.

Если в монастыре действительно что-то происходит, то какое отношение к этому мог иметь убитый Уфимцев? А сам-то он посещал женский монастырь? Этот вопрос они так и не выяснили, а следовало бы. И потом – кроме трех послушниц, выполнявших над ним социальный патронат, знал ли он в монастыре кого-то еще?

Вообще за все эти дни – пусть и немного времени прошло, они не выдвинули ни одной версии убийства старика. Кроме той, что косвенно скрыта в двадцать третьем стихе Иезекииля, той, которая сразу же показалась Страшилину максимально простой.

Представить, что бывший крупный чиновник-партократ в ранге министра пристает на склоне лет к монахиням… И получает за это жестокие удары по голове…

Кате верилось в это слабо. Точнее, совсем не верилось. Хотя та, пока еще не проясненная, история с внучкой Еленой Уфимцевой вроде бы могла склонить чашу весов в пользу этой самой простой бытовой версии.

Ведь есть надпись там, в доме, на полу. И от этого никуда не денешься. Это весомая улика против…

Против кого?

Катя пила свой горячий чай. А вот Страшилин там, у зоомагазина, говорил о подвохе в этом деле. И как раз после того, как появилась таинственная свидетельница.

Эх, подумала Катя, следовало мне тогда обернуться и рассмотреть ее!

Обернетесь – ничего не скажу, ничего не узнаете…

Тоже довод, и какой!

Но что они узнали?

Они узнали про скверну.

Тут в дверь кабинета кто-то вежливо постучал. Катя сказала: войдите. Вошел сотрудник отдела «К» – компьютерных исследований, незнакомый Кате. Очень молодой, как и все из компьютерного отдела.

– Вы в группе Страшилина работаете, да? – спросил он. – Андрей Аркадьевич велел, чтобы все информационные наработки в его отсутствие вам представлялись на ознакомление.

– А что это такое? – спросила Катя, кивая на флэшку, которую он ей протягивал.

– Это ответ на запрос главка о фамилиях фигуранток уголовного дела. Пока ответ только по одной пришел, и там интересная информация сразу нарисовалась, потому что идентифицировать оказалось очень легко. У вас ноутбук работает?

– Конечно, прошу. – Катя открыла и придвинула свой ноутбук.

Сотрудник подключил флэшку.

– Вот наш запрос, а тут их ответ из епархии. Монахини ведь имена меняют при поступлении в монастырь, а тут подлинные имя и фамилия.

– Кто из трех? – спросила Катя быстро.

– Некая сестра Пинна, – ответил сотрудник отдела «К». – Как мы выяснили – в миру Ангелина Ягодина.

Он открыл файл.

Катя прочла текст.

– Я не понимаю, при чем тут какая-то Амазонка? – спросила она.

– Это прозвище у нее такое было в спортивных кругах. Возможно, вам оно ничего не говорит, но тем, кто спортом интересовался, и особенно женским боксом…

– Женским боксом?

– Да, боксом и кикбоксингом. Ангелина Ягодина по прозвищу Амазонка. Она была двухкратной чемпионкой Европы по женскому боксу. Огромное количество боев, практически все выиграны. Но потом случилась трагедия.

– Какая трагедия?

– Вот тут подборка прессы из Интернета шестилетней давности, я все собрал. В Загребе был бой на титул чемпионки, и Ангелина Ягодина послала свою соперницу из Бразилии в нокаут. И так случилось – от удара прямо на ринге у той произошло кровоизлияние в мозг. Бедняга прожила только два часа и скончалась. Там было грандиозное разбирательство – в конце концов признали это несчастным случаем на ринге, трагическим стечением обстоятельств. Ангелина Ягодина фактически убила свою соперницу во время боя, но… В спорте, тем более таком, все бывает. Риск. Бокс – вид спорта жесткий, куда уж бабам… простите, женщинам кулаками махать, – сотрудник отдела «К» кашлянул смущенно. – Вот тут все материалы. Ангелина из спорта сразу же ушла, ее карьера в боксе закончилась. И вот шесть лет прошло, и она в этом самом Высоко-Кесарийском монастыре под именем сестры Пинны. А вот какая она была в прошлом – Амазонка, которая билась на ринге.

На Катю с фотографии, выведенной на монитор, смотрела блондинка в спортивном бра и шортах, с боксерскими перчатками на руках. Катя вгляделась в ее лицо. Да, это она – сестра Пинна. Курносый нос, резко очерченные скулы, тут она гораздо моложе, но ведь шесть лет минуло.

Разбитые костяшки пальцев… Катя вспомнила, как об этом говорил Страшилин. Он заметил это в их первую встречу с сестрой Пинной там, у часовни. Обратил внимание на самую интересную деталь – сразу же. А вот она, Катя, этой детали не увидела.

– Так, выходит, она в прошлом фактически совершила убийство? – произнесла она тихо.

– Выходит, что так, но это сошло ей с рук. В монастырь ушла, – сказал сотрудник отдела «К», – покаяться хочет. Ну так я вам оставлю эти материалы для Андрея Аркадьевича?

Катя кивнула: да, да, да, оставляйте.

Глава 29

Смерть майора

Можно было бы отдыхать, потому что наступила суббота. Выспаться, наконец, потом либо ничего вообще не делать, устроить праздник лени, или же заняться домашними делами, которых куча накопилась.

Катя пошла по самому легкому пути – выспалась и долго лежала в постели, изучая потолок над головой.

Страшилин не звонил, на выходные не намечалось никаких следственно-оперативных действий. А значит, можно расслабиться и заняться собой и домом.

Катя встала, не спеша позавтракала. Сварила себе крепкий кофе в кофеварке. Что на очереди у нас? Стирка в стиральной машине или пылесос? Или все же поход по магазинам – к грядущей зиме купить себе обновок, теплых вещей?

Однако все эти планы проплывали мимо, как облака, и растворялись в белом высоком потолке. Потому что мысли Кати на самом деле занимало то, что она узнала накануне.

Она вспомнила сестру Пинну – у одинокой часовни на фоне впавшего в летаргический сон фабричного пейзажа промзоны. И внезапно ощутила острую тревогу. И то же самое странное чувство, как и там, на месте.

Ветер тогда еще прошумел и затих…

Ворон каркал на ветке.

Чушь, конечно, это все.

Но что может скрываться под словом скверна?

Убийство, однажды оставленное безнаказанным? Но то происшествие на ринге во время боксерского матча признали несчастным случаем…

Катя налила себе еще кофе. Она размышляла – Страшилин не звонит, неизвестно, чем он занят. Ну а чем же займусь я в свой выходной?

Через двадцать минут она уже одевалась – куртку потеплее, джинсы, кроссовки. Нашла на комоде в коридоре ключи от машины и гаража.

Маленькая, почти игрушечная, машинка «Мерседес-Смарт», купленная Катей напополам со своей закадычной подругой Анфисой Берг, скучала в темном гараже и несказанно обрадовалась, пикая сигнализацией и мигая фарами. Неделю назад машинкой пользовалась Анфиса и оставила полный бак горючего, так что на заправку надобность ехать отпала.

Катя не любила заправок, потому что там следовало идеально парковаться, чтобы получить порцию бензина, а парковалась она, увы, хуже некуда – вкривь и вкось.

Гораздо лучше ощущала она себя на дороге. Пусть и скорость не бог весть какая, зато едем, едем, едем…

Внезапно, уже на середине пути туда, Катя поняла, что никакой навигатор не поможет ей найти ту часовню, то место, где они встретили сестру Пинну. Катя помнила лишь название Каблуково и то, что они проезжали железнодорожную станцию, свернув с Ярославского шоссе.

Так же поступила и она, попав в пределы «Маяка», просто свернула с шоссе в сторону Каблуково. И увидела сначала комфортабельный и ухоженный поселок.

Затем она проехала мимо Высоко-Кесарийского монастыря. Он возник словно по мановению волшебной палочки – за поворотом дороги: зеленые крыши, купола, белый собор. В выходной у монастыря очень оживленно, гораздо больше людей, чем в будни, когда они приезжали сюда со Страшилиным. Полно припаркованных машин и туристических автобусов.

Катя пыталась вспомнить – как они ехали от монастыря в Каблуково? Ведь именно тут им объяснили, как проехать до часовни. И хотя они долго кружили и плутали по проселочным дорогам, Страшилин все же добрался туда.

Неужели она не доберется? Спросить, что ли, дорогу? Но Катя лишь упрямо уставилась в свой навигатор. И направилась, как ей показалось в тот момент, в нужную сторону.

И точно, через какое-то время она выехала к железнодорожному переезду. И снова свернула – нет, в тот раз никаких рельс они не пересекали, они ехали параллельно путям. И попали в промзону. Вот она, промзона… Но это не то место. Тут уже много участков расчищено и много чего строится. А в том месте – все заброшено, все застыло, как на линялой гравюре.

Еще через полчаса поисков, понимая, что бензина у нее остается не так уж много – только до местного ОВД добраться, Катя сдалась. И решила поспрашивать местных.

Она проехала медленно мимо автобусной остановки – никого. И машин тут нет, и домов в округе.

Внезапно, на свое счастье, она услышала позади треск скутера. Катя остановилась, опустила стекло и помахала рукой.

Мальчишка на мотороллере – без шлема, в развевающейся пузырем за спиной ветровке – ехал быстро, однако притормозил.

– Помоги, пожалуйста! – крикнула Катя, стараясь перекричать треск мотора.

– А чего? Сломались? Ой, какая тачка смешная.

– Нет, заблудилась. Тут где-то часовня должна быть новая, недавно построенная. Никак не найду.

– А, Смерть майора. Это вот туда и направо, а потом налево.

– Как ты сказал? Смерть кого?

– Майора, – повторил пацан. – У нас тут фабрика старая была, и так то место называлось. Вам туда, потом направо и налево, нет, снова направо, – он деловито махнул рукой.

И поддал газа, обгоняя Катин «Мерседес».

Указания не бог весть какие точные. И все же Катя их послушалась. А что было делать – она поехала по дороге, свернула направо. Очутилась в узком ущелье между кирпичных стен старых фабричных корпусов. И сразу же поняла: нет, это не та дорога, которой они ехали в прошлый раз со Страшилиным. Это другой путь.

Она достигла развилки и снова очутилась на железнодорожном переезде. Только пути тут ржавые, заросшие травой. Этой колеей давно уже никто не пользовался. Так налево или направо?

Она свернула направо, поехала вдоль путей, миновала еще несколько разрушенных фабричных цехов. И поняла, что вот сейчас она заблудилась уже окончательно. И возможно, даже не найдет обратной дороги на шоссе.

Эта заброшенная промзона…

Этот разрушенный производственный муравейник, обреченный на слом.

Каркнул ворон…

Катя не видела, где хоронится птица, – тут ведь ни одного дерева, лишь кирпичные выщербленные стены, проломы окон, зияющие ворота старых складов.

И внезапно она выехала на расчищенный пятачок и увидела ту самую часовню.

Она подъехала в этот раз к ней сзади. А вон и та самая бетонка, которой они со Страшилиным добирались в прошлый раз.

Катя обогнула здание. И остановила машину. Она не выходила из салона.

Часовня была закрыта, и вокруг никого. Ни монахинь, ни строителей.

Катя разглядывала здание – добротное, красного кирпича. Часовня небольшая. Вообще, как объяснить себе тот факт, что она одна в свой выходной приехала сюда, на это место?

Зачем? Что она ожидала тут увидеть? Сестру Пинну? Но тут никого. Вон на дверях часовни большой новый замок.

Как там этот мальчишка сказал – место фабричное и называется Смерть майора. При чем тут какой-то майор?

Катя сделала несколько снимков часовни на свой планшет. Потом завела мотор и тихо тронулась по бетонке, решив заехать в местный ОВД.

Все контакты со здешними сотрудниками вел Страшилин, но сейчас Катю это не устраивало. Занявшись собственными изысканиями в свой выходной, она желала получить от своих коллег из «Маяка» ответы на интересующие ее вопросы.

К ее удивлению, по бетонке она быстро добралась до шоссе, увидела железнодорожную станцию – тут они тогда проезжали со Страшилиным, потом поворот на «Маяк». Здесь уже начал выручать навигатор.

И вскоре она подъехала к зданию местного отдела полиции. В выходной тут тихо. И в дежурной части тоже. У мониторов Катя увидела помощника дежурного и того самого участкового, который помогал Страшилину в поиске свидетелей в поселке.

Помощник дежурного и участковый пили кофе из термоса и жевали бутерброды, живо что-то обсуждая. Катя подошла к стойке дежурной части. Участковый окинул ее взглядом и узнал. Ей не потребовалось даже предъявлять удостоверение.

– Добрый день, коллеги, – поздоровалась она.

– Опять к нам? Кофе хотите? – радушно предложил участковый.

– Не откажусь, спасибо. Как дела по убийству Уфимцева продвигаются?

– Ни шатко ни валко пока, – признался участковый. – Шеф ваш, Страшилин Андрей Аркадьевич, поручениями отдельными меня загрузил. На все время нужно.

– Поселок «Маяк» ведь раньше очень спокойным местом был, да? – поинтересовалась Катя.

– Ни одного убийства, кражи из домов случались – это точно, но ни убийств, ни разбойных нападений – этого не было никогда.

– Я вот сейчас мимо вашего монастыря проезжала.

– Старушки там в основном – христовы невесты, – усмехнулся участковый, – и наши старушки туда со всей округи ходят.

– А в часовню?

– В какую часовню?

– Ехала мимо сейчас. Часовня в промзоне заброшенной и довольно далеко от монастыря.

– А, эта. Ее только в этом году построили.

– Монастырь построил?

– Вроде какие-то спонсоры для монастыря.

– Больно далеко, добираться неудобно.

– Там вокруг все скоро ломать начнут и строить новое.

– Да, это я понимаю. Мне паренек дорогу показал там, потому что я немного заблудилась среди старых цехов и переездов. Так вот он как-то странно назвал это место – Смерть майора.

– Смерть майорши, – поправил участковый.

– Майорши?

– Ну, у нас тут такое бывает – название местные дают, например, Сергунин пруд – дед-рыбак был знаменитый, ни одного пескаря не поймал за всю жизнь, но каждое утро на пруду с удочкой небо коптил.

– А при чем тут майорша? – спросила Катя нетерпеливо.

– А, это я еще пацаном бегал, – сказал участковый, – фабрика тогда работала. Так вот там женщину на улице у корпусов нашли мертвую. А при ней удостоверение майора милиции.

– Убитую?

– Нет, мертвую. Так и пошло с тех пор в народе – Смерть майорши… Я особо-то не интересовался никогда. Отец мой больше знает, он в то время тут в ОВД работал. Там вроде дело какое-то было, то ли о расхитителях, то ли о контрабанде.

– Нельзя мне поговорить с вашим отцом? – спросила Катя.

– Пожалуйста, он дома сейчас, в огороде возится. – Участковый глянул на часы, сказал дежурному: – Я отъеду ненадолго. Буду на связи.

– Я на машине, – сказала Катя, – я вас потом довезу, куда скажете.

Участковый сел к ней в «Мерседес».

– Ох и машинка. Маленькая, а внутри просторная, – сказал он, вытягивая ноги.

– Вас как зовут? – спросила Катя.

– Олег Гуляев.

– А отца вашего?

– Сергей Петрович. Только можно вопрос: вы ведь по делу об убийстве приехали, да? При чем тут место это – там же одни развалины?

– Меня название поразило, – призналась Катя. – А кем работал ваш отец в ОВД в то время?

– Начальником отдела кадров.

Они ехали, и участковый показывал дорогу – мимо поселка «Маяк», но не к речке, где санаторий, и не в сторону Каблуково. А в направлении шоссе, вдоль которого, как водится в подмосковных деревнях, выстроились дома частного сектора.

Остановились возле добротного двухэтажного дома из силикатного кирпича. Участковый открыл калитку.

– Проходите, пап, это я! К тебе гости тут из нашего главка, побеседовать хотят.

Катя очутилась в осеннем саду. Яблони, сливы, пахнет дымом – на участке отец Гуляева – крепкий семидесятилетний старик в старой куртке и резиновых сапогах – жег палую листву.

Катя отметила: в этом деле об убийстве очень много пожилых свидетелей и очевидцев. Ну да, видно, случай такой.

– Добрый день. – Она представилась. – Сергей Петрович, не поможете? Нужна ваша консультация.

– Всегда рад. Олег, что застыл? Угости девушку яблоками. Свои, домашние. Вымой сначала.

– Спасибо за яблоки, – Катя замахала руками, – потом, ладно? Сергей Петрович, что за случай у вас тут был в районе на фабрике, связанный со смертью майора милиции?

– Майора милиции?

– Смерть майорши, – громко подсказал участковый, ринувшийся трясти ближайшую яблоню и собирать урожай для Кати.

– Ах, это… Да, я тогда как раз работал в отделе. – Старик вытер потный лоб. – Что за история? Печальная. Работники фабрики нам позвонили – мол, женщину мертвую нашли возле одного из цехов, а при ней удостоверение сотрудника милиции, майора по званию. Ну наши сразу туда поехали. Оказалось да, майор милиции, откоманидрованный МВД в наш отдел на спецоперацию.

– На спецоперацию? На какую?

– Это потом уж только выяснилось, когда сюда, к нам, понаехали из министерства, спецоперация по линии ОБХСС. Дело потом было громкое – там почти всю шайку накрыли по контрабанде золотых изделий ювелирных. Тут у нас фабрика, так? И один из цехов занимался изготовлением печатей, штампов для учреждений. Так они что придумали – эти цеховики: организовали подпольное производство клейм для золотых изделий. Но это уж после выяснилось, через несколько месяцев, когда дело к развязке шло. У нас столько слухов по этому поводу ходило. Здесь в нашем районе никого тогда так и не задержали.

– А почему?

– Скрылись они.

– А майор милиции, эта женщина? Ее убили?

– Нет, не убили. Я вам даже фамилию ее скажу – помню: Надежда Крылова. Она у нас тут всего неделю работала, ну, по линии цеховиков. А умерла она скоропостижно.

– Скоропостижно?

– Инфаркт, прямо там, на улице у цеха. Сердце у нее, бедной, не выдержало.

– Может, все-таки это было убийство?

– Нет, – старик покачал головой, – экспертизы провели, все проверили. Пришли к выводу – естественная, скоропостижная смерть. Перетрудилась она, бедняжка. Нервы… такая работа не для женщины. Вот сердце и не выдержало – инфаркт. Это мы, старики, инфаркты можем переносить, так уж организм приспосабливается в старости. А молодые и люди среднего возраста – нет. Сколько их, сорокалетних, от инфаркта-то мрет. Так и там получилось. Лето было то жаркое – это я помню, дышать нечем. Кондиционеров этих мы тогда и знать не знали, и ведать не ведали.

– И место то с тех пор зовется Смерть майорши?

– Так с фабрики пошло, а теперь и фабрики нет, а название осталось.

– Там часовню построили, – сказала Катя. – Это что же получается – в память об умершем сотруднике милиции?

– По этому поводу ничего не могу вам сказать. Олег, а что, там часовня сейчас? – окликнул старик сына-участкового.

– Да, пап, новая совсем.

– Не знаю, может, родственники у той Надежды Крыловой деньги собрали да и построили. Сейчас ведь так делают.

Катя записала имя и фамилию майора ОБХСС.

– Ведь их расстреляли потом всех, – сказал старик.

– Кого?

– Ну этих, кого поймать сумели, всю группу – цеховиков. А что вы хотели – контрабанда золотом, дело-то расстрельное. А смертную казнь тогда, тридцать лет назад, у нас еще никто не отменял. Кушайте яблочки, поздний сорт, сладкие, как мед.

Подошел участковый и протянул ошеломленной Кате пакет, полный осенних яблок.

Глава 30

Медовый месяц

Следующий день – воскресенье – после самостоятельной вылазки на «Маяк» Катя заставила себя все же заняться домашними делами. Она убралась, загрузила белье в стиральную машину. После стирки развесила его на сушке. И решила съездить на машине в супермаркет купить продуктов на неделю.

И тут раздался телефонный звонок на мобильный.

– Катя? Это Андрей.

– Андрей Аркадьевич? День добрый.

– Угу, он самый, Андрей Аркадьевич. – Страшилин на том конце хмыкнул. – Как успехи?

– Да все нормально, спасибо.

– В смысле вашей вчерашней поездки в район?

– А вам уже доложили? – удивилась Катя. – Быстро у вас оповещение работает.

– Не хотите результатами поделиться?

– Конечно, хочу, я там кое-что узнала интересное, правда, это к нашему делу не относится, но все равно. Завтра утром доложу вам.

– Сегодня, – сказал Страшилин мягко, однако настойчиво. – Завтра это завтра, а я хочу узнать сегодня. У меня тоже новости. И это не по телефону.

– Но как тогда…

– А давайте встретимся. Вы чем-то заняты сегодня?

– Нет, я дома. Так, домашние дела разные.

– На обед мне к вам нет смысла напрашиваться?

– Ой, Андрей Аркадьевич, я…

– Тогда можно вас еще раз пригласить пообедать со мной?

– Андрей Аркадьевич, я…

– Обещаю, что все будет в ажуре. Выбирайте сами какое-нибудь ваше любимое кафе – легкое меню, музыка, молодежь. Я давно в такие места не ходил.

– Ну хорошо, я согласна.

– Через час буду на машине у вашего дома, – сказал Страшилин.

Катя чуть не уронила мобильный. Вот это да… Какой он все же настырный. Поэтому и расследование умеет строить, потому что всех вот так берет за горло мертвой хваткой.

Штурм и натиск. «Нет, – подумала Катя с легкой грустью, – что бы там он ни делал, он все равно мне не нравится, не в моем вкусе он… Интересно, что ему так одиноко в воскресенье? Если он алкоголик – пил бы себе тихо дома. Или действительно его, как и меня, гложет любопытство и он жаждет узнать как можно скорее, что же я раскопала на «Маяке»?

А что я раскопала вчера?

Да ничего.

Старую криминальную историю без конца и начала, похожую на городской миф: о каких-то расхитителях-цеховиках, контрабанде золота и мертвом майоре ОБХСС Надежде Крыловой, скончавшейся от инфаркта.

Если бы это было убийство, то…

Интересно, а можно узнать обо всем этом старом деле подробнее?

Возникает вопрос – а зачем?

Какое отношение это может иметь к убийству старика Уфимцева?»

Размышляя обо всем этом, Катя собиралась на встречу со Страшилиным, критически разглядывая себя в зеркало, выбирая в шкафу то, что она наденет. Все же это не совсем рабочая встреча – воскресенье же, выходной.

Но получилось так, что все равно она напялила любимые узкие джинсы, черный топ, взяла тренчкот, надела черные ботильоны на высоченной шпильке.

Причесалась, подкрасила губы и…

Выглянула в окно: машина Страшилина, вон она – у дома на Фрунзенской набережной.

Страшилин вышел, посмотрел на ее дом, на окна. Катя отпрянула сразу в глубь комнаты. Ишь ты, сцена как в «Три тополя на Плющихе»… Надо выходить…

Она закрыла квартиру и спустилась на лифте. Страшилин тоже был в джинсах и в замшевой куртке. На его полной квадратной фигуре все это смотрелось плохо. Ему гораздо больше шел деловой костюм.

– Привет, коллега, – сказал он и улыбнулся Кате.

– Поедем в японское кафе, – предложила Катя. – Раз уж вы ничего не имеете против здоровой легкой пищи.

Страшилин сел за руль, она рядом.

– Ну и что вы узнали вчера там? – спросил он.

И пока ехали до японского кафе – любимого места Кати и всех ее подруг, – она все, все ему рассказала о своей спонтанной поездке на «Маяк».

– Любопытно, – заметил он, – весьма. И что это нам дает?

– Пока не знаю. Может, ничего, – Катя и правда не знала.

– Я вот все думал – чего это вас мне прислали помощь оказывать. А теперь вижу – не зря.

Катя посмотрела на него – он широко улыбался ей.

– Стихийные идеи и спонтанные поступки – это я всегда ценю, и даже очень, – продолжил Страшилин. – В логику поиска они порой вписываются туго, но иногда дают поразительные результаты. Но чаще ничего не дают. Но все равно время на них уходит.

– А можно более подробно выяснить, что тогда случилось там, в Каблуково на фабрике, где делали эти штампы и печати, и чем конкретно занималась эта майор из ОБХСС Надежда Крылова? – спросила Катя.

– Постараюсь выяснить, – ответил Страшилин, – ветеранов из министерства надо порасспрашивать, что это было за дело такое о цеховиках и золоте. Хотя… скажите честно – зачем вы поехали искать часовню?

– Я прочла данные по сестре Пинне, этой бывшей спортсменке Ангелине Ягодиной, вы ведь тоже с ними ознакомились?

Страшилин кивнул, он слушал Катю задумчиво, продолжая ловко лавировать в потоке машин на Садовом кольце.

– Она же совершила убийство и ушла в монастырь. И я вспомнила, как мы с вами встретились с ней там, у часовни. И… вы вот ее расспрашивали, вопросы задавали про Уфимцева, а я больше разглядывала то странное место. В общем, не знаю, – Катя покачала головой, – мне захотелось там побывать снова. Вчера там было пусто, никого. Дверь на замке.

– Это ваша кафешка? – спросил Страшилин, указывая на вывеску на углу.

Катя кивнула – да, мы приехали.

В японском кафе Страшилин с трудом втиснулся за маленький столик и от палочек сразу отказался, попросил принести обычные столовые приборы. Катя еле уговорила его попробовать роллы. Из всего легкого меню он выбрал для себя говядину с рисом. И взял снова пинту пива. Катя обрадовалась тому, что пиво японское, легкое, таким особо не упьешься.

Она заказала себе салат из водорослей. Страшилин смотрел, как она их ест.

– Вы как мой попугай, Катя, – сказал он, – тот тоже себе нет-нет да и найдет что-нибудь этакое. Тут на днях пакет с мукой расклевал.

Катя отложила палочки.

– А какие у вас новости, Андрей Аркадьевич? – спросила она.

– Вслед за информацией о боксерше Ангелине Ягодиной пришла информация из базы данных по их младшенькой.

– О сестре Инне?

– О ней самой. Настоящее имя – Наталья Зотова, это она по мужу Зотова, а в девичестве Верейская. Из семьи священнослужителей. Отец был священником прихода в Орехово-Зуеве, погиб в автокатастрофе, многодетная семья осталась без кормильца. И девушку рано выдали замуж – за парня, окончившего семинарию, который готовился рукоположиться в священники. Некий Кирилл Зотов. Они прожили вдвоем в браке недолго. Во время медового месяца Кирилл Зотов покончил с собой – наглотался таблеток снотворного. Было возбуждено уголовное дело, шли экспертизы. Потом дело прекратили за вердиктом – суицид. А юная вдова Наталья, как теперь мы видим, ушла в монастырь под именем сестры Инны.

Катя откинулась на спинку стула. Новость поразила ее.

Во время медового месяца… Будущий священник покончил с собой…

– Обе наши фигурантки имели в прошлом отношение к насильственным смертям, – продолжил Страшилин. – Знаете, когда мы в монастырь приехали, я спросил себя: что заставляет молодых женщин, современных, запираться там в четырех стенах, отрекаться от привычного образа жизни?

– Иногда это потребность, – ответила Катя, – насущная духовная потребность. А причины разные. У наших послушниц – душевная травма… возможно… Интересно, что вы узнаете о третьей из них, о сестре Римме?

– Наводим справки пока. Там все непросто, в епархии задают вопросы, в прокуратуре тоже задают вопросы. Предупреждают – действуйте осторожно, в дела церкви не вмешивайтесь. Я уж и так осторожничаю. Но у нас дело об убийстве.

– Все как-то усложняется, – заметила Катя.

– И не говорите, – Страшилин залпом выпил половину бокала пива.

Потом еще. И заказал себе новую порцию.

Зрачки его глаз потемнели. Он смотрел на Катю через столик. И она… вот странность – чувствовала, что теряется под его взглядом.

– И не говорите, – повторил Страшилин. – Про майора ОБХСС Надежду Крылову я постараюсь узнать, это я вам обещаю.

– Спасибо, но…

– Чтобы не пропала зря та ваша вчерашняя поездка. Но давайте договоримся, а?

– О чем?

– Вы туда не станете больше ездить одна. Только со мной.

– Но…

– Там может быть опасно, – сказал Страшилин.

– Где? На «Маяке»?

– Угу, там, – Страшилин кивнул. – Я не бог весть какой супермен, но защитить себя и вас сумею.

– Я в этом не сомневаюсь, Андрей Аркадьевич.

Он медленно допил второй бокал пива.

– А тут ничего, вкусно, только мясо у них подгорело. А водоросли ваши я есть не стану, хоть зарежьте.

Глава 31

Медовый – сквозь пелену

Сестра Инна в своей монастырской келье вынула из сумки газетный сверток. Подвенечное платье, которое она шила, готово. Но сестра Инна не хотела его доставать в келье. Тут нет запоров и замков на дверях, и каждую минуту может кто-то войти.

Она и так знала, что сделала свою работу хорошо, платье… подвенечное платье удалось.

Оно намного красивее, чем то… То, что она, носившая тогда мирское имя, сшила для своей свадьбы.

– Наташа, Наташа моя, – так называл ее муж Кирилл и ласково гладил по волосам, как маленькую несмышленую девочку. Первый раз он поцеловал ее у алтаря и сделал это без всякой страсти, а так, как нужно, как полагается при чинном бракосочетании.

Сестра Инна погладила газетный сверток ладонью. Все, все воспоминания об их краткой жизни с мужем, вся горечь, вся боль – тут, вот тут. Каждый стежок, каждый шов на подвенечном платье может рассказать столько… хотя вроде бы и нечего рассказывать.

Все видится, как сквозь пелену, – весь их недолгий медовый месяц с Кириллом.

Ее дядя снял им на этот месяц дачу в Сергиевом Посаде у лавры. Чтобы они посещали святые места и слушали колокола. Дачка – крохотный скворечник на четырех сотках. Садовый домик без печки с двумя обогревателями, которые она, тогда еще Наташа Зотова, ставила возле их супружеской постели.

– Наташа, милая моя, я что-то устал, – объявил ей муж Кирилл в их вторую ночь после свадьбы.

Первую они провели на квартире Наташи – за стеной мать и сестры. Поэтому – так тогда думала Наташа – ничего у них в брачную ночь с мужем не случилось – они просто улеглись рядышком на раздвинутый диван и спали как брат и сестра. Невинно.

Но и на вторую ночь муж Кирилл не захотел ничего. «Я устал, ты же знаешь – такой долгий пост, потом перед Пасхой столько всего – мы почти не спали, готовились, затем Пасха, после вся эта свадебная лихорадка…»

Да, они сыграли свадьбу на Красной горке. Наташа думала, что это к счастью.

Но вот наступил их медовый месяц в маленьком доме, где слышны колокола лавры, – и ничего.

Днем они гуляли, Кирилл потом возился в саду. Наташа готовила нехитрый обед. А ночью… она все ждала. Что же это он? Как же это?

На шестую ночь медового месяца Кирилл обнял ее, и она почувствовала такой жар внутри, что начала целовать его часто, нежно. Нежность и страсть переполняли ее, она хотела близости, она хотела наконец-то стать женой своего мужа. Она ощутила всем телом, как он напрягся, притиснул ее к постели. Нашла его губы своими губами, пила этот их первый настоящий поцелуй жадно, неистово.

И внезапно ощутила, как он слабеет.

Вот он отпустил ее, перевернулся на спину.

Он молчал. Потом повернулся на бок, спиной к ней.

– Ничего, ничего, Кирюша, – прошептала Наташа, – это ничего.

Тогда она была готова ждать.

Шли дни, пролетела неделя, затем другая, третья.

Однажды вечером, жарко натопив комнатные обогреватели, Наташа улеглась в постель первой.

Кирилл сидел за столом на террасе и что-то писал в ноутбуке. Все эти недели он много работал, читал, делал заготовки к будущим проповедям, вел переговоры по мобильному.

Приход им с Наташей обещали далекий – в леспромхозе на реке Свирь, но Кирилл говорил, что со временем можно перебраться и куда-то поближе. А так – выбирать не приходится. Молодой священник едет туда, куда направляют, где есть свободное место.

Наташа думала об этом леспромхозе на реке Свирь, о том, какая там церковь, какие там условия для жизни и вообще как они с Кириллом там будут существовать вдвоем.

Она на многое бы согласилась, если только…

Сестра Инна в своей келье закрыла глаза – та их ночь в жарко натопленной комнатке садового домика…

Она легла в постель первой. Поверх одеяла. И высоко подняла свою длинную ночную рубашку.

Кирилл вошел с террасы и увидел ее.

– Иди ко мне, – позвала она, уже не скрываясь, – я хочу тебя.

Он начал торопливо снимать с себя одежду, словно боялся, что не успеет. Он лег на нее – не целуя, не лаская, а просто пытаясь взять. И она ощущала его силу, ее снова переполняли нежность и страсть.

– Милый, милый, Кирюша… мой милый…

Но его штурм продолжался всего несколько минут. А потом она почувствовала, как он снова слабеет. Постыдно слабеет. Заливается краской стыда, все еще пытается, сопит, тискает ее бесплодно, как куклу.

И сдается, отпускает ее от себя нетронутой.

Вот он сидит на постели. И она тоже садится на скомканных простынях.

– Да ты ничего не можешь, – бросает она ему, своему мужу, – ты слабак, ничтожный жалкий слабак!

Она толкает его ногой в грудь. И срывается с постели, накидывает прямо на ночную рубашку куртку и выбегает в ночной сад – под майские звезды.

Та ночь…

Сестра Инна помнит, что случилось дальше в ту ночь.

Как она безутешно рыдала там, в саду у яблони. Жизнь, ее жизнь – она считала ее конченной, выброшенной под откос. В леспромхозе, в глуши, с таким мужем, который полный импотент… И ей никогда, никогда не позволят развестись с ним – они же оба дети священников. В их семьях развод – это…

В леспромхозе на Свири… где прихожане пьют, где нет ничего… И семьи у них тоже не будет, не будет детей…

Она плакала в саду под звездами, пока не окоченела.

А когда под утро вернулась в дом…

Ее поразила могильная тишина.

Она еще подумала – он спит? Муж ее спокойно спит после всего?

Она вошла в комнату и увидела Кирилла, лежащего поперек кровати. Рядом на полу валялась коробка из-под снотворного.

Кирилл хрипел. Она подбежала к нему, лицо его исказила судорога, пальцы скрючились, впиваясь в простыню.

– Грехххххх… – просипел он, – я ссссогрешил… вызови «Ссскорую» мне…

Она схватила мобильный со стола. Но вдруг…

Сестра Инна – тут, в своей келье, – закрыла глаза. Положила дрожащую руку на газетный сверток с подвенечным платьем. Что лукавить перед самой собой здесь и сейчас, когда все скоро решится? Она тогда, в ту ночь, не стала звонить врачам. То есть позвонила, но уже гораздо позже.

Муж хрипел в агонии, наглотавшись таблеток. А она вышла на террасу и закрыла за собой дверь. Приход в леспромхозе на Свири, вечная, бесконечная, постылая жизнь вдвоем без детей, без развода… Она думала об этом в тот момент.

Она стала звонить в «Скорую помощь», лишь когда Кирилл перестал дышать. Машина «Скорой» приехала на дачный участок из Сергиева Посада еще через сорок минут.

Все было кончено с их семейной жизнью.

Медовый месяц…

Потом пришлось через многое пройти, через полицейское расследование…

Но не это главное – главное, как смотрели на нее мать и дядя, требуя объяснений происшедшего. Наташа Зотова все объяснила своим родным. Мать и дядя приказали ей уйти в монастырь.

С тех пор минуло четыре года. И вот она в Высоко-Кесарийском монастыре. И все прошлое тут видится как сквозь пелену.

Открылась дверь кельи и вошла сестра Римма.

– Готово? – спросила она.

– Да.

– Покажи, – сестра Римма прислонилась спиной к двери кельи, – сюда никто не войдет, покажи мне. Хочу видеть.

Сестра Инна развернула газетный сверток и расправила подвенечное платье на своей жесткой монашеской постели.

– Очень хорошо, – похвалила ее сестра Римма. – Ты постаралась. Для НЕЕ – для Неотвратимой, для Святой. Ты постаралась. Скоро Она это оценит.

Глава 32

Жена академика

Явившись на работу в понедельник, Катя решила не тревожить Страшилина. Пусть, если нужно, сам ее разыскивает, приходит и звонит. Совместного воскресного обеда ей, как говорится, вот так хватило.

Закончилось все мирно, хотя под конец обеда с суши и роллами в японском кафе Катя все ждала, что ее коллега вот-вот начнет заказывать саке после пива. Но нет, на этот раз Страшилин скромно ограничился двумя бокалами пива «Асахи».

В кафе Катя настояла, чтобы каждый расплатился за себя. Страшилин лишь плечами пожал. И сказал, что отвезет ее назад домой.

И отвез. Две пинты пива никак не сказались на вождении. На Фрунзенской набережной у своего дома Катя вышла из машины и поблагодарила его. Страшилин кивнул. Он не улыбался.

Катя направилась к подъезду и… снова, как в прошлый раз, оглянулась.

Страшилин смотрел ей вслед. Но лишь только она обернулась, нажал на газ, и машина, взвизгнув покрышками, ринулась в сторону Крымского моста.

И вот на следующий день, работая у себя в пресс-центре над обычной журналистской текучкой, Катя все ждала, ждала…

Сначала терпеливо, с этакой внутренней усмешечкой, затем все более беспокойно. Но от Страшилина – ни слуху ни духу. К обеду Катя начала проявлять признаки нетерпения. Что же это он? Вчера сам напросился, пригласил, а сегодня… Да и где он? Может, на совещании? Или уехал в «Маяк»? А может, вообще с ним что-то случилось вчера, ведь нетрезвый, вполне мог вечером где-то в баре еще добавить и…

Черт возьми, с ним все в порядке? Может, он в аварию угодил?

Пять, нет, семь (!) раз Катя бралась за свой мобильный, где остался номер Страшилина. Хотела уже звонить, вот-вот готова была кнопку нажать в одно касание – и не нажимала.

Снова томилась в ожидании. Написание статеек для «Криминального вестника Подмосковья» шло из рук вон плохо, потому что голова занята не тем. Не обстоятельствами убийства Уфимцева, нет, не той информацией, которой они делились со Страшилиным, а тревожными мыслями о нем самом.

Как он?

Где он?

Почему почти целый день он не выходит на связь?

И в половине шестого Катино терпение лопнуло. Нет, она не стала звонить ему. Она закрыла свой ноутбук с недописанным репортажем и направилась в уголовный розыск – там знают все, там она все и разузнает.

Едва она заикнулась о «следователе следственного комитета» в дежурной части уголовного розыска, как дежурный молча показал ей в конец коридора на дверь самого последнего кабинета.

Катя шла мимо приемной шефа криминальной полиции полковника Гущина, находившегося сейчас в отпуске, и лишь вздыхала украдкой – как работа со Страшилиным отличается от того стиля работы, к которому она привыкла с Гущиным.

Она постучала в дверь кабинета и вошла. Маленький кабинет со столом – в нем страшно накурено, стол завален бумагами, протоколами. И посреди всего этого производственного следственного хаоса – Страшилин. Без пиджака, с распущенным узлом галстука, с сигаретой, прикушенной в углу рта. Что-то печатает на ноутбуке толстыми пальцами.

– Добрый вечер, Андрей Аркадьевич, – сказала Катя.

– Привет. Что же это вы?

– А что?

– Ни звонка, ни SMS. Я все ждал.

– Я думала, вы заняты.

– Да, бумаг накопилось, писанины, уголовное дело мы с вами расследуем, не в бирюльки играем.

– И правда, а я все удивлялась, что манера вашей работы…

– Манера моей работы?

– Ну стиль, он больше на стиль оперативника смахивает, а не на следственный, – сказала Катя, усаживаясь на стул напротив него и кладя ногу на ногу. Туфельки новые на высоченных шпильках.

– Так уяснить сначала требуется, с чем мы имеем дело, – сказал Страшилин. – А если сразу всех с ходу допрашивать, класть на протокол – бумаги не хватит, дело в десять томов не уложится. А меня интересует самая суть. Вот нащупаем ее, поймем, тогда я и за допросы в кабинете примусь.

– Но у вас же срок идет по делу процессуальный.

– Ничего, продлю.

– У вас тут от дыма сигаретного дышать нечем, – поморщилась Катя.

Он резко встал и рывком распахнул фрамугу окна. В кабинете повеяло холодом – октябрь, октябрь…

Катя украдкой разглядывала его – ну и как, состоялся вчерашний воскресный загул по барам или нет? Лицо немного опухло, но он гладко выбрит. И мятной жевательной резинкой от него не разит. Правда, сейчас шесть часов вечера, неизвестно, как он утром выглядел – с похмелья.

– Я ждала – есть ли новости, – призналась она кротко.

– Есть, как не быть новостям. Кое-какая информация опять появилась.

– О ком? – спросила Катя нетерпеливо, она уже не могла сдержать своего любопытства. – О ком из них, Андрей Аркадьевич?

– Об игуменье монастыря Евсевии. В миру ее имя – Алла Михайловна Никульшина. И она тоже есть в базе данных, правда, это дело, точнее, отказной в возбуждении уголовного дела, давно в архиве.

– О чем там речь?

– О суициде, – ответил Страшилин, – опять о суициде, как и в случае с прошлым сестры Инны. Только это тот еще суицид. Игуменья – вдова академика Никульшина. Он застрелился в 89-м. Был одним из ведущих специалистов военно-промышленного комплекса. Проверку самоубийства спецслужбы вели, не милиция… Информации о причинах самоубийства в базе данных – никакой. На его жену Аллу делалась установка, она была моложе мужа на двадцать лет. И работала в то время в партийных органах. Восемьдесят девятый год – это сейчас даже в телескоп не увидишь… Столько лет прошло. И вот надо же, к старости, как все изменилось – вдова академика, партработник – теперь игуменья. Матушка настоятельница…

Катя молчала. Потом она сказала:

– Иногда происходит мощный психологический толчок для таких перемен в жизни, в мировоззрении. Но… тут у нас получается, что для них – и для послушниц, и для настоятельницы – этим толчком была смерть? Андрей Аркадьевич, а мы ведь с игуменьей Евсевией так до сих пор и не побеседовали. А помните, сестра Инна нам сказала, что это по ее распоряжению они все трое посещали Уфимцева и помогали ему?

– А я пока не знаю, о чем с ней говорить, – ответил Страшилин. – Надо поднакопить еще информации. А потом с умом ею распорядиться.

Катя вздохнула – ну что ж, вот и пауза, кажется, в деле наступила. Нет, все же у Страшилина совершенно особая, своя манера вести поиск и расследование. Интересно, что это даст?

– Я пока не вижу никаких связей с нашим убийством, – призналась она.

Страшилин прислонился к подоконнику и сунул в рот новую сигарету. Он выглядел усталым.

Глава 33

Допрос под протокол

Но все это – усталость, тень раздражения и недовольства, нерешительность и задумчивость – расселялись в мгновение ока, словно сигаретный дым в порыве осеннего ветра, ударившего во фрамугу.

– Айда, – объявил Страшилин и стукнул кулаком по подоконнику.

– То есть? – удивилась Катя.

– А смотаемся сейчас, вечерком.

– Куда?

– К внучке-затворнице, – сказал Страшилин. – Как говорится – без козырей мы в остатке. Но тут у нас козырь красивый – пленки видеозаписей с камер. Мне эту маленькую врунью допросить надо на протокол официально и уже с предъявлением неопровержимых улик в том, что она не сидела дома в тот вечер, когда ее деда прикончили. Вот и допросим мы ее с вами, Катя… Не пропадать же такому прекрасному вечеру. Тем более вы сами сюда ко мне пришли.

– Я пришла, Андрей Аркадьевич, потому что…

– Да я рад, – Страшилин ей широко улыбнулся, – я чертовски рад. Сейчас все тут сворачиваю, беру протокол допроса, и мы едем на Трубную.

И они вдвоем поехали на Трубную. И для начала застряли в кромешной пробке на бульварах.

– Честное слово, в час пик по Москве передвигаться без машины проще. Но расстояния все же приличные. – Страшилин осторожно лавировал в пробке и все пытался кого-то там обогнать на сантиметр.

До Трубной добрались уже в восьмом часу. Въехали по двор дома Уфимцева, полный дорогих машин. Страшилин позвонил в домофон подъезда, вызвал консьержа, предъявил удостоверение. Все, как в прошлый раз, и они поднялись на лифте.

Страшилин сразу начал громко звонить в дверь.

– Елена Уфимцева, это я, следователь по особо важным делам Страшилин, мне надо с вами побеседовать. Открывайте. Я знаю, вы дома. Открывайте сейчас же, иначе вызываю сотрудников полиции, и мы дверь вскрываем с понятыми!

Катя прислонилась к стене в ожидании. Снова эти смешные нелепые угрозы. Но на внучку-скрытницу они опять-таки подействовали.

Клацнул дверной замок, звякнула цепочка, и Елена – Леночка Уфимцева открыла дверь – узенькую щелку.

Катя увидела, как тревожно блестят ее глаза. Сравнение напрашивалось само собой – зверек-хорек из норки выглядывает.

– Открывайте, открывайте, не бойтесь, это мы, – объявил Страшилин.

Леночка впустила их.

Катя разглядывала ее с любопытством – одета все в тот же серый худи и спортивные брюки, длинные волосы – по плечам, челка на лбу. Девушка похожа на тень – тщедушная и худая, высокого роста. Худоба ее не красит, не добавляет изящества и женственности, фигура костлявая и угловатая, как у подростка.

– Чем это у вас тут так пахнет? – Страшилин потянул носом.

– Я пиццу разогревала. Подгорело. – Леночкин голос снова шелестел, как сухой лист. – Что вам опять надо?

– Я обязан официально допросить вас, как ближайшую родственницу убитого, – сказал Страшилин. – Я буду задавать вам вопросы, а вы – отвечать честно и правдиво, потому что я официально предупреждаю вас об уголовной ответственности за дачу ложных показаний.

– Лена, где мы можем поговорить спокойно? – спросила Катя.

Леночка кивнула в сторону гостиной.

В этой огромной, когда-то роскошной квартире с высокими потолками и хрустальными люстрами, сейчас донельзя запущенной, стоял тяжелый запах – пыль, пот, подгоревшая пища.

Катя оглядывала стены в выцветших обоях. На стенах – много картин, но они все в пыли, тусклые золоченые рамы. Телевизор – огромный, дорогой, но уже устарелой марки. Антикварные вазы с засохшими цветами. Диван – тоже дорогой, большой, угловой – весь засален, в пятнах.

Везде тлен, тлен, тлен…

И хозяйка квартиры – юное привидение: волосы давно не мыты и не расчесаны, под ногтями – траурные полоски грязи.

– Так когда вы виделись с дедом Ильей Ильичом Уфимцевым в последний раз? – спросил Страшилин, усаживаясь на диван и раскладывая на низком журнальном столике, заставленном чашками и коробками, протокол допроса.

– Я сказала – давно. Очень давно. Несколько лет назад.

– А почему вы с ним так долго не общались?

– Потому что.

– Это не ответ для протокола допроса, Елена.

– Потому что я не хотела, и он… он тоже не желал меня видеть.

– Не из-за того инцидента, что случился в вашей семье, когда вы учились в средней школе в девятом классе?

Леночка вскинула голову, темная челка упала ей на глаза, но она не убрала ее со лба.

– Откуда вы про это знаете?

– От верблюда, – отрезал Страшилин. – Так вы, будучи несовершеннолетней, оговорили своего деда в том, что он вас сексуально домогался, или все же это было правдой?

Леночка отвернулась.

– Это официальный допрос, – повторил Страшилин. – Извольте отвечать на мои вопросы.

Катя не вмешивалась. Она вообще удивлялась сама себе – обычно по прошлым делам, работая вместе с шефом криминальной полиции полковником Гущиным, она всегда принимала самое активное участие и в беседах, и в допросах тоже. А тут, с этим Страшилиным, – нет. У него такая манера общения с людьми, со свидетелями, с подозреваемыми, с фигурантами, что остается лишь наблюдать, как он гнет свою линию, эту логику расследования, которая, увы, пока никаких ощутимых результатов не приносит.

– Тогда работал колл-центр, – тихо сказала Леночка.

– Что? Не слышу. Громче.

– Я в школе журналистикой увлекалась. Хотела поступить на журфак. И там тогда был колл-центр. Я узнала – можно обратиться, если дома притесняют, если проходу не дают в семье, ущемляют права. А дед… он меня просто достал. – Леночка сжала худые кулаки. – У меня был тогда парень, мы гуляли. И еще один человек был – взрослый, правда женатый, но я его очень любила.

– В девятом классе?

– Он ухаживал за мной, обещал, что разведется, что мы поженимся, когда мне восемнадцать стукнет. А дед… он все узнал. Стал кричать, обзывал меня по-всякому – проституткой и… Он грозил в полицию про того человека сообщить. Я все рассказала любимому, и он меня бросил сразу. Испугался последствий. А я… я любила его и… И тот второй мой парень – мы просто проводили друг с другом время. Да, мы спали, ну и что? – Леночка усмехнулась. – Я сама этого хотела. А дед, он… он все пытался разрушить. И тогда я решила – ах так, то – пусть тебе будет хуже, старый зануда. Он всегда считал себя ответственным за меня – жил тут, в этой квартире, нудил, нудил, воспитывал. Отцу постоянно на меня кляузничал, когда они по телефону говорили. Отец мне нотации читал из-за границы. Дед, он… да я говорю вам – он просто меня достал. И я сказала там, в этом колл-центре, что у меня дома не все хорошо. Я хотела просто припугнуть деда – они могли ему позвонить, но они сразу позвонили в мою школу, а те обратились в полицию. И… тоже вот такой, как вы, следователь все мне вопросы задавал – как, да что, да в какой форме – в обычной или извращенной – происходит домогательство. Такая гадость… Потом они деда стали вызывать. И я испугалась, что… в общем, отец тоже узнал, он сразу же прилетел из Парижа. Такой кошмар начался. И я… я поняла, что совершила ошибку. Я сказала следователю, что все это неправда, ничего не было.

– Так было или не было? – спросил Страшилин.

– Не было.

– Но с дедом вы с тех самых пор не виделись?

– Он уехал на дачу в «Маяк». Когда я еще в школе училась, приезжал сюда, следил за мной, бдил… А потом – нет. Сказал – глаза б мои на тебя не смотрели. Это из-за парней и вообще, ему не нравился мой образ жизни.

– Вот этот?

– Прежний.

– Лена, а почему вы сейчас так живете – совсем одна? – спросила Катя.

– Есть причины. Чисто личные. К деду это никак не относилось, честное слово.

– Слово чести? – усмехнулся Страшилин. – Ладно, зачтется. Что за человек был ваш дед Илья Ильич?

– Упертый, – ответила Леночка.

– Он ведь крупный пост занимал в партийных органах когда-то.

– Это очень давно. Он говорил. Но я помню уже другое, когда он в совместной фирме работал, там платили хорошо. Но он никогда на меня особо не тратился, скупердяй. Деньги в основном от отца шли.

– Но это опять же давно было, – снова вмешалась Катя. – В последние годы ваш дед не работал, жил один за городом – старый, больной. Неужели вы вообще никогда его не навещали?

– Нет.

– Ни разу за все время?

– Я же говорю вам, он не желал меня видеть. И я не хотела. Я вообще никуда не хожу, я живу дома. Я так живу, может, я больна, я не знаю, но я живу только дома – вот здесь, на этой территории, – Леночка обвела рукой захламленную гостиную.

– Протокол вранья не терпит, – оборвал ее Страшилин.

– Что?

– Вранье ваше я даже фиксировать не стану. – Страшилин погрозил шариковой ручкой.

– Какое еще вранье?

– А вот это вот: «Я вообще никуда не хожу». Отвечайте на вопрос: куда вы ходили в тот вечер?

– В какой вечер?

– В тот самый, вечер четверга.

– Я дома сидела.

– Это вы в прошлый раз говорили, но это ложь.

– Почему? Да я клянусь вам, я дома…

– У меня пленки уличных камер здесь, во дворе, на Трубной, на бульваре и в метро. И на них везде вы. Там дата и время, – сказал Страшилин, – диск у меня с собой. Комп пашет? Хотите сами убедиться, какие у нас на вас улики?

Леночка откинулась на спинку дивана. Она кусала губы.

– Не стану я ничего смотреть.

– Потому что это правда? Так куда вас понесло в тот вечер?

– Я решила прогуляться.

– Но вы же никуда не ходите, не гуляете. Так куда вы гуляли?

– Я…

– Вы доехали на метро до станции «Бабушкинская», – подсказал Страшилин, – а там автобусы в «Маяк». Так в какой автобус вы сели? В котором часу приехали в поселок к деду?

– Я не приезжала, я…

– Лена, скажите правду, – мягко попросила Катя. – Вас никто пока ни в чем не обвиняет, но скажите правду. А то ведь у следователя есть право задержать вас как подозреваемую до выяснения. И не будет вокруг вас этой вашей привычной успокаивающей нервы обстановки, этой квартиры, этого дивана. А лишь голые стены камеры. Разве это хорошо? Куда это годится?

Страшилин покосился на Катю, кротко вещающую все это самым сочувственным тоном.

– У меня деньги зависли, – прошептала Леночка.

– Что? Как это?

– Папа… он сердит на меня, ну, что я вот так существую, ничего не делаю. Он мне позвонил и сказал… Он настаивал, чтобы я сходила к психологу, к мозгоправу, а я не пошла. И он назвал меня паразитом и пригрозил деньги больше не класть на карту. И не положил.

– И что дальше?

– Денег не было совсем.

– И вы решили обратиться к деду? – уточнил Страшилин.

– Нет… то есть да… Это минута слабости, отчаяния, – Леночка посмотрела на них в упор. – Я сначала хотела с собой покончить. Лежала вот тут на диване, думала, как это лучше сделать – из окна броситься или напиться снотворного. А потом… ну, дед, он же не бедный, только скупой. А я всегда знала, где он деньги хранил – всегда в одном и том же месте.

– И где же? В сейфе?

– Нет, в книге. Словарь Ожегова, толковый словарь, – толстый такой том, он всегда туда клал и ставил на нижнюю полку, – Леночка говорила тихо. – Я, когда в школе училась, ну, когда он еще тут жил, воровала у него потихоньку. И я… я не решилась покончить с собой. И подумала: раз так – попытаю счастья у него.

– Вы поехали в тот вечер в «Маяк»?

– Жест отчаяния, – ответила Леночка. – Пока шла, все думала – как мы встретимся, что мне говорить. Надо ли просить прощения. В метро ехала – там такая мука, столько народа… Все пялятся… Я подумала – нет, невозможно мне прийти к нему и просить прощения. И жить без денег тоже никак… Я хотела броситься под поезд, – она закрыла глаза рукой, – такой мрак, такой беспросветный мрак. И тут вдруг мне папа позвонил.

– Вам позвонил отец?

– Да, словно почувствовал. Спросил: ну как ты, дочура? Так хорошо, так ласково, как когда-то в детстве. Я плакать стала, я… прямо там, в метро, как идиотка. Боялась, что связь пропадет – метро же, но нет, папа сказал, что он сожалеет, надо как-то брать себя в руки. Я ему пообещала. Он сказал, что деньги на карте – купи себе что-нибудь и сходи в салон красоты.

Леночка замолчала.

– И что дальше? – спросил Страшилин.

– Я вышла, нашла банкомат, сняла деньги с карты. Поймала машину и вернулась домой.

Страшилин достал мобильный и набрал номер.

– ОВД? Где участковый Олег Гуляев? Срочно пусть едет в «Маяк» с оперативниками, открывает дом. Меня интересует стеллаж с книгами – нижняя полка, словарь Ожегова. Да, да, толковый словарь О-же-го-ва. Пусть проверит этот том. Меня интересует, что он там обнаружит.

Он отключил мобильный и начал старательно заполнять шапку протокола. Катя смотрела в темное окно. Леночка Уфимцева сидела, низко наклонив голову.

– Лена, и правда надо как-то брать себя в руки, – заметила Катя, – нельзя же так.

– Я хочу. Но не могу.

– Отец еще вам звонил?

– Да, сейчас ведь все это – похороны… он в шоке. Он сейчас не может никак приехать и просто изводится там. Спрашивал меня…

– О чем?

– Ну, как вы, когда я последний раз видела деда. Может, тоже думает на меня, что это я его. Но я его не убивала, поверьте мне. И в «Маяк» я не поехала. Я бы, наверное, скорее в метро под поезд бросилась, если бы не тот папин звонок.

– Есть у вас чай? Заварите нам чаю, – попросил Страшилин.

Леночка поплелась на кухню. Гремела там чашками в мойке. Потом загудел электрический чайник – видно, его давно не чистили от накипи.

Они не успели выпить чая. Расторопный участковый Гуляев позвонил из дома Уфимцева, который они открыли вместе с оперативниками.

– Так, так… нашли книгу? Да, толстый том, словарь и… – Страшилин слушал, – деньги между страниц. Купюры по пять тысяч? Считайте, сколько там всего? Шестьдесят пять тысяч рублей? Так, ясно, оформляйте, как положено. – Он посмотрел на Леночку. – Да, деньги в словаре целы. Что ж, Елена, придется наследство принимать.

Рука Леночки с чашкой чая дрожала.

– Я его не убивала, – сказала она. – И я не знаю, кто его убил. Поверьте мне, пожалуйста.

Она начала тихо всхлипывать, почти скулить.

Катя ощутила, как щемит сердце, как душно, затхло, гибельно в этой некогда богатой, благополучной квартире в самом центре столицы.

Глава 34

Из темных кустов

Любовь Карловна Глазова – соседка Ильи Уфимцева – ужинала на кухне и смотрела маленький «кухонный» телевизор, когда услышала, как к дому напротив подъехала машина.

Фары полоснули светом по окнам. Любовь Карловна сразу же оставила недоеденную куриную котлетку и вышла сначала на террасу, накинула куртку, потом очень осторожно – на темное крыльцо.

Она спустилась во двор – двигалась она сейчас гораздо проворнее, чем в тот раз, когда ковыляла открывать калитку незваным гостям из полиции.

То, что в дом Уфимцева снова приехали полицейские, Глазова поняла по патрульной машине с мигалкой, остановившейся у калитки.

Она прокралась вдоль фасада своего маленького дома из силикатного кирпича прямо к забору – туда, где росли густые кусты жасмина и боярышника. Старушка видела в темноте прекрасно, и она гордилась своей дальнозоркостью. А здесь можно наблюдать за происходящим. Ее никто не заметил бы в темных кустах – ни с дачной дороги, ни с участка Уфимцева. А вот она видела все. На дороге имелся фонарь, и он горел ярко.

Любовь Карловна плотнее запахнула куртку. Отвела от лица ветки боярышника. Приехали трое полицейских. Одного из них Любовь Карловна сразу узнала – здешний участковый. Он приходил к ней в тот самый день, когда она позвонила в полицию от соседей. А после участкового к ней явились следователь и его помощница.

Любовь Карловна из своего тайного укрытия наблюдала, как полицейские через сад идут к коттеджу. Вот они снимают полицейскую ленту, налепленную поперек перил лестницы, и всходят на крыльцо. Открывают дом.

Что им там нужно?

В том, что полиция еще не раз явится сюда, Любовь Карловна даже не сомневалась. Вся логика событий вела к этому… Да, вся логика известных ей событий и тех, о которых она могла лишь догадываться и делать далеко идущие умозаключения.

Она вспомнила тот свой разговор со следователем. Она запомнила его фамилию – Страшилин. Кажется, он и его молодая напарница приняли ее в тот раз за старую дуру.

Да, за старую любопытную дуру…

Что ж, и в этом есть своя прелесть.

Пусть все так идет пока – старая дура-соседка, живущая в доме напротив…

Может, они даже вообразили, что она, словно старухи из детективных романов, готова сама раскрывать убийства. Вся эта несусветная чушь, весь этот книжный маразм.

Любовь Карловна прокручивала в голове ту свою беседу со Страшилиным. Нет, она все сделала тогда правильно, нигде не ошиблась, ни в чем не оступилась.

Она вела себя предельно осторожно с ними. И они, кажется, поверили ей. Приняли на веру то, что она им говорила.

Это хорошо, это просто отлично.

Но зачем полиция снова явилась в дом… в этот пустой мертвый дом? И на ночь глядя?

Тут только один участковый и патрульные. Следователя с ними нет. Значит… что-то не слишком важное… Или наоборот – что-то чрезвычайно важное, что немедленно следует проверить, не откладывая до утра.

Любовь Карловна быстро прикидывала: что, что они снова должны там проверить, в этом доме, где и она побывала в тот роковой день?

А в это самое время участковый Гуляев, отыскав на нижней полке стеллажа словарь Ожегова, листал толстый том и выкладывал обнаруженные деньги на журнальный столик. Потом он позвонил Страшилину по поводу находки.

Пока считали деньги и составляли протокол изъятия – там, внутри, – тут, снаружи, в темных кустах, Любовь Карловна Глазова не покидала свой секретный пост.

Она смотрела, она запоминала.

Вот полицейские вышли на крыльцо. Переговариваются тихо. Запирают дом на ключ, возвращают на место полицейскую ленту.

Участковый снова звонит кому-то по мобильному.

Что они там нашли?

Любовь Карловна напряглась, вглядываясь во тьму.

Полиция приедет еще раз. И к этому визиту следует хорошо подготовиться. Все обдумать, все взвесить.

Все будет зависеть от того, до чего все-таки они там, в этой полиции, докопаются.

Может, и ни до чего. И тогда она тоже сохранит свою тайну.

А если они что-то узнают – самую суть – и начнут уже задавать не те глупые вопросы, а вопросы настоящие, ей, живущей здесь, в «Маяке», надо очень хорошо подумать, что отвечать.

Глава 35

Дочь третейского судьи

Там, на Трубной, вечером они жестоко поссорились. А ничего вроде не предвещало.

Как только вышли из квартиры внучки, Страшилин тут же сунул в рот сигарету.

– Поверили ей? – с любопытством спросила Катя.

– Деньги в книжке, в «Маяке» ее никто из свидетелей не видел. Если она все же добралась туда и прикончила деда, то это она написала там, на полу, «Матушка». А это значит, что она знала о посещениях дома монашками. Но те про нее от Уфимцева ни слова не слыхали, и соседи тоже. По логике вещей это дед прибить ее должен был за то, что опозорила, очернила его тогда. А если не очернила и все это правда – домашние домогательства, игры педофила, то…

– Андрей Аркадьевич, вы себя убеждаете и одновременно сами себе противоречите, – усмехнулась Катя, – а мне, если честно, жаль ее. Ей в этой квартире хуже, чем в карцере. Это не монастырь даже, не место уединения, а какая-то добровольная тюрьма.

– Из которой она благополучно может выскользнуть вечером и отправиться куда угодно, – парировал Страшилин.

Они спустились на лифте и вышли из подъезда к машине. Давно уже стемнело. Где-то там, за домами, шумел Цветной бульвар.

– А чего она заперлась-то добровольно? – Страшилин пожал широкими плечами. – Я так этот момент и не просекаю.

– Может, личная причина. Парень бросил… Учитывая тот факт, что она весело жила еще в школе, такие перемены, конечно, странны. Но знаете, сейчас некоторые молодые люди так и живут.

– Не выходят из дома?

– Мир пугает, действительность пугает. Надо что-то делать, пробиваться в жизни как-то, работать, строить карьеру. А они не хотят. Многие на родителей надеются, родители их содержат, вот как нашу Елену Уфимцеву.

– Про самоубийство нам плела. Нет, мол, денег, папочка не скинул на карту. А у нее в гостиной, кажется, Поленов на стене висит. Картина дорогая, взяла бы да и загнала.

– Затворники к коммерции не способны.

– Такие уж никчемные… – произнес Страшилин. – А убить все же могут.

– Я делаю вывод, что вы ей тоже не поверили, – подытожила Катя.

– Уж такой гадкий я. Вообще такая морока с женщинами. – Страшилин распахнул дверь машины. – Садитесь, Катя. Довезу вас до дома скоренько. А потом сам расслаблюсь чуток. В горле совсем пересохло.

– Андрей Аркадьевич…

– Что?

– Вы что, опять напиться собираетесь? – спросила Катя.

– А это, простите, не ваше дело. Садитесь в машину.

– Никуда я не сяду. Зачем вы пьете?

– А это уж не ваша забота.

– Но нам работать завтра!

– Вы насчет работы не беспокойтесь. И не надо со мной говорить таким тоном.

– Да нормальный тон, я просто прошу вас…

– Таким прокурорским холодным тоном, – повторил Страшилин. – Долго мы еще тут с вами во дворе станем препираться, капитан Петровская?

– Недолго, – сказала Катя, – я вообще с вами не поеду.

– Куда вы? Подождите!

Но Катя уже широко шагала из двора по направлению к Трубной площади.

Страшилин догнал ее на машине.

– Не блажите, садитесь, я отвезу вас домой.

– Это не ваша забота, – отрезала Катя мстительно. – Езжайте, у вас уже горло пересохло. Так что не медлите, езжайте! Я сама отлично доберусь.

Она вышла из двора на Трубную и подняла руку, голосуя. Страшилин не уезжал.

– Я не потерплю, чтобы мне читали нотации, – объявил он.

– А я вам никаких нотаций не…

– Как моя бывшая. Пилила меня ржавой пилой.

– А я не ваша бывшая! – Катя махала рукой, призывая такси или частника остановиться.

Но машины мчались мимо.

– Мне сорок лет, – выдал страстно Страшилин, – и я сам могу решать, как мне жить и что мне делать, ясно вам, капитан?

– Мне дела нет до вашего образа жизни, Андрей… Аркадьевич. Только нам работать завтра и все последующие дни. Думаете, мне приятно работать и общаться с выпивохой?!

Тут возле Кати остановилось желтое такси. Она села на сиденье и сказала: на Фрунзенскую. Таксист включил счетчик.

Отъезжая, Катя обернулась. Ей отчего-то казалось, что Страшилин устроит гонки по вечерней Москве. Но он сидел за рулем и не трогался с места.

Всю ночь Катя чувствовала досаду и злость. И утром тоже. Она пришла на работу в пресс-центр, швырнула сумку на стул и с головой погрузилась в обычную «текучку».

Провалитесь вы, Андрей Аркадьевич, к черту, к дьяволу.

Но он не провалился в тартарары.

Нет! Как и в прошлый раз после загула, он появился в кабинете Кати около полудня. Вошел без стука и прислонился спиной к двери.

Катя не поднимала головы от ноутбука, интенсивно писала – пальцы так и летали по клавиатуре.

– Она бывшая балерина музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, – сказал Страшилин.

Катя никак не отреагировала.

– Замуж не выходила, носила всегда фамилию матери – Полторак. Маргарита Полторак… Но она родная дочь Виктора Мурина по кличке Везунчик.

Катя замерла.

– О ком речь? – спросила она, хотя и так уже догадалась.

– О сестре Римме. – Страшилин чуть ослабил галстук. – Непросто было все это на нее откопать. Ну, в смысле театра, балета – легко, а вот по поводу ее дражайшего папаши… Он был третейским судьей у криминала, группировки преступные приходили к нему решать споры. Он из той, прежней еще, мафии, хотя был не такой уж и дряхлый. Влияние имел колоссальное, слушались его – как присудит, так и поступали. А потом, видно, надоело слушать. Петровка на него дело уголовное возбудила по линии ОПГ, скандал в прессе начался, он нанял таких адвокатов – закачаешься, и вроде как на следствии отбился. Дело стали прекращать за недоказанностью, а потом еще что-то поднакопали и начали по второму кругу расследовать. Полгода вся эта канитель длилась. А затем Мурина-Везунчика убили. Выстрел из снайперской винтовки, в висок ему угодили. Упокоился Витек Везунчик на Калитниковском кладбище – такой мавзолей из мрамора там ему отгрохали. Уж не знаю, дочка ли постаралась, или соратники-братва. Он был очень богатый человек, доли имел в разном бизнесе – не прямо, конечно, а через подставных лиц. Но после его смерти между крупными группировками война настоящая началась, многих просто убрали. Так что бизнес-то опасным стал. А дочке после скандала в прессе неуютно стало в театре и вообще. След ее потерялся на несколько лет. Оказывается – в монастырь она ушла, кто бы мог подумать. Была балетная дива Марго, а стала сестра Римма, скромная послушница.

– Она правда была балетной дивой? – спросила Катя, закрывая ноутбук.

– В театре справки навели по моему запросу – нет, то есть в молодые годы – да, танцевала несколько сольных партий, а потом только в кордебалете. Но жила широко, с поклонниками, с машинами роскошными, поездками в Ниццу. Видно, отец все оплачивал. А теперь она в монастыре.

– И что вы намерены делать?

– Встретиться с ней сегодня там, в монастыре.

– Но вы ведь не стали допрашивать сестер Пинну и Инну, когда узнали, кем они являлись в прошлом.

– А эту допрошу на протокол, – сказал Страшилин. – Из всей этой троицы она… мне кажется, именно ею стоит заинтересоваться особо.

– Вы ее подозреваете в убийстве Уфимцева?

– Их трое – монашек, но в доме Уфимцева женский след только один. То есть два, учитывая, что там побывала эта досужая старуха соседка – Глазова, – Страшилин отошел к окну. – Еще интересная деталь: все хлопоты по строительству часовни и выделению участка под строительство через администрацию района шли со стороны каких-то там спонсоров. И спонсоров этих нашла для монастыря именно сестра Римма.

– Значит, вы хотите ее допросить прямо сегодня? – спросила Катя.

– Угу, неужто вы со мной в монастырь собрались, мой сердитый коллега?

Катя уже деловито одевалась – день октябрьский выдался холодным и ветреным.

Страшилин молча ждал, когда она соберется и закроет кабинет.

И опять поехали знакомой дорогой туда – в «Маяк».

Но свернули не к поселку, не к железной дороге в промзону, а к станции и к монастырю.

Они уже хорошо ориентировались – когда приехали, Страшилин прямо направился к тому управленческому одноэтажному флигелю. У Кати язык не повернулся назвать это офисом.

Когда шли, Катя ловила себя на том, что пристально разглядывает всех, кто попался им на пути, – и монахинь монастыря, которых, кстати, во дворе было немного, и паломников. Ей все хотелось узнать, то есть опознать, то есть попытаться опознать…

– Что вы так встревожены? – спросил Страшилин. – Тут такая благодать, лепота, а вы как на иголках.

– Да вот все думаю про ту незнакомку на остановке автобуса, про монахиню, и все пытаюсь… может, узнаю ее среди них… Нет, не узнаю, это невозможно. Я ведь не видела ее. А там, в автобусе… я ведь ее разглядеть не успела. Боюсь, аноним так и останется для нас загадкой.

– Меня это не колышет, – сказал Страшилин, – порой важен не человек, а информация. Хотя в данном случае информация скудная и малопонятная. Скверна… Тут так у них чисто, убрано, столько цветов. И пахнет вкусно.

Катя снова ощутила аромат свежего хлеба из монастырской пекарни.

Они открыли дверь во флигель.

Сестра Милица – Катя сразу узнала ее – сидела на своем обычном месте за столом, заложенном бумагами и счетами.

Страшилин поздоровался. Сестра Милица тоже узнала их, но радости не выказала. Лишь вынужденно вежливо улыбнулась.

– Матушки Евсевии, к сожалению, сегодня опять нет, она в Москве на консилиуме у докторов, – сказала она, упреждая вопрос Страшилина.

– Да, что-то неважно у нее со здоровьем, – ответил тот.

– Мы молимся о ее здравии всем монастырем денно и нощно, – сказала сестра Милица. – Несколько лет назад она делала операцию на сердце. И вот опять, видно, нужно делать повторную. Молимся, верим, что Господь не оставит матушку игуменью. А вы по какому вопросу к нам опять?

– В рамках расследования уголовного дела, – ответил Страшилин. – Могли бы мы снова встретиться с послушницей вашего монастыря сестрой Риммой? Надеюсь, она сегодня в монастыре?

– Да, они поют с сестрами, у них репетиция, – сказала сестра Милица. – Ну хорошо, раз это нужно… Только я не понимаю, у вас дело уголовное, а у нас тут монастырь и… Хорошо, хорошо, я сейчас позову ее. Подождите, пожалуйста, в комнате для паломников.

По территории монастыря им передвигаться снова не позволили – появилась послушница – Катя вперилась в нее с любопытством – не та ли самая, с остановки, но… ах, нет, не узнать, может, только по голосу?

Но послушница, не произнося ни слова, проводила их в комнату для паломников. И оставила там.

Ждать пришлось очень долго. Катя терпеливо сидела на жестком стуле и разглядывала горшки с геранью на окнах.

За окном осенние тучи. Солнце выглянуло на минуту, а потом брызнул холодный дождь. Сестра Римма не торопилась приходить с репетиции монастырского хора. Видимо, ее не отпускали.

Прошел час. Страшилин уже потерял всякое терпение. Катя думала, что это их вот таким способом здесь, в монастыре, ставят на место – призывают к смирению. Мало ли что вы из полиции – тут свои правила. Раз приехали к нам – ждите.

И вот, наконец, сестра Римма появилась в комнате для паломников. В черной одежде – тихая и скромная. Вошла все той же своей легкой, почти невесомой, походкой.

Балерина…

Только они умеют ходить вот так – не касаясь земли.

– Добрый день, – поздоровался Страшилин, – у нас к вам снова вопросы, сестра Римма.

Она села напротив них на стул, сложила руки на коленях – все как в прошлый раз.

– Я слушаю вас. Чем могу помочь?

– Ваш отец…

– Мой отец?

– Да, ваш отец Виктор Мурин…

– Мой отец умер.

– Его убили, – сказал Страшилин. – Вы в миру Маргарита Полторак, всегда носили фамилию своей матери. Но ваш отец Виктор Мурин – известнейшая личность в криминальных кругах, очень влиятельная фигура.

Сестра Римма посмотрела на Страшилина в упор. И в темных глазах ее уже не было смирения.

– Что вам угодно от меня? – спросила она холодно.

– Мы расследуем дело об убийстве Ильи Уфимцева. Он ваш подопечный, вы навещали его с сестрами-монахинями. Выяснилось, что ваш отец, по сути, был крестным отцом мафии, третейским судьей преступного мира. Разъяснение таких вопросов, как устойчивые криминальные связи, – это как раз наша компетенция, следствия.

– Мой отец лежит в земле уже девять лет, – сказала сестра Римма. – При его жизни я всегда дистанцировалась от него и его дел. Не стану скрывать – я знала, кто мой отец. Он сам мне говорил. Он бросил мою мать, не жил с ней никогда одной семьей. Но меня он не оставлял своей заботой, давал деньги, был щедр. Оплачивал мою учебу в балетном училище. И потом всегда поддерживал меня материально. Это все, что нас связывало с ним долгие годы. Когда моя мать умерла, он снова не оставил меня в беде. Мы даже сблизились, он старел. Но я никогда не одобряла того, чем он занимался. Я всегда держалась в стороне от этого.

– Ну да, театр, балет, спектакли, аплодисменты, – кивнул Страшилин. – Как же вы после такой яркой театральной жизни в монастыре оказались?

– Вообще-то я не обязана вам отвечать, – сказала сестра Римма. – Вы вторгаетесь в мою частную жизнь без всяких на то оснований. Но…

– Да? – Страшилин достал из своего кейса протокол допроса. – А это у нас с вами сейчас не частная беседа, а официальный допрос.

– Но я вам отвечу. Я расскажу. Чтобы не было никаких недопониманий между нами и подозрений. – Сестра Римма посмотрела на притихшую Катю, словно приглашая ее в союзники. – Да, то была криминальная разборка. Так мне потом объяснили такие же, как вы, следователи, оперы, занимавшиеся всеми этими уголовными делами, которые, как рой, внезапно стали клубиться вокруг моего отца. «Ваш отец – преступник, и прикончили его такие же бандиты, свои» – так мне тогда сказали в следственном управлении на Петровке, куда вызывали меня на допросы. Сама того не желая, я внезапно оказалась в аду. В настоящем аду. В газетах писали про отца бог знает что, по телевизору тоже… В театре узнали, что я его дочь. «Дочь мафиози», – шипели мне в спину. Возникли всякие сложности на репетициях, в коллективе стали придираться. А потом начались странные ночные звонки с угрозами. Я не знаю, каким бизнесом владел мой отец, где и что он имел, в каких банках лежали деньги. Но мне стали звонить и угрожать, заставляли отдать: «Отдай, что тебе не принадлежит, а то хуже будет». Я боялась за свою жизнь, я боялась за свое будущее. У меня имелись поклонники, но их мигом не стало – все от меня отказались, отвернулись. И я отчаялась… я поняла, что прежняя моя жизнь кончилась. Надо начинать новую с чистого листа. Под новым именем, разорвав все связи с прошлым.

– И вы ушли в монастырь? – спросила Катя.

– Да. Уехала в Калужскую область, там тихий монастырь. Потом уже, через несколько лет, когда началась реставрация Высоко-Кесарийского монастыря, я перевелась сюда с благословения игуменьи Евсевии.

– Вы жертвовали какие-то средства, деньги? – спросил Страшилин.

– Я пожертвовала некоторые средства, которые могла себе позволить. Я буду с вами откровенна – мой выбор монастырской жизни продиктован тем, что мне потребовалось убежище, – сказала сестра Римма. – Я могу долго говорить вам о духовных потребностях, о вере, но… прошлое научило меня, что полицейские – люди циничные и таким объяснениям не верят. Так вот я говорю вам как есть: мне нужно было убежище. И я его получила. После убийства отца и этого кошмарного уголовного скандала, который грянул, я стала парией в своей среде – в той среде, где прожила всю жизнь. Дочь мафиози… Ну а здесь я сестра Римма. Монастырь предоставил мне кров, и тут я обрела душевное равновесие и новый статус.

– Какой статус? – спросил Страшилин.

– Послушницы.

– Вы намерены постричься в монахини?

– Возможно, в будущем.

– Ну хорошо, с этим вопросом все ясно. – Страшилин покладисто кивнул. – Понимаю, что это для вас неприятно – вспоминать все это, но я обязан выяснить для следствия.

– Я не сержусь. Гневаться – это грех, – сказала сестра Римма.

– И у сестер Пинны и Инны, с которыми вы оказывали помощь Уфимцеву, в прошлой жизни тоже произошли трагедии. Одна – чемпионка по боксу, убила свою соперницу на ринге, у второй муж покончил с собой в медовый месяц.

– Вы и о них все узнали, – произнесла сестра Римма. – Сестры хлебнули горя в жизни. Я знаю, они не очень-то многословны, но мы говорили об этом. Я не буду от вас скрывать – мы говорили об этом. Для них монастырь тоже стал убежищем. Знаете, когда смерть являет себя во всей своей грозной неотвратимой мощи, что может сделать слабый человек?

– А с Уфимцевым вы или сестры о своем прошлом разговаривали?

– Нет, никогда.

– А он с вами говорил о своем прошлом?

– О каком прошлом?

– Ну, он когда-то занимал крупный пост в ЦК, почти министр. Партийный босс был.

– А, это, да, он иногда говорил о своей работе, но я не придавала этому особого значения. Я видела в нем лишь старика, за которым нужен уход, потому что он одинок и брошен.

– Но его интерес к религиозным вопросам, к Библии… Он ведь из старой породы – они в прошлом на Пасху устраивали концерты, чтобы молодежь церковную службу ночную не посещала. И вообще проповедовали атеизм, а тут вдруг – вас он стал привечать, тексты божественные читать. Мне непонятна эта метаморфоза, я хочу разобраться.

– Это метаморфоза возраста, – ответила сестра Римма. – Я вам повторяю, смерть, она…

– Но религия больше о вечной жизни рассуждает…

– Смерть, – повторила сестра Римма, – это единственное, что начинает нас волновать в определенный момент. Для Ильи Ильича тот момент наступил. Он страшился смерти. Он боялся умереть. Он спрашивал нас… Он хотел слышать слова поддержки и утешения. Мы порой разговаривали по душам – так ведь это называется, да? Вы это от меня хотели услышать? Мы с сестрами с ним разговаривали по душам. Пытались его успокоить.

– Как успокоить? Про рай рассказывали? – спросил Страшилин.

Сестра Римма глянула на него своими темными глазами.

– Придет такой час, когда и вы не захотите слышать ни про рай, ни про ад, – изрекла она. – Это час истины. И он ко всем к нам приходит. Некоторые стараются предугадать – когда. Обращаются к гадалкам, к экстрасенсам. Но другие пытаются, как бы это сказать – отсрочить… да, отсрочить неизбежное. Так вот и Илья Ильич тоже… Он порой спрашивал: может ли быть смерть милосердна? Может ли она повременить, чуть обождать?

Катя слушала сестру Римму с напряженным вниманием. Что-то есть во всем этом… во всех этих ее словах – таких туманных и вроде как отвлеченных.

– Так не отсрочил он ничего, – сказала она, – его убили.

– Не повезло старику, – ответила сестра Римма просто, – а можно мне, в свою очередь, вам задать вопрос?

Страшилин кивнул, он записывал показания в протокол.

– Вы что же, меня и сестер в его убийстве подозреваете?

– Мы расследуем дело, – ответил Страшилин. – Вы и сестры Пинна и Инна в числе тех, с кем потерпевший Уфимцев имел непосредственный контакт.

– Но ни я, ни сестры старика не убивали, – сказала сестра Римма. – Как нам убедить вас в этом?

– Мы расследуем дело, – повторил Страшилин. – Вот показания записываем свидетелей – видите, тут у меня надпись «Протокол допроса свидетеля». Вы проходите по делу как свидетель. Я еще спросить вас хотел.

– Я слушаю внимательно.

– Вы патронируете приют для детей, чьи родители находятся сейчас в местах заключения.

– Монастырь патронирует.

– Но вы, так сказать, куратор этого приюта от монастыря. Именно вы – сестра Римма.

– Да, это один из моих обетов послушания – заниматься организацией приюта для бедных детей.

– И спонсоров вы нашли, да?

– Приложила много усилий для поиска.

– Нет ли среди спонсоров прежних знакомых вашего отца?

– Есть, – ответила сестра Римма, – что толку скрывать от полиции? Вы все равно узнаете. Есть такие люди. Да, в прошлом судимые… Многие сейчас уже очень пожилые, и они богаты. Это самое главное. У них есть деньги и желание помогать. Дети ведь не виноваты, что их родители в тюрьме.

– Да, конечно, – кивнул Страшилин. – А вот часовня…

– Какая часовня?

– Та, что в Каблуково.

– А при чем тут часовня?

– Вы вроде как взяли на себя все бремя хлопот в районной администрации по поводу выделения участка и строительства.

– Монастырь хотел построить часовню, – кивнула сестра Римма, – в Каблуково уже готов план новой застройки и реорганизации. Там построят таунхаусы и коттеджи через несколько лет. Тогда цены на землю взлетят невообразимо. А сейчас там земля дешевая, ну и… Надо воспользоваться моментом и построить сейчас.

– Да, логично, и вы искали и нашли спонсоров?

– Я нашла, – ответила сестра Римма. – Там не такие уж крупные расходы на строительство.

– Место-то чудно называется: Смерть майора.

– Да, я тоже слышала. Люди порой называют места странным образом.

– А я часом подумал, не в честь ли покойной Надежды Крыловой вы там часовню воздвигли?

– Никогда не слышала ни о какой Надежде Крыловой. А кто она?

– Майор ОБХСС. Боролась с расхитителями тогдашней социалистической собственности.

– Да? Но это случилось, наверное, очень давно?

– Ужасно давно, – ответил Страшилин. – Вот, пожалуйста, прочтите протокол и распишитесь.

Глава 36

Белые цветы

– Не стала прикидываться овцой, в некоторых вещах призналась весьма цинично эта сестра Римма – Маргарита Полторак-Мурина, – подытожил Страшилин, когда они покинули комнату для паломников и шли по монастырскому двору к машине. – Посчитала, что лучше частично поведать нам правду.

– Частично? – переспросила Катя.

– А вам так не показалось разве? Тут – правда, тут – не совсем правда.

– Про отца, что ли, мафиози?

– Да нет, не про отца… Кстати, кликуха у него занятная. Для такого босса даже немножко смешная, оскорбительная – Везунчик. Но это не оскорбление, это у них в мафии констатация факта – ну, типа Япончик… Витя Мурин – везунчик. Интересно, в чем именно ему так повезло, что это даже на кличке уголовной отразилось?

– Я не поняла из ее ответов, где там не совсем правда, – призналась Катя. – В том, что она не убийца? И сестры послушницы тоже не убийцы?

– Возможно, – ответил Страшилин, – или тут еще что-то… Что-то кроется под всем этим.

– Под чем? – Катя недоумевала.

– Заметили, как она про рай и ад говорит? И еще – я все удивлялся, мало от них что-то слов слышно про Господа. Ну, я сначала подумал – это правило такое: не поминай имя Господа всуе, особенно в разговорах с полицией. Но нет, тут что-то иное. С другой стороны, я с монашками никогда прежде дела не имел и не знаю, как у них принято разговаривать. Но в один момент она как-то вся оживилась, встрепенулась, помните? Когда про смерть упомянула в связи с покойным Уфимцевым. Ну, что он, мол, пытался отсрочить… Хотя как это можно отсрочить? – Страшилин сел за руль.

Катя села рядом.

– Как это она сказала: час истины, что придет к каждому из нас, – продолжал Страшилин. – И не станем мы слушать ни про рай, ни про ад, потому что…

– Андрей Аркадьевич…

– Я дважды в своей жизни с этим столкнулся. – Страшилин словно не слышал, не замечал сидящую рядом Катю. – Сначала мой отец. Он болел тяжко. Кроме всего прочего мучила его аритмия. И вот в один момент он у меня потерял сознание, отключился. Упал. При аритмии сердце на миг останавливается, смерть… Я сунул ему в рот нитроглицерин и… Сердце опять включилось, часики эти наши внутренние… Отец глаза открыл и… Катя, бог мой, что я там увидел в его глазах в тот миг – бессмысленный животный ужас. Ужас смерти. Это длилось какую-то секунду, потом этот морок рассеялся. И второй случай – наша сотрудница из канцелярии. Она тоже упала вот так в беспамятстве. Тоже аритмия, и я… мы ее положили на стулья, начали в «Скорую» звонить. И тут она открыла глаза – то же самое я увидел и у нее: беспредельный ужас. Смерть смотрела на нас, а потом… сотруднице нашей полегчало. То есть она получила свою отсрочку.

Катя молча смотрела в окно – на осенний пейзаж, что проносился мимо машины. Она отметила, что едут они не в сторону Ярославского шоссе, а вдоль железнодорожных путей.

– Это дело очень сложное, – сказал Страшилин, – и одновременно может оказаться чрезвычайно простым. Мы только не видим пока всей картины в целом, лишь отдельные фрагменты.

– И какой фрагмент сейчас? – спросила Катя.

Вместо ответа Страшлин свернул направо, потом налево. Они проехали коттеджный поселок, обогнали рейсовый автобус. Затем снова свернули и запетляли по проселочной дороге.

Катя отметила, что Страшилин очень редко сверяется с навигатором. И вот они въехали в заброшенную промзону со стороны Каблуково.

Смерть майора… Он хочет увидеть часовню… Но зачем?

Они ехали примерно еще четверть часа – и вдоль дороги все тянулись заброшенные фабричные корпуса. Внезапно Страшилин остановил машину. Они вышли. Страшилин открыл багажник и достал оттуда… армейский полевой бинокль.

– Пройдем тут насквозь, дворами, – сказал он, указывая на захламленный ржавой арматурой фабричный двор.

Они пошли мимо ям, мимо изъеденных коррозией труб. Вошли в заброшенный фабричный корпус – окна зияют, весь пол завален битым кирпичом и известкой.

– Не упадите, дайте руку. – Страшилин протянул руку Кате.

– Да я сама, ничего, спасибо. – Она ковыляла на своих высоких каблуках.

Страшилин подошел к окну цеха. И Катя тоже. Она увидела перед собой часовню, как на ладони.

Отсюда открывался великолепный обзор, и не требовалось никакого бинокля – и так все видно.

Дверь часовни распахнута настежь. Рядом – машина «Газель», и рабочие деловито и быстро вытаскивают из багажника венки из белых цветов.

Много, много венков.

За работой наблюдают две монахини в черных одеяниях.

Страшилин приложил бинокль к глазам.

– Обе тут – сестра Пинна и сестра Инна, – сказал он, – а это траурные венки.

– Может, похороны здесь намечаются, это же часовня, – Катя отчего-то перешла на шепот, хотя слышать их ни монахини, ни рабочие не могли.

– Вряд ли тут станут сейчас кого-то отпевать. На куполе нет креста, часовня еще в процессе стройки.

– Точно, – Катя глянула на крышу часовни, – белые цветы, как много. Вон смотрите, теперь не только венки, а букеты, охапки, и это уже живые цветы, не искусственные, как в венках.

– И машина эта – не катафалк, – сказал Страшилин. – Все, разгрузились. Отъезжают. В прошлый раз, когда мы тут сестру Пинну застали, она тоже какой-то груз принимала.

– Я помню, какой-то ящик, – кивнула Катя. – Андрей Аркадьевич, я все же не пойму, что это нам конкретно дает. Это же просто цветы и венки. Возможно, это предназначено для убранства часовни.

Страшилин кивнул. Он смотрел, как отъехала машина и сестры Пинна и Инна закрыли двери часовни изнутри.

Глава 37

Втроем

После того, как допрос закончился и сестра Римма подписала протокол и ее отпустили, она отправилась к себе в келью. Достала из сумки бумаги – заявку и оплаченные счета от спонсоров на предоставление транспорта – экскурсионного автобуса для воспитанниц монастырского приюта. Девочек на выходные хотели везти на экскурсию во Владимир и Суздаль.

Все документы она отнесла сестре Милице, сестре-бухгалтерше, и просила передать игуменье, что спонсоры, которых она, сестра Римма, нашла для монастыря, и дальше намерены осуществлять широкую благотворительность в отношении приюта.

Затем она отправилась на автобусе в Каблуково – к той самой тяжкобольной женщине, проживавшей с пожилой сестрой, которой помогала сестра Инна. Точнее, помогали они все по очереди – как когда-то и Илье Ильичу Уфимцеву. Сегодняшний день – как раз очередь сестры Риммы ухаживать за страждущей и недужной.

Однако пробыла она в тесной квартирке в Каблуково, пропитанной запахом лекарств и тлена, недолго. Больную навестили участковый врач и медсестра, пришедшая делать уколы витамина B_12. Так что это они занимались с больной в комнате, а сестра Римма на кухне передала родственнице больной собранную помощь – памперсы, новые простыни, новые клеенки для кровати, монастырские травяные настойки и прочие необходимые для ухода вещи.

Она освободила свою тяжелую сумку. Сюда, в Каблуково, она не отправилась на монастырской машине, нет, она не стала садиться за руль, и сделала это намеренно.

Покинув квартиру, она дошла до автобусной остановки. Она неторопливо размышляла о том, что говорила этому полному следователю по фамилии Страшилин в этот раз и в прошлый. Все правильно. Так и нужно разговаривать с ними.

Некоторые вещи ведь все равно от полиции не скроешь, нет.

Но кое-что надо попытаться надежно, очень надежно скрыть.

На остановке она пропустила два автобуса, дожидаясь маршрутки, что шла в сторону железнодорожного переезда.

И вот маршрутка появилась – уже полупустая, потому что большинство пассажиров сошло на станции и возле вокзального рынка, а в сторону старой заброшенной фабрики никто, никто не ехал.

Но сестра Римма села в маршрутку. Пока ехали мимо коттеджного поселка, пока петляли среди заброшенных цехов, она не смотрела в окно, знала, что водитель, которому она заплатила за проезд деньги, остановит маршрутку в нужном месте.

Сестра Римма… нет, Маргарита Полторак-Мурина… сейчас она ощущала себя ею, прежней, смотрела прямо перед собой и вспоминала своего покойного отца.

Что они понимают – этот толстяк-следователь и эта девушка-полицейский, которая совсем немногословна и словно наблюдает за происходящим со стороны – так внимательно и зорко.

Что они понимают во всем том, что происходит, о чем знает она – сестра Римма и сестры – да будут благословенны они за свою преданность…

Речь идет о великой тайне, что явила себя тут, на этих мрачных фабричных пространствах когда-то так неожиданно… Так удачно… да, так удачно, с таким безбрежным, таким щедрым милосердием.

Отец говорил… да, ее отец Виктор Мурин говорил об этом всегда. И не мог этого забыть. И верил. И заставил поверить ее – еще совсем молодую и наивную. А позже, с помощью веры, трансформировать все это в сознании и найти путь.

Тот единственный путь. И встать на него крепко. И привлечь сестер-сподвижниц.

И привлечь других, тех, кто поверил и принял.

Водитель остановил маршрутку у обочины шоссе. Сестра Римма выбралась наружу. Маршрутка сразу же уехала.

Сестра Римма видела там, впереди, Удаленную часовню.

Смерть майора… так это место называлось – Смерть майора… Сестра Римма не соврала следователю Страшилину, она слышала это здешнее название.

Но она знала другое название этого места. То самое, которое в самое ухо прошептал ей отец, ее мертвый, застреленный неизвестным киллером отец Виктор Мурин по кличке Везунчик, явившийся однажды ночью из темного сна.

Сестра Римма подошла к двери часовни и постучала.

– Кто? – спросила ее сестра Инна.

– Это я, открой.

Дверь распахнулась, и сестра Римма вошла в часовню – голые желтые стены, лишенные икон. Но все помещение щедро убрано белыми цветами, искусственными и живыми.

Венки, венки, венки вдоль стен…

Искусственные цветы будут жить долго.

А вот живые, что ковром сейчас рассыпаны по плиткам пола, – умрут.

Но так и должно быть здесь, в этих стенах.

Даже мертвые, они сохранят свой аромат, сладкий, слегка тлетворный фимиам, струящийся к потолку.

Сестра Пинна с тряпкой стояла у окна, она протирала подоконники от пыли.

– Мы тебя ждали, – сказала она.

– Следователь опять приезжал, – ответила сестра Римма. – Пришлось задержаться, прежде чем отпроситься на послушание к больной. Я вижу, все уже привезли.

– Практически все.

– И вы тут все так красиво убрали, – похвалила сестра Римма. – Это хорошо. Теперь оставьте все дела и подойдите ко мне. Дайте мне свои руки. Мы должны сейчас сосредоточиться на главном. И отринуть все, что не суть важно.

Глава 38

«Золотое дело»

После поездки в монастырь и к часовне прошел день, но Страшилин не звонил и не появлялся в главке. Работал по своим каким-то каналам, и Катя его не тревожила.

Она снова занималась насущными делами, текучкой пресс-центра и опять ждала дальнейшего развития событий. Это дело об убийстве одинокого пенсионера Уфимцева, в котором она принимала участие больше в роли наблюдателя, чем помощника, по-прежнему продолжало оставаться загадкой в смысле версий и мотивов для убийства.

Страшилин говорил о простоте, но тут же упоминал и о сложности. Но ни один мотив – ни самый простой, ни сложный, пока еще не понятый и не озвученный как версия, – к данному случаю не подходил.

И Катя решила не теряться в догадках, не изводить себя пустыми любопытными вопросами, а просто ждать.

Рабочий день уже подходил к концу. В шесть она хотела уйти с работы и по пути заглянуть в продуктовый супермаркет, однако…

Без четверти шесть в кабинет пресс-центра вошел Страшилин – чем-то донельзя озабоченный и одновременно довольный.

– Так, какие планы на вечер? – спросил он бодро.

– Домой, домой, – ответила Катя.

– А у меня встречное предложение. Едем в гости.

– К кому?

– Имелось два варианта. – Страшилин по обыкновению прислонился широкой спиной к двери, чтобы помешать кому-то из сотрудников зайти и нарушить приватную беседу. – Я подумал – мы ведь совсем не знаем никаких подробностей о прошлой жизни и работе нашего потерпевшего Ильи Ильича. Так вот, все это время я активно искал, кто бы мог нам помочь, пролить, так сказать, свет. Но весь контингент просто убойный – кому восемьдесят шесть, кому девяносто. Кто-то работал в аппарате ЦК, но не вместе с Уфимцевым. Однако я разыскал все же одного. Он работал непосредственно с ним в конце восьмидесятых. Хотел сегодня же его вместе с вами, Катя, навестить и расспросить. Так вот незадача – увезли сегодня днем старика в госпиталь. Ему восемьдесят девять, так что остается только пальцы скрестить, чтобы жив-здоров был наш свидетель. Придется ждать, когда на поправку пойдет.

– То есть в гости мы не едем? – уточнила Катя.

– Нет, у меня в запасе второй вариант. Как у шулера в рукаве крапленый туз, – усмехнулся Страшилин. – Я нашел человека, знавшего майора Надежду Крылову и то старое дело.

– Так что же мы стоим тут, едем! – воскликнула Катя. – Андрей Аркадьевич, какой вы молодец!

И только в машине, опять, как всегда, увязнув в вечной пробке на бульварах, она поинтересовалась:

– А кто этот человек?

– Он в восьмидесятых работал начальником ОБХСС в вашем подмосковном главке, – ответил Страшилин, – а фамилия его Горобцев.

– Горобцев? – Катя вспомнила заместителя начальника главка, давшего ей это нежданное поручение – участвовать в расследовании дела об убийстве. – Он что же…

– Да, да, вот именно. Он отец генерала Горобцева. Моего товарища по институту и вообще. Некоторые вещи не стоит искать далеко, они близко лежат – стоит лишь руку протянуть. Но… мы сейчас редко с Горобцевым общаемся. Жизнь развела, так порой случается, даже с друзьями.

Что бы он там ни заявлял, но, как отметила про себя Катя, дорогу к дому отца своего приятеля он помнил с закрытыми глазами.

Въехали на Делегатскую улицу позади огромного здания ГИБДД и остановились возле кирпичной пятнадцатиэтажной башни. Страшилин закрыл машину и позвонил в домофон.

– Кто там?

– Дядя Паша, это Андрей.

Дверь подъезда открылась, и они прошли к лифту и поднялись на десятый этаж.

В конце просторной лестничной клетки дверь уже настежь.

– Дядя Паша, по звонку, как договаривались.

– Проходи, медведь. Если бы ты знал, как я рад тебя видеть!

«Дядя Паша» – Павел Николаевич Горобцев, полковник милиции в отставке – доходил ростом здоровяку Страшилину лишь до плеча. Маленький, высохший, в очках. Ему уже перевалило за восемьдесят.

– Здравствуйте, – поздоровалась с ним Катя.

Он окинул ее озорным лукавым взглядом и поклонился.

– Так и дело веселее расследовать – с напарницей, не с дундуком каким-то полицейским, а с милой хорошенькой девушкой, – сказал он. – Это тебе, Андрюша, полезно, – он погрозил тощим пальцем, – а то совсем ты это… одичаешь. Вовремя ты приехал, глянь, кто ко мне на огонек залетел.

Из гостиной в холл вышел заместитель начальника главка Горобцев – в форме, в генеральском мундире.

– Привет, – сказал ему Страшилин.

– Здравствуй. Я лекарства отцу привез. Сейчас уеду. Не стану вам мешать.

– Ты нам не мешаешь, ты у себя дома.

Генерал Горобцев повернулся к Кате.

– Как успехи? – спросил он.

– Ничего, спасибо, вот пытаемся разобраться в деле об убийстве. Ваш отец… он ведь работал в ОБХСС…

– Работал, я только не понимаю, при чем тут это. Старые дела. Андрей вечно все пытается усложнить максимально.

– Может, выпьем, ребята, за встречу? – предложил Павел Николаевич Горобцев.

Он пошел в гостиную и вернулся с бутылкой коньяка и рюмками.

– Папа, я на службе, – сказал генерал.

– А то ты не пил никогда на службе, – хмыкнул Павел Николаевич и разлил коньяк по рюмкам.

Генерал Горобцев глянул на Страшилина и, не говоря ни слова, пошел к выходу. Тихо клацнула дверь, защелкнулся замок.

– Зазнался пацан мой, – вздохнул Павел Николаевич, – ну да черт с ним. Ты, Андрюша, зла на него не держи. Пойдемте, ребята, в комнату, на диване угнездимся, разговор-то долгий у нас.

На диване в гостиной старик чокнулся со Страшилиным коньяком. Катя пить вежливо отказалась – нет, нет, очень крепкий. Она думала о генерале, замначальника главка, который был когда-то другом Страшилина, а теперь вот так демонстративно ушел из квартиры собственного отца, давая понять, что не только пить, но и разговаривать с бывшим товарищем он не намерен.

Ох, мужчины, сколько в вас амбиций порой и сколько глупости на пустом месте. И чего они не поделили, интересно? Один стал генералом, получил такую должность. Другой… ну что же, другой следователь следственного комитета… Одинок, разведен, живет с попугаем в квартире и спивается…

Может, в этом все дело? Катя смотрела, как молодецки Страшилин проглотил коньяк. Старичок тут же налил ему и себе новую порцию.

– Так не пойму я, чего вы, ребята, этим старым делом заинтересовались? – спросил он.

– Мы в ходе расследования столкнулись с фамилией Крылова Надежда – майор ОБХСС, – сказала быстро Катя. – Это поселок «Маяк», а рядом с ним местечко Каблуково – там промзона и старые заброшенные цеха фабрики. Так вот там есть место, и называется оно – Смерть майора, правда, необычно? И все это связано с Надеждой Крыловой. А вы ее знали, Павел Николаевич?

– Мы встречались – дай бог памяти, сколько лет с тех пор минуло – и на совещаниях в министерстве, и потом она была откомандирована в наш главк, так как курировала, вела очень крупное расследование. «Золотое дело» – так мы тогда его называли.

– Золотое дело? – переспросила Катя.

– Происходило все это в рамках масштабной операции министерства. Сейчас это экономическими преступлениями зовется, а тогда называлось расхитительством драгметаллов. Золота, в общем. Большое, сложное было дело, и копнули его тогда, в начале восьмидесятых, по-крупному. – Старик подлил еще коньяка себе и молчавшему Страшилину. – И дальневосточные золотые прииски копнули, и ювелирные фабрики в Ереване. И московскую столичную торговую сеть ювелирторга. У нас-то в области лишь отголоски, сполохи… Но я сразу понял тогда, как на совещании Надежда Крылова начала докладывать – крупное, общесоюзное дело.

– Суть его в чем? – спросил Страшилин.

– Цеховики скооперировались. Часть золота, неучтенно добытого на дальневосточных приисках, переправлялась в Армению на ювелирную фабрику. И там изготовлялись изделия – кольца, серьги, браслеты, часы даже, цепочки золотые. На фабрике они ювелирку не маркировали, проб не ставили. Искали другие предприятия. Часто совсем нейтральные, не связанные с производством ювелирных изделий. Вот у нас в области, например – в этом Каблукове, имелась тогда фабрика – они штампы делали, значки, клейма для сельского хозяйства. Вот цеховики и открыли там подпольное производство и начали изготавливать поддельные ювелирные клейма. Всего три человека в цеху подпольном том работало. На фабрике и знать не знали, потому что часть руководства с цеховиками была завязана напрямую, а другой части на лапу клали. Но вскрыть всю эту схему подпольную ой как непросто!

– Вы вскрыли, ваше управление? – спросил Страшилин.

– Нет, министерство. Тогда к нам Надежду Крылову и откомандировали – она опытный сотрудник, в «золотом деле» с самого его начала, так что все данные, все нити у нее имелись. Нас она информировала постольку-поскольку. Стала плотно интересоваться фабрикой в Каблуково. Я тогда сразу понял – майор своей агентурой по этому делу располагает. Они ей информацию поставляют. А нам… в общем, она не то чтобы не доверяла, но это дело такое – серьезное, секретное, так что я понимал все. А потом она из главка уехала в «Маяк». Там в ОВД провела несколько дней. Местные сотрудники кое-какие ее поручения исполняли, я распорядился, чтобы оказывали всяческое содействие. Но в суть операции она никого не посвящала. Я лишь потом узнал – она все эти дни, в «Маяке», ждала, когда с ней на связь выйдет агент и сообщит информацию, ради которой она и приехала.

– Какую? – спросила Катя.

– Когда на фабрику штампов в подпольный цех курьер привезет партию золотых ювелирных изделий для проставки клейм, – ответил Горобцев.

Катя кивнула – об этом и отец участкового тогда толковал, это в «Маяке» до сих пор старые сотрудники помнят.

– И так вышло, что в тот день позвонил ей агент, мол, идет доставка. И назвал конкретное место – цех фабричный. И она, Крылова, отправилась туда совсем одна. Видимо, хотела сама все проверить, убедиться, проследить. Она в дежурной части оставила координаты, где ее искать. Это ж восьмидесятые годы – никаких вам мобильных телефонов. Там позвонить можно было только с проходной фабрики, а это совсем другой цех от того места, где ее потом нашли.

– Все-таки ее убили, да? – спросила Катя.

– Нет, – старик покачал головой. – Мы ведь тоже сначала так думали – убийство, погибла при исполнении. Экспертизу провели – вывод категоричный: естественная смерть. Инфаркт. Прямо там, на месте, на солнцепеке, у цеха, в разгар операции она его получила. Вот ведь как в жизни случается, а? Кто бы мог подумать? Едет майор милиции на важное задание, чуть ли не на задержание преступника с поличным. А его бац! – инфаркт наповал сражает. Сердце у нее не выдержало напряжения, жары. Да, может, перенервничала, испугалась она. Я ведь говорю – видел я ее, встречались мы по службе – полная она была, рыхлая, как сейчас помню. И, видно, проблемами с сердцем уже тогда страдала, да вот скрывала их и от себя и от других.

– А правда, что всех этих цеховиков потом поймали и расстреляли по приговору суда? – спросила Катя.

– Дело до конца довели, многих посадили на большие сроки, некоторые и высшую меру схлопотали – контрабанду золота им вменили тогда, создание организованной группы и еще целый букет статей. Громкое было дело, но слушалось, как обычно, в закрытом режиме. Правда, кое-кто, конечно, утек, как песок сквозь пальцы.

– Кто, например, мог утечь, как песок сквозь пальцы? – спросил Страшилин.

– Ну, из главарей цеховиков никто, а вот нижнее звено… Например, курьер тот с золотым грузом, которого Надежда Крылова выслеживать отправилась. Рабочие с фабрики ее бездыханной нашли, при ней удостоверение майора милиции. Из ОВД сразу туда по звонку выехали, но в самом цеху никого не застали – ни следов подпольного производства, ни курьера с чемоданами золота. Потом уж в ходе расследования на след цеха по производству клейм все же вышли. А по поводу курьера и груза так ничего и не прояснили.

– А вы, дядя Паша, так ничего об этом потом и не слышали? – спросил Страшилин. – Ну не конкретика, не улики, а в смысле слухов.

– Слухи-то ходили… Лет десять прошло, как я первый слух услышал. Уже на пенсию я собирался. Там ни дела, ни расследования, только голый слух, агентурные сказки.

– О ком? – спросил Страшилин. – Хотите, угадаю? Хотите, фамилию вам назову?

– Валяй.

– Виктор Мурин по кличке Везунчик.

Старик Горобцев глянул на Страшилина из-под седых бровей.

– Всегда я тобой, Андрюша, восхищался. Твоим умом.

– Не Мурин ли, согласно слухам, был в молодости тем курьером, кому удалось избежать расстрельного приговора и чемодан золота ворованного припрятать? – спросил Страшилин.

– Везунчик… По слухам, именно потому он свою кличку и заработал, – ответил старик. – И зауважали его братки за то, что из расстрельного дела сумел выйти сухим из воды. Я смотрю, у вас там какие-то мосты к нему пролегают – из прошлого в настоящее. Только ведь это дохлый номер, Андрюша. Убили Мурина несколько лет назад. Нет его на этом свете больше.

– Я знаю, дядя Паша, – ответил Страшилин, – осталось только место, где они встретились.

– Кто?

– Мурин и майор Надежда Крылова. И она умерла на том месте от инфаркта. Теперь там фабрики нет, а место, как вот моя коллега Катя вам уже сказала, зовется в народе Смерть майора.

– Что-то я не пойму, к чему ты клонишь. – Старик Горобцев вздохнул. – Ну как, помог я вам хоть чуть-чуть, ребятки?

Катя кивнула. Она была ошеломлена тем, что Страшилин вот так с ходу угадал. Или это не просто догадка, а логический вывод. О чем же он там, про себя, думает, этот следователь по особо важным делам? Почему не делится с ней? Не считает нужным? Но вот сюда, к старику – свидетелю тех времен, он же взял ее с собой.

Когда они покинули гостеприимный дом и его старого хозяина, Катя все пыталась определить – подействовал или нет на Страшилина выпитый коньяк.

Вроде нет.

И вроде да.

– Сестра Римма – дочь Виктора Мурина, – подытожила она, – а часовня в Каблуково построена на том самом месте, где Виктор Мурин много лет назад встретился с майором Надеждой Крыловой.

– И ему там крупно повезло, – ответил Страшилин, он дышал коньяком.

– Фактически, да.

– И фактически, и практически. – Страшилин о чем-то раздумывал. – Ее внезапная смерть избавила его от задержания с поличным, от расследования, от суда и, возможно, от высшей меры. Смерть майора подарила отцу сестры Риммы шанс.

– На дальнейшую жизнь? Но его ведь потом все равно убили, Андрей Аркадьевич. Свои же, уголовники!

– Значит, срок истек, отсрочка закончилась.

– Какая отсрочка?

– Та, что смерть ему предоставила в тот раз там, на месте часовни. Помнится, наша тихая, скромная сестра Римма тоже толковала об отсрочке. Отсрочить смерть – этим и старик Илья Уфимцев интересовался.

– И все же, – сказала Катя, – я не понимаю, как это может быть связано. Вдруг все дело в том чемодане золота? И они там клад ищут на месте часовни?

– Нет, дело не в золоте. – Страшилин покачал головой. – Золото Мурин-Везунчик прикарманил. Получил, так сказать, стартовый капитал, основу всех своих будущих вложений и инвестиций. Того золота контрабандного больше нет. И дело не в нем.

– А в чем же?

– В чем-то гораздо более серьезном, – ответил Страшилин.

Они вышли на темную вечернюю Делегатскую улицу. Он достал мобильный и позвонил в ОВД на «Маяк». Попросил соединить его с участковым Гуляевым. Катя слушала их разговор.

– Приглядите за часовней в Каблуково, – попросил Страшилин. – Да, за той самой, недостроенной, на месте фабрики. Да-да, место Смерть майора… Сделайте все аккуратно, без огласки. Просто посмотрите, я хочу знать – что там происходит.

Он убрал мобильный и открыл машину.

– Вы нетрезвы, – сказала Катя, – и за руль не сядете.

Страшилин закрыл машину.

– Ладно, оставлю тут, во дворе у Горобцева, завтра утром заберу. Поеду на метро.

– Обещаете?

– Честное слово. Вам сейчас поймаем такси на Садовом.

– Генерал Горобцев – ваш институтский друг? – спросила Катя, когда они шли к Садовому кольцу.

– Был.

– Неприветлив он с вами в отличие от его отца. Вы поссорились с ним?

– Не ссорились. Просто как-то все общение наше прекратилось, все товарищество. Претензии вот стал предъявлять мне, как вы.

– Как я?

– Пью, мол… Ну не как вы, а жестче. Говорю, мол, не то, что надо. Не то болтаю, не так рассуждаю, критикую, вольнодумствую. Полностью из нынешней вертикали выпадаю. Под козырек брать сразу рука не тянется. Могу вопрос неудобный задать, могу вообще чего-нибудь брякнуть. Генералы-то люди вертикали. Они себе друзей с умом сейчас выбирают – по связям, по полезности. А от меня проку мало – я могу выпить и в горизонталь улечься. И говорить громко о том, о чем мы в юности в институте так мечтали.

– О чем вы мечтали? – спросила Катя.

– О счастье. О свободе. – Страшилин поднял руку.

Желтое такси остановилось на Садовом. Катя села. Оглянулась по привычке – Страшилин шел к светофору, чтобы перейти Садовое кольцо и спуститься в метро.

Глава 39

Тайны

Да, Андрей Аркадьевич Страшилин отправился домой в этот вечер на метро. И хотя Катя оглянулась по привычке, он не думал о ней.

То есть нет, он видел, что она оглянулась, как оглядывалась прежде – эта девушка…

Эта девушка…

Коллега и напарник…

Длинноногая, грациозная и быстрая, чем-то удивительно похожая на Принцессу из старого мультфильма «Бременские музыканты».

Порой такая любопытная, пылкая и азартная, а в другой момент сдержанная, погруженная в свои мысли, иногда разговаривающая так холодно, свысока, а потом способная улыбнуться совершенно по-детски…

Эта девушка…

Катя…

Нет, Страшилин, выходя из метро на своей родной Таганке, не думал о ней. Он по пути заглянул в кафе «Андреевские булочные» и купил себе пирогов и пиццу на ужин. Шел с пакетами в руках до родного Рогожского переулка и не думал о Кате.

Он вспоминал, как они с Горобцевым-младшим, ныне генералом и большим начальником, учились и дружили, когда были молодыми, такими молодыми…

Как в студенческие каникулы сплавлялись по горной речке, и байдарка их перевернулась, и они оба сильно ударились о камни и начали тонуть. Страшилин вынырнул первым, а Горобцева потащило по камням, ударило снова, он нахлебался воды и…

Как он вытащил его на берег, на мокрые камни, как не знал, что делать, как звал его, пытался привести в чувство, тряс, неумело делал искусственное дыхание, и Горобцев начал кашлять, а потом его вырвало водой и песком. Они остались живы. Но никогда не говорили об этом случае на реке и о том, кто кого спас.

Открыв квартиру, включив свет, Страшилин увидел нахохлившегося попугая Палыча, дремлющего на вешалке среди коробок.

Птица моргнула от яркого света лампы и встопорщила перья. В ее черном зрачке – пустота.

Страшилин прошел на кухню, включил и там свет, сгрузил пакеты с теплыми пирогами на стол. Он почти физически ощущал сейчас те мокрые камни на берегу холодной реки. И дрожь во всем теле, и невероятное, непередаваемое чувство облегчения.

Они спаслись, не утонули, их не убило об острые камни. Смерть подарила им отсрочку тогда, хотя они об этом и не думали, и не просили.

Никто не знает своего часа…

И внезапно Страшилин начал воспринимать все это, все происходящее так, как никогда не воспринимал прежде – очень остро, очень лично.

С виду такое незатейливое дело об убийстве одинокого пенсионера Ильи Уфимцева подводило их к чему-то очень серьезному и важному, что могло коснуться…

Да, Страшилин ощущал это сейчас чуть ли не всем своим большим телом, покрывшимся вдруг мурашками, – могло коснуться…

И меня тоже? Но как? Почему? С какой такой стати?

Они стояли на пороге тайны, возможно, не одной…

И у этих тайн, пока еще не раскрытых, будут последствия.

На кухню влетел попугай и приземлился на холодильник. Он не говорил ничего, только пялился темными крохотными глазками. Старая мудрая птица что-то знала, но не желала делиться своей мудростью.

Страшилин протянул руку, чтобы открыть холодильник, и понял, что рука его дрожит.

В холодильнике – на полках банки с пивом и…

Может, это все еще коньяк – крепкий, выдержанный коньяк продолжал так действовать. Страшилин не испытывал жажды.

Он захлопнул холодильник, оставив пиво на месте. Не время напиваться в стельку. Тайны, к которым они вплотную приблизились – а он чувствовал это каждой клеткой, каждым атомом, привыкнув доверять своему внутреннему шестому чувству, – так вот, тайны… они требовали ясной холодной головы, трезвости ума, чтобы во всем разобраться.

Ну, хотя бы попробовать.

Глава 40

Допрос на пути туда

Катя в тот вечер, возвращаясь на такси с Делегатской, думала о том, что они узнали об отце сестры Риммы и о майоре Крыловой. Но связать это как-то воедино с тем, что они расследовали, она пока не могла.

Мысли ее все чаще обращались к Илье Ильичу Уфимцеву. Потерпевшему, которого там, в доме в «Маяке», она и не видела, испугавшись смерти и крови. Только старческие ноги в носках и засаленные тапочки. Только фотография в паспорте, впечатление от нее уже практически стерлось из памяти.

А ведь этот потерпевший, убитый – центральная фигура всего расследования.

Бывший почти что министр, партийный функционер, а потом деятель совместной российско-зарубежной фирмы. Бизнесменом его назвать язык не повернется, просто он сумел резко поменять свою деятельность, пристроиться на выгодное и хлебное, очень денежное место и благополучно просуществовать там до преклонных лет.

А кроме того, он – отец, но сын его из-за великой своей занятости на службе государства даже не приехал хоронить его.

Он – дед, а внучка сначала опозорила его на весь свет клеветой и наговором, а затем порвала с ним все связи, не заботилась, не ухаживала, бросила. И тоже проигнорировала похороны.

Живший в своем доме в «Маяке», словно на острове уединения, каких ответов и на какие вопросы он ждал от посещавших его монашек? Боялся умереть в одиночестве и пытался узнать, нельзя ли отсрочить смерть?

Но кто, кто же способен был ответить ему на этот вопрос? Книга, что он читал, – Библия? Но в истории сестер Оголы и Оголивы нет ответов на такие вопросы. На другие есть. На этот конкретный нет.

Придя домой и поужинав, Катя снова открыла в планшете комментарии к 23-му стиху Иезекииля.

Сестры Огола и Оголива, посвященные, обещанные Господу и не оставшиеся ему верными.

Именно об этом сказано в комментарии – об отступничестве. Но нет ответов о том, как обмануть смерть, заставив ее предоставить отсрочку от неизбежного.

И об обмане ли идет речь? Катя вспомнила, что говорили ей оба старика – Горобцев, бывший начальник областного ОБХСС, и отец участкового Гуляева, – нет, там, в Каблуково, на фабрике, когда они встретились, Виктор Мурин – отец сестры Риммы – и майор Крылова, все произошло чисто случайно.

Скоропостижная смерть от инфаркта. Именно с этим столкнулся Мурин-Везунчик и спасся.

Но с чем столкнулся в своем доме старик Уфимцев? С убийством.

Та надпись на полу кровью, женские следы…

Кто же посетил его в тот вечер перед тем, как во всем поселке погас свет? Словно темный занавес опустили над всей историей.

Катя решила – нет, надо продолжать работать дальше и собирать максимум информации о самом Уфимцеве. Может, стоит еще раз съездить к Горлову в санаторий? Может, он что-то еще вспомнит? Или найти еще кого-то. Страшилин ведь обещал какого-то свидетеля.

Без дополнительной информации все в этом таком «тихом» деле зависает.

И она уже в который раз решила терпеливо ждать развития событий. Ждала целый следующий день. Страшилин опять где-то пропадал. Позвонил (на этот раз позвонил!) лишь на следующее утро, когда Катя только-только пришла на работу в главк.

Сказал коротко: «Спускайтесь, я на улице у подъезда. Поедем в ЦКБ, кажется, нам с вами выпал шанс».

Катя подумала – это Центральная Кремлевская больница. В каких же местах им предстоит допрашивать свидетелей по этому делу!

И она не ошиблась. С таким свидетелем и при таких обстоятельствах им еще ни разу в жизни не доводилось разговаривать.

– Константин Янович Поклонский, – сообщил Страшилин в машине. – Ну тот старичок-свидетель, который знал Уфимцева по аппарату ЦК. В больницу он попал, но оказалось, что ничего серьезного пока. Там у него дочь сегодня, я ей звонил. Надо успеть застать ее.

Въехали в ворота больницы по заказанному пропуску. Страшилин сразу направился в сторону одного из корпусов. На проходной снова лежали для них пропуска. И вот на лифте они поднялись на третий этаж в терапевтическое отделение. Коридор, отделанный дубовыми панелями, палаты.

Возле медицинского поста их встретила представительная высокая дама лет пятидесяти в брюках и ярком шерстяном пончо.

– Добрый день, Жанна Константиновна, спасибо, что дождались нас, – поздоровался с ней Страшилин.

– Папа в палате, завтракает, – сказала дама. – Мы с мужем уезжаем отдыхать в круиз, а папу я решила определить сюда на это время. Чувствует он себя неважно. Я не очень поняла, какие у вас, полиции, к нему вопросы могли возникнуть.

– О делах давно минувших дней, об одном сотруднике, которого он знал прежде, ныне покойном.

– Да? – дама в пончо приподняла удивленно брови. – Я только хочу предупредить вас – если он вспомнит.

– А что? У него с памятью плохо?

– Порой она ему изменяет, – ответила дама со вздохом, – такой возраст у папы. Так что удачи вам и терпения. Возможно, вопросы придется задавать по нескольку раз.

С таким вот ободряющим напутствием они, постучав, и вошли в палату Константина Яновича Поклонского.

Палата одноместная, небольшая, уютная, тоже вся отделана дубовыми панелями – старая еще постройка. На кровати, обложенный подушками, сидел крохотный, лысый, высохший, похожий на гнома старичок и ел яйцо в фарфоровой подставке. Находилась в палате и нянечка – она налила в поильник какао и обратилась к Кате:

– Потом дадите ему сами.

Она вышла. Страшилин поздоровался. Представился, представил Катю, подвинул к кровати два стула. Они сели, но старичок никак на них не реагировал.

Он доел яйцо всмятку, вытер губы. Катя протянула ему поильник с какао.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она робко, потому что не знала, как вести себя со стариком, который на фразу «Мы из полиции по делу об убийстве» и ухом не повел.

– Сложно сказать. Необычные ощущения, – ответил Поклонский. – К смерти вот готовлюсь.

– Ну что вы, как можно, – возразила Катя.

– А вы дочка Байкалова Леонида Ильича?

– Нет, мы из полиции, мы к вам…

– Константин Янович, вы Уфимцева Илью Ильича помните? – спросил Страшилин – как всегда, он торопился узнать суть.

– Кого? – спросил Поклонский.

– Уфимцева Илью Ильича, он с вами работал в аппарате ЦК в восьмидесятых годах.

– Кто? – спросил Поклонский.

Страшилин глянул на Катю – впервые она заметила в его взгляде растерянность. Старичок, возможно, страдал слабоумием и…

– Ах, Илюшу, так бы сразу и сказали, – Поклонский отпил какао из поильника, – Уфимцев, оооооооо! Тот еще жук был, я вам скажу. Батюшка!

– Да, у него сын – дипломат…

– Какой еще сын? – Старичок Поклонский воззрился на Страшилина. – Это его так в аппарате ЦК прозвали – Батюшка. И в МИДе, и в суде, и в прокуратуре, во всех учреждениях, что он курировал по линии аппарата ЦК, так и звали его – Батюшка. «Идем к Батюшке на поклон». От него ведь все назначения зависели, он кандидатуры рассматривал и дипломатов, и генералов. Но сразу никаких решений не принимал. – Старичок поднял вверх сухонький указательный палец. – Ни-ни, такой жук осторожный. Семь раз отмерь – один отрежь. Ничего без совета референта своего не делал. Без Матушки.

– Без кого? – спросил Страшилин.

– Без Матушки, – повторил Поклонский. – Словно тень она за Ильей Уфимцевым, советы, обсуждение кандидатур к назначению. Матушкины советы – только их он, Батюшка, и слушался. И все, все это знали в ЦК. И я знал, мне докладывали.

– Что еще за матушка? – повторил свой вопрос Страшилин. – Кто?

– Кто? – переспросил Поклонский. – О чем это я?

– Вы о порядке назначений на должности говорили, о референте Уфимцева, – не выдержала Катя.

– А-а-а, это, выгнал потом, – Поклонский махнул рукой. – Потому что – любовница.

– Матушка была любовницей Уфимцева и его референтом? – спросил Страшилин.

– Любовница! – Поклонский погрозил Кате пальцем. – Взрослые люди, на таких должностях, на таких постах – и нате вам. Илье-то ничего, как с гуся вода – он же вдовый был на тот момент. А любовница замужем. Муж не из ЦК, а то бы вообще такой скандалище… Мне лично документ лег на стол, все подробно описано – весь этот служебный адюльтер. Надо было как-то решать. Батюшку никто трогать не собирался – там такие покровители в Политбюро сидели. А референта выгнали к чертовой матери.

– Матушку выгнали?

– Ну да, – старичок кивнул, – чистка рядов. Уфимцев сам и выгнал, сам и убрал. Потому что огласка, потому что официальный документ, не донос, нет, а предупреждение. За моральным обликом тогда ооооооочень следили, ну просто ооооооочень следили. А тут такой скандал.

– А как фамилия Матушки, как ее звали? – спросил Страшилин.

– Кого? – Поклонский моргнул.

– Любовницы Уфимцева.

– А вы кто? – спросил старичок, он снова повернулся к Кате: – Вы дочка Петра Ивановича?

– Нет, мы же объясняли вам, Константин Янович, – ответила она, – мы из полиции, расследуем уголовное дело об убийстве.

– Так вы не дочь Петра Ивановича? – Старичок нахмурил седые бровки. – Медсестра, что ли? Так меня колоть еще рано. И так всего искололи, сидеть невозможно.

– Как фамилия Матушки? – снова спросил Страшилин. – Куда она потом делась? Что с ней стало?

– Поят чем-то, не пойму чем. – Старичок протянул Кате поильник с какао. – Ну, всего хорошего, не буду вас больше задерживать. Петру Ильичу мой сердечный привет передавайте. Не собирается ли он туда?

– Куда? – спросила Катя. – Константин Янович, милый, куда?

– Туда, – старичок ткнул пальцем резко вниз. – Я-то уж в сборах весь, последние приготовления. На пути туда вы меня для разговора застали. Ну, всего вам наилучшего. И живите – долго.

Глава 41

«Торговец рыбой»

– Ну и свидетель, – хмыкнул Страшилин, когда они покинули палату и вышли во двор больницы, – а я ведь готовился его официально на протокол допрашивать. Думал, что в уголовном деле – одним из самых полезных протоколов станет. А оказалось, перед нами – «торговец рыбой».

– Как это? – спросила Катя, она обдумывала то, что услышала от Поклонского.

– «Вы узнаете меня, принц? – Конечно, вы торговец рыбой. – Нет, принц. – Тогда мне бы хотелось, чтобы вы были таким же честным человеком». Гамлет разговаривает с Полонием, прикидываясь дурачком. Только у нас в маразме не принц, а старик Полоний, то есть Поклонский.

– Но, несмотря на маразм, некоторые вещи он очень интересные рассказал про Уфимцева, – сказала Катя. – Батюшка… к Батюшке на поклон. У Уфимцева имелся советник-референт, и прозвали ее в кулуарах Матушка! И она была его любовницей!

– Даже если предположить, что это так, что старикан – «торговец рыбой» действительно вспомнил именно Илью Уфимцева, а не кого-то там другого, с кем работал прежде, то… этой любовнице сейчас самой в районе семидесяти или больше.

– Она уже пожилая и прежде работала в партийных органах. – Катя смотрела на Страшилина. Она ждала его выводов. Как и что он решит после этого странного разговора с полубезумным стариком.

Но он молчал. Они шли к машине, оставленной на больничной стоянке.

– Разве вас не поразило это совпадение? – не выдержала Катя.

– Какое?

– То, что Поклонский сказал нам о Матушке! Он ведь это самое слово назвал – «матушка». Референт, любовница, уволенная из-за скандала из этого их, как его…

– Административного отдела ЦК, – подсказал Страшилин. – Вы способны довериться такому вот свидетелю?

– Пусть он в маразме, но все равно совпадение – удивительное. Я думаю, это, возможно, какой-то новый поворот в деле. – Катя коснулась рукава Страшилина, и он сразу же обернулся к ней. – Андрей Аркадьевич!

– Что?

– Надо попытаться установить фамилию референта, этой женщины, которая работала вместе с Уфимцевым. Это ведь возможно?

– Буду стараться. Но есть одна сложность. Я с ней столкнулся, когда начал справки наводить о работниках аппарата ЦК. В августе 91-го, перед тем как демонстранты вошли в здание ЦК, сотрудники уничтожили много документов из партийного архива. В том числе и документы управления кадров, личные дела, послужные списки. По сути, архив отсутствует и нет такого телефона, по которому можно позвонить и узнать, кто там где работал в этом отделе административных органов – это ведь был один из секретнейших отделов, типа партийной тайной канцелярии по назначениям на самые высокие посты в государстве. И потом надо четко представлять себе разницу между нынешним понятием должностей «секретарь» и «референт» и тем, что было тогда, много лет назад в аппарате ЦК. Как я понял, секретарей там в отделе работало немало, и это не технические были должности, а крупные посты, где партаппаратчики высокого ранга отвечали за определенное направления, «кусты» работы. А должность референта занимал тоже крупный чиновник, что-то вроде советника первого класса. Быстро получить информацию не получиться, нужно время, нужно искать людей, посылать запросы в некоторые другие инстанции, так как, повторяю, архив уничтожен. Но все равно я сделаю, обязан сделать все возможное. И узнать.

Катя не понимала – отчего в его голосе нет ни энтузиазма, ни азарта, ни рвения.

И в этот момент у него в кармане зазвонил мобильный.

– Да, я слушаю. Что? – Он тут же сделал «громкую связь», чтобы и Катя была в курсе.

– Андрей Аркадьевич, это Гуляев, участковый. Вы велели приглядеть за часовней в Каблуково. Так вот там ровно за сутки поставили по периметру металлическую ограду и ворота закрыли. Рабочие приехали, трудились чуть ли не всю ночь. А сейчас к часовне приехало несколько машин – в основном джипы. Побыли и уехали. Потом приехали другие – то ли спонсоры работу контролировать, то ли еще кто-то. Такое впечатление – они собираются часовню открывать. То ли служба, то ли молебен.

– А крест на куполе? – спросил Страшилин.

– Нету, – ответил Гуляев. – Ограда высокая, кованая, и ворота крепкие.

– Мы сейчас выезжаем к вам, в «Маяк». Ждите меня. Ничего пока не предпринимайте самостоятельно. – Страшилин убрал мобильный. – Вы со мной?

– Да, конечно, только я ничего не понимаю. Я думала, вы займетесь проверкой информации Поклонского о «матушке». – Катя уже садилась в машину рядом с ним.

– Сначала мы должны понять, что происходит в Каблуково, в часовне Смерть майора, на которой так и не установили креста, – ответил Страшилин и завел мотор.

Глава 42

Приглашение на свадьбу

Впоследствии Катя не раз размышляла о том, как именно все складывалось в тот день – одно к одному.

Звонок участкового и внезапное решение Страшилина ехать…

И то, что как раз в тот день город встал почти в девятибалльных пробках.

Да, пока ехали по Москве до МКАД, пока добирались до Ярославского шоссе, еле-еле ползли по нему… Страшилин не ругался, не возмущался – терпел и казался очень сосредоточенным. Катя не могла отделаться от ощущения, что он все ждал нового звонка участкового с вестью – началось…

Что началось?

Однако, когда уже в пятом часу наконец-то добрались до местного ОВД в «Маяке», участковый Олег Гуляев спокойно встретил их в дежурной части.

– Какие новости? – спросил его Страшилин.

– Пока никаких. Машины приезжали, потом уехали, и все затихло там. – Участковый оглядел их с ног до головы. – Вижу, дорога была нелегкой. Измочаленные вы, уж простите за откровенность. А чайку горячего?

– С удовольствием, – ответила Катя.

Она все бы отдала за чашку крепкого горячего чая, а вот есть не хотелось – от усталости, от чертовых пробок.

– Из ваших сотрудников там, у часовни, кто-то находится сейчас? – спросил Страшилин.

– Мой помощник остался в старом цехе фабричном. – Гуляев открыл в дежурной части комнату отдыха и пригласил их внутрь. – Если что – позвонит. Только никого там сейчас, а забор они поставили крепкий.

Он достал термос и разлил по кружкам горячий чай. Катя пила с великим наслаждением, точно умирающий от жажды. Страшилин же, вечно грезивший обедом, в этот раз о еде и чае словно и не думал.

Участкового Гуляева вызвал дежурный по ОВД, и тот, извинившись, оставил их одних в комнате отдыха.

Катя не хотела капать на мозги… вот сейчас капать на мозги – мол, ехали в такую даль, по такой дороге забитой – и все зря. Что толку сокрушаться? Так часто случается в уголовных делах. Однако чего все-таки Страшилин ждал от сегодняшнего дня? И, кажется, до сих пор ждет?

– Долго мы тут пробудем, Андрей Аркадьевич? – не выдержала все же она и налила себе еще чая из термоса.

– Сколько потребуется.

– Но ничего ведь нет. Часовня закрыта и…

– А интересная деталь вырисовывается, – участковый Гуляев вновь возник на пороге комнаты отдыха, – забыл вам сразу сказать. И не часовня это совсем. И монастырю она не принадлежит.

– То есть как? – спросил Страшилин.

– А вот так. Вы как попросили поинтересоваться-то, я поехал туда, а там работяги забор возводят. Я сразу позвонил в администрацию – мол, что это за огораживание в старой промзоне. Они там бумаги, документы подняли и ответили – мол, имеют право. Так как участок и строение в частной собственности.

– То есть как это в частной? Мне раньше сказали, что в монастырской…

– Нет, в том-то и дело. Я разузнал все подробно. – Участковый сел на стул. – Монастырь действительно вел с районной администрацией переговоры о выделении участка под строительство. Сначала именно там, в Каблуково, где Смерть майора. Но потом все изменилось. Монастырю предложили лучшие участки на выбор в непосредственной близости, не в такой дали. И они согласились – участок тот прямо к их территории прилегает со стороны приюта. Они там что-то начнут строить для себя. А место Смерть майора продали частному лицу. И там, в документе, указано – под хозяйственную постройку. Так что эта часовня никакая вовсе не часовня, не культовое строение. А просто объект застройки.

– Как фамилия владельца? Того частного лица? – спросил Страшилин. – Это удалось узнать?

Гуляев кивнул и полез в карман за блокнотом.

– Некая Маргарита Полторак.

– Сестра Римма? – воскликнула Катя. – Но как же это возможно? Разве монахини вправе владеть…

– Она не монахиня пока, в этом все дело. Она послушница, – Страшилин покачал головой. – Значит, это не культовое сооружение, а просто объект застройки, объект будущей инфраструктуры.

И тут у участкового зазвонил мобильный.

– Да, Гуляев слушает. Что? – Он оторвал телефон от уха. – Туда опять машины начали съезжаться. Много машин, и дорогих. Люди выходят, почти все с цветами, с букетами. Что? – Он снова приник к телефону. – Мужчины, женщины. Цветы у всех белые. И со стороны остановки маршруток движутся к часовне… да, как раз монашки идут туда. Трое, те самые, которыми вы интересовались. У них ключи – открывают ворота, открывают часовню. Сами заходят, и приезжие, все направляются туда. Ну, что будем делать? Какие ваши распоряжения? – Он обернулся к Страшилину.

– Подождем. Пусть там все начнется, – ответил тот. – Хорошо, что там, на месте, ваш помощник. Вы поедете с нами, и надо взять еще пару сотрудников на всякий пожарный, во избежание эксцессов.

Участковый Гуляев переговорил с дежурным, и вскоре к ОВД подъехала патрульная полицейская машина. Все собрались в дежурной части и ждали команды Страшилина. А тот, казалось, то ли колебался, то ли сам ждал чего-то.

Чего?

Катя потом, по прошествии немалого времени, часто вспоминала Страшилина в тот момент там, в дежурной части. И когда они уже зашли в часовню… Его лицо… Быть может, он предчувствовал, что случится с ним уже тогда?

И вот позвонил помощник Гуляева с места событий:

– Все внутри. Много народа приехало, много машин. Все собрались в часовне и закрыли ворота и двери. Вроде поют, но слышимость плохая, стены в часовне толстые.

– Выдвигаемся в Каблуково, – скомандовал Страшилин.

И они поехали в сторону старой промзоны – патрульная машина ОВД, участковый Гуляев на своей машине и Катя со Страшилиным.

Катя смотрела на ставший уже знакомым и привычным пейзаж «Маяка» за окном – вот они миновали поселок, затем монастырь, потом еще один коттеджный поселок, железнодорожный переезд.

– Андрей Аркадьевич, вы однажды сказали, что в «Маяке» опасно, – сказала она. – Вы это имели в виду?

Он не ответил, он старался не упустить из виду машину участкового Гуляева, что шла впереди.

– Вы подозреваете, что там какая-то секта? – снова не выдержала Катя.

– Это не секта, – ответил Страшилин.

– А что? Что там, куда мы едем? О чем вы думаете? Да не молчите же!

– Мы сейчас все узнаем, даже если понадобится сломать ворота.

Но ворота ломать не потребовалось. Они проехали мимо заброшенных фабричных цехов, мимо старых ржавых железнодорожных путей, мимо засохших кривых деревьев, мимо мусорной свалки, мимо, мимо, мимо. Снова вырулили на шоссе, свернули на бетонку, по ней ходила маршрутка, а когда-то рейсовый автобус – тот самый, на котором покойная майор ОБХСС Надежда Крылова приехала на фабрику.

Мимо, мимо всего…

У Кати внезапно закружилась голова, она ощутила странную слабость, какой-то непонятный мандраж во всем теле, неуемную, неподконтрольную разуму сосущую сердце тревогу.

Мгновение, все это длилось лишь мгновение…

И вот перед ними возникла часовня – словно призрак, на фоне облупленных кирпичных фабричных стен и темных провалов окон. Вокруг нее возведена кованая металлическая ограда. Красивые ворота заперты изнутри.

Первым из машины вышел участковый Гуляев, начал стучать в ворота. Затем подошли они все.

– Откройте, полиция!

Катя прислушивалась – нет, никакого хорового пения оттуда, изнутри, все тихо и…

Дверь часовни открылась, на пороге появилась женщина. И Катя, к изумлению своему, узнала в ней Марину Балашову – ту самую соседку-блондинку Ильи Ильича Уфимцева.

Балашова притворила дверь часовни и подошла к воротам.

– В чем дело? – спросила она.

– Откройте ворота, – потребовал Страшилин.

– Тут несанкционированное сборище, – перебил его участковый Гуляев, видно, лучше ничего не сумел придумать.

– Это частное владение, частный дом. Здесь собрались гости, – сказала Балашова.

– Откройте ворота, – снова велел Страшилин.

– Мы из полиции, я местный участковый, вы обязаны открыть, – поддержал его Гуляев.

– Тут собрались гости на свадьбу. – Балашова оглянулась на двери часовни.

На пороге появилась фигура в черном. Катя пригляделась – сестра Пинна, в прошлом – чемпионка по женскому боксу Ангелина Ягодина. Она молча кивнула и протянула Балашовой связку ключей. Не подошла сама к воротам, а просто протянула с порога. И Балашова покорно, послушно быстро вернулась, забрала ключи и отперла ворота часовни.

Они вошли.

– Что у вас здесь происходит? – спросил Страшилин. – Сестра Пинна, что вы устроили тут?

– Проходите, смотрите, – ответила она, – ничего противозаконного.

Они поднялись по ступенькам, вошли и…

Катя долго помнила потом это ощущение – они сразу же оказались в плотной толпе, потому что помещение было маленьким, а собралось внутри много людей.

Узкие окна часовни прикрыли ставнями, и здесь царил полумрак, разгоняемый сотнями восковых свечей, укрепленных на стенах, стоящих на подоконниках и на полу впереди, на свободном от народа пространстве.

А еще часовня утопала в белых цветах. У стен похоронные венки – те самые, что выгружали из машины на глазах Кати и Страшилина в прошлый раз. Все сплошь из белых искусственных цветов. А живые белые цветы – в основном розы и лилии – были разбросаны по полу или стояли букетами в стеклянных банках. Почти все они уже увяли, а те, что стояли в банках, поникли. Вода стала мутной.

В духоте, насквозь пропитанной запахом тлена, горячего воска, цветочного аромата, людского пота, духов и несвежего дыхания атмосфера стала словно плотнее, насыщеннее и…

Будто мираж на фоне желтой стены, среди огоньков свечей, возник постамент из черного полированного дерева. А на нем фигура – пожелтевший скелет в самом красивом, какое только можно вообразить, подвенечном белом платье, украшенный золотом – десятки золотых цепочек, кольца и перстни, нанизанные на эти цепочки, как мониста, как бусы, золотые браслеты, золотые часы на костлявых руках.

Золото, золото, золото, ювелирные изделия – новые и старые, изящные и массивные…

Белое платье невесты…

Череп с мертвыми пустыми провалами вместо глаз…

Коса в руке, лишенной плоти…

В первое мгновение, увидев эту почти шутовскую фигуру, Катя подумала: это какой-то фарс, это абсурд… это ПЕРФОРМАНС…

Но потом дикая тревога сжала ее сердце и… Голова закружилась – от всей этой духоты, от вони мертвых цветов, от горячего воска.

Чтобы как-то удержаться на ногах – потому что пол буквально плыл под ногами, она вцепилась в руку Страшилина и почувствовала, как он сжал ее руку в своей.

– Покровительница… Избавительница… Неотвратимая… Вечная… Нежная утешительница… Грозная, как буря… Мягкая, как сон… Приходящая ко всем… Знающая Истину… Святая Смерть!

Это монотонно и глухо произнес женский голос.

И все собравшиеся хором повторили, как сомнамбулы:

– Святая, святая, святая Смерть… Мать и Дева…

– Заступница наша!

Из-за скелета с косой в платье невесты появилась сестра Римма – по-прежнему в своем черном монашеском облачении.

– Вы пришли, я знала, что вы явитесь сюда, – обратилась она прямо к Страшилину.

– Что тут у вас происходит? – хрипло спросил он.

– Что еще за шабаш? – повысил голос участковый Гуляев.

– Ш-ш-ш-ш-ш! Не кричите здесь. Тут не нужно кричать. Тут все ведут себя кротко перед ликом ЕЕ.

– Что за несанкционированное сборище? – участковый выступил вперед.

– Это частное владение, а эти люди – гости, приглашенные на свадьбу, – ответила сестра Римма. – Братья и сестры, дорогие мои, покажите ваши приглашения на свадьбу.

Толпа внутри часовни зашевелилась: мужчины полезли по своим карманам, женщины – в сумки. В руках оказались открытки с надписью «свадьба», «бракосочетание», «приглашение». Катя, почти теряя сознание от духоты и этой тяжелой сгустившейся до предела атмосферы, все же пыталась рассмотреть этих собравшихся – в основном молодые и среднего возраста, крепкие парни, похожие на «братков», в куртках-бомберах, с золотыми цепочками на шее и золотыми часами. И женщины – эти самого разного возраста, облика, по-разному одетые – некоторые очень модно и дорого, другие бедно.

– Менты, чего приперлись?

– Тут свадьба, мы на свадьбу приехали!

– Менты, вон отсюда!

Негромкие голоса, но весьма внушительные фразы, со скрытой угрозой.

– Тихо, тихо. – Сестра Римма подняла руку. – Убедились? Это наши гости на свадьбу. А это частный дом. Все в рамках закона.

– А где жених и невеста? – не унимался участковый Гуляев.

– Мы ждем, они скоро будут… если не задержатся.

– Да вы что, издеваетесь? А это что за чучело с косой? – участковый ткнул в скелет в подвенечном платье.

– А вы… а ты разве не знаешь? Разве ты ЕЕ не узнаешь? – спросила сестра Римма. – Ну же, неужели ты никогда не встречался с НЕЙ? Или ты забыл?

– Что забыл? Что вы несете?

– Давно уж за тридцать тебе, а ты все холостяк… И забыть не можешь. Нет, не способен… Ну же, вспомни, взгляни на меня, – сестра Римма повела рукой в сторону скелета с косой. – Как вы с ней ехали в твоей машине, и она… та девушка, твоя девушка, твоя любовь, умирала от передозировки. А ты вез ее в больницу и не довез живой. Она умерла там, в твоей полицейской машине, прямо на твоих руках, умерла от кокаина, который ты сам, сам привозил ей, потому что не мог отказать. Ты ведь любил ее, а она была конченая наркоманка. И она умерла в твоей полицейской машине, и ты плакал и метался, и умолял, и снова плакал… Разве ОНА не была с тобой там, на той пустой ночной дороге? ОНА – неотвратимая, грозная, святая?

Участковый Гуляев, сжав кулаки, шагнул вперед. Катя увидела, что он сильно побледнел. А потом он круто развернулся и, расталкивая собравшихся, ринулся вон из часовни.

– Она – это смерть? – спросил Страшилин.

– Да, Смерть – Святая Смерть – наша заступница, утешительница, – сестра Римма обернулась к скелету. – Это всего лишь образ, фетиш. Не судите строго. Это всего лишь фетиш. Каждый из вас встречался с НЕЙ. И для каждого образ ЕЕ различен, ОНА многолика и разнообразна. Хорошо, что вы пришли, господин следователь, вам полезно послушать нас. Уж вы-то видели ЕЕ, нашу госпожу, в самых разных обличьях. Но и другие тоже. Вот ты, мальчик-полицейский, – она ткнула в сторону молодого патрульного, – разве у тебя никто не умирал? Разве у вас у всех никто не умирал? Ваши родители, ваши близкие, ваши друзья, знакомые, ваши дети? Вы все встречались с НЕЙ, и вы все, все без исключения встретитесь с НЕЙ опять – уже один на один, когда придет ваш смертный час.

– Вы поклоняетесь смерти? Это культ? – спросил Страшилин.

– Это не культ и не религия. Перед ликом ЕЕ все это не нужно и неважно – даже эти наши обряды… И магия ЕЕ не нужна. Потому что ОНА, и только ОНА, самая великая тайна и самая главная реальность, с которой все мы столкнемся в конце. – Сестра Римма воздела руку. – Ко всем ОНА придет – и к сильным, и к слабым, и к больным, и к здоровым. И к тому, кто на самом верху, считает себя победителем и хозяином жизни. И к тому, кто живет в нищете и заботе. И к князям церкви ОНА придет, и к философам, и к атеистам, и к благонамеренной матери семейства, и к блуднице, к наркоману и пьянице, и тому, кто всегда заботился о себе, не позволяя лишнего. К домоседу и к путешественнику, шагающему за горизонт, ОНА придет. К космонавту, что смотрит на землю свысока, с орбиты, к богачу и бедняку, к революционеру и к судье ОНА придет в свой час. К тому, кто не в ладах с законом, и к вам, к полицейским. И ко мне ОНА придет, и к сестрам моим, что посвятили жизнь служению ЕЙ. Никто, никто не избежит встречи с НЕЙ – это ли не истина, от которой все мы испытываем страх и трепет? Ничего нет реальнее ЕЕ, потому что все остальное – иллюзия. Кто видел Царствие Небесное? Кто видел воскресение из мертвых? Кто вернулся оттуда? Никто. – Сестра Римма стянула с головы свой черный монашеский платок-полуапостольник и бросила его на пол.

Темные волосы, стрижка короткая, почти мужская. Темные глаза ее горели – она выглядела как жрица, как пифия среди огня свечей и белых цветов.

– А с НЕЙ, великой, неотвратимой, встречались все, – продолжала она. – В мифах даже боги лишались бессмертия, когда ОНА этого хотела. Когда поднимала свою косу и пожинала свой ежедневный урожай. Грозная в своем могуществе, ОНА может быть милосердной и доброй. ОНА способна и на это в своем многообразии. Она может оказать великую милость, если ЕЕ об этом хорошо попросить. Но иногда даже ОНА дает человеку шанс, если он об этом и не просит, не успевает. И мы все, мы – братья и сестры – знаем об этом, верим в это. И мы просим ЕЕ. Каждый из пришедших сюда может попросить ЕЕ о чем-то самом важном, самом сокровенном. О том, что пугает, сжимает сердце болью. И ОНА… ОНА услышит, потому что ОНА слышит все, потому что ОНА везде. И ОНА поможет… Да, только ОНА одна и может помочь. Потому что все остальное – иллюзия, фантом, тщетные надежды. А ОНА – реальность. ОНА поможет, ОНА отступит… ОНА предоставит шанс, даст отсрочку. Просите ЕЕ, просите ЕЕ!

В часовне воцарилась мертвая тишина. Лишь свечи потрескивали. Катя увидела на лицах людей странное отрешенное выражение – собравшиеся словно впали в транс. Никто не падал на колени, не вопил, не выкрикивал что-то бессвязное и дикое, как это бывает на собраниях сект, когда прихожане впадают в коллективный психоз. Нет, тут все выглядели очень сосредоточенными и тихими, погруженными до предела в себя. И это пугало, потому что…

Этот фетиш, этот почти карнавальный заезженный образ скелета с косой, выглядевший так нелепо на первый взгляд… Этот фетиш словно наблюдал за происходящим своими пустыми темными глазницами мертвого черепа.

– Просите ЕЕ, потому что так вышло, что в этом мире… в этой жизни некого больше просить, – голос сестры Риммы звучал глухо, – и вы сами это знаете в глубине души. Великая, неотвратимая, святая, самая реальная из всех реальностей мира – это ОНА. И ОНА порой являет истинные чудеса. ОНА избавляет нас от великой боли. ОНА утешает нас в последнюю нашу минуту. А иногда ОНА дарит нам новую жизнь. Дает шанс. Святая Смерть в великой милости своей порой спасает нас от самих себя. Смерть спасает нас от смерти. И мы живем еще один срок… Мы живем…

– Как ваш отец Виктор Мурин? – спросил Страшилин.

– Да, как мой отец, который стал свидетелем великого чуда ЕЕ здесь, на этом самом месте, – в глазах сестры Риммы блеснули слезы. – А вот вашему отцу, господин следователь, повезло меньше. Значит, ОНА не захотела дать ему пожить еще, хотя вы так просили… Вы, господин следователь, вы ведь так просили тогда, умоляли… только вот кого?

В этот момент раздался шум и топот – в дверь ввалился полицейский наряд: патрульные в шлемах и бронежилетах. Как выяснилось впоследствии, их вызвал участковый Гуляев.

И все сразу смешалось, расстроилось… весь этот замогильный морок – он словно распался на части. Люди задвигались, зашумели. Полиция начала выводить собравшихся на улицу. Забрали и послушниц. Их посадили в полицейский автобус, специально подогнанный к часовне.

У остальных просто проверяли документы. Некоторые показывали документы вместе с приглашением на свадьбу, потом садились в машины и уезжали. Им никто не препятствовал.

Участковый Гуляев стоял в стороне возле ограды. Катя подошла к нему. На его все еще бледном лице выделялись алые прожилки на щеках и вокруг носа. Он ссутулился, будто разом потерял несколько сантиметров своего внушительного роста.

– Никто не знал, – хрипло сказал он Кате, – никто об этом не знал.

– Олег… я могу понять, но вам лучше написать рапорт, – сказала Катя, – как-то объяснить… Вас, участкового, публично обвинили в распространении наркотиков.

– Ничего я не распространял. Я любил ее, понимаете? Любил без памяти. Так врезался, что… Она жила тут, в «Маяке», у ее семьи загородный дом. Ей всего-то было восемнадцать, такая красивая. Мы встретились ночью у «Маяка» – я ехал с дежурства, гляжу, машина-кабриолет фарами светит посреди дороги. А за рулем девушка… никакая, под дозой. Я ее не задержал, не отвез в отдел. Я отвез ее домой, сам дверь открыл ее ключами, нянчился с ней всю ночь, ее тошнило в ванной. А утром… она в себя немного пришла, и мы… Она меня в плен взяла, я сам не свой стал. Себе уже не принадлежал, только мечтал о ней. А она… она жить без кокаина не могла. Требовала от меня, грозила бросить, уйти. И я не мог ей отказать. Да, доставал ей дозу… А в тот день я работал допоздна, когда приехал – она в ванной уже умирала от передозировки. И я повез ее в больницу, я сделал все, что мог. Я ее не довез живой в ту ночь.

Катя… она не могла смотреть на него сейчас, вот сейчас. Она отвела свой взор. Малодушно это, конечно, но порой малодушие нас спасает.

– И все же вам лучше написать рапорт, – тихо сказала она.

– Мой отец мне не простит никогда, – ответил Гуляев. – В могилу это его сведет, если я признаюсь…

– Олег! – Кате хотелось ему помочь. Ведь он же помог им со Страшилиным, столько сделал для этого дела. – Олег, пожалуйста…

– Об этом никто не знал, – прошептал участковый, – ни одна живая душа. Как она… эта стерва узнала о нас?

Его окликнули патрульные, и он направился к ним. А Катя… она поискала глазами Страшилина и внезапно увидела Марину Балашову – соседку Уфимцева. У нее только что проверили документы, и она садилась в машину – внедорожник. Катя быстро подошла к ней. Она пыталась вспомнить – тот, их самый первый разговор на участке. Казалось, сейчас и сама Балашова какая-то совсем иная, и выглядит по-другому, и смотрит не так. Все движения словно машинальные, вот убрала документы и приглашение в свою дорогую сумку, вот открыла внедорожник, обернулась и…

– Вы-то как сюда попали? – не выдержала Катя. – Зачем вы здесь?

– Зачем? Затем, что и все остальные, – просить, умолять.

– Смерть? О чем вы хотите умолять смерть?

– У вас есть дети? – спросила Балашова.

– Нет, но…

– А, тогда вам трудно понять. У меня двое.

– Я знаю, в тот раз вы ездили в театр в Москву и…

– А было трое. – Балашова словно не слышала, говорила сама. – Мой сын, младший, не прожил и двух лет. Острый лейкоз… И врачи сказали – это в генах, у нас в роду. Наследственное, мол, возможны рецидивы. Я живу в постоянном страхе, понимаете? Что и с другими моими детьми это может повториться. И некого, некого просить. Я прошу ЕЕ – неотвратимую, святую, чтобы она смилостивилась, чтобы не забирала у меня остальных детей.

– Но вы водите свою девочку в школу при монастыре…

– А, это муж захотел. Я ведь совсем испсиховалась. Он настоял, мол, давай – и там и там просить, может, поможет.

– И там и там?

– Только я-то прошу здесь, – Марина Балашова глянула на часовню. – Они правы – есть лишь одна самая реальная реальность. То, что смерть рядом с нами. А с реальностью лучше говорить напрямую, без посредников. И я прошу, каждый день умоляю ее, чтобы она отступила, чтобы не забирала моих детей. Чтобы дала им прожить их жизнь.

Глава 43

Спор

Все затянулось надолго, до самого позднего вечера, как это и происходит в ходе крупных операций, пусть и спонтанных, незапланированных.

ОВД наполнился сотрудниками, во всех кабинетах горел свет. В одном из них допрашивали сестру Пинну, в другом сестру Инну – Катя видела их. Они вели себя очень спокойно, сдержанно, как всегда.

В коридорах ОВД мелькал Страшилин – то тут, то там. Катя решила не мешать ему, вообще сейчас от всего отстраниться и попытаться разобраться самой. Сосредоточиться на том, что они узнали в часовне.

Кабинета свободного она для себя так и не нашла. Устроилась на подоконнике в коридоре на втором этаже. Достала свой верный планшет и попыталась собрать в Интернете хоть какую-то информацию.

Давно уже стемнело, на «Маяк» опустилась холодная осенняя ночь. Но полиция работала в полном составе в авральном режиме.

– Как птица на жердочке, притулились.

Катя оторвалась от своего планшета. Страшилин. Он сам разыскал ее в этой рабочей неразберихе. Ну конечно, сам…

– Я тут кое-какую информацию нашла, – ответила Катя.

– О чем? О скелете с косой в платье невесты? Пойдемте в кабинет, тут такой сквозняк, – Страшилин поежился.

В отличие от Кати он свободный кабинет нашел сразу. Глянул на часы.

– Время к полуночи. Вот что, Катя, о чем я подумал. Я сейчас договорюсь насчет транспорта, и вас домой отвезут. Я останусь здесь, в Москву не поеду. Потому что тут, в местных кулуарах, все только начинается. Скандал в районе уже грянул, такие звонки идут и из администрации, и из областной мэрии. Завтра здесь все только усугубится. Монастырь и епархия должны как-то реагировать. И реакция появится. Я им дам время на все это – полдня. Тут завтра назначены уже совещания в администрации и в прокуратуре, из области начальство приедет. Так что я вынужден во всей этой петрушке участвовать. А ближе к вечеру я отправлюсь в монастырь. Где бы игуменья Евсевия ни находилась – там либо в больнице, – я ее разыщу и с ней побеседую. Потому что пора, пора нам с ней встретиться.

– Я не хочу ехать в Москву, – сказала Катя. – Я хочу присутствовать на этой беседе, Андрей Аркадьевич. Ничего страшного, как-нибудь перекантуемся в отделе.

– Ну, переночевать-то есть где, – ответил Страшилин. – Участковый Гуляев договорился с санаторием, тем самым, в котором Горлов. У них там типа гостевого дома имеется, обещали разместить на ночь. Отеля тут поблизости нигде нет.

– Ладно, пусть санаторий, – легко согласилась Катя, – а насчет Гуляева… я сказала, ему лучше рапорт написать.

– Это пусть они тут сами решают, – сказал Страшилин. – Я в таких делах не судья, не прокурор и не квалификационная комиссия. И вообще, если меня спросят, я ничего не слышал, что там сестра Римма ему болтала.

– Другие слышали, Андрей Аркадьевич, – ответила Катя. – Я с ним разговаривала там, у часовни.

– Я видел.

Катя посмотрела на него – усталый, какой он усталый. И под этой усталостью еще что-то, что он тщательно пытается скрыть ото всех.

– Он любил ту девушку, а она наркоманка. И он шел у нее на поводу. Но это все равно статья – распространение наркоты, как ни крути. Но его другое повергло в шок. Он не понимает – как она узнала обо всем.

– Сестра Римма?

– Да, сестра Римма.

– Они ходят по поселку, посещают стариков, больных. Слушают разговоры, собирают сплетни. Складывают все слухи и домыслы в свою копилку. И потом используют, – ответил Страшилин. – А что, Гуляев думает, что никто не знал, никто не видел, как он, участковый, крутил шашни с наследницей из богатого особняка? Поселок маленький, люди все видят, все замечают. После сплетничают. А монашки-матушки наши слушают, мотают на ус.

– Логичное объяснение, только он, Гуляев…

– Что Гуляев?

– Кажется, не слишком в такую обыкновенную логику верит, – осторожно заметила Катя. – Он уверен, что никто не знал.

– А если не так объяснять, то как же? – спросил Страшилин. – Как она, сестра Римма, тогда узнала?

Катя вздохнула. Да уж… тут стоит страшилинской логике поверить, иначе…

– Ну а что вы накопали в Интернете?

– Святая Смерть – то, о чем они говорили в часовне… Это термин культа Святой Смерти – Санта-Муэрте, – ответила Катя. – Культ широко распространен в Латинской Америке и Мексике. Не так много информации, но можно понять, что среди почитателей культа в основном представители преступного мира – мафии, наркоторговцев и тому подобное. Атрибутика та же – платье невесты и золотые украшения. И еще шоколад и сигареты, это преподносят в качестве даров.

– В часовне шоколада не нашли, только белые цветы.

– Да, белые цветы и там тоже. В честь культа Санта-Муэрте в Мексике строят часовни. Приверженцы культа считают, что Святую Смерть можно просить обо всем – о заступничестве, о здоровье, о защите от полиции и властей. Нет никаких данных, что культ связан с черной магией, последователи это отрицают. Но в Интернете написано, что, например, в Аргентине приверженцы культа ради Санта-Муэрте совершают ритуальные убийства. Хотя в других публикациях все это категорически опровергается.

– Что опровергается?

– Совершение ритуальных убийств, – ответила Катя.

– А у нас убийство старика Уфимцева. – Страшилин потер подбородок, на котором начала уже проступать щетина.

– Все это, конечно, чересчур экзотично для нашей действительности, – сказала Катя. – Но мы стали свидетелями того, что культ действует здесь, в «Маяке».

– Я вот думал о Викторе Мурине… о Везунчике… Старый мафиози, видно, крепко уверовал в то, что сама Смерть явилась ему там, возле фабрики, и спасла его. Возможно, и с дочерью он это обсуждал не раз. А она… она просто воспользовалась той же информацией, что и вы, из Интернета – новый для нас культ, и она с сестрами в роли этаких жриц-основательниц. Кто она в монастыре? Послушница, ну потом монашка. А тут – жрица нового культа… Деньги, поклонение приверженцев, власть над членами секты… После смерти отца ей ведь туго пришлось – она сама нам призналась. Стать королевой преступного мира на обломках папиной империи она не смогла, она просто боялась, что и ее убьют, как отца. Поэтому скрылась в монастырь. А в монастыре свои правила, дисциплина… А тут новый культ… Смерть – невеста, смерть – заступница и избавительница.

Катя смотрела на Страшилина. Вот он вроде говорит все правильно, спокойно, раздумчиво, а под всем этим…

– Андрей Аркадьевич?

– Что?

– Как вы себя чувствуете? – спросила Катя неожиданно для самой себя.

– Нормально, а что такое?

– Ничего, я так просто.

– Трудный день. Вы тоже устали.

– Устала очень, – призналась Катя, – но это ничего, главное, мы для себя теперь прояснили часовню.

– Еще не совсем прояснили, – ответил Страшилин. – Нам надо опять поговорить с сестрой Риммой. И на этот раз я ее снова допрошу на протокол официально. Подождите тут, я ее приведу сюда.

Сестра Римма перешагнула порог кабинета легко и непринужденно – Страшилин вежливо пропустил ее вперед. А у нее словно добавилось легкости и изящества в походке балерины: она просто порхала, как пушинка. Без своего монашеского платка она казалась моложе, а черный цвет одеяния шел к ее бледному лицу и огненным выразительным глазам.

Нет, она не улыбалась. Но и прежнего смирения не замечалось в ее пламенном взоре.

Страшилин раскрыл протокол допроса.

– И что же все это значит, сестра Римма? – спросил он.

– Вы сами свидетели, – ответила она, кладя ногу на ногу и складывая на груди руки. – Мы собрались частным образом и никому не мешали, никому не причиняли беспокойства. И вдруг к нам вломилась полиция.

– Вы собрались в часовне.

– Это частный дом.

– И принадлежит он вам по документам.

– Я знала, что вы это установите. Но ничего противозаконного в этом нет. Да, это моя частная собственность.

– А как же монастырь?

– Монастырь получил гораздо более удобный и лучший участок и приобрел спонсоров, готовых оплатить строительство.

– Но там говорят об Удаленной часовне.

– По инерции, – ответила сестра Римма. – Сестры-монахини просто не в курсе.

– Новый культ хотите создать? – спросил Страшилин.

– Мы ничего не создаем. Мы поклоняемся с благоговением самой великой истине.

– Смерти?

– Святой Смерти.

– Этот культ распространен в Мексике.

– Смерть везде смерть, – ответила сестра Римма. – Большего социального, национального равенства нет ни перед чем иным – как перед ней, неотвратимой и святой. Люди это понимают. Все это понимают.

– Но все это незаконно, у вас нет регистрации.

– Мы ни к чему такому не стремимся, к официальной деятельности, к официальному признанию, – усмехнулась сестра Римма. – Я повторяю: мы ничего не создаем, никакого культа, никакой секты, никакой новой религии. Я консультировалась с адвокатами, и если нужно, мы прибегнем к их помощи. Нам не нужны особо ни эта часовня, ни ритуалы… Вы хотите запретить нам собираться во славу Святой Смерти? Но мы собрались в этот раз на свадьбу по официальным приглашениям. Попробуйте – докажите обратное. А в следующий раз пойдем в гости друг к другу, на именины, на старый Новый год. Или на похороны… Каждый день кто-то умирает, каждый день Святая неотвратимая собирает свою жатву. Кто может запретить нам собираться на похоронах, как на ее празднике? Или вы, может, запретите саму смерть? Издадите закон?

– Да, вижу, вы основательно подковались, то есть подготовили план защиты, – заметил Страшилин. – В монастыре грянет скандал. Уже грянул.

– Переживем с сестрами. В любом случае, если возникнет острая дискуссия, всегда есть пространство для маневра и возражений. Вот вы в прошлый раз спрашивали – как относилась церковь к крепостному праву, когда людьми торговали, как скотом? Голос свой против этого поднимала, нет? Или, например, отлучение от церкви Льва Толстого. Ему анафему пели, проклятие. Ведь это ж надо было до такого додуматься. Уму непостижимо! Так что поспорим, если понадобится.

– В общем, нас эти споры не касаются, – сказал Страшилин, – и часовни тоже. Это дело местных властей. А у меня убийство Уфимцева. Я им занимаюсь. И должен сказать вам, что вы теперь в числе главных подозреваемых – вы, сестра Римма, и ваши сестры-жрицы Ангелина Ягодина и Наталья Зотова.

– Мы не убивали старика. Я говорила вам это и повторяю снова – мы никого не убивали.

– Но в тот вечер, когда его убили, вас не было в монастыре. Вы нам солгали, сказали, что находились там. Но это не так. У нас имеется свидетель.

Тут Катя вздохнула про себя – скажи лучше аноним, а не свидетель. Если она сейчас запросит очную ставку, что ты будешь делать, Андрей Аркадьевич?

– Монашки, наверное, вам наябедничали, – усмехнулась сестра Римма, – да бог с ним, с тем алиби. Мы все трое находились в тот вечер в часовне. Мыли полы, протирали стены от строительной пыли, убирались. Сестра Пинна, сестра Инна и я, недостойная грешница. Спросите сестер – они подтвердят.

– Естественно, подтвердят. В прошлый раз они сказали – были в монастыре, сейчас скажут – нет, в часовне. Это не свидетели. Это называется преступный сговор.

– Мы не убивали Уфимцева. Зачем нам его убивать, ну скажите? – сестра Римма повысила голос.

– А я вот прочла, – вмешалась до этого молчавшая Катя, – что в Аргентине последователи культа Святой Смерти совершают ритуальные убийства ради нее. Жертвоприношение.

– Да не нужно Смерти ничего этого! – горячо, страстно, истово воскликнула сестра Римма. – Поймите вы это, наконец. Ей от нас ничего не нужно – ни жертвоприношений, ни церемоний, ни подарков, ни черной или белой магии. Все это неважно, вся эта земная чушь… Все, все меркнет перед ликом ее. Она и так владеет всем.

– Жизнь владеет всем, – сказал Страшилин.

– Нет, не жизнь, – тихо ответила сестра Римма, – к сожалению, не жизнь.

– Уфимцев являлся поклонником культа Смерти? – прямо спросил Страшилин. – Вы говорили, он хотел получить отсрочку, пожить. Вы приобщили его к культу?

– Нет, у нас с ним об этом и речи не шло, мы ему не открывались. Он просто был одинокий, жалкий, всеми брошенный старик, больной – я повторяю вам, мы беспокоились о нем чисто по-человечески. Мы помогали ему, чем могли. Он боялся умереть, и мы утешали его, говоря, что смерть – это не так страшно.

– Что смерть – это только начало? – спросил Страшилин.

– Нет, это тоже предрассудок, – сестра Римма вздохнула, – но и я, и сестра Пинна, и сестра Инна искренне хотели помочь Илье Ильичу, убрать из его сердца и мыслей тот животный страх перед тем, что скоро все равно предстоит покинуть этот свет. Не мы убили его.

– А кто? – спросила Катя. – У вас есть какие-то догадки? Подозрения?

– Я не знаю. И подозрений у меня нет никаких, – ответила сестра Римма. – Старик умер. И теперь все уже не суть важно – даже это ваше уголовное расследование.

Глава 44

Одноместный номер

Сестер Римму, Пинну и Инну отвезли в монастырь сотрудники ОВД, после того как Страшилин прочел протоколы допроса двух последних. Пинну и Инну допрашивали оперативники, и на вопрос: «Где вы находились вечером в день убийства?» – они вслед за своей патронессой послушно изменили показания – находились не в монастыре, нет, приехали в часовню для генеральной уборки.

Страшилин прочел оба протокола Кате и спрятал в папку, а папку в свой портфель. Время шагнуло далеко за полночь, когда они, наконец, покинули ОВД и направились в сторону санатория.

– Перебудим там сейчас всю их инвалидную команду, – хмыкнул Страшилин. – Надо еды какой-нибудь купить. Только вот где? Все уже закрыто.

– Ой не надо, – Катя отмахнулась, – с ног валюсь. Не до ужина.

– Целый день ничего не ели. И я с вами за компанию. Вот как – прямо горим на службе, о еде забываем. – Страшилин рулил, зорко оглядывая придорожные магазины. – Вон «24 часа». Подождите, я мигом.

Катя осталась в машине на обочине. Внезапно она поняла – это то самое место возле остановки автобуса, где она тогда столкнулась с той монахиней-анонимом. Вряд ли они узнают, кто она. Да, именно тут все и случилось. Вон вывеска «Зоотовары» на павильоне. Но сейчас кругом ни души, остановка пуста. И на шоссе – редкие машины, слепящие глаза огни фар…

Страшилин вернулся быстро с полными руками. Сгрузил на заднее сиденье нехитрую снедь – нарезки с колбасой и ветчиной, батон белого хлеба, коробку чая в пакетиках, две бутылки минералки. Никакого спиртного.

Они подъехали к воротам санатория в темноте – охрана уже погасила подсветку ворот и парка. Охранник сначала никак не мог взять в толк – кто такие. Потом куда-то позвонил по мобильному и открыл ворота, указал на аллею – вот по ней до конца, до гостевого дома.

Домик – маленький, двухэтажный – располагался в глубине парка вдали от санаторных корпусов. На крыльце в свете лампочки их встретила заспанная дежурная.

– Звонили насчет вас из полиции. Что ж, можем разместить, за плату, конечно. Только это… вас разве двое?

– Так точно, – ответил Страшилин.

– А у нас лишь один номер, одноместный, – дежурная повела их к лестнице на второй этаж.

Затем они прошли по сумрачному коридору, и дежурная открыла дверь.

Катя увидела двуспальную кровать.

– Вот, только эта комната свободная, – дежурная моргала спросонья.

– Ладно, – сказал Страшилин. – Катя, устраивайтесь. Я переночую в машине.

– Я вам раскладушку могу дать, – невинно предложила дежурная. – Тут в номере и душ, и туалет.

Катя прислонилась к косяку. Она дико пожалела, что не уехала в Москву, как он предлагал. А теперь… А что теперь?

– Несите раскладушку, – велела она.

Дежурная поплелась искать. Страшилин закрыл дверь, по своей вечной привычке подпер ее торсом.

Катя подошла к кровати. Забрала одну из подушек, потом взяла второе одеяло и протянула все это Страшилину. Он не взял. Она положила на кресло.

– Лучше в машине, – сказал он.

– Бросьте, Андрей Аркадьевич, мы взрослые люди. – Катя хотела показать: ей не до выяснений.

Да, ей не до выяснений вот этого самого.

Дежурная принесла раскладушку и чистую простыню. Страшилин забрал их и спросил, нет ли электрического чайника.

Катя подошла к окну и открыла форточку. Надо тут все проветрить. Страшилин звякал, возился с раскладушкой, молча сопел.

Катя думала о том, что… вот она в чужом городе, в чужом номере, далеко от дома и у нее с собой нет даже… да что там крема ночного для лица, у нее нет даже зубной щетки, полотенца, халата и ночной рубашки! Она ничего не ела весь день с самой этой ЦКБ, она узнала сегодня столько всего нового – странного, даже пугающего. Но что толку – она очень устала. Она устала до такой степени, что ей все равно.

Да, ей абсолютно все равно.

Не глядя на Страшилина, она направилась в ванную.

И тут осознала, что не сняла даже куртку! Она вернулась, сняла куртку, сняла пиджак своего брючного костюма, потом села на кровать и сняла ботинки-лоферы и гольфы. Чувствовала, что Страшилин смотрит на нее.

В брюках и водолазке, шлепая босиком по холодному полу, она наконец-то достигла ванной.

Огляделась – душевая кабина, полотенца есть, даже два, и мыло в мыльнице приготовлено. Но ни щетки, ни пасты.

Она уже стягивала водолазку через голову, как вдруг – стук в дверь.

– Андрей Аркадьевич, в чем дело?

– Чуть не забыл, – он просунул руку в щель. В руке тюбик с зубной пастой, наполовину выдавленный!

– Ой, надо же, – Катя забрала.

– Это я в комнате отдыха при дежурке свистнул перед отъездом, – покаялся Страшилин.

Катя включила горячую воду. Разделась и шагнула под душ. Как же хорошо. Как мало человеку надо, чтобы почувствовать себя счастливым и… полностью живым, да, живым.

Она грелась под душем минут десять, поворачиваясь то так, то так. Вода шумела, смывая все, как горячий дождь.

Затем она вытерлась полотенцем и снова оделась. Выходить в полотенце не решилась. Размышляла, что спать будет в трусиках и лифчике и… наверное, в водолазке тоже, снимет лишь брюки. Нет, водолазку тоже снимет, а то жарко. Но потом, когда свет погаснет. Или не надо гасить? Не надо, да… Она попросит оставить ночник на прикроватной тумбочке. Так правильно и хорошо.

Когда она наконец-то покинула душ – свое убежище, оказалось, что Страшилин уже разложил на маленьком столе купленную снедь и успел вскипятить электрический чайник, принесенный дежурной вместе с двумя керамическими чашками.

Он опустил в чашки чайные пакетики и сейчас заваривал их, стоя спиной к Кате, не смотрел, как она выходит из душа.

Он снял плащ и пиджак, снял галстук. Рукава белой сорочки засучил до локтей. Он делал бутерброды с ветчиной. К счастью, батон он взял нарезной, уже разделанный на ломтики.

Катя скромненько села на кровать. Босые ноги ее сразу замерзли после душа, потому что из-под двери, из коридора, дуло.

– Батареи у них тут греют неважно, – заметил Страшилин.

Он обернулся и…

Катя отметила – очки он тоже снял.

– Прошу к столу, – сказал он, – чем богаты.

Катя взяла бутерброд и кружку с чаем.

– Завтра вы с утра тут в администрации и на совещании? – спросила она.

– Да, придется. Языки начнут молоть вовсю. Уже начали. – Страшилин жевал бутерброд. – Я вам оставлю машину, вы отдыхайте часов до одиннадцати, даже до обеда тут. К обеду приедете в отдел и подождете меня, а потом мы с вами поедем в монастырь к игуменье Евсевии или где она там еще – в клинике, у врачей. Короче, найдем, где бы она ни пряталась.

– Вы не стали задерживать этих троих.

– У меня нет прямых доказательств причастности их к убийству Уфимцева, – ответил Страшилин. – Эти их художества в часовне – до сих пор не понятно, прямое или косвенное отношение все это имеет к делу, которое мы расследуем.

– Но вам казалось все это чрезвычайно важным сегодня утром.

– Это важно, – сказал Страшилин, – это очень важно, только…

Катя смотрела на него – вот он опять умолк, как и тогда. Пьет чай, думает о чем-то.

– Сестра Римма там, в часовне, упомянула о вашем отце, – сказала она.

– Мне сорок, нетрудно предположить, что я уже потерял своих родителей.

– Да, но у многих людей вашего возраста родители живы-здоровы.

– Моего возраста? – он усмехнулся. – Такой преклонный мой возраст?

– Нет, но… Я заметила, что у сестры Риммы своеобразная манера – она пытается наладить личный контакт и выбирает очень болезненные темы. Как с Гуляевым, так и с вами.

– Она же жрица смерти. Таковой себя воображает. – Страшилин еще подлил Кате кипятка из чайника. – Не нужно придавать этому значение.

– Чему?

– Тому, что она так себя ведет. Видимо, когда она подбирала себе единомышленников там, в монастыре, она не случайно выбрала этих двух – Инну и Пинну. Обеих смерть коснулась так, что они, по сути, получили глубокую душевную травму. Тот, кто травмирован, тот легко подчиняется. Это сестра Римма – Маргарита Полторак – смекнула и решила использовать. Этот же самый ход она пробует и с остальными.

– Опять логично, – согласилась Катя. – Как, например, с Балашовой, соседкой. У той умер ребенок, и она боится за остальных своих детей. А вы правильно подметили тогда, во время допроса, что она нам лжет, то есть не лжет, а не все рассказывает. Теперь понятно, почему она даже не упомянула о знакомстве Уфимцева с матушками-монашками. И все же…

– Что все же?

– Участкового Гуляева сестра Римма повергла в шок своей осведомленностью о происшествии, то есть о его личной трагедии, о которой, по его мнению, никто не знал.

– А он решил, что это сама Смерть ей на ухо нашептала? – спросил Страшилин.

– Такого он мне не сказал, но знаете…

– Как вы это подметили – все слишком экзотично, – усмехнулся Страшилин.

Но усмешка вышла какой-то невеселой.

– Ну, теперь я тоже в душ. – Он допил чай и поднялся.

Начал медленно расстегивать пуговицы на своей белой сорочке. Под ней не оказалось майки, голый торс, волосы на груди.

Катя дождалась, когда он включит воду в душе, и разобрала постель, нырнула под одеяло. Сначала отползла на самый дальний край кровати – к окну. Потом подумала – нет, тут столько места остается, еще решит, что это – намек, приглашение.

Она легла на середину кровати. И быстро стянула водолазку, укуталась одеялом до подбородка.

Из ванной Страшилин появился на удивление быстро – с мокрыми волосами и в одних трусах.

Катя старалась не смотреть – как и что. Полный мужчина.

Страшилин начал возиться с раскладушкой, прилаживая ее между кроватью и столом так, чтобы в тесном номере оставался свободный проход к двери ванной. Оказалось, что дежурная не забыла и матрас. Он положил его на раскладушку, постелил простыню, забрал пожертвованные Катей подушку и одеяло.

– Спокойной ночи, – сказал он, – я тушу свет.

Катя тут же протянула руку и включила ночник на столике возле кровати.

Сумрак в номере. Раскладушка затрещала под тяжестью грузного тела.

– Между прочим, я храплю во сне, – признался Страшилин.

– Ничего, – ответила Катя.

– Лампу не погасите?

– Пусть пока… потом, ладно?

– Ладно, – Страшилин усмехнулся. Он лежал на спине, укрытый одеялом лишь до пояса. То есть полуголый.

– Спокойной ночи, – сказала Катя.

– Угу, – он хмыкнул.

Катя закрыла глаза. Сон, сон, где же ты, добрый сон? Раскладушка заскрипела, и она тут же вперилась – чего это он там?

Она дико, мучительно жалела, что не уехала в Москву, как он и предлагал. Эта ночь в одном номере… нет, так не годится. Как бы шумно он ни вздыхал сейчас, ни ворочался – нет, нет, так не годится.

– Можно я закурю? – спросил Страшилин.

– Ой, нет, я…

– Надо покурить, – он приподнялся на высокой подушке. – Катя…

– Что, Андрей Аркадьевич?

– Пожалуйста, не бойтесь меня.

– Я не боюсь, что вы…

– Я же вижу, вы как воробей встрепанный. Я – ничего. Мое вам слово. Только можно я закурю?

– Курите.

Огонек сигареты…

Катя снова закрыла глаза. Все тело ее ломило от усталости. Нужен отдых… Сон, сон, добрый сон…

Огонек сигареты…

Если бы они оба сейчас протянули руки, то их пальцы соприкоснулись бы в сумраке ночи.

Но Катя лишь тихонько отодвинулась подальше. Она чувствовала запах дыма его сигареты. Он курил, курил без остановки.

Она решила – раз она не способна уснуть, станет чутко контролировать ситуацию всю ночь и…

В этот миг она провалилась в сон – добрый, темный, сладкий, глубокий – он сжалился над ней.

Глава 45

Свидетель обвинения

Катя проснулась и… не сразу поняла, где это она – потолок низкий и с лепниной, нелепый светильник.

Но тут же вспомнила, огляделась – в номере, кроме нее, никого. Раскладушка все еще на месте, не сложена, но постельное белье с нее убрано, матрас скатан.

Она взяла мобильный и глянула на время – одиннадцать! Даже в выходные она не имела наглости спать так долго.

Она села в постели – рядом на прикроватном столике лампа настольная, та самая, под свет которой она так предательски заснула, выключена. На столике листок бумаги и ключи от машины.

Катя прочла записку Страшилина: «Отдыхайте, приезжайте в ОВД в обед, я раньше не освобожусь».

Она встала – рядом с раскладушкой на полу в пепельнице горка окурков. В номере свежо – видно, Страшилин проветривал. Как тихо он ушел – она не слышала, ни как он встал и собрался, ни как мылся в ванной. Видно, не хотел будить ее. Такой медведь неповоротливый, а вот надо же, может двигаться совершенно бесшумно, как тень, как призрак.

Отчего-то сравнение с призраком не понравилось Кате.

Она снова встала в ванной под горячий душ и вышла на этот раз в полотенце. Потом не спеша оделась. Включила чайник и решила позавтракать. Она чувствовала себя отдохнувшей – столько спать, почти до полудня!

И аппетит появился. Она сделала себе бутерброды с ветчиной, напилась чая, даже отыскала в сумке пару конфет – леденцов.

В половине первого она покинула номер, забрав ключи от машины. На всякий случай спросила у дежурной по гостевому дому – сколько мы должны за ночевку?

Та заверила, что все уже уплачено – муж или друг ваш… кто он там вам, утром заплатил.

Катя ощущала на себе липкий любопытный взгляд дежурной. Муж или друг… Может она считать Страшилина своим другом? Пожалуй, нет – коллега – да, напарник, то есть это она – напарник старшего следователя следственного комитета по особо важным делам в данном конкретном случае. Но они не друзья. Наверное, это и к лучшему, хотя…

Она снова пожалела о том, что вчера вечером не уехала в Москву домой. Времени ведь вагон, она бы успела и выспаться дома, и вернуться на «Маяк» в ОВД к обеду.

Интересно, спал Страшилин этой ночью или только дымил, чтобы снять напряжение? И как это она отключилась – ведь хотела же бодрствовать!

Во дворе гостевого дома стоял «Форд» Страшилина. Он ей машину оставил, вот бескорыстная широкая душа. На чем же сам из санатория до ОВД добирался? Скорей всего, вызвал по телефону машину из отдела, ну да, патрульные его забрали утром.

Катя пикнула сигнализацией, открыла машину и села за руль. Вспомнила, как везла Страшилина из бара на Таганку. В этот раз права у нее с собой, в сумке, а вот документов на машину и доверенности нет. Хорошо еще, что тут свой район, можно как-то ГАИ все объяснить.

Очень тихо она ехала по аллее парка к воротам. В парке уже вовсю гуляли старички-отдыхающие. Где-то тут, возможно, и Горлов фланирует, или он отправился в магазин в «Маяк».

Катя вырулила из ворот и поехала по дороге. Она решила вести машину предельно аккуратно, всякий раз сверяясь с навигатором.

Добралась без приключений, припарковалась возле ОВД и пошла в дежурную часть спросить о Страшилине. Тот в ОВД еще не возвращался – то ли в администрации, то ли у прокурора – так сказал дежурный.

Можно, конечно, позвонить ему, узнать… Но так уж у них принято, что они редко, лишь в крайней необходимости общались по телефону. Вот странность какая. Мобильник словно существовал не для них. Катя решала, где ей лучше ждать Страшилина – в коридорах ОВД или в его машине?

Решила сидеть в машине. Она увидит его сразу, как только он либо подъедет, либо подойдет к отделу.

Она снова села за руль. Время текло медленно, такая тягомотина это ожидание. Она достала свой верный планшет, нырнула в Интернет. Потом подумала – как же она укараулит Страшилина, если будет торчать в Википедии?

А, он сам увидит, что его машина тут, возле отдела! По крайней мере позвонит ей и…

Она опять углубилась в свой планшет.

– Вот вы где, а дежурный сказал, что вы уехали.

Катя оторвалась от Интернета. Рядом с машиной стоял не Страшилин, а участковый Олег Гуляев.

Он наклонился к окну – Катя опустила его кнопкой. И сразу же стало ощутимо исходившее от Гуляева амбре – запах мятной жевательной резинки и ночного алкоголя. Видно, для участкового эта ночь после Удаленной часовни оказалась сложной.

– У меня тут новость для вас, – объявил он. – Старуха из поселка только что мне позвонила.

– Какая старуха?

– Глазова, соседка Уфимцева. Я ей в прошлый раз визитку свою оставил. Позвонила мне, но разговор шел о вас.

– Обо мне?

– О Страшилине и о вас, о следователях – так она выразилась, что у нее побывали. Она хочет вас видеть, и очень срочно.

– А что еще она сказала? – спросила Катя.

– Больше ничего – я и так и этак, она все твердит: пусть следователи ко мне приедут сегодня же, это крайне важно.

– Ладно, Олег, спасибо, я передам Страшилину. А вы… как вы?

– Ничего, путем, – ответил участковый.

– Все перемелется, – сказала Катя.

– Много чего надо смолоть, – ответил Гуляев.

Он пошел в отдел, считая, что выполнил свои обязанности – проинформировал. Катя набрала в одно касание номер Страшилина.

– Добрый день, это я, – сказала она. – Я в вашей машине у отдела. Участковый только что передал, что свидетельница Глазова из поселка срочно желает нас с вами видеть. Говорит – крайне важно.

– Я уже к отделу подъезжаю, – ответил Страшилин, – а что случилось?

– Понятия не имею. Но мне кажется, надо сначала навестить старуху, а потом уже ехать в монастырь к игуменье.

Страшилин появился у ОВД через четверть часа – выпрыгнул из полицейского патрульного джипа. Сразу подошел к машине, и Катя вышла, уступила ему руль.

Она отметила – он идеально выбрит. А ведь вчера щеки его потемнели от щетины, и бритвы он с собой в номере не имел. Видно, позаимствовал тут, в отделе, электрическую бритву в комнате отдыха при дежурке, как и зубную пасту. Конечно, перед визитом в администрацию, к прокурору… Да и к настоятельнице женского монастыря негоже приезжать небритым неряхой.

– Ладно, навестим сначала Глазову, – согласился Страшилин, заводя мотор. – А я так и не пожелал вам доброго утра, Катя.

– Пожелайте доброго дня, – она села на пассажирское сиденье рядом с ним.

И они двинулись в поселок «Маяк».

Страшилин искоса все поглядывал.

Катя сидела рядом с ним прямо, точно аршин проглотила. Помалкивала. Вот так и очутились в коттеджном поселке, свернули на уже знакомую улицу и остановились перед маленьким домом из силикатного кирпича.

Напротив – дом Уфимцева: кирпичный, пустой, по-прежнему опечатанный полицией.

Катя осмотрела участок – дом Уфимцева все еще тонул в золоте и багрянце буйства осенней листвы. Но деревья у самого забора уже успели облететь. Голые кривые сучья тянулись к проводам. А над проводами голубело осеннее небо. Дождей в последние дни почти не выпадало, и под ногами шуршала сухая мертвая листва.

Осень за городом…

Прозрачность, ясность холодного воздуха..

Грозди алой рябины…

Где-то за коттеджем Уфимцева пищали и смеялись дети. Катя решила, что это наверняка у Балашовых, соседей. Вот так – сейчас только два ребенка, а было три. Смерть одного забрала, пощадит ли других?

– Любовь Карловна! – Страшилин постучал в калитку.

Никто не ответил из домика под зеленой крышей.

– Любовь Карловна, это мы! По вашему звонку – следователь! – Страшилин подергал запертую калитку.

Нет ответа.

Внезапно Катя ощутила, как по спине ее пополз холодок. Вот… вот это случилось, то, чего и она, и Страшилин подсознательно ждали… Когда он говорил, что тут, в «Маяке», опасно… Вот что он имел в виду: они опоздали. Соседка-свидетельница мертва, кто-то убил и ее, и теперь то, что она хотела им рассказать, навсегда утрачено…

– Любовь Карловна, вы в порядке? – Страшилин уже примеривался, как преодолевать ограду. – Любовь Карловна, откройте! Вы дома? С вами все в порядке?

Вот, вот оно… И он думает о том же самом: мы опоздали. Глазова кем-то тоже убита и… Катя почти в панике оглядела тихую пустынную дачную улицу. Мертвая, мертвая улица…

– Любовь Карловна! – закричала она.

– Да иду я, иду, подождите!

Катя глянула на Страшилина – он переменился в лице: темная волна… да, темная волна нахлынула и тут же спала, ушла в прибрежный песок.

– Иду я, сейчас открою! Я в туалете сижу!

Входная дверь заскрипела, и на пороге появилась Любовь Карловна Глазова: все в том же теплом вязаном кардигане и брюках, с полотенцем на плече.

– Следователи? А, хорошо, отлично. Сейчас открою, – оповестила она. – Уж извините, буквально с толчка вы меня сдернули.

По дорожке она бодро двинулась к калитке. Она выглядела довольной, однако и слегка встревоженной. А Катя… она чувствовала, как ее колени все еще дрожат, так перетрусила от того, что они опоздали и в домике из силикатного кирпича – новый труп.

– Любовь Карловна, вы звонили участковому, он нам передал, что вы срочно хотите нас видеть, – сказала она.

– Ну да, я звонила, – Глазова открыла калитку, – а вы примчались. Молодцы. Значит, неравнодушно к делу относитесь. Значит, убийцу еще не поймали, но поймать хотите.

– Не поймали, но хотим, – подтвердил Страшилин. – А у вас что, новости для нас припасены?

– Милости прошу в дом, – велела старуха.

Она заперла за ними дверь и повела их в комнату. Катя отметила, что двигается она для своего возраста весьма и весьма легко. А в прошлый раз еле ковыляла – разыгрывала комедию, что ли?

В домике жарко грели батареи и пахло освежителем воздуха для туалета. Любовь Карловна указала на стоявшие вокруг обеденного стола в комнате стулья – то же самое место, как и в прошлый раз.

– Располагайтесь.

– Зачем вы так срочно хотели нас видеть? – спросил Страшилин.

Он достал из портфеля папку с бланками протоколов допроса. И положил бланк на стол.

– Стало быть, теперь с бумагой станете со мной разговаривать, – сказала Глазова.

– Официально допрошу вас, – кивнул Страшилин. – Вы сами нас позвали, Любовь Карловна.

– Сама, сама. Кое-что изменилось со вчерашнего дня в наших местах, – Глазова в ответ закивала седой головой. – Только прежде без протокола уж удовлетворите мое любопытство старческое.

– В части чего?

– Что случилось вчера в промзоне, где часовню построили?

Катя села на стул. Ага, в «Маяке» уже знают о вчерашнем происшествии в Удаленной часовне.

– Место называется Смерть майора, – сказала Катя. – На том месте скоропостижно умерла майор ОБХСС Надежда Крылова, она вела дело цеховиков и контрабандистов золота в восьмидесятых. И приехала задержать некоего Виктора Мурина. Но прямо там, на месте, у нее случился внезапно инфаркт. Мурин спасся и впоследствии стал крупным мафиози.

– Про место Смерть майора слыхала, про остальное нет. Очень интересно, – Глазова прищурилась. – Ну а что там вчера было-то?

– Несанкционированное сборище, так это ваш участковый назвал, – сказал Страшилин. – Несанкционированное сборище приверженцев некоего культа.

– Оккультизм? Оккультная секта?

– Нет, вовсе нет. Оккультизмом это вряд ли можно назвать. В общем, смерть они почитают.

– Смерть? Как это? – Глазова хмыкнула, пожала плечами. – Мне сегодня рано утром Полина позвонила Серебрякова, а той Шумовская Лида. А ее Сережка вернулся из магазина – так там только и разговоров: мол, оккультную секту в Каблуково в молельном доме накрыли, полиция рейд провела. Потом позвонила Вероника, ну она совсем уж из ума выжила, такую чушь стала нести, мол, и наши кое-кто с «Маяка» в этом замешаны. Затем опять Полина позвонила – она с нашей председательшей жилтоварищества разговаривала, а у той муж в курсе, мол, монашки всем в молельном доме верховодили. Правда это?

– Ну, лишь отчасти, – ответил Страшилин.

– Нет уж, вы мне точно скажите – правда это? Монашки замешаны?

– Замешаны.

– Понятно. – Глазова откинулась на спинку стула. Она о чем-то напряженно размышляла. – Ну ладно. Пишите в вашем протоколе. Раз так у нас тут дела повернулись, раз вы до этой истины все же докопались… что ж, и я теперь молчать не стану.

– О чем вы не станете молчать?

– Об убийце, – ответила старуха. – Я ведь знаю, с самого начала знала, кто убил Илью.

Катя замерла, Страшилин же остался невозмутимым. Он не спросил: «И кто же убийца?» – а молча записал в протокол допроса фразу свидетельницы дословно, а потом попросил:

– Расскажите, пожалуйста, все по порядку.

– В прошлый раз я вам уже говорила, у меня в тот вечер адски разболелся зуб. Я смотрела телевизор и то и дело грела воду в чайнике на газу, чтобы полоскание оставалось горячим. Из окна кухни я и увидела!

– Кого?

– Сначала машину. Конечно, уже стемнело, но у нас фонарь на улице как раз у дома Ильи. Машина белого цвета, не наша, иномарка. Я ее сразу узнала. Она вышла из машины, а водитель остался ждать.

– Кто вышла? – не выдержала Катя. – Кого вы видели в тот вечер?

– Начальницу монастыря.

– Начальницу монастыря?

– Игуменью, – ответила Глазова. – Это он, Илюша, ее так называл – начальница монастыря.

– Игуменья Евсевия приезжала к Уфимцеву вечером? – спросил Страшилин.

– Она самая. Я ее видела, как вас сейчас. Она открыла калитку и пошла к дому. Наверное, он открыл ей, дверь дома, к сожалению, мне из окон кухни не видна. Потом я услышала, как у Ильи громко включили телевизор. Видно, говорили о чем-то и не желали, чтобы с улицы услышали. Я сделала себе полоскание и хотела досмотреть передачу. Но… мне стало интересно, я тихонько вышла на крыльцо – смотрю, она идет назад к калитке и садится в машину. Так и уехала. Я стала опять телевизор смотреть, а потом в поселке свет погас.

– Вы сказали – сразу узнали игуменью, а что, вы видели ее тут раньше? – Страшилин записывал в протокол.

– А как же. Видела, дважды она к нему приезжала сюда. Машина эта ее типа служебной от монастыря, она же сама уже тоже пожилая. Первый раз она приезжала к Илье в марте. А второй раз всего месяц назад. Я потом у него, конечно, спросила, а он ответил: то, мол, моя старая хорошая знакомая. Прежде веселая была, горячая, как огонь, а теперь строгая. Начальница монастыря – так он сказал.

– Горячая, как огонь? – переспросил Страшилин.

– Вот именно, – Глазова кивнула. – Я сразу поняла, что они в прошлом… Я лукавить с вами не стану – я немножко ревновала Илью.

– Вы его ревновали? – поразилась Катя.

– Мы тут живем окна в окна, он одинокий, я одинокая. Не скрываю, я всегда хотела, чтобы мы с ним были как-то ближе. Не то, чтобы сойтись, это в нашем-то возрасте, а так – лекарство от одиночества – вместе погулять, в саду повозиться, вечер скоротать у телевизора. Илья порой выражал, так сказать, намерения, но иногда он хандрил. То болит, се болит, смерть на пороге… Старики, когда больны, им ничего уже не нужно, компания не нужна. А ухаживать за ним постоянно я тоже, извините, не могла. У меня возраст, своих болячек хватает. Вот так мы и жили, как журавль с цаплей. Но я… не скрою, когда я увидела ее, игуменью, у него второй раз, я немножко заревновала и потребовала объяснений. Вот он и сказал мне – мол, это моя старая хорошая знакомая. И в тот вечер она к нему приехала. Это она его убила. – Глазова посмотрела на Страшилина, потом на Катю. – Я под присягой это готова подтвердить – она у него была в доме, я ее видела, как вас. И это она его убила.

– Как она была одета в тот вечер? – спросил Страшилин.

– Темное пальто длинное – монашеское – и темный платок на голове. Да вы проверьте, вы найдите шофера монастырской машины той, он же ее сюда привез. Спросите у него, он вам подтвердит мои слова – она приезжала к Илье в тот роковой вечер. А утром… то есть днем, когда я встала с постели, я – опять же не стану с вами лукавить – я пошла к нему не только чтобы позвонить с его городского телефона. Это, конечно, предлог с моей стороны. Я хотела узнать у него – чего ей нужно. А он уже там, на полу в луже крови.

– И в тот момент, когда вы его увидели мертвого, включился свет в поселке? – спросил Страшилин.

– Ну да, я вам говорила – телевизор заработал, я чуть удар там не получила, так перепугалась от всего сразу.

– А вечером свет у Уфимцева в доме горел?

– Окна справа были освещены – там, где кухня, видно, он сидел на кухне, ужинал, когда она заявилась.

– Уфимцев вам называл ее мирское имя?

– Нет, назвал ее начальница монастыря и еще это, да… матушка-командирша.

– Матушка-командирша?

– Вздыхал, говоря о ней, думал, я ничего не замечу, – Глазова махнула рукой, унизанной кольцами, – а она ему голову раскроила.

– Почему же вы нам сразу ничего не сказали? Почему так долго все скрывали? – спросил Страшилин.

– Ах, молодой человек, и вы, девушка. – Глазова покачала седой головой. – Я пууу-уганая ворона. А пуганая ворона куста боится. Сказала бы я вам, что видела ее, убийцу. Обвинила бы игуменью. А потом явились бы ко мне эти, как их… активисты с нагайками, пламенно верующие – мол, как это я, старая крыса, реабилитированная, смею клеветать на светоч христианства. Я одна живу – в случае чего и помощи-то не докричишься. И в поселке меня бы не поняли, осудили. У нас тут общественное мнение – монолит, броня. Но, оказывается, и в броне есть трещинка… Весь поселок гудит, обсуждают новости насчет часовни. Такой скандал – оккультная секта, и кто ею руководит? То-то… Вы докопались до самой сути. Вы открыли то, что у нас тут происходит. Где нет благолепия, где оккультизм процветает, там недалеко и до убийства. Все это звенья одной цепи. И скрыть, замять это уже никому не удастся. И теперь я могу вам все рассказать, потому что мне, старой пуганой вороне, не все равно, – Глазова выпрямилась, – я хочу, чтобы убийца ответила за его смерть. Илья был дорог мне. Не близок, не так близок, как мне бы хотелось, но дорог. Мы прожили с ним окна в окна как соседи и друзья, возможно, последние наши годы… Эту вот последнюю осень… Вы в прошлый раз спрашивали – чего он калитку не запирал на засов, лишь кольцо набрасывал сверху. Так это ради меня, чтобы я к нему всегда приходила беспрепятственно на участок – знал, если что, я рядом. Помогу и «Скорую» вызову… Только в тот вечер не смогла я ему помочь. Вы пишите, пишите мои показания – и не бойтесь. Теперь, когда вы докопались до самой сути, до этого оккультного зла, я от своих показаний уже не откажусь.

– В восемьдесят лет все еще ревновала и испытывала волнение чувств, – усмехнулся Страшилин, когда они покинули дом из силикатного кирпича и его хозяйку, в одночасье превратившуюся в главного свидетеля обвинения. – Катя, вам не кажется, что у меня все еще впереди?

Катя не понимала – как он может шутить в такой момент? Когда они наконец-то узнали все! Когда фактически раскрыли это убийство.

– Ваша интуиция вас не подвела, – сказала она. – Вы сказали тогда, что и Глазова нам лгала.

– Не лгала, а просто не говорила всей правды. – Страшилин кивнул на портфель, где лежал протокол допроса.

– Вот что означала надпись на полу, вот кого Уфимцев назвал убийцей, умирая. Андрей Аркадьевич, все же сходится! И эта «матушка», и женский след на полу, и то, что они были знакомы раньше. Все же сходится. Мы сейчас поедем к ней? К игуменье?

– Нет, – ответил Страшилин, – сейчас не поедем.

– Но почему? У вас же показания Глазовой, и в монастыре надо разыскать водителя, пусть он тоже даст показания о приезде в «Маяк».

– Водителя разыщем и допросим.

Катя умолкла. Она внезапно вспомнила, как ее вызвал к себе замначальника главка генерал Горобцев. Его осторожный тон, его категорическое предупреждение о том, что ни слова об этом деле не должно попасть в прессу.

– Сначала я должен установить четкую связь, – сказал Страшилин, – чтобы дело дальше продолжалось, чтобы все запросы следственного комитета рассматривались и исполнялись. Скандал выйдет на новый уровень. Наша позиция должна быть максимально подкреплена фактами. Прежде чем ехать и допрашивать игуменью Евсевию в качестве подозреваемой в убийстве, я должен иметь подтверждение тому, что Евсевия – в миру Алла Никульшина, вдова покончившего с собой академика, в прошлом действительно работала в отделе административных органов ЦК партии, была референтом, именно тем человеком, без совета которого Уфимцев не давал одобрения на назначения кандидатов на высокие посты.

– И любовницей, его любовницей, – напомнила Катя. – Что же, опять поедем в Кремлевскую больницу к «торговцу рыбой»?

– Нет, надо искать другие источники для подтверждения. Я найду.

– Я знаю, что вы найдете. Я вот все думаю – мы… то есть вы раскрыли это дело. И вся проблема с самого начала заключалась в том, что свидетельница не говорила всей правды. И должна была сначала произойти вся эта длинная вереница событий: с сестрами-монашками, со старым делом о цеховиках, что расследовала майор Крылова, с Удаленной часовней и культом Святой Смерти, чтобы подвести нас к правде. Чтобы у старухи-соседки развязался язык. Вы не раз говорили, что во всем этом есть нечто очень важное. Вы это имели в виду?

– Возможно, – тихо ответил Страшилин, – возможно, это. А может, и нет. Я, Катя, еще не понял.

Глава 46

Цветной бульвар

В этот вечер погожий, холодный и прозрачный Леночка Уфимцева с нетерпением ожидала, когда же на город наконец опустятся сумерки.

Уже смеркалось, когда она выскользнула из дома и отправилась к банку на Цветном бульваре, точнее к уличному банкомату. Она хотела снять часть денег с карточки – тех самых, что так милостиво опять прислал ей отец.

Он дважды звонил и спрашивал – как дела? Как прошли похороны? Ты попрощалась с дедом, Лена? Леночка солгала и сказала: да, папа. Она боялась, что он снова перекроет ей денежные потоки. Она готова была унижаться и лгать. Отец сообщил, что приедет в Москву не раньше середины ноября. «И мы с тобой тогда серьезно поговорим, дочь».

Да, папа, да, да, да…

Плотно застегнув куртку, надвинув на самые глаза капюшон худи – все в прежней своей манере, – Леночка медленно брела по Цветному бульвару.

В этот вечер октябрьский, холодный, ясный, полный звуков, полный городского шума…

Из метро валила толпа, возле цирка тоже собиралась толпа – зрители на вечернее представление. По бульвару фланировали гуляющие. Витрины магазинов, кафе и ресторанов манили яркой иллюминацией и рекламой. Торговый центр «Цветной» походил на стеклянный куб, источающий потоки света.

Деревья на бульваре серебрились в уличной подсветке, словно осенью в октябре на каждом дереве распустились невиданные электрические цветы.

Леночка подошла к банкомату на углу, сунула карту, сняла наличные. Из кафе по соседству доносилась негромкая музыка. Из бара – тоже. Возле итальянского кафе встречались парочки. За витриной японского кафе не видно ни одного свободного столика.

Мимо прошли студенты, мимо проехал джип с открытыми окнами, оглушающий музыкой. Мимо, обнявшись, проплыла, словно земли не касаясь, пара влюбленных.

Кто-то шел с пакетами и сумками из «Цветного», кто-то – из соседнего кафе, где варили лучший в столице кофе, с едой на вынос – пакетами и картонными стаканчиками в руках. И все мимо, мимо, мимо застывшей в ступоре у банкомата Леночки Уфимцевой.

На нее никто не обращал внимания, на нее никто не смотрел, ею никто не интересовался. Огромный город словно не замечал ее, стоявшую на углу на тротуаре возле банкомата.

Город жил сам по себе и плевать хотел, да, и плевать хотел…

Полный огней, благополучный и сытый, шумный и праздный, деловой и такой равнодушный, город готовился к долгой осенней ночи. И собирался провести ее так, чтобы не пожалеть утром ни об одном канувшем в небытие мгновении.

Город – родной и чужой, полный жизни.

Жизнь кипела, била, как родник, и она не собиралась сдаваться. Бесконечный, вечный, праздный поток – до конца времен, если он есть где-то, этот самый конец.

Леночка спрятала деньги в карман куртки.

Она никак не могла решиться.

Витрина кафе манила светом, уютом, ароматом свежемолотого кофе и ванилью. Всего-то и нужно – сделать пару шагов, открыть дверь, войти и сесть за свободный столик.

Но Леночка не могла себя заставить. Дома ждала пустая пыльная темная квартира – ее мир, такой привычный и безопасный. Можно вернуться, подняться на лифте, снова запереться на все замки и…

Леночка Уфимцева не знала, как поступить. Она застыла, как уличная статуя, у невидимой глазу черты – уйти или остаться, опять спрятаться в свою скорлупу или вдохнуть полной грудью холодный воздух ночи.

Город манил и соблазнял, но не предлагал ей помощи в выборе, не сочувствовал даже.

Леночка почувствовала внезапно, как на глаза ее навернулись слезы. Она вспомнила, как ей было пять… нет, наверное, уже шесть… И дед Илья, тот, которого больше нет, в первый раз повел ее в цирк на Цветном.

Глава 47

Признание

Она сидела на больничной кровати в одноместной палате кардиологического центра имени Бакулева. Солнечный свет сочился в окно, прикрытое жалюзи.

Очень полная семидесятилетняя женщина в сером, не больничном, халате и белом головном платке, низко надвинутом на самый лоб.

Рядом – столик, уставленный лекарствами. Из палаты медсестра только что убрала капельницу на колесиках. Игуменья Евсевия попросила ее принести грелку для ног. Распухшие ступни не вмещались в тапочки. Сердце работало с перебоями, и вода распирала ноги. Уколы лазекса уже не помогали.

Про лазекс и водянку Катя не знала. Она видела перед собой полную семидесятилетнюю женщину, которую тут, в кардиоцентре, лечащий врач и медсестра называли вежливо матушка Евсевия.

Между визитом в «Маяк» к свидетельнице Глазовой и поездкой в центр имени Бакулева прошло три дня. Ровно столько Катя терпеливо ждала новостей от Страшилина.

И вот он приехал в главк. И не пустой.

В кабинете пресс-центра, где трудилась Катя над очередным репортажем для «Криминального вестника Подмосковья» – надо же заниматься текучкой, пресса не ждет ни минуты, он протянул ей протокол допроса нового свидетеля.

Катя прочла «шапку» – Николай Коваль: водитель ООО «Транссервис». Это был шофер игуменьи Евсевии. Он подробно рассказывал о том, что его автофирма заключила договор в сфере транспортных услуг с Высоко-Кесарийским женским монастырем. В частности, в его обязанности входит организация поездок игуменьи. Договор на транспорт действует уже больше года, и за это время поездки осуществлялись самые разные – водитель подробно перечислял: в Москву в управление делами патриархии, в управление делами епархии, на духовный конгресс, однако в последнее время в связи с серьезным ухудшением здоровья игуменьи все поездки ограничились клиникой на Старом Арбате, кардиологическим профилактическим центром и кардиоцентром имени Бакулева.

Водитель также показал, что вечером около девяти в четверг, 10 октября, – тот самый вечер убийства, он вез матушку из кардиоцентра имени Бакулева в монастырь, и по ее просьбе они заехали в поселок «Маяк» – к кирпичному коттеджу. Этот дом она посещала и прежде несколько раз, кажется дважды, и водитель Коваль завозил ее туда по дороге из Москвы в монастырь. В прежние посещения она находилась в доме довольно долго, не менее часа. Но в тот вечер особо там не задержалась. Вернулась относительно быстро. В доме горел свет и громко работал телевизор – это водитель слышал. Калитку матушка открывала сама – хозяин дома ее не встречал. По поводу этого самого знакомого она еще прежде говорила, мол, что он с «прошлых времен, товарищ покойного мужа», а ныне просто прихожанин, нуждающийся в опеке монастыря.

Катя очень внимательно, дотошно прочла этот протокол. Он означал одно – свидетельница Глазова сказала правду, и они наконец-то поймали убийцу.

Но…

– Действительно, работала в административном отделе ЦК с 1982 по 1989 год, – ответил Страшилин на немой Катин вопрос, – Алла Никульшина, тогда еще жена академика и… работала вместе с Ильей Уфимцевым в должности секретаря отдела административных органов ЦК, курировала вопросы организации подбора кадров.

Катя вернула ему протокол – в дело.

Вот и все. Теперь слово игуменье Евсевии.

Страшилин сказал, что разыскал ее – она не в монастыре, а в Бакулевском центре на обследовании. А в монастыре клокочет скандал.

По пути в Бакулевский Катя думала: а какой скандал еще грянет, когда Страшилин предъявит игуменье обвинение в убийстве!

Сначала Страшилин вел долгие переговоры с лечащим врачом, Катя не вмешивалась, ждала в коридоре на банкетке.

Затем их все же пропустили в палату к Евсевии. И вот они встретились, наконец, лицом к лицу.

Эта женщина, так долго бывшая вне досягаемости, в тени, но с которой все началось и все закончилось.

Катя смотрела на Евсевию – пожилая, больная, как и все они – участники этого дела – свидетели, очевидцы, как и сам потерпевший Уфимцев. Старые, больные, немощные, одинокие…

Можно ли признать одинокой Евсевию – да, вдова мужа, покончившего самоубийством, и бездетная.

И нет, потому что за ней, за ее плечами, целый монастырь, целый мир, светлая, темная сторона. Что пересилит?

Страшилин представился официально – следователь следственного комитета.

– Я ждала, что вы приедете, – сказала игуменья Евсевия.

Голос ее отнюдь не старческий – красивый, грудной женский голос, вот только с каждым вздохом в груди свистело и хрипело, но она уже не обращала на это внимания.

– Хорошо, что сегодня, – продолжила она. – У меня через два дня назначена операция на сердце. Молю Господа, чтобы все закончилось благополучно. А там как знать.

– У нас к вам долгий разговор, мать игуменья. – Страшилин подвинул сначала Кате стул, потом сел сам напротив кровати.

– Я знаю, что случилось в монастыре, я готова это обсуждать.

– Да, история весьма и весьма неприятная. Ваши подопечные, послушницы монастыря сестры Римма, Пинна и Инна, прямо в этом замешаны.

– Но я сразу хочу подчеркнуть, что это случилось не в самом монастыре, а за его пределами, – сказала игуменья Евсевия. – Прошу отметить, что к тому строению на старой фабрике…

– К часовне, – подсказал Страшилин.

– Монастырь не имеет никакого отношения.

– Да, вы не стали там строиться, получили другой участок. Но это по документам. А в монастыре многие сестры монахини уверены, что часовня принадлежит и построена именно монастырем.

– Это не соответствует истине.

– Что есть истина? – Страшилин усмехнулся. – Мы с коллегой посещали монастырь с целью снятия показаний, и нас монахиня послала именно в часовню, где послушница Пинна, по ее словам, исполняла свое послушание.

– Сестра Милица просто ошиблась, – сказала игуменья Евсевия. – Вы не так поняли. Я с этим разберусь.

– Я не сомневаюсь. Может, мы и не все еще поняли, матушка настоятельница, вот разбираемся сейчас тут с вашей помощью. Они там культ Святой Смерти возомнили создать. Этот, который в Мексике, в Латинской Америке, но приспособить его к нашей, так сказать, действительности. И народ собрали словно на митинг.

– Богомерзкий грех, – игуменья Евсевия перекрестилась. – Ересь. Я своей вины не отрицаю, я и в епархии так скажу – моя вина. Но заблудшие паршивые овцы есть везде.

Катя опять не вмешивалась, молча наблюдала за допросом. Страшилин начал издалека, но она все ждала – как он станет подходить к самому главному.

– Сестра Римма не слишком похожа на заблудшую овцу. О, это такой боец, как мне показалось. Вы, церковь, еще с ней хлебнете, – заметил Страшилин. – Между прочим, она у вас много деловых проектов вела.

– Она всего лишь послушница.

– Конечно, она всего лишь послушница. Но при этом сделку с участками провернула. Себе вон отхватила это место на старой фабрике. Часовня по документам-то – частное строение. Спонсоры его строили активно. И не эти ли спонсоры монастырю помогали щедро – у вас приют открыт для детей из семей, чьи родители преступники и в тюрьме сидят.

– Дети ни в чем не виноваты.

– Ни в чем, никогда, – твердо подтвердил Страшилин, – но это ведь была идея сестры Риммы. А она сама – дочь криминального авторитета.

– Когда она поступала в монастырь, она отринула от себя все, весь мирской негатив и… кто же знал, что все это лишь маска? – игуменья Евсевия заколыхалась на кровати своим тучным телом. – Я повторяю – я своей вины за происшедшее не снимаю. Я отвечу перед епархией… Если доживу, конечно, у меня операция на сердце. Не скрою, у сестры Риммы талант устраивать и организовывать разные проекты, находить спонсоров, благотворителей. А что нам было делать, монастырю? Я старая, у нас в обители много пожилых монахинь, нуждающихся в уходе и лечении. У нас грандиозный ремонт, и он сейчас продолжается. Мы отремонтировали собор, столько всего построили для монастыря – жилые помещения, начали прием паломников, организовали эту школу-приют. Мы поддерживали все социальные, благотворительные, попечительские программы в районе. Мы помогали больным и одиноким пенсионерам, ветеранам. Мы лечили, ухаживали, кормили! Думаете, легко было все это сделать? Легко? Но мы трудились во славу Господа. Может, мы и виноваты, я виновата, но… мы старались, как лучше. А обмануть, извратить благое дело – это поступок недостойный.

– Сестры Римма, Пинна и Инна имели поручения от монастыря, то есть послушания – в том числе и на посещение одиноких пенсионеров и уход за ними.

– И они делали это со всей ответственностью. Не буду тут клеветать на них, хоть они и отступницы и великие грешницы – послушание они выполняли, у меня никогда не имелось нареканий на их счет.

– Среди прочих они посещали Уфимцева Илью Ильича, проживавшего в коттеджном поселке «Маяк».

Катя посмотрела на игуменью Евсевию. Она казалась очень спокойной, только в груди ее хрипело при каждом вздохе, как в кузнечных мехах.

– Он был убит вечером десятого октября, – сказал Страшилин.

– Мне говорили в монастыре… один из наших подопечных… молюсь за упокой его души, постоянно молюсь.

– Как сказали мне сестры Инна, Пинна и Римма, это именно вы поручили им ухаживать за Уфимцевым.

– Я утверждаю все списки на благотворительность.

– Дело не в благотворительности. Дело в том, что вы хорошо знали Уфимцева.

– Я его знала, – сказала игуменья Евсевия.

– По вашей прошлой работе в отделе административных органов ЦК партии.

– Это все в прошлом. Странно, что вы это вообще вспомнили.

– Мы расследуем убийство Уфимцева, поэтому изучаем все факты, даже из далекого прошлого. Вот меня, например, прошлое всегда интересовало. А вас, матушка настоятельница?

– Я ушла от мира. Я в монастыре.

– Но из отдела ЦК вам тоже ведь пришлось уйти, правда?

– Это было уже перед самым концом. Потом и отдела не стало, и ЦК, и партия изменилась, девяностые годы настали.

– Для меня, человека другого поколения, это не очень понятно – вот такая метаморфоза – вы кадровый сотрудник партийных органов, идеологически подкованный и проверенный. Борец с религией, вы ведь, когда работали, считались атеисткой, иначе как же это – работать в ЦК? И вдруг – такой поворот – религия, монастырь, монашество.

– Нам приходится делать выбор. Бог всем предоставил это право – право выбора.

– В отличие от смерти, которая выбора не предоставляет?

– Да, в отличие от смерти. Я лишилась работы, и у меня произошла личная трагедия – у меня умер муж.

– Покончил с собой – ваш муж академик Никульшин.

– Застрелился из наградного пистолета, – игуменья Евсевия выпрямилась. – Великий тяжкий грех самоубийства… Я была в отчаянии. Я осталась совсем одна. Я утратила все, что имела. А тут и в стране нашей поменялся государственный строй. Я стала задумываться о вещах, о которых прежде не думала никогда. Постепенно я пришла к религии. У моего мужа среди друзей были не только ученые или военные, но и представители церкви. Мудрые люди. Они помогли мне в самый горький мой час. Они наставили меня на путь истины. Для вас – человека относительно молодого – странна такая метаморфоза? – спросила Евсевия. – А я пропустила всю эту великую боль и весь этот поиск через себя. Почему у меня сердце такое… фактически от сердца уже половина осталась… Потому что все через себя я пропустила, пережила. И я ушла в монастырь. Но так получилось, что желанного покоя и уединения я поначалу не обрела. Был востребован мой опыт административной работы. Церковь воссоздавала многое из руин забвения. Нужно было работать, организовывать – в том числе и монашеское движение, женское монашество. И я работала на благо епархии. Я работала не покладая рук. А зажить монастырской жизнью мне довелось лишь в последние годы, когда я возглавила Высоко-Кесарийский монастырь.

– Административный опыт работы у вас, конечно, богатейший, – согласился Страшлин кротко. – А вы на какой должности работали в ЦК?

– Это так важно сейчас?

– Для дела о расследовании убийства Уфимцева важно.

– Я занимала должность секретаря по кадровым вопросам.

– В подчинении у Уфимцева?

– Да, я работала у него.

– А что случилось потом?

– Долгое время мы не встречались и не общались. Когда я возглавила монастырь, оказалось, что мы – фактически соседи. Впрочем, я всегда знала, что он живет в «Маяке». У него там дача. Но это все – тень мирская, все в прошлом. Единственно, когда я узнала, что он одинок, что так и не женился, вдовствует… что сын его уехал за границу и некому за Ильей… за Ильей Ильичом присматривать, я поручила послушницам включить его в наш список благотворительный на социальный уход и попечение.

– А откуда вы узнали?

– Он сам мне сказал, пожаловался. Мы увиделись через много лет. Это все, простите? – спросила Евсевия. – Мне пора принимать лекарство. Я была рада оказать помощь следствию.

– Нет, это не все. – Страшилин аккуратно и не спеша записывал ее ответы в протокол, – наш допрос продолжится. Я не могу его прерывать в связи с тем, что у вас через несколько дней операция. Уделите нам еще время, пожалуйста.

– Ну хорошо, только я не понимаю. Я, кажется, ответила на все ваши вопросы.

– Нет, не на все. Меня удивило, признаюсь, что вы так нейтрально отреагировали на то, что ваш прежний сослуживец и ваш начальник Уфимцев убит.

– Когда я узнала, я стала молиться за упокой его души. Я монахиня, я не могу ни кого-то подозревать, ни осуждать, ни проклинать. Мой долг и обязанность – молиться – за упокой, за царствие небесное для него, несчастного.

– Признаюсь, что мы подозревали в его убийстве ваших подопечных – сестер Римму, Пинну и Инну.

– Да что вы такое говорите? Нет, они не могли! Культ смерти… богомерзкий грех… неужели вы думаете, что они пошли на убийство…

– Ритуальное убийство ради культа Святой Смерти… Звучит, конечно, как гром среди ясного неба, – сказал Страшилин, – но дело, кажется, не в культе и не в ритуалах. А в гораздо более сложных вещах. И простых, в то же время.

– Как это? – игуменья Евсевия нахмурилась.

– А вот это вы скажите нам – как это. – Страшилин положил ручку рядом с протоколом. – За что вы убили Илью Уфимцева?

Катя замерла – ей показалось, что тот самый гром среди ясного неба вот-вот грянет в душной, маленькой, пропахшей лекарствами и старостью палате Бакулевского центра.

Игуменья Евсевия протянула руку к столику с лекарствами, но рука бессильно упала, как плеть.

– Прошу, ради Бога, те две таблетки в мензурке и воды налейте мне.

Катя мгновенно выполнила ее просьбу – подала таблетки и плеснула в больничный стакан минеральной воды из бутылки.

Страшилин же не знал жалости в этот момент.

– Ведь это вы убили его, – сказал он, – вы приезжали к нему в тот вечер. Вас видела соседка, и у нас показания вашего водителя. Вы приехали в «Маяк» к Уфимцеву в девять. И вы последняя, кто его видел живым.

«Он включил телевизор громко, чтобы не было слышно, о чем они говорят с игуменьей, возможно, ссорятся, – подумала Катя. – Это ее след там на полу. В ходе ссоры она ударила его лампой по голове, швырнула лампу в камин и в панике покинула дом. Шофер и Глазова подтвердили, что она там находилась недолго. Страх погнал ее вон, и она даже не заметила, что Уфимцев еще жив. Не заметила, как он пишет на полу кровью свое последнее обвинение… Да, все сходится. Наконец-то у нас все сходится. Но каков мотив?»

– Пожалуйста, не спрашивайте меня сейчас. Я вам все расскажу, но после операции.

– Следствие не может ждать так долго, – отрезал Страшилин. – Несмотря ни на что я желаю вам здоровья, но… Следствие по делу об убийстве не может ждать. Я сейчас позвоню, сюда вызовут вашего шофера Коваля и свидетельницу-соседку, и мы проведем очную ставку, уличающую вас в посещении дома Уфимцева.

– Не надо никого вызывать! Я прошу вас.

– За что вы убили его, мать игуменья?

– Я не убивала, я клянусь вам, Богом клянусь, я его не убивала.

Катя готова была подать ей новую порцию лекарства или немедленно помчаться за врачом, потому что гримаса отчаяния на лице этой бедной больной старухи была просто пугающей.

Но Евсевия усилием воли взяла себя в руки.

– Я его не убивала, – повторила она. – Хорошо, я все вам расскажу сейчас. Я не могу… не могу допустить, чтобы обвинения на мой счет еще больше повредили монастырю, который и так в центре скандала. Я думала об операции, как все сложится… Может, плохо, и тогда уже ни вам не придется спрашивать меня, ни мне отвечать вам… И все это так и останется тайной. Потому что видит Бог, я не хочу ни на кого доносить и перекладывать вину…

– Что случилось в доме между вами и Уфимцевым? За что вы его убили?

Мотив, ему необходим мотив – ясный, понятный…

– Не буду отрицать, я приехала к Илье в тот вечер.

– Вы посещали его и до этого дважды. Для чего?

– Я возглавила монастырь, а он недалеко от «Маяка». Я знала, я всегда знала, что у Ильи там дача. Я не хотела сначала встречаться с ним, поверьте.

– Из-за той давней истории в ЦК? – спросил Страшилин.

Евсевия опустила глаза.

– Вы и об этом слышали.

– Вы работали у него в должности секретаря-референта и считались его правой рукой и главным советником.

– Нет, я…

– И его любовницей, – сказал Страшилин. – А потом ваша связь получила огласку, и начался скандал. И Уфимцев решил от вас быстро избавиться. Он предал вас, ведь так? Он уволил вас. Вы потеряли такую должность – в отделе ЦК! По тем временам целый мир рухнул для вас – все привычное, все блага и привилегии, вы всего разом лишились. И ваш муж узнал правду. Он ведь застрелился… Не ваша ли измена с Уфимцевым и скандал на работе тому причиной, а?

– Я любила своего мужа! Он был намного старше, я… я ужасно согрешила, потому что он не мог мне уже дать того, что муж дает своей жене в браке, и я… мы с Ильей… ох, какой же грех. Я дни и ночи на коленях стояла, вымаливая у Бога себе прощения за тот плотский грех!

– Уфимцев вас предал и выгнал, спасая себя. Вы ненавидели его, поэтому и убили…

– Я не убивала! – воскликнула Евсевия. – Когда я приехала к нему и вошла в дом, он был уже мертв! Лежал там, на полу, в крови.

В палате наступила тишина. Страшилин и вида не показал – склонился к протоколу и записал свой вопрос и ответ Евсевии.

– Я приехала к нему в тот вечер, я не отрицаю, мне надо было с ним поговорить, и я… я завернула на «Маяк» по пути из Москвы в монастырь. У него дома горел свет, и я знала, он всегда дома – он не уезжает с дачи осенью и зимой на свою московскую квартиру. И калитку он не запирает… Но в этот раз там и дверь была открыта входная, лишь притворена. Я вошла, окликнула его: «Илья, ты дома?» Он мне не ответил, и я решила, что он наверху, на втором этаже…

«Точь-в-точь как Глазова тогда говорила, – подумала Катя. – Если старик не отвечает, то первая мысль – нейтральная: он на втором этаже, не слышит. А вот следующая мысль уже о…»

– И тут я увидела его на полу в луже крови, – Евсевия поднесла руку к глазам, – Господь мой милостивый… я сразу поняла – самое худшее произошло. То, чего я так боялась… И я сама испугалась. Я испугалась, что подумают на меня, обвинят меня. Как я оправдаюсь, что оказалась вечером в его доме… Узнают о нашем прошлом, все раскопают… А я монахиня, я настоятельница, за мной монастырь, его честь, его доброе имя. И я решила, что надо спасаться. Я была в панике. Я хотела сделать так, чтобы мой водитель решил, что Уфимцев жив, когда я его покидаю. И я включила телевизор громко.

– Вы включили телевизор?! – Страшилин даже снял очки, словно это они мешали ему слушать и понимать. – В тот момент в доме рядом с трупом вы включили телевизор? Зачем?

– Я не знала, что делать. Решила – мой шофер подумает – раз смотрит телевизор, значит, все в порядке. Значит, живой-здоровый. – Евсевия покачала головой. – В доме пахло горелым, чадил камин. Надо было вызвать полицию… Но я решила просто уйти, сбежать из этого дома. Там, на полу, я увидела… он успел написать одно слово… И оно все расставило по своим местам.

– Уфимцев, умирая, пытался написать слово «матушка», – сказал Страшилин. – Он указывал на вас, мать настоятельница. И не сан ваш духовный он имел в виду. Нет. Он имел в виду ваше прежнее прозвище в административном отделе ЦК, где вы на должности референта выполняли роль его тайного советника. Без ваших советов он, которого в ЦК за глаза звали «Батюшкой», не давал одобрения на назначения кандидатов на высокие государственные посты. Он вас слушался, вы имели на него неограниченное влияние, как любовница. И это вас в отделе ЦК прозвали за глаза «Матушкой».

– Вы ошибаетесь. Так звали не меня.

– Так звали вас.

– Нет, – игуменья Евсевия покачала головой. – Это сейчас в монастыре и в миру называют меня «матушка». А в те времена… в те времена, когда мы работали в ЦК, «Матушкой» звали не меня.

– А кого? – не выдержала Катя.

Она уже не могла больше выносить этот изматывающий допрос, она жаждала правды!

– Такое прозвище носил референт Уфимцева. Он, именно он и был его постоянным советником. Он собирал всю информацию о кандидатах. Он все и всех знал. И он никогда не ошибался. Поэтому Илья слушался его и делал так, как они решали вместе, вдвоем. И хотя мы любили друг друга, я никогда не имела на Илью в служебных делах такого влияния, как он – референт и советчик.

– Кто? – спросил Страшилин.

– Горлов.

– Горлов??

– Он самый… Аристарх, – Евсевия покачала головой, – «Матушка»…

– Я вам не верю, – Страшилин встал со стула.

– Я говорю чистую правду. – Игуменья Евсевия, нет, Алла Никульшина наклонилась к столику и достала из нижнего ящика черную дамскую сумку, порылась в ней и протянула Кате, не Страшилину, старую записную книжку. – Тут много телефонов, красным фломастером помечены все мои прежние мирские контакты… Связи, пошлое слово, не к лицу сейчас говорить о связях, – но здесь все наши, прежние, кто еще жив, кто работал. Порой звонят мне, просят похлопотать. Звоните, спросите их – они вам ответят, кого в административном отделе звали «Матушка».

– Но Горлов же не там работал, – воскликнула Катя, забирая книжку. – Он назвал совсем другой отдел и…

Она взглянула на игуменью Евсевию.

– Что же это, он солгал нам?

– Мы с ним не встречались сто лет, – тихо произнесла Евсевия. – С тех самых пор, с восемьдесят девятого года, когда он написал свой низкий донос. Вы, конечно, многое узнали, господин следователь, хвала вашему рвению. Но вы узнали не все. И не точно. Правда-то, она на поверхности. Аристарх много лет работал у Ильи советником, референтом. У него дар такой – собирать информацию на всех. И делать выводы. В кадровой работе с большими государственными постами это очень полезно в плане первичных консультаций. Но Аристарх, в отличие от Ильи Уфимцева, никогда не имел таких покровителей и связей, только ущемленные амбиции. Ему самому хотелось быть тем, кто вершит судьбы, кто назначает, а не тем, кто просто дает умные советы. Много лет он терпел подчиненное положение, но годы шли, и он хотел продвижения по служебной лестнице. И надеялся на помощь Уфимцева – они все же долго работали вместе. Открылась вакансия, появилась возможность занять должность в отделе пропаганды – руководящую должность. И Аристарх на это очень надеялся. Но Илья… он так привык к своему референту, что отказался его отпустить. Подрубил, так сказать, все амбиции на корню. И Горлов, он… «Матушка», он мстительный… он это запомнил. Он знал о нас с Ильей. Мы скрывались, конечно, потому что я была замужем. Но от Аристарха такое не скроешь. И внезапно наверх пошла бумага – донос – писали о моральном облике, о подрыве этого самого морального облика, писали о нашем служебном романе с Ильей. За Илью заступились его покровители из Политбюро. А меня он не уволил, он на коленях меня просил, умолял… Меня заставили написать заявление по собственному желанию. Мой муж все узнал и… Моя вина перед ним безмерна. Но поймите – он был старше меня, мы прожили в браке пятнадцать лет, а он так и не смог подарить мне ребенка. – Игуменья Евсевия закрыла глаза. – Ох грех, грех вспоминать-то об этом… Но вы обвиняете меня в убийстве, которого я не совершала. И я хочу, чтобы вы поняли. Тот донос на нас… Илья Уфимцев – он же был не дурак, он сразу понял, кто написал. Он вызвал Горлова на ковер и приказал ему убираться вон. Он имел право его уволить. И он это сделал. Это был восемьдесят девятый год, тогда все еще казалось незыблемым. Никто не мог предположить, что через два года вся эта наша партийная структура рухнет. Аристарх Горлов воспринял свое увольнение как вселенскую катастрофу, как полный тотальный крах, вы понимаете, о чем я?

– Я понимаю, – сказал Страшилин, он снова сел и вернулся к протоколу допроса.

– Он этого никогда не простил. Не смог. – Евсевия покачала головой. – А я вот его простила за ту подлость. Долг христианский прощать. И когда мы так неожиданно с ним встретились…

– Где, когда вы встретились с Горловым? – Страшилин записывал.

– В кардиологическом центре. Я приехала к врачу на консультацию. Гляжу, а он в кресле у кабинета сидит. Такой старый, сморщенный… Он сначала меня не узнал в монашеской одежде, а я его сразу узнала. Потом пригляделся и… Это произошло месяц назад. Он стал мне жаловаться на все: на жизнь, на то, что жена его скончалась, на то, что он инфаркт перенес, едва концы не отдал, на нищенскую пенсию… Я простила его – несчастный человек, подумала я. Это я ведь по его просьбе выхлопотала ему через администрацию бесплатную путевку к нам в «Маяк», в санаторий для пенсионеров. Лучше бы я этого не делала, но он так просил, так жаловался на сердце. А я сама сколько с этим сердцем вынесла – и стимулятор, и шунтирование, и теперь вот повторную операцию на клапане. Я простила его и хотела одного – помочь, выполнить свой христианский долг.

– И что произошло? Почему вы об этом жалеете?

– Потому что случилась беда. И вы эту беду сейчас расследуете.

– Говорите все, что вам известно.

– Я выхлопотала ему путевку в санаторий, монастырь оказывает пожилым там помощь, так что меня послушали и выделили ему бесплатную путевку. Мы говорили по телефону, он благодарил меня. Как будто ничего не было – и той его подлости, и всей той истории. И я подумала – какая же сила в нашем христианском умении прощать… я так радовалась, я молилась. А потом Аристарх внезапно позвонил снова – он сказал, что случайно увидел Илью в магазине в поселке и шел за ним до самого его дома. «Богатый дом какой, сумел устроиться, сумел денег нахапать, наворовать», – сказал он мне, и голос его звенел от ненависти и… Это такая ненависть, такая чудовищная злоба, что я… Мне стало не по себе. Я как раз находилась в Бакулевском на двухдневном обследовании в стационаре. Все мои показатели сразу резко ухудшились, потому что я очень встревожилась… Я не понимала, что меня так пугает, этот его звонок… эта ненависть, что копилась, зрела столько лет. И я решила поговорить с Ильей, предупредить его, что Аристарх приехал, что он здесь, в санатории. Знаете, у меня не было телефона Ильи туда, на «Маяк». Я к нему приезжала до этого – первый раз весной… Долго не хотела, но потом подумала – раз уж судьба определила мне возглавить Кесарийский монастырь, который может помочь, то я… я поеду, взгляну, как он живет на своей даче, и, если надо, помогу, он ведь не чужой мне человек. Мы встретились весной, и после этого я попросила послушниц – этих самых заблудших овец Римму, Пинну и Инну – взять над ним шефство и помогать. А второй раз я поехала к нему, когда узнала, что операции на сердце мне не избежать. Я хотела увидеть его снова, быть может, в последний раз. Мы хорошо поговорили тогда, душевно, и я подумала: вот и все, больше я его не увижу. И… не стала записывать его телефон, специально, чтобы удалить всякий соблазн. И поэтому, когда я так испугалась там, в больнице, когда Горлов позвонил, я решила заехать опять – предупредить Илью. У меня и в мыслях не было чего-то такого – ужасного, но этот необъяснимый страх… И когда я вошла в дом и окликнула его, он мне не ответил… И когда я увидела его на полу в крови, я сразу поняла – смерть… смерть до меня уже побывала здесь. А потом я прочла то, что он успел написать. И мне все стало ясно.

– Что вам стало ясно? – спросил Страшилин.

– Что я опоздала. Что это Горлов, Матушка Аристарх его убил. И я осознала одну вещь… Именно это повергло меня в такую панику, что я побежала оттуда.

– Что же это было, мать игуменья? – спросила Катя.

– Что прощение порой может все лишь испортить, все безвозвратно погубить.

Когда она потом подписывала протокол, рука ее тряслась.

Бакулевский кардиологический центр, полный больных, жил своей жизнью и знать не хотел ни о каких тайных признаниях пациентов. Тут мерили все своей собственной меркой. Некоторые вещи здесь вообще казались лишними. Другие – малозначащими и не имеющими смысла.

Но смысл существовал!

Катя поняла это… Она вдруг ощутила безмерную печаль именно потому, что они раскрыли это дело. И произошло это вот так.

Но Страшилин в тот момент испытывал совсем другие чувства.

– Номенклатура, – процедил он уже во дворе кардиоцентра, закусывая в зубах вожделенную сигарету, – старая номенклатура в огне не горит и в воде не тонет. Но смерти боится. Единственное, чего она реально боится, – это умереть. Административный опыт работы ее востребовали в церковной структуре – это после административного отдела ЦК КПСС – нет, вы слышали, Катя? Приспособляемость феноменальная у номенклатуры. И даже если один государственный строй рушится, все, как стая галок, перелетают на новые позиции и занимают места. И при этом – худший вид фарисейства. Она, Евсевия, верит тому, что поступала правильно. И я допускаю, что она действительно все случившееся пропускала через себя, переживала. Отсюда и сердце никудышнее у старухи. Но это же… это же такое фарисейство!

– Старая и больная, как они все, – сказала Катя. – И не надо злиться, Андрей Аркадьевич. Не на кого тут уже злиться… Она назвала нам имя убийцы, но… Мы поедем к Горлову в санаторий?

– Ее слова против его. Тут вариант только один – ее слова против его, – повторил Страшилин. – Вот такая ситуация у нас в самом конце. При этом все показания – и свидетельницы-соседки, и водителя – как раз против игуменьи. Даже если все эти старые номеклатурщики из ее записной книжки, бывшие партбоссы подтвердят, то… Все это лишь слова. У нас фактов нет против Горлова. Соседка Балашова видела его на участке Уфимцева, это плюс, но произошло это в начале шестого вечера. Когда тело нашли в полдень на следующий день, эксперт о времени наступления смерти нам сказал очень расплывчато – от двадцати до шестнадцати часов. Горлов его мог убить в шесть, и она, игуменья, в девять тоже могла его прикончить, согласно материалам судмедэкспертизы.

– Значит, вы не верите игуменье Евсевии? – спросила Катя. – Ваше правило не верить ни свидетелям, ни подозреваемым. Значит, вы…

– Старухе я верю, и знаете, почему?

– Почему? – Катя совсем потерялась.

– Она сказала, что включила телевизор там, в доме, когда увидела труп. И это правда, потому что звук его слышали оба свидетеля. И такое придумать, чтобы соврать, просто невозможно. Такую несуразную нелепость. Это правда, она не лжет. Она в панике сделала то единственное, что, как ей показалось, надо сделать, чтобы шофер, который ждал на улице, если его спросят в полиции, сказал – да, мол, в доме включили телевизор. Значит, тот, кто там жил, после ухода игуменьи остался цел-невредим.

– Но я читала протокол допроса водителя Коваля. Он ничего такого не сказал нам.

– И этот факт лишь в плюс – между ними нет предварительного сговора, – Страшилин достал из кармана записную книжку игуменьи. – Опросим всех отмеченных старых номеклатурщиков насчет прозвища «Матушка». А потом под звуки фанфар – в санаторий к «Матушке» на поклон.

Катя смотрела на больничные окна кардиоцентра.

– Вы думаете, Горлов признается в убийстве? – спросила она.

Страшилин швырнул окурок и наступил на него каблуком.

Глава 48

Мотив

Катя готовила себя если не к сражению, то к сильному противодействию, противостоянию – в самом конце этого дела.

Но, видно, суждено ей ошибаться каждый раз снова и снова. Противостояния не вышло.

Сначала она просто ждала в управлении уголовного розыска в главке на Никитском, куда они со Страшилиным приехали после допроса игуменьи Евсевии. Страшилин поручил немедленно проверить список свидетелей – сначала просто по телефону в виде оперативной информации, оставляя все допросы, как всегда, на потом.

Сыщики обзванивали фигурантов из записной книжки Евсевии – всего таких оказалось одиннадцать.

Выяснилось, что двое уже убыли с миром на Кунцевское кладбище, третьего похоронили с почестями на Новодевичьем. Еще двое уже не помнили своих собственных имен, страдая на пороге девяностолетия болезнью Альцгеймера. Но зато остальные «номенклатурщики», «протезно-костыльные войска» из числа как бывших работников бывшего аппарата ЦК, так и назначенцев, некогда проходивших всю эту партийную проверку, как верблюды сквозь игольное ушко, отвечали подробно и обстоятельно, охотно и многословно, ударяясь в воспоминания.

О да, «Батюшка» и «Матушка», звали их так. Уфимцев – он подписывал, называлось «сходить к Батюшке на поклон». Но он ничего не подписывал без негласного заключения «Матушки» – Аристарха Горлова. Почему его звали «Матушка»? А так, ради хохмы… Хотя хохма порой заканчивалась одним расстройством. Уж так повелось – «Батюшка» и «Матушка». Начальник отдела административных органов ЦК в ранге министра и его референт советник-всезнайка, которого опасались, как серого кардинала. К «Матушке» Горлову на поклон не ходили, ходили «показываться» – он беседовал с каждым кандидатом и определял, годен тот занять вакансию в МИДе, или в Генеральной прокуратуре, или даже в КГБ, о! И такое тоже случалось.

А потом в восемьдесят девятом «Матушка» Горлов лишился своего влияния и поста. Уволили его, то есть выгнали… И слухов, слухов об этом ходило в кулуарах уйма. Хотя кому сейчас, спустя столько лет, нужны эти слухи и сплетни?

Старики-номенклатурщики, когда их расспрашивали оперативники, лишь удивлялись. Но вспоминать начинали с великой охотой. Та часть их жизни, что ушла безвозвратно, снова воскресала в их подробных комментариях.

Катя слушала все записи этих телефонных разговоров. Итак, насчет «Матушки» – прозвища Горлова, вопрос прояснился.

– «Торговец рыбой», тот старичок в Кремлевской больнице, просто все перепутал, – сказала она Страшилину, когда они поехали в «Маяк» в санаторий. – Так уж, видно, сложилось у него в голове. Одно наслоилось на другое. Он вспомнил два факта. Вспомнил про прозвище «Батюшка» и про то, что «Батюшка» имел любовницу. Он все перепутал и объединил одно с другим в силу своей старости и недуга. Если бы сразу сказал нам про Горлова, то…

– Не получается все быстро и сразу, Катя, – ответил Страшилин.

– Я теперь после рассказов стариков из списка лучше понимаю, почему Уфимцев перед смертью написал не имя Горлова, а его прозвище. Видимо, там тогда так было у них принято называть друг друга за глаза. Они даже сейчас в телефонных разговорах через столько лет предпочитают называть не фамилии, а цековские прозвища. Своеобразный замкнутый круг своих, и только своих. Своеобразная, годами отрепетированная манера внутреннего кулуарного общения. Это въелось в их плоть и кровь, в их старческую память. Уфимцев – не исключение. Поэтому он написал «матушка», возможно, в самый последний момент перед смертью ему показалось, что именно так его убийцу быстрее найдут. Но он ошибся. Как вы и говорите – не получается все быстро и сразу. Много времени прошло с момента, когда в ходу были их прозвища.

В ОВД в «Маяке» они забрали с собой двух местных оперативников на машине, чтобы в случае надобности этапировать Горлова в Москву, в Следственный комитет.

Тихие аллеи санаторного парка уже тонули в вечерних сумерках, когда они подъехали к корпусу со львами и колоннами. Солнце медленно опускалось за реку, трогая нежными неяркими закатными красками кроны деревьев и крыши домов.

С участков тянуло дымом, где-то жгли палую листву.

Страшилин официально предъявил начальнику санатория свое удостоверение, сказал, что он приехал по делу об убийстве, и приказал вызвать Аристарха Горлова в приемную – в этом офисе обычно оформляли курортников на постой. За ним пошла дежурная медсестра, и вернулись они не быстро.

Аристарх Семенович Горлов, одетый все в тот же свой поношенный, застиранный, однако чистый спортивный костюм, медленно оглядел их с порога – Страшилина, Катю, свободный стул в центре комнаты.

– Добрый вечер, – произнес он.

– Аристарх Семенович, помните, вы просили нас найти убийцу вашего товарища Уфимцева? – спросил Страшилин. – Не был он вашим товарищем, Аристарх Семенович. А убийцу его мы отыскали.

– Да? – спросил Горлов.

– Вы же сами просили. Вы этого хотели?

– Да, – это «да» звучало уже по-иному.

Катя смотрела на старика. Какая же мука, мука, все эти допросы…

– Вы правда хотели, Аристарх Семенович?

– Да, я хотел.

– Вы желали, чтобы мы вас нашли?

Горлов глянул на Страшилина из-под своих кустистых седых бровей.

– Это ведь вы убили Уфимцева.

Сейчас станет кричать, возмущаться – да как вы смеете, да вы что, я не убивал, я…

Катя слышала, как звенит-переливается эта могильная мертвая тишина. Потому что Горлов не кричал, не возмущался и не отрицал обвинение.

– Игуменья Евсевия дала на вас показания, – объявил Страшилин, не уточняя сути этих показаний. – И самое главное – Уфимцев не сразу умер, когда вы ударили его лампой. Он прожил еще несколько минут и написал кровью ваше прозвище, что было у вас в отделе ЦК, где вы работали у Уфимцева референтом. Ваше прозвище – «Матушка», Аристарх Семенович… Оно вам совсем, совсем не идет, просто насмешка какая-то, профанация, да? Но роль свою в этом деле сыграла. Вы покинули дом Уфимцева слишком быстро, вы даже не проверили – жив он или мертв и что там царапает пальцем окровавленным на полу.

– Он это заслужил, – Горлов произнес это так тихо…

– Не слышу. Громче.

– Он это заслужил. Он заслужил!

– Не кричите, Аристарх Семенович.

– Он заслужил, он… негодяй, вор, вор, подонок, старая мразь! – Горлов стиснул кулаки.

В запавших глазах его теперь сверкала ненависть.

– Я знал, что вы докопаетесь. Установите, найдете, что я работал с ним. И с этой старой лицемеркой! Благодетельница – игуменья… Я ждал, что вы вернетесь, что вы все узнаете.

– Мы узнали. Мы поймали убийцу, как вы и хотели. Вас. Вы ведь желали, чтобы мы вас поймали, Аристарх Семенович.

– Нет… то есть да… я знал, что это произойдет рано или поздно.

– За что вы убили Уфимцева? В общих чертах мы это себе представляем. Но мне нужен мотив. И я хочу услышать это от вас самого.

– Я… не хотел, я ничего не планировал, все произошло совершенно случайно.

– Верю вам. И как все это произошло там, в «Маяке»?

– Она, Алла, то есть теперь игуменья, выхлопотала мне путевку в санаторий. Мы встретились случайно в больнице – я ведь инфарктник, ну и она тоже еле хрипит, водянка ее душит. Она прикинулась этакой доброй самаритянкой – выхлопотала мне сюда путевку бесплатную. Швырнула подачку.

– Игуменья желала вам добра и здоровья, – сказала Катя. – Зачем вы так, Аристарх Семенович?

– А затем, что все это видимость одна, притворство. – Горлов сморщился. – Уж кто-кто, а я-то Алку знаю, сколько работали вместе. И мужа она своего до самоубийства довела.

– Но это же вы написали на них с Уфимцевым донос! – снова не выдержала Катя.

Страшилин ее не останавливал – спрашивай его.

– В курсе вы, да? Я сделал тогда, что должно. Я поставил в известность вышестоящие органы партийные. Они имели связь на работе, связь! Разве это дело? Какой пример они подавали своим моральным обликом? Тогда партия строго это пресекала, о моральном облике пеклись. Вот сейчас озаботились же традиционными ценностями, вон сколько бубнят. А тогда у нас, в партийных органах, это было непреложное требование – беречь как зеницу ока моральный облик. И я сделал то, что должен, я проинформировал вышестоящее руководство об этой их связи. А меня уволили. Илья Уфимцев – он меня уволил. За него вступились высокие покровители, а я таковых не имел. Я ведь был у него в подчинении. Он выгнал меня из отдела с позором. Грозил вообще поставить вопрос о моем исключении из партии. Я стал изгоем в одночасье, они – то есть наши… цековские… это такой круг, что если тебя оттуда исключают, ты уже никто для них. Я туда сунулся, сюда – глухая стена. И потом, когда уже все рухнуло, когда Ельцин пришел, они же все сумели сразу устроиться – кто куда: в банки, в совместные фирмы, как Уфимцев вон, в администрацию. Они… все наши стали жить даже лучше, чем прежде, деньги рекой текли – что я, не видел, что ли? А от меня все шарахались, как от чумы, никуда не брали, ни в какие свои фирмы и фонды. Никакой работы приличной, мы с женой жили только на мою пенсию. Жена никогда не работала, так что и пенсии у нее никакой. А я бился, как рыба об лед, а меня они отовсюду посылали. И причиной было то, что Илья Уфимцев очернил, разрушил мою репутацию! Он погубил, уничтожил меня!

– То есть вы перестали в своем кругу считаться своим, лишились доверия, – сказал Страшилин, – но это же было миллион лет назад, Аристарх Семенович. Нас же интересует то, что произошло в коттедже. За что вы убили Уфимцева?

– Коттедж его этот, – прошипел Горлов, – такой домина, такие хоромы отгрохал себе Илья… Денег нахапал, это ж сколько надо наворовать в своей той фирме совместной, в банке, чтобы такой дом построить. А у него еще ведь и квартира элитная на Трубной. Деньги воровал, хоромы строил, пока мы с женой на картошке да каше, на одну мою пенсию… – Он сжал худые кулаки. – Я приехал в санаторий по бесплатной путевке. Я знал, что он живет в «Маяке», но я не хотел… я ничего не хотел. И ходить бы к нему не стал… Но я увидел его накануне днем в магазине – совершенно случайно. Я сушки покупал к чаю, на сушки у меня денег хватает. А он покупал красную рыбу – большую упаковку… И чай дорогой. Я шел за ним до самого его дома, увидел эти хоромы его. Я вернулся в санаторий. Я опять же ничего не хотел и ничего не собирался требовать…

– А что вы могли потребовать? – спросила Катя.

– Я? – Горлов на секунду умолк. – Я мог… да, я мог все. Но я не хотел сначала… не хотел ворошить прошлое. А потом мне стало так обидно… Вот тут, – он положил руку на сердце, – думаете, отчего у меня инфаркт? От этого самого, от жизни собачьей нашей. Я позвонил ей, Алле, игуменье… Сказал, что видел Илью, что он все такой же гад. И она чего-то так встрепенулась, так заволновалась… И я подумал: ааааа, старая, боишься меня. Все еще боишься, несмотря на то, что я вот такая развалина и больной, а если ты боишься, то и он испугается… Я чувствовал себя сильным, впервые после болезни… я чувствовал себя мужиком, когда шел туда, в поселок. Калитка у него не запиралась, просто какая-то фигня сверху на заборе. Я открыл, вошел, гляжу – он в саду копошится. Увидел меня и… «Ну здравствуй, здравствуй»… Руки мне не подал, сразу в дом повел – показывать, хвалиться, как живет…

Катя вспомнила большой, захламленный, неуютный коттедж. Если это считать за богатство…

– Я просто хотел поговорить по-хорошему с ним. И я чувствовал силу в себе. А он даже не предложил мне сесть. Сказал, что паршиво я выгляжу. Он был в смятении, он не ожидал меня встретить через столько лет. И от того, что он встревожился и испугался, он начал вести себя со мной, как прежде, нагло, как начальник с подчиненным, как барин со слугой. Он сказал, что если я рассчитываю на хорошее к себе отношение, мне… мне надо сначала попросить извинения… попросить прощения. Мне! Я сказал, что это ему нужно просить у меня прощения, за то, что выгнал меня, как пса, а я ведь служил ему верой и правдой столько лет. А он искорежил мне жизнь, оставил меня на склоне лет с одной пенсией, без средств к существованию. А он усмехнулся так криво… и спросил: не денег ли я взаймы пришел стрельнуть. И ткнул пальцем на дверь – убирайся вон из моего дома. Из этого дома, который он отгрохал на свои вонючие деньги, которые наворовал, пока мы с женой бедствовали, пока каждую копейку считали, пока моя жена тяжко болела и потом умерла. И я даже последнюю ее волю – быть похороненной в гробу – не смог выполнить. Пришлось сжечь ее в этом чертовом крематории, а она боялась этого хуже смерти, умоляла меня похоронить ее на кладбище. А я сжег ее и прах никак не мог похоронить потом, потому что денег не имел, я даже на ее похороны денег не имел. – Горлов заплакал. – А он, эта старая мразь, издевался там, в своем богатом доме, надо мной и гнал меня… Я не знаю, как это вышло – там лампа стояла с тяжелой мраморной подставкой… Я схватил ее в беспамятстве и ударил его по голове. Разбил переносицу, кровь хлынула, он захлебнулся и так сипло вскрикнул: «Помогите, убивают!» – и повернулся к окну – звать на помощь, и тогда я ударил его снова по голове, и он упал. А я понял, что убил его. Швырнул лампу в камин – я в фильме это видел. И… бежать-то я не мог, но я побежал, пошел быстро оттуда – прочь, прочь, чтоб меня не видели, чтоб меня не поймали. Больше всего я хотел, чтобы сердце мое разорвалось прямо по дороге, чтобы я умер в пути. Но я не умер. Я добрался до санатория. А потом на следующий день появились вы. У меня сердце так и зашлось. Вы сказали, что вы из полиции, что Уфимцев мертв. И я испугался, что вы уже все знаете, что вы догадались – скажете: это вы его убили, мы пришли за вами. Но вы не сказали тогда этого. А я… а мое сердце… Я ведь не притворялся тогда, у меня сердце в груди оборвалось, когда я вас увидел. И потом я все ждал – каждый день, каждую ночь, что вы явитесь. И вы опять пришли, но не за мной, а для беседы. Я держался из последних сил. И снова все ждал – это такая мука, такая нестерпимая мука… Я знал, что вы все равно все узнаете. Я не в силах был больше ждать, трепетать, бояться… Я даже хотел, чтобы вы пришли за мной. Слышите, я не мог больше этого терпеть, это такая мука, хуже смерти – ожидание. А желал, я хотел, чтобы это скорее кончилось.

– Мы приехали к вам тогда в надежде, что вы поможете нам раскрыть убийство, – сказала Катя.

– А я вот и помог, – прошептал Горлов и внезапно начал валиться набок со стула.

Страшилин едва успел подхватить его.

Катя уже мчалась по коридору санатория, призывая врачей.

Глава 49

Шок и трепет

Все закончилось благополучно. Ну, относительно. Горлова откачали врачи санатория и немедленно отправили в местную больницу. А там поставили диагноз – инсульт. Но он остался жив, хотя его частично парализовало. Правда, врачи в больнице заявили, что это временно – месяца через четыре, может, через полгода наступит улучшение. А может, и нет…

Вопрос стоял – куда помещать Горлова после больницы? Дома ведь за ним некому ухаживать, совсем некому. Да к тому же он проходит по уголовному делу обвиняемым в убийстве. Но под стражу, конечно же, никто его не возьмет и в тюрьму не посадит. Речь шла об интернате для престарелых.

Игуменья Евсевия перенесла операцию на сердце и после реанимации находилась в отделении интенсивной терапии. И к ней тоже не пускали никого.

Все это Катя узнала спустя неделю после событий в санатории. А Страшилин как в воду канул – конечно, такое дело – вроде бы раскрытое, и тем не менее куча проблем – ни допросов, ни следственно-процессуальных действий, потому что все на больничных койках.

Смутная судебная перспектива…

«Ну и ладно, – подумала Катя с каким-то невероятным облегчением, – пусть так. Значит, это дело такое. И мы же узнали, кто убийца. Мы все равно все узнали».

Так она и объявила Страшилину и добавила: «Не огорчайтесь, что так вышло, вы же раскрыли это убийство».

Страшилин буркнул: толку-то, уйма канители теперь.

Следует отметить, что разговор этот происходил не в кабинете пресс-центра ГУВД, а на вольном воздухе. Вечером – сырым и ветреным, совсем не располагавшим к прогулкам. Но Страшилин предложил «пройтись» и «где-нибудь отметить окончание дела» – в каком-нибудь уютном кабачке на бульваре. Катя решила согласиться, и они вверх по Никитской улице мимо любимых Катиных кафе, мимо консерватории и театра имени Маяковского двинулись к бульварам.

Катя вспоминала, как когда-то она вот так же брела неспешно этим путем, только спутник рядом шагал другой.

– Теперь все ясно с ними, – сказала она. – Вы правы оказались – в чем-то это дело чрезвычайно простое. Если бы мы, например, располагали более точным заключением патологоанатома о времени смерти Уфимцева, мы бы сразу вышли на Горлова. И если бы соседка, Глазова, так долго не держала рот на замке, мы бы… то есть вы бы раскрыли это дело за сутки. А так пришлось петлять окольным путем до этой часовни и всего прочего. И все же это дело в чем-то представляется мне очень необычным, почти уникальным, неповторимым.

– В чем же его уникальность? – усмехнулся Страшилин.

– Например, в том, что некоторые вещи, которые привлекли сразу наше внимание, оказались совпадением – простым или непростым, случайным или же предопределенным, кто знает. Вот Уфимцев перед смертью читал 23-й стих Иезеекииля про сестер, обещанных Богу, но ставших отступницами. И мы фактически потом с такими отступницами встретились воочию. Но не они, не сестры-отступницы убили Уфимцева. Как трактовать такое совпадение – простое, случайное или предопределенное?

Страшилин молчал.

– И в том, что они все вдруг, в одночасье, через столько лет собрались там, на «Маяке», все вместе – этот монастырь, его игуменья, эти два старика, фактически не поделившие позавчерашний снег… И наши сестры-послушницы, и призрак этого мафиози Везунчика – отца сестры Риммы, и майор ОБХСС Надежда Крылова.

– Жизнь все собирает в одну кучу, – сказал Страшилин, – жизнь распоряжается нами, как хочет.

Катя внезапно вспомнила сестру Римму – ее взгляд, ее тихий, но такой уверенный голос, когда она произносила:

«Нет, не жизнь. К сожалению, не жизнь…»

Катя не знала, что в это самое время та, о которой она вспомнила, управляла умело и лихо огромным, похожим на катафалк черным «Лексусом» – он все эти годы, доставшись в наследство от отца, терпеливо ждал своего часа в подземном гараже роскошного столичного бизнес-центра.

Сестра Римма – Маргарита Полторак подъехала к воротам Высоко-Кесарийского монастыря, остановилась и посигналила. Из ворот монастыря вышли сестры Пинна и Инна. Обе уже не в монашеской одежде, а в обычных пальто, правда, весьма скромных. Сняли они и головные платки – у обеих короткие волосы: у сестры Пинны русые, с заметной сединой, у сестры Инны – светлые, как лен.

Сестра Инна катила за собой небольшой чемодан на колесиках, сестра Пинна несла в руках две спортивные сумки, за спиной ее висел еще и рюкзак.

Сестра Римма вышла из «Лексуса» – она покинула монастырь на следующий день после происшествия в Удаленной часовне, не дожидаясь приезда комиссии из епархии. Сестра Инна вынужденно задержалась, потому что к ней в монастырь приехали мать и дядя. Семейный скандал оказался не менее громким, но сестра Инна упорно стояла на своем. И в результате семья объявила ей, что если она не покается и покинет монастырь, то домой может не возвращаться. Сестра Инна и не собиралась каяться, они с сестрой Пинной уже паковали чемоданы.

В этот вечер, сырой и промозглый, возле монастыря – ни паломников, ни автобусов, ни прихожан. Из монастырской кухни приторно пахло свежим пряничным тестом. Сестер-отступниц никто не провожал.

Сестра Римма в джинсах и кожаной куртке – стройная, изящная и ловкая, как истинная балерина, – обошла громоздкую машину и открыла багажник, начала помогать сестрам грузить вещи.

А потом они повернулись спиной ко всем этим куполам и пряникам, к своей прошлой жизни, которой так мало дорожили, и сели в машину.

Они собирались проехать весь белый свет, насколько бензина хватит. Но для начала отъехали недалеко – в сторону старой заброшенной фабрики, к Удаленной часовне.

Сестра Римма достала ключи и открыла ворота, а потом и дверь часовни. Строение по-прежнему оставалось ее собственностью, и она вела себя как хозяйка.

Вместе с сестрой Пинной они вынесли из часовни небольшой ящик, в котором покоился скелет. К этому скелету полицейские в тот раз сразу прицепились – чей, откуда взяли? Но оказалось, что скелет не настоящий, а сделан из полимеров. Такие продаются на интернет-сайтах медицинского оборудования и учебных пособий для медвузов. Сестра Римма вспоминала лица полицейских. Грешно потешаться над глупостью ближних, но сестра Римма не могла удержаться.

Она оглянулась на часовню, на это место. Возможно, в своей прошлой жизни она не часто встречалась со своим отцом, но каждый раз, каждую их встречу он вспоминал именно об этом месте и описывал его во всех деталях. А незадолго до своей гибели повез ее, свою дочь, на этом вот самом «Лексусе» сюда, на эту свалку, полную битого кирпича и мусора, и показал в натуре. Тот сон или явь в ночной келье… Ей приснилось, что отец явился и нарисовал план своей кровью. Нет, этого не случилось в реальности – лишь во сне… А наяву он просто привез ее сюда на машине и показал. И взял клятву, что она запомнит это место. И она поклялась отцу и запомнила все до мельчайших деталей, нарисовав план в своем сердце и в мыслях. И размышляла о нем слишком, слишком, слишком часто – в минуты одиночества и отчаяния, покоя и тишины и даже своего вынужденного монастырского уединения, и даже в часы долгих молитв, представляя себе, как все тут было тогда, в тот раз… Как ее отец – тогда еще молодой, живой, да, такой живой, энергичный, деловой, рисковый, фартовый, каким она помнила его с самого детства…

Как он приехал на здешнюю фабрику с золотом ставить клейма…

Как увидел ее – ту женщину-милиционершу из розыска. И понял, что погиб.

А потом увидел ее смерть…

Как удар молнии в солнечный знойный день…

Он увидел, осознал, прочувствовал смерть…

И смерть его спасла…

Сестра Инна вынесла из часовни, полной мертвых, засохших и сгнивших цветов, коробку с подвенечным платьем – свое рукоделие. Сестра Римма забрала шкатулку с золотыми украшениями, ставшими частью обряда. Потом она наклонилась и взяла горсть земли возле ступенек.

Сырая земля… Нет, не осенняя грязь, а часть того, что они оставляют тут. И того, что берут с собой.

Они погрузили все в машину, затем сели все трое в «Лексус». Сестра Римма завела мотор и нажала на газ.

Красные огни в ночи – вот они скрылись за поворотом дороги, покидая «Маяк» – нет, не навсегда, лишь на время. Потому что это место, ставшее местом силы, местом великого чуда смерти – а они в это пылко верили все трое, – еще позовет, не раз позовет их назад…

Красные огни стоявших в пробке на бульваре машин видела и Катя. Они прошли уже английский паб и французское кафе «Жан-Жак», но Страшилин не выказывал желания зайти внутрь. Катя решила, что он ведет ее в какой-то другой кабачок или ресторанчик. Она чувствовала легкое беспокойство, приятное беспокойство. Впереди сиял огнями рекламы Новый Арбат, а за ним Старый Арбат.

Расследование завершено, а значит, финита их совместной со Страшилиным работе. «Выпью с ним бокал вина и домой, – думала Катя. – Не стоит засиживаться. Если ему нужна компания, для того чтобы дойти до кондиции, я просто слиняю».

Но слинять не удалось. Страшилин внезапно остановился посреди бульвара.

– Катя, можно с вами поговорить?

– О чем, Андрей Аркадьевич?

– Поговорить серьезно?

– Но мы и так серьезно говорим, как раскрыли это дело, обсуждаем.

– Я давно хотел сказать… Подождите, постойте минуту. Здесь и сейчас скажу, потому что если начну говорить потом, когда выпью, вы либо посмеетесь, либо снова испугаетесь, как там, в номере. Да постой ты, – он внезапно взял Катю за руку, сильно стиснул и прижал к своей груди, не отпуская. – Что же, вот так все и закончится?

– Андрей Аркадьевич…

– Мы больше не увидимся?

– Будут другие дела, я мало вам помогла, в основном лишь мешала, но я…

– Да подожди ты… Катя… я хотел сказать… в общем, шок и трепет…

Катя смотрела на него, он не отпускал ее руку, все сильнее, плотнее прижимая к своей груди, и даже сквозь его плащ, пиджак и рубашку рука ощущала, как гулко и сильно бьется сердце.

– Шок и трепет, вот что я получил там, в доме Уфимцева. Труп старика на полу, эксперт, как вареный, еле шевелится, все злые, как собаки, вместо того, чтобы работать, в опергруппе отношения выясняют, кто кому чего должен… У меня башка с похмелья трещит, ощущение такое – вот-вот сорвусь с катушек… А тут еще звонок из главка – помощника, мол, спеца надзирающего мне шлют. Ну, думаю, сейчас я его встречу – надолго запомнит поселок «Маяк» и это чертово дело. А потом я выхожу на крыльцо и вижу…

Катя смотрела на него, не отрываясь.

– Я вижу вас… тебя я вижу… труп в луже крови, вся эта неразбериха, а ты тихонько так входишь… как это в песне: то ли девочка, то ли виденье… прости, что пошлости говорю, но я… Я пытаюсь рассказать тебе о себе, быть может, впервые в жизни. И я трезвый, я не пьяный. Пылинки в воздухе пляшут, и солнце вдруг все освещает – тебя, твои волосы… У тебя такой вид, что хочется тебя моментально защитить. Я это почувствовал там. И еще – шок и трепет вот здесь. – Он еще крепче притиснул Катину руку к груди. – Шок и трепет… Потеха, да? Умора? Толстый немолодой мужик трепещет, как лист на ветру. Ты назвала свое имя. Я услышал твой голос. И осознал, что я пропал.

– Андрей Аркадьевич, пожалуйста…

– Ну что «Андрей Аркадьевич»?

– Не надо, прошу вас.

– Что не надо?

– Вот это все. Я не знала, я не замечала… то есть, я замечала, конечно, но не думала… Андрей Аркадьевич, это не серьезно.

– Не серьезно?

– Нет, не серьезно. – Катя попыталась высвободить свою руку, зажатую в его огромной сильной кисти. – Это просто такой порыв мимолетный.

– Шок и трепет, – повторил Страшилин.

Он разжал руку. Отпустил.

Катя смотрела на него – вот, вот, вот, это ли – о чем он все время говорил – это ли самое важное? Но нет, нет, нет… да нет же, нет, это невозможно… Никак, потому что… Потому что он ей не нравится. Что она ему может ответить, что дать? И дело вовсе не в его внешности и даже не в его пьянстве… хотя и в этом тоже причина… Между ними такая разница во всем. И такая пропасть… Хотя пока они работали над делом Уфимцева, этой пропасти не замечалось. Но вот она возникла, разверзлась, как провал под ногами.

– Андрей Аркадьевич, я не могу, – сказала она. – Вы очень хороший. Может, самый лучший из всех. Но я не могу… Я замужем, и пусть с мужем у нас все плохо, но мы… но я… мы никак не можем расстаться. Мы пытаемся, каждый по-своему. Но пока не получается. И я не хочу вас обманывать. Я не могу вас обманывать. Не хочу делать вас несчастным.

– А так ты меня счастливым делаешь? – усмехнулся Страшилин и отступил от Кати.

– Мы же так хорошо работали с вами!

– Я все испортил, да? Полез с объяснениями в любви. Но я не сказал, что люблю тебя.

Катя смотрела на него.

– Я не сказал, что люблю. С любовью у меня, наверное, вообще напряг. Шок и трепет – это совсем другое.

– Я не понимаю, Андрей Аркадьевич.

– А я это не могу объяснить. Может, поймешь сама, когда тоже испытаешь однажды. – Он сунул руки в карманы плаща, словно показывая, что ей нечего больше бояться – ни объятий, ни поцелуев не предвидится.

– Я лучше пойду, – сказала Катя. – В этот раз отпраздновать раскрытие дела у нас, наверное, не получится. Но мы ведь еще когда-нибудь поработаем вместе. Вы правда самый лучший следователь, каких я только встречала.

Он ничего ей не ответил. Катя повернулась и пошла по бульвару к переходу. Она хотела поймать там машину, чтобы ехать домой.

Она не оглядывалась и не знала – смотрит ли ей Страшилин вслед. А когда перешла на светофоре и обернулась, то не увидела его на бульваре.

Ей казалось, что она поступила как должно. И уже никогда не станет об этом жалеть. Она даже поздравила себя мысленно с тем, что так удачно и без моральных потерь выскользнула из этой неловкой, действительно неловкой ситуации.

Шок и трепет… не объяснение в любви…

Некоторые вещи происходят помимо нашей воли. Словно легким невидимым крылом они едва касаются нас, и мы даже не ощущаем этого прикосновения, потому что знаков – предвестников грядущих событий не различить. Просто самый обычный октябрьский вечер – сырой и промозглый, мокрые тротуары, огни рекламы, палые листья под ногами на бульварах.

И все.

Нам кажется, что это мы ставим точку в самом конце истории. Но мы ошибаемся, ах ты, чтоб тебя… мы постоянно, непоправимо ошибаемся. Точку в самом конце ставит за нас всегда кто-то другой. И мы понимаем это слишком поздно, когда уже ничего не исправить.

Глава 50

Самое важное

Страшилин приехал домой на Таганку, включил свет в своей пустой квартире. Попугай Палыч дремал, как обычно, нахохлившись, на вешалке и не приветствовал его.

Страшилин снял плащ и прошел на кухню. После бульвара, после того, как они расстались, он не заходил никуда – ни в один бар.

И сейчас его мучила жажда.

А еще он думал – все к лучшему. Эта девушка… Катя… она предназначена не ему. И вообще, они завершили раскрытие убийства, теперь впереди длинный нудный путь официального расследования, горы бумаг.

А Катя…

Нет, не надо думать о ней больше… И мечтать… и желать…

Та их ночь в номере санатория – порознь на расстоянии вытянутой руки.

Страшилин закрыл глаза – ох, дурак, дурак, какой же ты болван…

Андрррррррррррррюша!

Попугай Палыч прилетел на кухню на свет и сел на столешницу – взъерошенный и встрепанный.

Страшилин открыл холодильник, достал бутылку ледяного пива, открыл и с жадностью, точно затерянный в жаркой пустыне, начал пить.

Все к лучшему…

Все к черту…

Катя…

Они не могут быть вместе.

Он этого и не хотел.

Нет, врешь…

Андррррррррррррюша, ты врешь…

Пива показалось мало, и Страшилин достал бутылку коньяка. Он сел за стол. После ледяного пива коньяк обжигал горло.

Сейчас он по своему обыкновению напьется. В этом вся его месть самому себе, вся обида и вся его личная свобода.

Им никогда не быть парой, потому что эта девушка… Катя… для него она недосягаема, хотя они и работали вместе и катались в одной машине, и разговаривали, и спорили, и обедали вместе и даже провели ночь порознь на расстоянии вытянутой руки.

Страшилин налил себе еще коньяка.

«Я проживу и так, – подумал он, – жил же я до этого…»

В темной квартире внезапно зазвонил телефон, потом умолк – кто-то явно ошибся. Так подумал Страшилин. Он решил проверить автоответчик – дома-то почти не бывал все эти дни.

На автоответчике все звонки от дочери: «Папа, где ты пропадаешь? Я звонила тебе сто раз. Мы с Денисом хотели заехать забрать Палыча. Я волнуюсь, как ты там о нем заботишься – тебя же все время нет. Палычу лучше переехать к нам, можешь сам его привезти, если хочешь.»

Страшилин глянул на нахохлившегося попугая – и ты, Брут…

Но потом он решил – да, так лучше. Старая птица без призора, еще заболеет с тоски. А там дочка, ее парень – они молодые, станут нянчиться с ним, учить его новым словам. Попугаи нуждаются в постоянном общении.

Страшлиин пошел в кладовку и достал птичью клетку. Потом он поманил Палыча пальцем. Тот послушно взлетел ему на плечо.

– Я отвезу тебя к дочке, – сказал ему Страшилин и налил себе еще коньяка. – Сейчас и поедем. Ты тут еще загнешься со мной, старый бедокур. А я хочу, чтобы ты жил долго.

Он попытался вспомнить – где, от кого он слышал эту фразу. Кто-то из свидетелей по этому делу высказал такое пожелание. Кто-то из них. А, «торговец рыбой» на пути туда…

Ну что ж…

Он мягко снял Палыча с плеча, взял в руки и посадил в клетку. Попугай не возражал. Он смотрел на Страшилина своими крохотными глазками-бусинками и словно что-то прикидывал, рассчитывал в своем птичьем уме.

Страшилин достал из кармана пиджака ключи от машины. Пошатываясь, неся в руке клетку с попугаем, он вышел из квартиры, спустился на лифте.

Машина – во дворе. И он не считал себя настолько уж пьяным, чтобы не садиться за руль и не ехать к дочери на Ленинский проспект. Он водил тачку и в гораздо худшем состоянии.

Клетку с Палычем он поставил на заднее сиденье, сел за руль, глянул на себя в зеркало, затем на место пассажира рядом. Оно пустовало. А прежде его так часто занимала эта девушка… эта прекрасная, неповторимая, редкая девушка. Катя…

Страшилин произнес ее имя одними губами: Катя…

Он развернул машину – он хотел ехать к ней, прямо сейчас, ночью. Встать перед ее окнами, крикнуть, как шалый пацан-студент: Катяяяяя! И чтобы она вышла на балкон.

Нет, надо сначала купить розы. Много-много цветов… Белых…

Почему белых?

Палыч в клетке что-то недовольно проскрипел. И это мигом отрезвило Страшилина. То есть он по-прежнему был пьян, но мечты словно умерли разом.

Нет, туда, на Фрунзенскую, к ней он не поедет. Все без толку. Она не любит его. Она не хочет его и не ждет.

Он ехал на Ленинский проспект. Он вез попугая к дочери, чтобы остаться уже совсем, совсем одному, наедине с холодильником, набитым бутылками пива.

Москва, полная огней и осеннего холода, мелькала мимо, мимо, мимо…

По Садовому кольцу через туннели, залитые мертвенным желтым светом…

Время пробок прошло, путь свободен, можно прибавить скорость и…

Страшилин все сильнее давил на газ. Ленинский проспект встретил его свистом ветра.

Осень, осень, скоро зима…

Влюбиться осенью – это ж надо до такого дойти… Страшилин усмехнулся, глянул на себя в зеркало и попытался вспомнить – когда он вообще влюблялся в жизни. Весной? Летом? Нет, с любовью у него туго. И даже с бывшей женой все случилось как-то очень быстро на втором курсе, наверное, потому что она сразу забеременела.

Он почти успокоился – все к лучшему. Пусть он свалял дурака и признался в том, в чем не следовало признаваться, но все к лучшему. Она… Катя теперь станет сама его избегать. А это значит, что больше они никогда уже не увидятся. И это хорошо. Потому что видеть ее и не быть с ней – это такая мука, такая вселенская мука, почти физическая боль и…

Он снова представил Катю там, в «Маяке» – в самый первый раз, когда увидел ее на месте происшествия. Солнечный луч упал на ее плечо, позолотил прядь волос, и она обернулась к нему, и сказала…

Андррррррррррррюша!!!

Страшилин вздрогнул, обернулся. Всего на секунду он не смотрел на дорогу перед собой, но этого оказалось достаточно.

Выбоина на асфальте…

Машина вильнула на огромной скорости вбок, ударилась о бордюр, а затем врезалась в фонарный столб.

От страшного удара задняя дверь распахнулась, и клетку с попугаем выбросило на проезжую часть. Дверца клетки отскочила, и птица выбралась на волю, вспорхнула с асфальта в темное октябрьское небо.

А в искореженном ударом «Форде» залитый кровью…

Он, в единый миг забывший все: планы, дело, любовь, даже свое имя, пронзенный чудовищной болью сломанных костей, уходящий безвозвратно в непроглядный мрак с каждой покидавшей его тело каплей крови, увидел…

Нет, он уже не мог видеть.

Ощутил…

Нет, он уже ничего не ощущал, кроме боли…

Узнал…

Да, он узнал самое важное.

То, что приходит в конце.

Лишенное плоти, вечное, такое спокойное и неумолимое. Полное нежности. Полное великого сострадания…

«Да, оно, лишенное плоти… лишенное вообще всего земного… бесплотное… галлюцинация или явь… звон золотых монист… запах тлена… аромат мертвых белых цветов, что растут для всех лишь там, на горьких лугах…»

ОНО нежно коснулось его глаз, все еще широко раскрытых навстречу неизбежному. Чтобы он не боялся, чтобы он ничего уже не боялся…

В этот момент в «Форде», превратившемся в груду металлолома, вспыхнул бензин, и машина взорвалась.

Столб пламени взметнулся вверх, и среди искр и удушливой гари металась ошалевшая от ужаса птица. Старый попугай.

Андррррррррюша!!!!

Вдали, со стороны Первой городской больницы, выла сирена «Скорой». На Ленинском проспекте некоторые машины притормаживали, привлеченные видом страшной аварии. А другие равнодушно проносились мимо.

Content

Татьяна Степанова
Невеста вечности

Глава 1 Лишенное плоти

Глава 2 Остров уединения

Глава 3 Страшилин

Глава 4 Хикикомори

Глава 5 Нежданное поручение

Глава 6 Соседи Балашовы

Глава 7 Труп в коттедже

Глава 8 Свидетельские показания

Глава 9 Следы

Глава 10 Сестра Пинна

Глава 11 Наблюдательница жизни

Глава 12 Гость

Глава 13 Сестра Римма. Видения в удаленной часовне

Глава 14 Надпись

Глава 15 Домашние дела

Глава 16 Сестра Инна

Глава 17 Запертая дверь

Глава 18 Поездка в монастырь

Глава 19 В поисках третьей

Глава 20 Ужин с коллегой

Глава 21 Евсевия

Глава 22 Внучка

Глава 23 Видеоряд

Глава 24 Подвенечное платье

Глава 25 Старые грехи

Глава 26 Скверна

Глава 27 Горлов

Глава 28 Амазонка

Глава 29 Смерть майора

Глава 30 Медовый месяц

Глава 31 Медовый – сквозь пелену

Глава 32 Жена академика

Глава 33 Допрос под протокол

Глава 34 Из темных кустов

Глава 35 Дочь третейского судьи

Глава 36 Белые цветы

Глава 37 Втроем

Глава 38 «Золотое дело»

Глава 39 Тайны

Глава 40 Допрос на пути туда

Глава 41 «Торговец рыбой»

Глава 42 Приглашение на свадьбу

Глава 43 Спор

Глава 44 Одноместный номер

Глава 45 Свидетель обвинения

Глава 46 Цветной бульвар

Глава 47 Признание

Глава 48 Мотив

Глава 49 Шок и трепет

Глава 50 Самое важное