Алексей Сочев, Владимир Натанович Орлов, Таисия Семеновна Астапенкова, Константин Яковлевич Лагунов, Валентина Павловна Звягина, Алексей Иванович Льдов, Василий Максимович Калинкин, Яков Ноевич Длуголенский, А. Юсупова, М. Лепилина, В. Родников, А. Мандровский

Первое знакомство (сборник)

Алексей Сочев

У деда в гостях

Петя и Петина мама

Плакать Пете не хотелось, но он заставлял себя и нудно тянул одни и те же слова: «Отпу-сти-и-и в деревню-у… Всё равно ничего не стану есть, и не проси-и-и…»

Это хныканье продолжалось уже второй день. Украдкой наблюдая за тем, как у мамы начинают дрожать руки и как она без толку суетится, собираясь на работу, Петя понимал, что развязка близится к концу и победа будет на его стороне.

Временами он даже жалел маму: она такая маленькая, усталая от вечной озабоченности и никогда не утихающей тревоги о нем, что, кажется, её сердце не выдержит и тогда случится что-то неожиданно страшное. Петя даже на несколько минут утихал, точно давал ей короткую передышку, и опять принимался за своё: «Ну отпусти-и-и…»

Наконец Анна Николаевна собралась, взяла портфель и, уже выходя в коридор, сказала быстро и умоляюще:

— Хорошо, я подумаю о твоём отъезде… — Взгляд её упал, на стол, где стоял не тронутый Петей завтрак. — Но не мучай меня, съешь всё, что я тебе оставила! Посмотри на себя — на кого ты стал похож!

Петя запер за матерью дверь и вернулся в комнату. Скучно… Выглянул в окно — двор совсем пустой. Все приятели разъехались по пионерским лагерям и деревням, один он остался. А всё потому, что мама боится его отпустить от себя.

Странная у него мама — вечно всего страшится, каждый пустяк приводит её в ужас. Ей без конца мерещатся солнечные удары, сотрясение мозга, заражение крови, не говоря уж о переломе рук, ног и позвоночника. Мама всё ему запрещает, и если принять во внимание её запреты, то Пете ничего не остаётся, как спрятаться под стеклянный колпак и дышать через стерильную салфетку.

А до чего скучно с мамой на курортах, куда они каждый год ездят отдыхать летом! Каждый день одно и то же: побольше ешь, поменьше купайся, не перегревайся на солнце… Вот уехать бы к деду в деревню и хоть немного побыть на свободе! Тем более что в этом году отец защищает докторскую диссертацию и они даже в Ялту вряд ли смогут выбраться раньше августа, а к этому времени можно совсем засохнуть от тоски.

Сидя на подоконнике, Петя размышлял. Мама сказала «хорошо, я подумаю». Так она говорит всегда, перед тем как уступить. Конечно, больше всего её пугает объявленная двухдневная голодовка. Однако нужно действовать осторожно: если он сейчас что-нибудь съест, мама примет это за уступку и всё придётся начинать сначала. Нет, он ни к чему не притронется.

Ну-ка, что у него имеется в наличии? Петя вывернул карманы и горестно вздохнул. Эх, тают его денежки! Думал собрать на воздушное ружьё, а теперь последние копейки проедает.

Огорчённый, Петя спустился в «Гастроном», купил сто граммов колбасы, булочку, сто пятьдесят граммов конфет и вернулся домой. Чай можно пить без опасения: мама не заметит. А что, если отрезать ломтик сыру? Мальчик лезет в холодильник, достаёт сыр и делает бутерброд.

Весь день Петя не выходил из дому: он знал, что мама спросит у соседки, не гулял ли он. К приходу мамы он лёг на диван и придал лицу скорбное выражение.

Едва переступив через порог, мама тревожно взглянула на стол: так и есть, всё стоит нетронутым! Её глаза наполнились слезами, и вся она стала будто ещё меньше и беспомощней.

— Ничего не ел?.. — спросила она, словно не веря своим глазам. — Господи, да что ж это такое!

— Мамочка, мне уже не хочется есть, — ответил Петя таким голосом, что сам чуть не расплакался от жалости к себе.

Мама задумалась.

— Ты же там никого не будешь слушать, — наконец сказала она.

— Буду! Увидишь, буду! — Петя спрыгнул с дивана и обнял мать. — И сейчас съем всё, что дашь!

Как и ожидал Петя, мама не выдержала и уступила.

Через несколько минут он с нарочитой жадностью ел всё, что ему пододвигала мать.

Бедная мама с нежностью посматривала на него и улыбалась, хотя в её глазах стояли слёзы: предстояла первая разлука с сыном.

Дед и бабушка

Петя с любопытством озирался по сторонам. Он ещё никогда не бывал в крестьянской хате. Здесь нет ни паркетов, ни громадных окон с тюлевыми гардинами, ни телевизора, ни ковров, ни центрального отопления — ничего из того, к чему он привык с пелёнок. Всё это привлекательно своей новизной.

Земляной пол, усыпанный пахучим чебрецом, широкая печь, небольшие окошки, в которые весело заглядывают яркие цветы мальвы. По наличникам вьются кручёные панычи, колышутся тяжёлые гроздья отцветающей бузины. Простой стол и длинные скамейки вдоль стен, кровать с громадной, чуть ли не до потолка, горкой подушек и даже этот ярко расписанный кувшин с молоком и тяжёлая пол-литровая чашка были так необычны, что мальчик с трудом сдерживался, чтобы не потрогать всё рукой.

А дед и бабушка!

Петя, смущённо потупясь, украдкой посматривает на стариков. Дед огромный, широкоплечий, поражает своим ростом; голос у него густой, точно из бочки; усы длинные, седые. Из-под косматых бровей смотрят на мальчика насмешливые и добродушные глаза.

Дед осторожно берёт внука за худенькое плечо и поворачивает к себе, рассматривая его, будто хрупкую стеклянную игрушку. Петя ещё больше конфузится; тонкие руки его беспомощно повисли, а бледное веснушчатое лицо чуть-чуть розовеет от смущения.

— Ну и козарлюга! — огорчённо гудит дед. — Я не помню, чтоб в нашем роду парни такие хлипкие были. Что это, Анна, он у тебя такой недопечённый?

Мама только растерянно машет руками и суетится возле вещей: ей через два часа на поезд, и она торопится дать последние советы:

— Это термос для воды. Я знаю, в вашем колодце вода ледяная, а у Пети гланды… Да! Корова ваша проверена? А вдруг она бруцеллёзная? Сырого молока ребёнку не давайте… Фрукты мойте хорошенько, а то, не дай бог, заболеет дизентерией!.. Я здесь надписала на пакетах, какое лекарство от чего принимать…

И на столе рядом с термосом и банками с витаминами расположились коробки с лекарствами.

На лице у деда появилось сначала недоумение, а затем растерянность. А бабушка с любопытством брала каждую коробку, вертела её в руках и даже для чего-то нюхала — такого обилия лекарств ей ещё никогда не приходилось видеть.

— Гм… — Дед шершавой ладонью пригладил пышные усы, вздохнул. — А я-то, дурень, по темноте по своей, за всю жизнь ни одной лепёшки не проглотил. А оно вон у людей сколько этой благодати.

Анна Николаевна умоляюще взглянула на отца:

— Мне не до шуток — всё может случиться. А что у вас в аптеке есть? Да и аптека находится в трёх километрах отсюда.

— Для чего нам теперь аптека? — насмешливо прогудел дед. — У нас аптека на дому, этого добра на всё село хватит.

Петя взглянул на мать, затем на деда, и ему стало почему-то стыдно. Чтобы прекратить этот неприятный разговор, он спросил, обращаясь к бабушке:

— А где я буду спать?

— На печи, дорогой, на печи, — ласково ответила бабушка. — Мы её летом не топим, там тебе будет привольно, и окошко есть, всё-всё видно.

— А он оттуда не упадёт? — тревожно взглянула мать на печь.

— Что заглядываешь? Или забыла? — неожиданно рассердился дед. — Если ты не упала, то и он не упадёт! Или, может, его прикажешь в детскую люльку положить?

Вскоре мама уехала, и Петя забрался на печь. Он вытянулся во весь свой небольшой рост и улыбнулся. Хорошо здесь, просто замечательно!

Первый урок

Проснулся Петя от громкого петушиного крика. Открыв глаза, долго лежал, соображая, где он. Выглянув в квадратное окошко, мальчик увидел буйно разросшийся огород, в конце его — старый сад, за садом зеленел широкий луг, а ещё дальше сквозь курчавые вербы проглядывала голубая гладь реки.

Спрыгнув с печки, Петя выбежал во двор. Непривычная тишина поразила его. Всё вокруг застыло в неподвижности, только куры копошились под плетнём да неугомонный петух хлопал крыльями и орал, словно стараясь своим криком разогнать утреннюю тишину.

С огорода с сапкой в руке пришла бабушка. С её лица не сходила добрая улыбка, когда она смотрела на внука. В тёмной, шершавой ладони старушка держала два молодых, в пупырышках огурца.

— Гостинчика тебе нашла, — ласково сказала она, протягивая огурцы. — Первые, в низинке выросли.

Петя ел огурцы почти круглый год — мама покупала парниковые, — поэтому он взял их только для того, чтобы не обидеть бабушку.

— Пойдём, примешь свои витаминные пилюли, да и завтракать пора.

Петя невольно скривился. Всю свою небольшую жизнь он провёл в упорной борьбе с мамиными попытками накормить его посытней, и в конце концов эта борьба закончилась тем, что мальчик возненавидел даже слово «еда». Поэтому он решил схитрить.

— Бабушка, перед едой нужно немного размяться, — сказал он, прыгая на одной ножке. — Я позже, хорошо?

По правде говоря, он не надеялся на отсрочку. Во всяком случае, мама не стала бы с ним и разговаривать. Но бабушка, к его удивлению, согласилась.

Петя высоко подпрыгнул и понёсся по двору. А двор ему казался настоящим волшебным царством.

За сараем росли высокие кусты колючего репейника, с которого так весело сбивать палкой цветочные головки. Под крышей сарая гнездились ласточки. Мальчику захотелось рассмотреть гнездо поближе, и он побежал разыскивать лестницу…

Бабушка уже трижды звала внука завтракать, но Петя каждый раз прятался в кусты, ожидая, пока ей надоест звать.

«Скажу, что не слышал, — оправдывался он сам перед собой. — Вот поймаю ещё одну голубую стрекозу, и всё».

Но не только бабушкин зов заставлял думать его о завтраке. Ему впервые за много времени по-настоящему захотелось есть.

В весёлом настроении возвращался Петя домой. Он представлял себе, как приятно будет поражена бабушка, когда он объявит ей, что готов съесть хоть целого быка. Жаль, что нет мамы, — она на радостях определённо пообещала бы купить воздушное ружьё.

Во дворе у летней печки суетилась бабушка, здесь же сидел дед и точил пилу. Петя шумно втянул ноздрями воздух и прищёлкнул языком.

— Что это так вкусно пахнет? Ох, и проголодался я!

Бабушка смущённо и нерешительно взглянула на деда, а тот, не поднимая головы и продолжая работать, ответил:

— Это хорошо, что проголодался, часа через три будем обедать.

Петя сморщился:

— Я завтракать пришёл — обед потом.

— Эге… Завтрак ты, браток, пробегал. Вон бабка охрипла — всё тебя звала. У нас не ресторация, подавать целый день некогда.

Бабушка хотела что-то возразить, но дед метнул в её сторону суровый взгляд, и она промолчала.

Что угодно, но подобного Петя никак не ожидал. Он так растерялся, что не нашёлся даже что ответить. Оставалось одно средство — принять обиженный вид, сесть в сторонке и пригорюниться. Петя сидел долго, но старики были заняты своими делами и, казалось, совсем позабыли о нём. Им, конечно, после сытного завтрака хорошо — попробовали бы побыть на его месте: во рту полно слюны и даже под ложечкой начало сосать.

«Вероятно, самая страшная пытка — это пытка голодом», — тоскливо думал Петя, глядя себе под ноги.

Он отошёл в сторону и лёг на кучу соломы. Прошёл час или два. Мальчик уже не замечал времени, все его мысли и желания были сосредоточены на еде. И до чего же аппетитно пахнет борщ! А на пышные, румяные оладьи просто невозможно смотреть.

Петя улучил момент, когда дед за чем-то ушёл в сарай, и воровато подкрался к бабушке.

— Бабуля… Дай хоть один оладик… — взмолился он жалобным голосом.

— Ох, голубчик ты мой, дед у нас страх какой строгий! Увидит — обоим на орехи достанется. Потерпи, уж немного осталось.

— Получается, я для того приехал, чтобы вы меня голодом морили? — срывающимся голосом спросил Петя.

Нижняя губа у него предательски задрожала, глаза наполнились слезами, и, чтобы не расплакаться, он махнул рукой и побежал к сараю.

Горькая обида сжимала его сердце. Нет, такой жестокости он не ожидал. Петя забрался в угол сарая, где было сложено сено, вымостил себе гнездо и лёг. И до чего же он казался себе одиноким и оскорблённым! Хорошо, пусть издеваются, пусть… Вот он не выйдет теперь отсюда ни завтра, ни послезавтра и ничего не станет есть, пока не умрёт от голода. И он представил себе, как выносят из сарая его исхудавшее тело, как вокруг шепчутся люди, сочувствуя ему, как приедет мама… Вот только маму жалко…

Петины мысли были прерваны густым басом деда:

— Ну, Пётр Лексеич, где ты тут? Обедать пойдём.

Петя промолчал. Дед широко шагнул через кучу сена и наклонился над внуком:

— Что мышонком притаился? Идём, браток, такого борща, как твоя бабка варит, ты отродясь не едал.

— Не буду я обедать!.. — сердито пробормотал Петя.

— Это почему ж?

— Так. Не буду, и всё! — Брови мальчика хмуро сдвинулись, и весь он съёжился, готовясь к долгому спору и уговорам.

Но произошло неожиданное и почти непоправимое. Дед спокойно пожал плечами и шагнул назад.

— Что ж, дело твоё, — пробасил он. — Теперь придётся ужина дожидаться.

Петя даже вздрогнул от неожиданности. Вот это да! До вечера он и взаправду умереть может. Что ж делать? А дед тоже хорош! Хоть бы сказал ещё одно слово, или обернулся, или даже задержался в дверях! Нет, так и ушёл как ни в чём не бывало. Будто здесь не родной внук, а щенок бездомный подыхает с голоду. Да щенка и то, наверное, больше б пожалел. Петя лихорадочно искал выход, но ничего не мог придумать. Да и что здесь придумаешь придётся идти самому.

Мальчик шёл к столу такой несмелой походкой, словно под его ногами была раскалённая земля, молча сел и потянулся за ложкой.

— А борщ сегодня удался на славу, — услышал он подбадривающий голос деда. — Ну-ка, Пётр Лексеич, докажем, что и мы казацкого роду!

Но внук и без приглашения готов был это доказать. Хорошо, что бабушка догадалась миску налить почти до краёв!

На реке

Вечером дед вместе с Петей отправился на речку. Речушка была неширокая, но чистая и приветливая. Вдоль её берегов разрослись пышные вербы, плотной стеной стояли стройные камыши, мимо которых лениво проплывали стайки домашних уток.

Придя на берег, дед присел на песок и вопросительно взглянул на внука.

— Плаваешь хорошо? — спросил он таким тоном, вроде Петя был не человеком, а селезнем и должен был обязательно плавать.

— Вообще умел… — ответил Петя с заминкой и покраснел.

Говоря так, мальчик кривил душой. В Ялте один старик тренер несколько лет подряд обучал плаванию его и целую компанию других ребятишек. Ученики лежали на мелком месте в воде, а учитель приказывал им размахивать руками, оттренировывая движения под всевозможные стили. К концу месяца учитель получал договоренную плату, а Петя, прекрасно разбираясь в стилях, по-прежнему не умел держаться на воде. И сейчас он не без тревоги думал о предстоящем купании.

Дед разделся и начал тихонько заходить в реку. Ухнув, он вспенил вокруг себя воду, нырнул и поплыл. Плыл он легко и быстро и в несколько десятков сильных рывков перемахнул на ту сторону.

— Плыви ко мне! — крикнул он внуку.

Петя несмело брёл по тёплой и прозрачной воде, следя за косячками резвых рыбок-мальков. Мысли у него работали быстро и напряжённо. Что бы такое придумать в своё оправдание? И, стараясь оттянуть время, спросил сиплым от волнения голосом:

— А как плыть, брассом или кролем?

— Как хочешь, хоть барсом, хоть зайцем, — ответил дед с того берега.

— Дедушка, ты лучше сам плыви ко мне, а то вдруг я разучился.

— Экий ты у нас кисельный!..

Дед переплыл реку и вдруг, шутливо схватив внука в охапку, потащил на глубину.

— Дедушка, постой, я сам! — взмолился Петя.

— Вот и будешь сам, без нянек…

Оставив Петю на глубоком месте, дед отошёл на несколько шагов. Мальчик надул щёки, вытаращил испуганные глаза и, барахтаясь изо всех сил, поплыл за дедом. Но, когда Пете казалось, что он сейчас ухватится за руку деда, тот в последнюю секунду предательски отходил назад. Несколько раз мальчик с головой погружался в воду. Тогда старик ловил его за трусы и поднимал наверх.

— Ну-ка, казак, загребай, загребай покрепче! — весело гудел он. — Ногами, ногами побольше работай, нечего их жалеть!

Выплыв на мелкое, Петя, тяжело дыша, добрался до высокой травы и устало плюхнулся на неё. Белёсые волосы у него торчали в разные стороны, выпученные глаза всё ещё возбуждённо вращались, а впалая грудь подымалась часта и порывисто.

— Вот так будет горазд! — Дед опустился рядом с внуком. — Отдохни хорошенько, и ещё попробуем.

Это предложение Петя принял без особой радости и, отыскивая подходящий предлог, заметил неуверенно:

— Я воды наглотался… сырой…

— Экая беда, — с насмешливым сочувствием покачал дед головой. — А я-то и позабыл термос взять.

— Зачем термос?

— А как же, — всё с той же ехидцей в голосе продолжал старик. — У нас все ребята на речку с термосами ходят. Сами плавают, а во рту шланг держат — в случае придётся глотать воду, так чтоб из термоса, кипячёную…

Петя хотел что-то возразить, но в это время в кустах послышалась возня и приглушённый смех. Петя быстро оглянулся. Прямо на него, раздвинув кусты, смотрело черномазое мальчишечье лицо. Показав язык, мальчишка моментально исчез, точно провалился сквозь землю.

«Слышал он о термосе или нет? — с беспокойством подумал Петя. — И как только он сюда пробрался? Ведь через такой густой терновник и собака не пролезет».

Петя лег и обиженно отвернулся. Над его головой размеренно покачивались стройные стебли травы, искрясь в солнечных лучах прозрачными крыльями, порхали голубые и зелёные стрекозы, чёрной молнией проносились ласточки, но мальчику было невесело. Ох, как невесело!

Дед тоже долго молчал, затем поднялся и начал одеваться.

— Ты куда? — быстро спросил Петя.

— Домой. Прохлаждаться мне здесь некогда.

— А как же я?

— И ты одевайся. Пока я не увижу, что ты плаваешь, как щурёнок, самого на речку не пущу.

Пете совсем не хотелось уходить домой. Он торопливо поднялся и побежал к воде.

— Ладно, я сам буду плавать, — пообещал он. — А ты смотри.

Через полчаса дед решительно заявил:

— На сегодня хватит. Вылезай!

Как, уже вылезать? Петя только вошёл во вкус. Мальчик хотел, как это он всегда делал при маме, начать хныкать и уговаривать, чтобы его ещё подождали, но в это время на противоположной стороне реки зашевелились камыши, и оттуда выглянуло уже знакомое черномазое и задиристое лицо мальчишки. Петя опасливо покосился на него и решил на этот раз не хныкать, а лучше поскорее убираться домой. Уж очень воинственный, прямо-таки разбойничий вид был у этого мальчишки.

На третий день дед уже не полез в реку. Он прилёг на траву и кивнул внуку:

— Ну, Пётр, ныряй!

— А ты?

— Хватит, я уже накупался за свой век.

— А вдруг я…

— Да лезь же, заяц! — неожиданно вспылил старик. — И всё у тебя «а вдруг», «а если»! Хуже девчонки!

Петя укоризненно посмотрел на деда и полез в воду. Сначала было страшновато, но постепенно пришла уверенность, а за ней и радость — ведь только подумать: он уже может держаться на воде!

Мальчик проплыл первые метры в своей жизни, и лицо у него было таким, точно он выучился летать. И как всё это легко и просто! От полноты чувств Петя завизжал совсем по-поросячьи и волчком завертелся в воде.

— Деда, смотри, я уже умею!..

Старик стоял на берегу и удовлетворённо усмехался в седые усы.

Каждый раз, идя на реку или возвращаясь домой с купания, дед останавливался, срывал какой-нибудь цветок и показывал его внуку:

— Знаешь, почему этот цветок называется иван-да-марья?.. А вон то деревце, что у канавы растёт, называется ольха клейкая. Вот если, скажем, ты простынешь, то нужно обложиться её листьями, пропотеть хорошенько, и всё как рукой сымет.

— От простуды нужно принимать кальцекс или норсульфазол, — отвечал в таких случаях Петя. — А то придумал — листьями лечиться!

— Ну, а лучше подорожника от нарывов ничего не найдёшь, — настойчиво доказывал дед. — Вот видишь этот листок, широкий, в твёрдых прожилках? Если его помять и приложить к нарыву, сразу легче станет.

— А знаешь, сколько на твоём листке бацилл? — Мальчик пренебрежительно наступил на кустик подорожника. — Нет, уж лучше в аптеке купить пластырь.

— Сам ты бацилла! — стараясь сдержать раздражение, гудит дед. — И как это у тебя всё получается: «куплю», «достану»… А сам ты что-нибудь можешь?

— Мне ещё рано уметь, — не задумываясь ответил внук. — Я только учусь.

— Чему учишься?

— Ну как чему?.. Всему…

— Всему, а на деле ничему. А вдруг тебе придётся в лесу или в степи жить, где нет ни лекарей, ни аптек? Всякое в жизни случается.

Петя промолчал, но слова деда рассмешили его. В степи жить… Да что ему там делать? Самое скучное в мире место — это степь.

Дед тоже задумался. Странный у него внук. Ничто его не интересует, ничто не свято. С каким равнодушием он срывает в саду зелёные груши и яблоки и швыряет их, как камни! А вчера в поисках огурцов вытоптал целую площадку огуречной ботвы. И ничего ему не жаль… Да, непонятный хлопчина…

Старик тихонько обнял внука за плечи и спросил:

— Ты когда-нибудь видел, как кошка учит котят мышей ловить?

— Нет. А это, наверное, интересно! — оживился Петя.

— А как молодых лошаков к упряжке приучают? — всё в том же тоне продолжал дед.

— Где у нас в городе увидишь лошадь?

— А подумай хорошенько, для чего всё это делается?

— Тут и думать нечего — кошка должна мышей ловить, а лошадь — возить подводу.

— Значит, должна?.. А вот ты мне сам рассказывал, как ласточки не дали своим выросшим птенцам есть и заставили их вылететь из гнезда, чтоб те сами промышляли. Так?

— Так… Ну так что ж? — рассеянно спросил Петя.

— Пчела и та, как только молодняк подрастает, на облёт его выгоняет. Хватит, мол, родительским мёдом лакомиться. Так я говорю?

Петя задумался. По-своему дед, конечно, прав, и возражать ему не приходится. Вот только зачем он затеял этот разговор?

— Что ж ты молчишь? — спросил старик.

— А к чему ты всё это говоришь?

— А вот к чему. Если все в мире трудятся, то как быть человеку?

— Странный вопрос, — недоумевающе пожал Петя узкими плечами. — Даже Энгельс сказал: «Труд создал человека».

— Ишь ты! — довольно ухмыльнулся дед. — Хорошо сказал. А ты откуда знаешь?

— Лозунг у нас в школе такой висит.

— Ну, а ты как? Согласен с этим лозунгом?

— Конечно, согласен.

— Стало быть, ты тоже хочешь трудиться? — вкрадчиво спросил дед.

Петя взглянул на него и весело расхохотался:

— Так вот ты к чему! Хитрый ты, дед. Мне трудиться ещё рано. Мама говорит, что, когда организм находится в периоде оформления, всякое утомление отрицательно действует на его развитие.

— Ох ты! — Дед даже остановился от удивления. — Прямо как лектор по распространению наук. Ну, а если твой развивающийся организм не переутомлять?

— Смотря чем… — уклончиво ответил Петя.

— А я в твои годы уже и косил, и за лошадью ходил, и строгал, и тесал. Отец мой, твой прадед, на войне погиб, а я в семье за старшого остался. Хочешь не хочешь, а становись кормильцем. И вот видишь, — дед похлопал себя по могучей груди, — мой организм, слава богу, оформился, а твой что-то запаздывает. Может, подгоним его оформление трудом? А?

— Смотря каким, — опять уклонился Петя от ответа. — Топор, например, мне мама настрого запретила даже в руки брать, к лошадям близко подходить нельзя, а насчёт косы и говорить не приходится.

— Куда тебе с твоей цыплячьей фигурой косить! — насмешливо заметил дед. — А запретов твоей мамаши как раз хватит, чтобы тебе до самой старости пролодырничать. Ну, да мы начнём с маленького: выучишься рыбалить да картошку окучивать. Смотри, чтоб борщ всегда был с рыбой, а картошки всего три рядка в день обработать. Я специально для тебя часть огорода оставил.

Петя посмотрел на ровные ряды картофеля, мимо которого они проходили, и насмешливо фыркнул.

— Это и всё? Смешной ты, дед! Да я всю эту картошку одним мизинчиком и выполю и окучу.

— Не говори «гоп», пока не перескочишь, — наставительно заметил дед. — Ладно, посмотрим, что ты за богатырь. А теперь рыболовные снасти проверим да червей накопаем — завтра чуть свет у речки нужно быть.

На рыбалке

Дед несколько минут тормошил внука, но Петя не мог проснуться. Тогда старик взял мальчика на руки, вынес во двор и положил прямо под копной на росистое сено. Петя потянулся, протяжно зевнул и сел.

— Ещё так рано… — умоляюще сказал он.

— Будет поздно, тогда и идти незачем. Бери ведёрко, пошли.

Спотыкаясь, Петя поплёлся вслед за дедом.

Петя впервые встречал рассвет на реке, и торжественная красота природы захватила даже его равнодушное ко всему сердце. Как быстро и в то же время незаметно наливается восток сначала бледно-розовым, затем всё более ярким, а теперь уж совсем золотым светом! Сейчас появится солнце. Вот уже брызнули его лучи, загорелась огненная корона… А река! Да это ж не река, а зеркало, и всё, что в ней отражается, и камыш, и вербы, и небо, — кажется ещё ярче, словно покрытое лаком. Мальчик тронул старика за рукав и спросил тихо:

— Деда, а почему река вся в пару, будто она закипает?

— Это она дышит… — также шёпотом ответил дед.

— Мы когда-то ездили встречать солнце на Ай-Петри, там оно мне не понравилось.

— Солнце везде одинаковое, только люди на него разными глазами смотрят.

Дед размотал удочки, наживил их и забросил ровным полукругом. Затаённая тишина и насторожённые поплавки увлекли Петю. Он протёр глаза и с интересом уставился на поплавки.

Прошло пять, может быть, десять минут. Вдруг один поплавок вздрогнул, наклонился и начал плавно уходить под воду. Дед резко подсёк, удилище согнулось, и леска с шипением начала резать воду. Петя открыл рот, приподнялся да так и замер, точно окаменел. Борьба была недолгой. Дед ловко подвёл рыбу к берегу, а затем внезапным рывком выбросил её на траву. Это был громадный старый окунь. Он прыгал по земле, вырывался из Петиных рук, и мальчику долго пришлось повозиться, прежде чем удалось вытащить из зубастой пасти крючок. Пока Петя любовался окунем, дед опять протянул руку, крякнул, и блестящая, слегка отливающая золотом краснопёрка тяжело шлёпнулась в траву.

У мальчика азартно загорелись глаза, задрожали руки.

— Дедушка, и я! Где моя удочка?

Петя спешил. Ему казалось, что стоит забросить удочку, как в неё вцепится рыба. Едва хватило терпения размотать леску, кое-как нацепить наживку и забросить. Вот сейчас утонет поплавок, и окунь будет на берегу. Но дед вытащил ещё две рыбы, а Петин поплавок скучно торчал на одном месте, на нём даже примостилась стрекоза.

— Деда, почему у меня не клюёт?

— И клевать не будет, — спокойно ответил старик, вытаскивая серебристого подуста. — Думаешь, рыба глупее тебя?

— Я ж наживал удочку…

— А чем наживал, куда забросил, на какую глубину поставил поплавок?

Мальчик вытащил удочку и смущённо начал её рассматривать.

— Рыбная ловля тоже наука, — продолжал дед. — Вот нацепил ты кусок хлеба и зашвырнул удочку в камыши. А из камыша чаще всего окунь подходит, ему, разбойнику, живца подавай или на худой случай червяка, а твой хлеб он и даром есть не станет. На хлеб или на тесто идёт плотва, подуст, язь, иногда карп… Дай-ка твою удочку, оборудуем её как следует. Смотри: заглыбить её нужно вот так, чтоб крючок над самым дном висел. Наживлять крючок нужно аккуратно — рыба, она глазастая, всё увидит. А забросим мы вон туда, поближе к моим… Вот так…

Прошло несколько томительных минут, и вдруг поплавок исчез. Петя изо всей силы дёрнул удочку, удилище согнулось, затрепетало в руке. Но трудно было сказать, что сильнее билось; сердце в Петиной груди или рыба на крючке.

— Попусти, попусти слегка, — предостерегающе зашептал дед. — Да куда ты рвёшь!

Но Петя ничего не слышал. Двумя руками он тащил свою жертву к берегу, и, прежде чем дед успел перехватить удочку, она взмыла вверх, и пустая леска звонко просвистела в воздухе.

— Эх ты, горе-рыбак!.. Да разве так тянут!

Петя сидел на траве и всё ещё сжимал удилище, губы у него дрожали, даже слёзы выступили на глазах.

— Ничего, дело поправимое, — старался успокоить мальчика дед. — Первый блин всегда комом. Давай новый крючок привяжем.

Старик думал, что первая неудача раззадорит внука, — получилось наоборот. Просидев несколько минут, мальчик зевнул и сказал уныло:

— Всё равно такая больше не попадётся.

— А ты потерпи, может, ещё большую вытащишь.

В это время немного в стороне с плеском выпрыгнула из воды крупная рыбина. Петя вздрогнул и схватил удочку.

— Куда? — удивился дед.

— Ты ж видел, какая только что плюхнулась… Может, клюнет?

— Эта на крючок не пойдёт, она играет, — пытался уговорить дед внука.

Но Петя не хотел и слушать. Прыгая через высокую росистую траву, он бежал к тому месту, где по гладкой поверхности реки ещё расходились круги. Но рыба, против ожидания, не клевала. Мальчик пошёл дальше по берегу, остановился неподалёку от старой вербы и вновь забросил.

Вдруг в воздухе что-то просвистело, и рядом с Петей шлёпнулся в воду камышовый дротик. Мальчик пытливо огляделся — нет никого. А вслед за первым дротиком пролетело ещё два. Интересно, откуда это? Петя крадущейся походкой пробрался через густую стенку камыша. Вон там что-то зашевелилось. Подумаешь, испугать хотят! Не на такого напали! Петя храбро углубился в камышовые заросли. Ого, здесь совсем глухо, как в лесу. Вдруг над самой головой раздался такой свист, что мальчик даже присел от неожиданности. Слева, точно эхо, ему ответил такой же свист, а над головой вновь пролетели таинственные дротики.

«А что, если попадёт в глаза?» — с опаской подумал Петя и несмело начал пятиться. Вдруг под ногой что-то громко треснуло, Петя испуганно отпрянул в сторону; в камышах встревоженно закрякали утки, словно предупреждая об опасности… Мальчик охнул и, не разбирая дороги, бросился бежать…

— Что с тобой стряслось? — удивился дед, когда внук, путаясь в траве и делая громадные скачки, прибежал к нему. — Или водяного увидел?

Петя присел на траву и сразу успокоился:

— Вероятно, мальчишки… это я так…

— Мальчишки, говоришь… По свисту похоже вроде Гаврюшка, знакомство завязывает. А удочка твоя где?

— Удочка? Я и забыл. Сейчас принесу.

Внимательно оглядываясь по сторонам, Петя осторожно пробирался вдоль берега. Странно, а где же удочка? Она была здесь. Вот и дротик торчит. Гм!.. Нигде нет. Неужели мальчишки утащили? Дед говорит, что это Гаврюшка — тот, черномазый, что тогда во время купания за ним подглядывал… Петя ещё раз осмотрелся и ни с чем вернулся к деду.

— Удочку кто-то утащил, — ответил он беспечно.

— Утащил… Эх ты, растяпа, а не рыбак! — заворчал дед.

— А тебе жалко? Хочешь, я маме напишу, она бамбуковых целую охапку купит. У нас в спортивном магазине их сколько угодно.

— Мне и эти хороши! — сердито ответил старик и начал собираться домой.

Дед-угнетатель

Позавтракав, Петя собрался было идти спать, но дед остановил его:

— После обеда все отдохнём, а сейчас в огороде поработаем. Вот тебе и сапка лёгонькая нашлась.

Петя не протестовал. Его просто смешило, что дед дает ему такое мизерное задание — скучить три рядка картофеля. Ничего, он докажет ему — вместо трёх обработает десять, а то и двадцать рядков. Подумаешь, помахать часок сапкой — разминочка для рук, не больше.

Картошка выросла высокая, стебли толстые и сильные, а под некоторыми кустами земля полопалась, и из трещин выглядывали молодые картофелины.

— Видишь, — старик отвернул стебли одного куста и ногой слегка ковырнул землю. — Тесно ей, дополнительную жилплощадь нужно дать.

Рассказывая, дед обрабатывал куст за кустом и делал это так легко и умело, что Пете, ни разу в жизни не державшему в руках сапки, показалось это дело до смешного простым и лёгким.

— Ладно, ладно, я уже знаю! — нетерпеливо закричал он. — Иди, дед, домой, я тут сам справлюсь.

— Зачем самому — вдвоём веселее.

— Да нет же, я хочу сам. Вот потом увидишь!

Старик, скрывая улыбку, взял сапку и молча ушёл с огорода. Наконец-то Петя остался один! Мальчик размахнулся сапкой и вонзил её в землю. Вот так, хорошо, ещё здесь немножко… Вот первый куст и готов. Так… Примемся за второй… Ого, кустище! Ничего, мы и этого богатыря обработаем, дадим ему дополнительную жилплощадь… А много всё же земли приходится наворачивать… А этот куст поменьше, с ним проще справиться.

Добравшись до десятого куста, Петя решил отдохнуть. Возле двадцатого он сел на землю и задумался. Может, лучше брать ряды поперёк огорода, а не в длину? Кусты-то что дубы, а с того края они вроде поменьше, да и вообще… Постой, а что, если сесть верхом на сапку и пропахать сначала с одной стороны ряда, а затем с другой? Если будет неровно, можно подровнять, и всё получится как надо.

Мысль показалась заманчивой, и мальчик приступил к её выполнению. Проехав верхом на сапке до конца ряда, Петя оглянулся. Н-да-а… Получилось чуточку с перекосом, бугры под картошкой разрушились, и некоторые картофелины обнажились.

«Совсем бесквартирными остались, — невесело подумал Петя и начал всовывать картошку назад под кусты. — Ладно, захочешь, так вырастешь».

Да-а… А вообще дед, конечно, поступил неправильно: сразу ни с того ни с сего заставить его делать такую работу, будто он всю жизнь прожил в селе. Здесь нужна практика, умение… И чем больше думал Петя, тем яснее становилась вина деда. Нечего сказать, приехал на отдых, а здесь пытаются навалить на него побольше работы… Да и солнечный удар можно получить. Ведь мама строго-настрого запретила бывать на солнцепёке. Этот мамин запрет сейчас показался настолько серьёзным, что Петя бросил сапку и побежал в сад, где у него в кустах бузины был устроен шалаш, улёгся поудобней и сразу уснул.

Проспал он до самого обеда, а когда, заспанный и помятый, пришёл к столу, дед хмуро отвернулся от него, а бабушка смотрела на внука со стыдливо-виноватой улыбкой.

То ли оттого, что Петя всё же немного поработал, или от свежего речного воздуха на рыбалке аппетит у мальчика был великолепный. Однако он не налегал на борщ, а украдкой посматривал на жареную рыбу и зарумяненную молодую картошку, решая, что лучше взять: вот этого толстого линя или широкоспинного подуста, на боках которого так аппетитно зажарилась сметана. А картошку нужно попросить вон с той стороны, там она позажаристей.

Не доев борща, Петя отодвинул миску и погладил себя по животу!

— Нужно местечко для рыбы оставить.

— Твоя рыба в речке плавает, — не поднимая головы от миски, отрезал дед. — А картошка на солнце печётся.

Петя, недоумевающе выкатив глаза, уставился на деда:

— Почему так?

— Да уж так… — вытирая усы, ответил старик. — Когда мы боролись за нашу революцию, то с первых же дней выдвинули такой лозунг: «Кто не работает, тот не ест». Ну, мы с бабушкой люди старые, привыкли жить по старинке, так что ничего не поделаешь, придётся тебе этому закону подчиниться.

Петя покраснел и, обиженно оттопырив губы, начал медленно вылезать из-за стола. Втайне он надеялся, что дед улыбнётся и скажет: «Ладно, на первый раз прощаю, садись, казак, к рыбе». Но старики молчали, и Пете ничего не осталось, как удалиться.

Обида и гнев теснились в сердце мальчика, бурный и упорный протест быстро рос, а когда Петя прибежал в свой шалаш в саду и упал на траву, в его голове зрело множество планов, один другого смелее.

Прежде всего нужно написать маме. О! О каких издевательствах он только не напишет! Трудно даже поверить, что он всё перенёс. С первого же дня его чуть не уморили голодом, всё время пилили за то, что он не работает, поднимали чуть свет ловить рыбу и вновь гнали на работу под знойными лучами солнца. Хуже, чем негру на плантации. Негру хоть есть дают, а его морят голодом. Все эти «ужасы» так потрясли Петю, что он не выдержал и заплакал, заплакал от обиды на людей и жгучей жалости к себе самому.

Нет, решил он через десять минут, он не будет писать письмо, потому что всё это описать невозможно. Он сам явится к маме. Явится бледный, оборванный, едва держащийся на ногах, и всё-всё ей расскажет. Пусть знает, какие ещё существуют на свете жестокосердные люди. Пусть узнает, пусть…

Петя хотел немедленно отправиться в дорогу. Он даже вылез из шалаша, но стояла такая жара, степь была такой раскалённой, с дрожащим маревом на горизонте, и этой степью нужно было добираться до вокзала около пятнадцати километров, что Петя решил переночевать в шалаше, а завтра на рассвете отправиться в дорогу. Обязательно в дорогу! Терпеть все эти издевательства он больше не в силах! Хватит с него!

Примирение

Томительно долго тянулся для Пети этот день. Постепенно к чувству обиды начало присоединяться не менее неприятное чувство голода. Несколько раз мальчик вылезал из своего убежища, рвал черешни, отыскивал на огороде огурцы, жевал укроп, но всё это не только не утоляло голода, а ещё больше разжигало его. Вид зарумяненной рыбы и картошки всё настойчивей преследовал мальчика. Со временем Петя всё меньше думал об обиде и всё больше о еде. «А бабушка тоже хороша, не могла заступиться! — думал он, лёжа на спине и с грустью глядя на голубые пятнышки неба, проступающие через листву бузины. — Мама б сразу заступилась, и мне не пришлось бы здесь лежать голодным».

Солнце всё ниже клонилось к горизонту, по земле ползли длинные тени, жара спала, по улице прошло стадо. Петя видел, как дед спустился в луг, накосил плетёнку травы и отнёс её корове. Вот и бабушка вышла с ведром, присела возле Рыжухи. И зачем он утром отказался от сметаны! Взятая из погреба, она была такая холодная и густая…

Петя нарвал пригоршню черешен, морщась, начал жевать кислые ягоды. А может быть, старики просто не знают, где он, а то уже давно бы позвали и накормили? Эта мысль показалась Пете вполне правдоподобной. Он быстро залез на верхушку крайней вишни и начал раскачиваться на ветке. Отсюда его обязательно заметят. Ну вот, наконец-то бабушка смотрит прямо на него, сейчас позовёт… Мальчик замер, боясь не услышать зова, но бабушка вытерла о передник руки и направилась к погребу. Нет, над ним просто издеваются! Но он не намерен всё это терпеть. Только бы скорее утро — ни одной минуты здесь не останется.

Прошёл ещё час или полтора. Розовая полоска зари погасла, зажглись первые звёзды, в Петином шалаше стало совсем темно, а в саду всё насторожилось, каждый куст казался таинственным и страшным. А тут ещё каждую минуту вспыхивают далёкие зарницы, наверное, приближается гроза. Конечно, он не побоялся бы переночевать в саду, но здесь сыро, кусаются комары, а если начнётся гроза, то и вовсе негде будет спрятаться. В хату он ни за что не пойдёт, а в сарае вполне можно пересидеть непогоду.

Петя пробрался в сарай и свернулся в своём облюбованном гнезде. Но здесь оказалось ещё хуже — темень такая, что хоть око выколи, а на чердаке всё время что-то шевелится. Дед говорил, что там живут летучие мыши. А вдруг мышь вцепится ему в лицо — ведь говорят, они бросаются на белое.

Нет, Пете не выдержать этой темноты и одиночества. Разве он виноват, что не привык к подобным вещам!

И, уже не пытаясь больше оправдываться даже перед самим собой, Петя выскочил из сарая и пробрался к окошку хаты. Окно было приоткрыто, и он заглянул внутрь. В комнате горела лампа, всё там казалось таким манящим и уютным!

Вдруг яркое пламя осветило всё вокруг, и над головой грянул такой гром, что земля под ногами у мальчика дрогнула. Петя присел на завалинку и обхватил голову руками.

— Слава богу, похоже, что дождик будет, — услышал он голос деда, который что-то делал возле окна.

— А как же Петенька? — с тревогой спросила бабушка.

— Я сарай не запер.

— Не напугается ли мальчонка?

— Вообще он трусоват… Но ничего, напугается — сам придёт.

Хороши, нечего сказать! Бросили одного, голодного в темноте и хотя бы пальцем шевельнули, чтобы помочь ему! Ну ничего, ничего…

Горестные рассуждения Пети прервала новая вспышка молнии. Сейчас грянет гром! Больше не рассуждая и не дожидаясь страшного удара, мальчик толкнул дверь и вихрем влетел в хату.

— А вот и наш бродяга, — весело и добродушно прогудел дед. — Обеда ты не заработал, а повечерять можешь. Ну-ка, бабка, мечи что ни есть в печи! Засиживаться нам некогда — завтра чуть свет на рыбалку, после дождя рыба будет хорошо браться.

Дважды бабушка наполняла миску, прежде чем внук, довольно отдуваясь, встал из-за стола и полез на печь. Дед решил лечь вместе с ним.

Гроза разбушевалась вовсю. Молнии блистали, почти не потухая, гром грохотал с такой яростью, что в шкафу жалобно дребезжала посуда. При каждом новом ударе Петя вздрагивал, но ему уже не было страшно. Его худенькое тело любовно обвила сильная рука деда, и мальчик, чувствуя эту надёжную защиту, успокоился и уже не слышал, как с шумом налетел проливной дождь, застучал крупными каплями в стёкла, а потом гром начал уходить всё дальше и дальше, пока совсем не затих в отдалении…

Огонёк зажёгся

Утро выдалось чудесное. Омытая грозовым дождём, зелень была особенно свежа. Приятно идти по росистой траве, когда с неё сыплются миллионы сверкающих капель, и там, где Петя проходил, оставался тёмный след среди серебристо-седого ковра. А вот и река. Дед разворошил кучу слежавшейся травы, доставая из-под низу стебли посуше, сделал внуку удобное сиденье.

Петя размотал удочку, подвесил грузило точно так, как у деда, наживил червяка и забросил. Сначала поплавок стоял неподвижно и Петя уже собрался было положить удочку на рогачик, как вдруг по воде прошли едва заметные круги, поплавок тихонько наклонился и опять замер. Мальчик вопросительно взглянул на деда. И, хотя у деда тоже клевало, он придвинулся к внуку и прошептал:

— Нужно выждать… Эта рыба осторожная — ходит вокруг крючка, а наживку не берёт.

Поплавок издевательски медленно кружился на одном месте, то наклоняясь набок, то вздрагивая, как от лёгкого удара, то вновь начинал кружиться.

— Определённо карп, — уверенно заметил дед.

Петя весь напрягся, точно свёрнутая пружина. Рука с удочкой окаменела от напряжения, нижняя губа закушена, а глаза так расширены, будто мальчик пытался сквозь толщу воды увидеть всё, что творилось на дне. И вдруг поплавок исчез так быстро и внезапно, что Петя даже растерялся. Но дед был начеку, его рука быстро протянулась к удочке, и лёгким движением он подсек рыбу.

— Теперь тащи, да не горячись.

Но Пете не нужно было давать команду, он тащил обеими руками и изо всех сил. Возможно, и на этот раз удочка не выдержала бы, если б дед не поставил на неё самую крепкую леску и надёжный крючок.

— Полегче, полегче, Пётр Лексеич, не горячись, води его, води… — приговаривал старик, торопливо вытаскивая свои удочки, чтобы Петя в них не запутался. — К берегу его, по воде, по воде веди…

Рыба упорно сопротивлялась, но мальчик всё же подвёл её к берегу, а затем точно так, как это делал дед, одним быстрым движением выбросил её на траву.

Это был толстый и неуклюжий карп. Его бока блестели жарким золотом, а спина была почти чёрная. Плавники отливали красноватой медью. Петя завизжал, схватил скользкую трепещущую рыбу, прижал её к груди и, не помня себя от радости, начал целовать.

— Вот ты и стал рыбаком, — удовлетворённо зарокотал дед. — Так сказать, получил боевое крещение! Поздравляю.

Но Пете некогда было слушать деда. Руки у него тряслись от нетерпения, он спешил скорее забросить удочку, покамест там, внизу, ещё не расплылись эти замечательные карпы. Но вместо карпа клюнул окунь — тяжёлый радужный красавец в ярко-красном оперении.

А когда рыба стала клевать хуже, мальчик присел у ведра и, прижмурив от наслаждения глаза, запустил руки в воду, чтобы ещё раз ощупать свой первый улов.

— Деда, теперь я сам буду ходить на рыбалку.

— Вот и ладно, — согласился дед. — Мне легче будет, а то скоро начнётся уборочная — рыбалить не придётся.

Доверие деда польстило Пете, и его губы невольно расплылись в гордой улыбке.

За обедом Петя десятый раз рассказывал бабушке, как он «водил» вот этого окуня, как тот чуть не сорвался, а этот карп… Если б только бабушка видела, как он тащил этого карпа!..

— Ничего, ничего, — говорил Петя, торопливо жуя. — Рыбкой я вас обеспечу. А может, ещё и на зиму навялите. Дайте только развернуться.

— Спасибо, внучек, спасибо, — добродушно кивала бабушка. — Теперь я спокойна. А то деда, бывало, не допросишься, чтоб рыбы поймал, — всё ему некогда да некогда.

Говоря это, бабушка положила внуку половину карпа, а заодно и две ложки румяной картошки. Петя уже было потянулся за тарелкой, но в это время раздалось сердитое покашливание деда. Бабушка осуждающе взглянула на старика, но всё же перечить не решилась и выложила картошку назад в сковородку. Петя покраснел и молча принялся жевать рыбу, которая почему-то оказалась совсем не такой вкусной, как он ожидал.

* * *

Под вечер дед разжёг «дымарь», достал нож и скребок для чистки восковых наплывов и пошёл проверять пчелиные ульи, которые стояли за погребом под старым ветвистым клёном.

Петя уже давно с нетерпением ожидал той минуты, когда можно будет заглянуть во внутренность улья, жизнь которого ему всегда казалась такой загадочной.

Мальчик присел у летка, наблюдая за работой пчёл.

— Деда, а почему у входа две пчелы точно часовые стоят?

— А они и есть часовые.

Петя недоверчиво посмотрел на деда:

— Шутишь! Что ж они стерегут?

— Свой дом от лодырей и воров.

— Как это — от лодырей? — весело фыркнул Петя, думая, что дед шутит.

— Очень просто. Смотри. — Старик присел рядом, ткнул корявым пальцем по направлению только что прилетевшей пчелы. — Видишь, сколько у неё на лапках и брюшке пыльцы, едва долетела. Вот ей и уважение. Смотри, как часовые ей помогают, как под крылья, точно под руки, подхватывают. Это пчела-трудяга, ей почёт и уважение. А вот эта налегке вертится у летка, внутрь норовит пустой прошмыгнуть — сразу видно: лодырь или воровка.

— А почему воровка?

— Есть и такие. Сами не трудятся, а норовят из чужого улья утащить. Среди людей тоже такие типы наблюдаются.

— А почему пчёлы не все одинаковые? — продолжал любопытствовать Петя.

— Вот эти, толстые, неповоротливые, трутнями называются. Они мёда не носят, а живут за счёт других. Правда, с наступлением холодов эту трутневую братию выгоняют из улика на мороз. У пчёл тоже свой закон: «Кто не работает, тот не ест».

Вряд ли дед хотел напомнить внуку недавний разговор, когда он тоже употребил эти слова, упрекая Петю в лени. Но мальчик всё понял по-своему, и ему опять стало так же неловко, как и сегодня за столом. Н-да… У пчёл, оказывается, такие же законы, как и у людей.

Петя отвернулся и невесело побрёл в сад, в свой шалаш. Но что это? У входа в шалаш на нитках висело две картофелины. Кто их повесил? Дед такими глупостями заниматься не станет, а знакомых у Пети ещё нет. Да и кто мог знать об истории с картошкой? Не связано ли это с таинственным свистом, который всюду преследует его?

Петя обошёл весь сад — нет, никого не видно, даже следов нигде не осталось. Раздосадованный и озабоченный новыми мыслями, мальчик залез в шалаш, лёг и задумался.

Колька Подсолнух и братья-разбойники

Покамест Пете всё во дворе, в саду и на реке было в новинку, он не скучал, но со временем мальчик почувствовал одиночество. С завистью смотрел он, как по пыльной улице с весёлым криком мчалась босоногая ватага на речку или как эти же ребятишки проносились верхом, гоня с водопоя колхозных лошадей.

«И как они не боятся? — недоумевал Петя, глядя на удаляющееся облако пыли. — Некоторые совсем без уздечек, вцепились в гриву, и всё тут. А что если свалятся да под копыта?»

Задумчивый возвращался он домой. Да… скучновато одному. И Петя уж в который раз застенчиво посматривал на плетень справа, где в таком же томительном ожидании частенько торчала рыжая голова мальчишки — соседа Кольки, по прозванию Подсолнух. Обоим явно хотелось познакомиться, но оба отличались большой застенчивостью, и это мешало каждому сделать первый шаг.

Знакомство состоялось не совсем обычным способом. Однажды в соседнем дворе поднялся невообразимый шум: испуганный детский плач, сердитые окрики старухи, грозное хрюканье свиньи, кудахтанье кур, мычанье телка — всё сразу слилось в неразборчивый хаос звуков, из которого вырывались отдельные выкрики:

— Держи её, Колька, не пускай в огород!

— Так она меня не боится!

— А ты её палкой, палкой, проклятущую!

Петя одним прыжком очутился на плетне. В Колькином дворе — настоящий погром. Громадная свинья с басовитым хрюканьем носилась повсюду, всё опрокидывая и топча. Напуганный ею телёнок сорвался с привязи и, задрав хвост, тоже метался из стороны в сторону. Трёхлетняя Колькина сестрёнка Надюшка топталась на завалинке и громко ревела, бабка Матрёна с кочергой в руках героически отстаивала цыплячьи выводки, копошившиеся возле наседок, а сам Колька, лихо подпрыгивая, бросался из одного конца двора в другой, отрезая свинье путь в огород.

Петя выхватил из плетня палку и азартно закричал:

— Давай на меня! Гони её сюда, гони!..

В это время свинья вдруг резко свернула вправо и бросилась в огород. Однако Колька не растерялся. Он в три прыжка догнал её и вскочил ей на спину. Свинья взвизгнула и стремительно понесла своего седока. Она мчалась прямо на Петю. Тот был в затруднении — что делать? Хлестнуть хавронью палкой — удар придётся по Колькиной спине. Может быть, испугать её криком? Петя набрал в лёгкие воздуха, выпучил глаза и заорал таким диким голосом, что ему и самому стало не по себе. Однако свинья не обратила на него никакого внимания. Она с разбегу ударилась боком о плетень в надежде сбросить надоедливого седока. Плетень затрещал, Петя взмахнул руками и упал прямо на Кольку, и теперь уже вместе они пронеслись через двор на спине разъярённого животного и были сброшены в густые заросли крапивы и лопухов. В тот же миг из соседнего двора раздалось улюлюканье и уже хорошо знакомый Пете пронзительный свист.

Колька испуганно вскочил на ноги.

— Гаврюшка!.. — растерянно выдохнул он.

Поднявшись с земли, Петя увидел на противоположном плетне двоих ребят. Одному было лет одиннадцать, в руках он держал бинокль, другому не больше девяти. Оба черномазые, крепкие, с насмешливо-задиристыми лицами. Они сразу не понравились Пете. Особенно когда старший, ещё раз свистнув, крикнул с издёвкой:

— Эй, свинячьи наездники! Что ж вы без седла на хавронье скачете!

— Молчи, переэкзаменовщик! — огрызнулся Колька и, хлестнув прутом по широкому листу лопуха, тихо прибавил: — Теперь задразнят нас братья-разбойники.

— Это ты их так дразнишь? — спросил Петя.

— Да все их так называют. Они настоящие разбойники, ни одного сада в покое не оставят.

— Так это они у нас черешню оборвали?

— А кто ж другой? Они завсегда у вас в саду хозяйничают.

— Вот я их подстерегу — такой лупцовки дам! — с неожиданной для себя храбростью пообещал Петя.

— Лучше не связывайся. Гаврюшка знаешь как дерётся! У него брат в физкультурном техникуме учится, так он их боксу тренирует.

Вдруг Колька оглянулся и толкнул Петю в бок:

— Давай эту чертяку загоним — возле самого хлева роется.

Свинья, набегавшись вволю и успокоившись, мала себя загнать в хлев. Колька набросил на дверь крючок и сел на колоду у сарая.

— Он двоечник? — спросил Петя, присаживаясь рядом.

— Переэкзаменовщик. Из-за этого мы и поссорились. Меня закрепили, чтобы я ему помогал. А он начал требовать решение всех задач и тетради с упражнениями. «Тебя, говорит, закрепили за мной, так помогай, а то морду набью». Вот я и рассказал всё на пионерском сборе. С тех пор всё и пошло — Подсолнухом меня прозвал.

Петя взглянул на своего нового приятеля и с трудом удержал улыбку: уж очень шла ему эта кличка. Волосы у Кольки на голове рыжие, вихрастые, и всё лицо усыпано такими же красными веснушками. Веснушки даже видны на плечах и руках. Глаза маленькие, нос картошкой, уши торчком. Но, несмотря на невзрачный вид, новый приятель сразу понравился Пете. Он всегда улыбался так добродушно и слегка застенчиво, что невольно хотелось похлопать его по плечу и сказать что-то приятное. И, не зная, что бы такое сказать, Петя повторил с упрямством:

— Всё равно я их подстерегу и отлуплю. У меня с ними старые счёты.

— Какие? — насторожился Колька.

Петя рассказал о таинственных столкновениях на реке, в которых, конечно, были замешаны братья-разбойники, о насмешливых свистах из-за плетня, не утаил и о двух картошках, которые, без сомнения, тоже повесили у входа в шалаш братья.

— Точно, это Гаврюшкина работа, — удручённо согласился Колька. — Он на сто километров всё вокруг видит и знает. Заметил? У него на шее бинокль. Он с ним, наверное, и спит.

— Вот и нужно ему отбить охоту совать нос куда не просят! — хорохорился Петя. — Теперь пусть только сунется в сад!

— Они на пару с братом лазят.

— Один с двоими я не справлюсь, — честно признался Петя, хотя далеко не был уверен, что справится даже с одним Гаврюшкой.

— А я? Хочешь, помогу! — предложил Колька.

— Ещё б не захотеть! У меня в саду и шалаш есть. Пошли, покажу.

Петя надеялся, что Колька похвалит шалаш, но тот, ничего не говоря, подёргал ветки, и они, наспех связанные, легко рассыпались, в образовавшиеся просветы втиснулось солнце.

— Зачем ломаешь? — обиделся Петя.

— Ветер налетит — он и сам поломается, — коротко бросил Колька, продолжая своё дело. — А если дождь, тогда как?

— Эх, жаль, что я раньше не догадался, — с сожалением вздохнул Петя. — А то бы мне мама знаешь какую туристскую палатку купила.

— «Купила»! Деньги вам девать некуда! — насмешливо хмыкнул Колька. — Мы сейчас такой шалашик построим — похлеще твоего покупного!

— Построишь… А из чего?

— Разве на речке мало рогоза и камыша?

Петя не представлял себе, как можно из этого длинного и гибкого камыша построить шалаш, но расспрашивать Кольку и этим выдать свою беспомощность в таком, по-видимому, простом для Кольки деле было неловко, и он весело согласился:

— Точно, я и забыл о камыше!

В этот день Петя впервые испытал стыд оттого, что ничего толком не умел делать. За что бы он ни взялся, Колька обязательно всё переделывал по-своему, и у него получалось гораздо лучше. Конечно, можно было бы обидеться и сказать, что к нему придираются, но Колька ни разу его ни в чём не упрекнул и работал молча, делая всё быстро и крепко. К вечеру шалаш был готов, да какой шалаш!

Дед охотно разрешил Пете спать в саду. И вот они с Колькой забрались в шалаш, улеглись на душистом сене и притихли, прислушиваясь то к далёкому кваканью лягушек, то к крику ночной птицы на болоте, то к разноголосому собачьему лаю на селе. Вскоре Колька уже сладко сопел носом, а Петя всё ещё ворочался с боку на бок и никак не мог уснуть. Было жутковато от этой таинственной темноты, непривычно спать на сене: покусывали комары, какой-то жук шевелился под подушкой и тоже мешал. Мешала и ещё одна тревожная мысль: вдруг Гаврюшка не побоится их присутствия в саду и всё же явится ночью? Что делать в этом случае, Петя ещё не решил, и этот нерешённый вопрос не давал покоя. Мальчик уснул поздно и, как ему показалось, слал совсем немного, как вдруг резкий и заливистый свист разбудил его.

Колька выглянул из шалаша и досадливо почесал затылок.

— Проворонили Гаврюшку, — тяжело вздохнул он. — Вот увидишь, какой-нибудь подвох нам приготовил.

Едва ребята вылезли из шалаша, как увидели на меже, разделяющей усадьбы, Гаврюшку и его брата Митьку. Лица у них насмешливые, а картузы полны черешен.

— Эй, сторожа, хотите черешен? — крикнул Гаврюшка.

А Митька прибавил, слегка шепелявя:

— Если б знали, как их лвать тлудно! Петька, ты под челешней лестницу подставь, а то лазить плохо!

Петя и Колька оторопело переглянулись. Понятно, братцы полезли именно ночью, чтобы насолить им. А они спали, как медведи в берлоге.

— Плохо дело, — пробормотал Колька. — Теперь раззвонит по всему селу да ещё и нашу свинячью езду пристегнёт.

Гаврюшка бросил в рот несколько ягод, аппетитно пошлёпал губами и, выплюнув косточки, продолжал:

— Петя, тебе чего дать, картошки или черешен?

— Зачем мне твоя картошка нужна?

— Ха! Да тебе ж, бедненькому, картошки и понюхать не дают. Я в бинокль каждый день наблюдаю, когда вы обедаете.

— Врёшь, всё врёшь! — вспыхнул Петя.

Мысль, что Гаврюшке уже всё известно, неприятно поразила его. Ох, и неладно всё получается!

— Вру? — насмешливо прищурился Гаврюшка. — А у меня свидетели есть — Вовка Кравченко и Васька Сухарь. А вон и ещё один свидетель — чья сапка в картошке валяется?

— Ну и пусть валяется.

— Ты думаешь, мы не видели, как ты на ней верхом ездил? Прямо любитель верховой езды — то на сапке, то на свинье!

У Пети даже слёзы выступили от стыда и обиды, а Гаврюшка продолжал всё с той же издёвкой:

— Лодырь, бери сапку да сапай картошку, а то тебе дед её и понюхать не даст. Он старик правильного характера.

— Я лодырь, а ты… — Петя лихорадочно искал нужные слова и наконец нашёл их. — А ты лодырь на всю школу, даже переэкзаменовку получил! Да сам-то ты умеешь сапать?

— Ещё и тебя научу!

— Не спорь, — шепнул Колька. — Они с братом завсегда первыми всё выпалывают. Это у них считается упражнениями для укрепления бицепсов.

«Нужно было о прополке не говорить, а только о переэкзаменовке», — с досадой подумал Петя. Но теперь отступать было уже поздно, и он храбро прибавил:

— А насчёт картошки ты набрехал — я ем её сколько угодно.

— Набрехал, говоришь? Ладно, посмотрим! — так и загорелся Гаврюшка. — Докажи! Я свидетелей приведу, и мы в бинокль будем наблюдать.

— Приводи, — храбро ответил Петя, — только побольше собери, со всего села!

Сердце у Пети на мгновение дрогнуло. Что, если дед не пойдёт на уступку и по-прежнему не даст ему картошки? Но эта мысль показалась просто чудовищной. Разве дед допустит, чтоб его родного внука опозорили на всё село? Ни за что не допустит. Отбросив всякие сомнения, Петя ещё раз вызывающе крикнул:

— Смотри, переэкзаменовщик, протри свой бинокль хорошенько, чтоб виднее было!

— Не бойся, всё увидим, — спокойно ответил Гаврюшка, выбирая из картуза черешни поспелее.

Беззаботно насвистывая, хотя на сердце было и не совсем спокойно, Петя направился к сараю, где дед что-то мастерил.

Старик спокойно выслушал сбивчивый рассказ внука и только развёл руками:

— Не могу, Пётр, уговор дороже денег.

— Так ты ж пойми, я есть картошку не буду, я только положу её на свою тарелку, только для маскировки! — дрожащим голосом умолял Петя. — Ну, деда, не позорь меня.

— Не я — сам себя позоришь! — осуждающе прогудел дед. — А кривить душой в угоду твоей лени не стану.

— Я уже не буду лениться! — вырвалось у Пети.

— А коли так, то выполи картошку, и делу конец.

— Так я ж за один день не успею.

— А от тебя больше трёх рядков зараз не требуется.

Мальчик понял, что никакие мольбы не в состоянии поколебать упрямого деда, и в отчаянии отошёл от него. Теперь его позор неизбежен.

Красная Колькина голова уныло торчала из-за плетня. Он издали прислушивался к разговору. Убитый вид Пети говорил обо всём без слов. Перебравшись через плетень, Петя уселся рядом с приятелем.

— Что теперь будем делать?

Колька задумался.

— А может, и вправду выполоть? — спросил он.

— Тоже сказал — выполоть! А Гаврюшка? Такой свист подымет — всё село сбежится.

— Не подымет. Нужно выследить, когда он с Митькой уйдёт купаться. Я влезу на дерево, в дозоре буду, а ты хватай сапку и действуй.

— А вдруг они не уйдут на речку?

— Ну да, как это не уйдут! — с уверенностью ответил Колька. — Постой, да их и сейчас, кажется, дома нет. Ну-ка, проверю!

Через несколько минут Колька вернулся сияющий:

— Всё в порядке, пошли сапать. Только смотри окучивай хорошенько, а то дед забраковать может, он у тебя крутой старик.

Петя поспешил на огород. За эти дни сорняки разрослись, и полоть было значительно труднее, но мальчик не замечал усталости. Дважды Колькин предупреждающий свист заставлял его ложиться в картошку, но тревога оказывалась ложной. После небольшой передышки Петя, боязливо оглядываясь на Гаврюшкину усадьбу, возобновлял работу.

Наконец-то закончен третий ряд! Мальчик расправил ноющую спину, и сапка сама выскользнула из натруженных рук.

— Ох, и слабак же ты! — с плохо скрытой иронией заметил Колька. — А мне эти три рядка на три минутки.

— Так я ж без привычки… — оправдывался Петя, стыдливо отводя в сторону глаза.

За обедом Петя нарочно выставил тарелку с картошкой на видное место. Её заметят из соседнего двора и без бинокля. Сначала за Гаврюшкиным плетнём слышался смех и возня — наверное, шумели свидетели, — затем всё стихло. Петя победоносно улыбался, улыбался подобревшей улыбкой и дед, а бабушка совсем сияла от счастья.

Колькина медвежья услуга

Чем ближе подходил вечер, тем задумчивей становился Петя: было видно, что какая-то тревожная мысль не даёт ему покоя. А тревожиться было из-за чего.

Дело в том, что Петя не привык решать какие-либо, даже незначительные вопросы сам. Дома, что бы с ним ни случилось, он немедленно бежал к маме. Ни во дворе, ни в школе ни один мальчишка не смел его тронуть, потому что мама тщательно оберегала, своего сына, и горе тому, кто посмеет обидеть Петю! Постепенно у Пети вырабатывалась трусость и такая неуверенность в себе, что он никогда не пытался защищаться даже перед противником значительно слабее его и при первой же стычке обращался в бегство. Вот почему теперь, когда стало ясно, что братья-разбойники совсем не испугались их дежурства в саду и столкновение между ними неизбежно, на Петю нахлынули его прежние трусливые сомнения: сможет ли он одолеть Гаврюшку? А не лучше ли пожаловаться деду, и пусть он сам накажет этого черномазого задиру? Правильно, так и нужно сделать.

Успокоенный принятым решением, Петя побежал разыскивать деда. Но просто пожаловаться деду на Гаврюшку почему-то было неловко, и Петя начал издалека:

— Деда, а ты никогда своего сада не сторожил?

— Не приходилось. Вот ты теперь за сторожа.

— Гаврюшка опять на черешню лазил…

— А ты его подсаживал? — скупо улыбнулся дед. — Хорош сторож…

Петя покраснел и, не зная, что ответить, долго ковырял землю носком сандалия. Вот тебе и на! Вместо того чтобы рассердиться и пригрозить Гаврюшке, дед чуть ли не толкает его на драку с этим забиякой!

Возмущённо округлив глаза, мальчик наконец спросил:

— Что ж, мне с ним драться прикажешь?

— Волков бояться — в лес не ходить, — невозмутимо ответил дед и прибавил: — Коли так, перебирайся спать в хату.

А что подумает Колька? Ведь он, Петя, тогда, погорячившись, так храбро пообещал отколотить Гаврюшку, а теперь и дураку станет ясно, что он струсил, и, цепляясь за последнюю надежду, Петя сказал осуждающе:

— Мне мама запрещает драться, а ты…

— А я говорю — ложись в хате, и дело с концом.

Нет, дед — не мама, и разговаривать с ним совершенно бесполезно. Мальчик уже подумывал, не перебраться ли и в самом деле под каким-нибудь благовидным предлогом в хату, как вдруг его окликнул Колька:

— Петька, лезь сюда, посмотри, что я придумал!

В небольшом садике за Колькиной хатой росло несколько вишен и яблонь. Вокруг яблоневых стволов Колька натянул тоненькую бечёвку, концы которой уходили в густые заросли бузины.

— Ну-ка, закрой глаза и попробуй подойти ко мне, — предложил Колька, нырнув под бечёвку.

— Зачем? — спросил Петя, ничего не понимая.

— Иди, сам увидишь.

Петя закрыл глаза и попытался подойти к Кольке, но едва он задел бечёвку, как та оборвалась и в ту же секунду в кустах бузины что-то громко звякнуло.

— Ага! — торжествовал Колька. — Пусть теперь Гаврюшка сунется. Ночью он нитки не заметит, и тогда — дзынь!..

Петя осмотрел нехитрое сооружение и сразу, позабыв о всех страхах и сомнениях, предложил:

— Идём скорее к нам! А для звонка поставим бабушкин медный таз! Ох, он как грохнет — мёртвый проснётся!

Но Колька предложил сделать всё только с наступлением сумерек, опасаясь, как бы Гаврюшка не разгадал их замысел.

Едва начало темнеть, ребята натянули вокруг черешен нитку. К нитке привязали зуб от бороны, а под этот груз поставили медный таз. И, хотя изобретённый Колькой будильник действовал безотказно, всё же Петя не мог уснуть. Он старался представить себе предстоящий поединок, но, кроме страха, не испытывал никаких других чувств. Правда, Гаврюшка моложе и пониже его, но зато здоровяк, а он, Петя, даже в школе старался избежать уроков физкультуры. Плохо будет, если их поколотят в собственном саду. Эх, жаль, что по приезде в село сразу не занялся физкультурой! Если б даже каждый день полол огород, и то упражнения для рук.

Чтобы проверить себя, Петя лёг грудью на сено и начал выжиматься на руках. Результаты оказались неутешительными: он с трудом проделал это упражнение десять раз, а Гаврюшка, по словам Кольки, тридцать раз выжмется и хоть бы что!

Возможно, эти размышления привели бы к тому, что Петя отказался бы от поединка, но в это время таз оглушительно грохнул. Петя пулей вылетел из шалаша, за ним мчался Колька.

Что произошло дальше, рассказать почти невозможно. Петя налетел на Гаврюшку, Колька — на Митьку. Как раз в это время луна нырнула в облако, и сад погрузился в темноту. Братья-разбойники не ожидали такого стремительного налёта и после короткой стычки бросились наутёк.

Колька вставил в рот два пальца, и его свист весело и ликующе разнёсся над спящим селом. Петя не умел свистеть, поэтому он приложил ладони рупором и загоготал счастливым смехом. Ещё бы — это была его первая победа в жизни!

И, хотя стычка, по сути, была незначительной, ребята, вернувшись в шалаш, не скупились на краски, расписывая свой подвиг. Особенно восторженно был настроен Петя. Он чувствовал себя настоящим героем, и ему хотелось говорить и говорить, вспоминая каждое своё движение, каждый прыжок. Ведь всё получилось так замечательно, и напрасно он целый день трусил. Скорее бы наступило утро — нужно будет обо всём рассказать деду, а то он его совсем за девчонку считает. Подумать только, предлагал спрятаться от Гаврюшки в хату! Ха! Как бы не так!

Но торжество ребят было преждевременным. Гаврюшка не любил оставаться в долгу, и когда утром наши сторожа вылезли из шалаша, то первое, что бросилось им в глаза, была толстая гнилая верёвка, обвязывающая черешни, а на ней ярко белел лист бумаги с крупной надписью: «Жертвуем эту верёвку на ваш дурацкий телеграф! Дураки спят, а умные их черешни едят!» И здесь же, на старом месте, на меже, сидели братья и аппетитно уписывали алые ягоды. На этот раз они не снизошли даже до спора, но их издевательское молчание было хуже самых обидных слов.

Петя осуждающе взглянул на Кольку. Он-то знал, чего стоит Гаврюшка. Как же он дал такого маху! Братья умудрились вновь пробраться в сад после тревоги, а они, как и прошлый раз, проспали… Что ж, придётся проглотить и эту горькую пилюлю — сами во всём виноваты.

Но день, начавшийся так неудачно, видно, был невезучим до конца, и Петю поджидал ещё один удар.

После обеда ребята отправились на речку купаться.

— С обрыва будешь прыгать? — спросил Колька, когда они подошли к реке.

После того как Петя выучился плавать, ему казалось, что он теперь сумеет на воде сделать всё, что делают другие мальчишки. Поэтому он ответил беззаботно и даже хвастливо:

— Обрыв — это буза! Я один раз даже с парашютной вышки прыгнул. А она знаешь какая — ваших сто обрывов вместе взятых!

Откровенно говоря, Петя только взбирался с папой на парашютную вышку и даже, может быть, прыгнул бы с неё, но внизу стояла мама и предостерегающе грозила им пальцем.

Колька с уважением посмотрел на приятеля:

— Тогда айда к обрыву, там все наши купаются.

У обрыва толпилась ватага голых ребятишек. Колька начал знакомить их с Петей. Те с интересом рассматривали новичка. От этих взглядов мальчик испытывал неловкость, и, чтобы больше не обращать на себя внимания, он хотел спуститься с обрыва на песок. Но в это время кто-то больно шлёпнул его по спине. Обернувшись, Петя увидел Гаврюшку. Тот скалил свои белые зубы и весело смотрел на него.

— Хлопцы, это тот самый, что верхом на свинье разъезжал. Они с Подсолнухом готовятся к новому виду спорта — свинячьим скачкам.

— Ладно, хватит тебе, — нахмурился Петя. — Лучше ночные синяки сосчитай.

— Синяки я не считал, а черешни у вас добрые, мёд — не черешни! — Гаврюшка ещё раз хлопнул Петю по спине и предложил: — Ну, Петух, прыгаем?

Петя глянул вниз с обрыва и быстро отвернулся. До воды не менее шести метров. В сверкающей на солнце голубовато-зелёной реке мелькают разномастные головы купающихся. Они гоняются друг за другом, ныряют, хохочут. Вон и Митька. Он машет Пете, чтобы тот прыгал к нему. Легко сказать — прыгай! Чтобы скрыть свой страх, Петя пренебрежительно сплюнул и отошёл в сторону.

Увидев на лице приятеля пренебрежение, Колька истолковал его по-своему и, тоже сплюнув, оттопырил губы.

— Что Петьке этот обрыв! Он с настоящей парашютной вышки прыгал!

Спортивный престиж Гаврюшки находился под ударом. Уж он-то хвастается своей физической закалкой, а вышки и в глаза не видел. Чтобы хоть как-то поправить своё положение, Гаврюшка презрительно фыркнул и заметил скороговоркой:

— Подумаешь, герой нашёлся! Была б у нас вышка, я б с неё уже сто раз прыгнул.

— Если бы да кабы да во рту росли грибы!.. — злорадствовал Колька.

Чтобы прекратить этот неприятный разговор, Гаврюшка разбежался, взмахнул руками и полетел вниз головой, сверкнув в воздухе бронзово-загорелым телом.

— Эй, парашютист, прыгай! — крикнул он Пете снизу.

Но Петя даже не снял майки. Он с независимым видом сел на краю обрыва и опустил ноги. «Может, кто-нибудь столкнёт меня вниз, — с тоской подумал он. — Самому мне ни за что не решиться».

Солнце припекало всё сильнее, вода неотвратимо влекла к себе, а Петя всё сидел одетый на краю обрыва, и на лице у него было написано уныние. И, лишь когда ребята, вдоволь накупавшись, разбежались по домам, мальчик решился войти в воду. Подплыв к обрыву, он взглянул на него снизу. Отсюда он казался ещё страшнее.

Колька с тревогой и недоумением следил за Петей.

— Что ж ты не прыгаешь? — уж в который раз спрашивал он. — А то хлопцы подумают, что ты дрейфишь.

У Пети просто не хватало сил признаться в своей трусости. Выбравшись на песок, он лёг навзничь и даже глаза закрыл, чтобы не видеть выражения Колькиного лица.

— Я не могу прыгнуть, — наконец выдавил он деревянным голосом.

— Почему?

— Высоко очень…

— А с парашютной вышки?

— Так то ж на землю, а это в воду.

Колька долго хлопал рыжими ресницами, в растерянности глядя на притихшего приятеля, затем тяжело вздохнул и прилёг рядом на песок.

— Вот это да-а… — пробормотал он сконфуженно. — А я-то, дурак, растрепался! Теперь нас прямо со света сживут.

— А ты не дружи со мной, зачем тебе терпеть насмешки, — предложил Петя жалобным голосом.

— Чепуху мелешь! — оборвал его Колька. — Нужно выход искать, а не раскисать.

— Какой тут выход! — безнадёжно ответил Петя. — Если б раза в два ниже, я бы рискнул, потренировался…

— Обрыв у нас один, только здесь можно…

Колька сел и начал задумчиво пересыпать из ладони в ладонь сухой песок. Петя не шевелился. Ему было стыдно глянуть приятелю в глаза. И чего он такой несчастный родился? Вечно у него не так, как у других! И, чтобы хоть чем-нибудь оправдаться, он ещё повторил:

— Не привык я в воду с такой высоты… понимаешь…

— Постой, постой! — вдруг оживился Колька. — Есть пониже, есть! Ну-ка, айда за мной! Только, чур, не отставать!

Ну и бегает же Колька! Его точно ветром несёт, даже рубашка за спиной надувается парусом. Петя так отстал, что Колька вынужден был бежать тише, как он сам выразился — «вполсилы».

— Что, трудно за мной поспеть? — не без гордости спросил он, когда они прибежали к заглохшему леску, в который, точно в пещеру, ныряла очень суженная в этом месте речка. — Раньше меня в школе Ветром звали, а потом Гаврюшка Подсолнухом окрестил.

Став на четвереньки, Колька полез в густые кусты. Пришлось и Пете продираться через колючий терновник. Голые ноги больно жалила крапива, но Колька лез и лез; видно было, что дорогу он знает хорошо. Фу! Наконец-то выбрались!

— Это моё царство-государство! — гордо заявил Колька. — Никто не догадается сюда залезть, и ты смотри держи язык за зубами.

Петя с интересом осматривался кругом. Могучие дубы обступили поляну со всех сторон, и лишь над речкой голубело небо. Если смотреть вверх, то кажется, что ты находишься в зелёном колодце. И трава здесь особенная, блестящая и жёсткая, а вода в речке не голубая, а синяя. Петя обежал полянку кругом, остановился, прислушался — ни единого звука, только неугомонный щебет птиц в высоких ветвях да сухой треск кузнечиков. А вот какая смешная верба! Огромная и старая, она склонилась над рекой, точно смотрится в её синее зеркало.

Колька подбежал к вербе, разделся и быстро полез по её широкому и дуплистому стволу.

— Вот тебе и тренировочная вышка! — крикнул он, перелезая на ветку, которая почти горизонтально росла над водой. — Смотри!

Колька прыгнул красиво, ласточкой, и бесшумно вошёл в воду.

— Теперь твоя очередь, — вылезая на берег, сказал он. — Давай!

Петя начал с нижней ветки, но здесь было совсем низко, и он полез выше. Если так постепенно подниматься, то вон оттуда, с верхушки, будет приблизительно так же, как и с обрыва.

О, здесь немного страшновато… Нет… это только первый раз так показалось. Ещё разок нужно повторить. Эх, слишком сильно оттолкнулся ногами — и шлёпнулся спиной. Ну ничего, сейчас пойдёт лучше… Теперь совсем не страшно. Даже приятно, когда летишь вниз, дух захватывает. Всё это совсем просто, нужно только начать… А вот сейчас получилось точно как у Гаврюшки!..

Увлёкшись, Петя с азартом карабкался по наклонённому стволу вербы, бросался в воду и спешил вновь на берег, чтобы прыгнуть. А внизу, удобно устроившись в дупле, сидел Колька и покрикивал:

— Не сгибайся в три погибели, а то брюхом бабахнешься! Вот сейчас лучше. Гвоздём нужно в воду входить, гвоздём!

Перед вечером друзья вновь отправились в своё укромное местечко. Ещё во дворе Колька крикнул Пете:

— Догоняй!

Петя бросился за другом. Тот бежал не особенно быстро и на бегу отдавал отрывистые приказы:

— Руками не махай!.. А голову, голову зачем задрал? Вперёд наклоняйся, а не выгибайся, точно тебя уздечкой взнуздали!

Петя старательно выполнял требования своего учителя, но бежать долго не мог — задыхался.

Колька ничего не сказал, но его маленькие лукавые глаза светились откровенной насмешкой. Петя хмурился и уже в который раз ругал себя за неудачливость.

Прошло несколько дней. Ни Колька, ни Петя на реке не появлялись — Гаврюшка неистовствовал. Завидев Петю, он влезал на плетень и кричал с издёвкой:

— Эй, свинячий наездник, что на речку не ходишь? Дрейфишь! Мы тебя возле обрыва ждём!

Но Петя всё ещё колебался, а бедный Колька краснел от возмущения ещё больше и шипел рассерженным гусаком:

— Докажи ему, докажи! Ты ж умеешь!

— Захочу и докажу… — мямлил Петя, всё же стараясь оттянуть страшное испытание.

— Захоти, захоти, а то засмеют! — наседал Колька.

И, не стерпев Гаврюшкиных насмешек, он влез на плетень и закричал через весь двор:

— Петька просто не хотел с тобой связываться, но раз ты прилип, как смола, то завтра увидишь.

Но Гаврюшка с обидным пренебрежением отнёсся к Колькиным словам и продолжал, обращаясь к Пете:

— Что, парашютист, придёшь завтра?

Петя проглотил терпкую слюну и кивнул головой:

— Ладно… завтра…

Теперь уже не явиться к обрыву было просто невозможно, и Петя, стараясь подавить то чувство страха, которое родилось у него при первом посещении обрыва, решил рискнуть.

Гаврюшка, видевший, как ещё сравнительно недавно Петя лишь учился плавать, был уверен, что тот не отважится на прыжок, и заранее торжествовал. Теперь-то он за всё отплатит этим неразлучным друзьям! Пусть все ребята увидят, какой этот парашютист лгун и трус!

Едва Петя появился на берегу, как его обступила шумная ватага ребятишек.

— Тише! — крикнул Гаврюшка предостерегающе. — Явился мастер парашютного спорта! Во сне он даже с самолёта прыгает, а наяву с обрыва дрейфит.

Петя подошёл к злополучному обрыву и пренебрежительно пожал плечами. Хотя на сердце было неспокойно, но ему нужно казаться беспечным и равнодушным, точно прыгнуть с такой высоты для него абсолютно ничего не значит.

— Вообще я не любитель таких прыжков, — как бы про себя, сказал он. — Но, если хотите…

— Хотим! — хором выдохнули все ребята.

Петя ещё раз пожал плечами и не спеша начал раздеваться. Только бы не побледнеть и ничем не выдать своего волнения. А самое главное — точно оттолкнуться от обрыва, чтобы не перевернуться в воздухе и не удариться о воду спиной.

Отойдя несколько шагов для разбега, Петя присел, взмахнул руками, набирая полные лёгкие воздуха, и покрепче упёрся ногами, чтобы не поскользнуться на траве во время рывка. И вдруг… ему показалось, что на него смотрит мама. Эта мысль так испугала его, что он почувствовал, как сразу начали слабеть ноги, а сердце в груди забилось часто и громко. Ещё мгновение, и он не решится на прыжок. Но эта неожиданная слабость не успела овладеть им, она вдруг натолкнулась на что-то упорное и даже злое, что не хотело уступать место страху, боролось с ним. Последним усилием воли Петя овладел собой, рванулся вперёд, изогнулся, привычным движением раскинул подобно крыльям руки и полетел вниз, навстречу голубовато-зелёной речной глади.

Когда Петя вынырнул из воды, то первое, что бросилось ему в глаза, было два лица — радостно-сияющее Колькино и уныло-кислое Гаврюшкино.

Петя, позабыв о своём равнодушно-безразличном виде, который он всё время напускал на себя, хлопнул ладонями по воде и звонко захохотал.

Но Гаврюшка не умел долго унывать. Вот опять он насмешливо прищурился, и в глазах у него зажглись лукавые огоньки.

— Верхом на свинье ты ездить умеешь, — приступил он к Пете, не давая ему опомниться, — а верхом на лошади сумеешь?

Петя растерялся. Вот тебе на — нос вытащил, хвост увяз. Ему на выручку поспешил Колька.

— Ты что хочешь, чтоб он всё умел, да? — загораживая Петю, встал он перед Гаврюшкой. — А ты всё умеешь?

— Всё! — без запинки отрезал Гаврюшка.

— А кто бегает, как черепаха?

— Я — черепаха?

— Могу доказать. Попробуй догони меня!

Гаврюшка осёкся. Догнать Кольку не так-то просто, а тот продолжал всё тем же насмешливо-задиристым тоном:

— Может, ты и Саньку Лозу верхом обскачешь?

Оставить и этот вопрос без ответа было невозможно, но и сознаться в том, что Санька лучше его ездит верхом, Гаврюшка тоже не мог.

— Захотел бы — обскакал, — после заметного колебания процедил Гаврюшка сквозь зубы.

Из толпы сразу же вышел белобрысый и долговязый парнишка, прозванный за высокий рост Лозой.

— Ты меня можешь обскакать? — спросил он.

Гаврюшка поёжился, но отступать было поздно, и он заявил храбро:

— Факт — обскакаю!

Ребята притихли, спор становился интересным. Санька считался лучшим наездником в селе, ему даже разрешали ездить верхом на племенном колхозном жеребце, к которому и подступить-то не каждый решится.

Гаврюшка понял, что хватил лишнего, и поспешил исправить свою ошибку.

— Мы можем соревноваться сразу по всем видам спорта, — не дав ничего сказать Саньке, выпалил он.

— По каким? — спросил Санька.

— Верховая езда, плавание, велогонки…

— И бег на один километр! — азартно закричал Колька с таким видом, словно уже давно всё обдумал и решил. — Наша команда — я, Петька, Санька Лоза и Мишка Щука.

Гаврюшка обрадовался неожиданному выходу, но всё же сделал сердитое лицо и закричал на Кольку:

— Ты что ж это себе всех лучших выбрал?

— «Лучших»! Это Петька-то лучший! — всё с тем же пылом доказывал Колька. — Он ни бегать, ни верхом не умеет!..

На берегу поднялся невообразимый шум. Идея соревнования понравилась ребятам, они сразу разбились на две группы и горячо заспорили. Один Петя ни с кем не спорил. Эх, и зачем Колька берёт его в свою команду — ведь он испортит им всё дело.

Пете хотелось поскорее уйти от этой галдящей толпы, забраться в шалаш, лечь и ни о чём не думать. Уж очень надоело всё время жить в напряжении.

Вдруг Гаврюшка предупреждающе замахал руками и закричал, заглушая все остальные голоса:

— Тише, хлопцы, тише! Так мы и до самой ночи спорить будем! Кому неизвестно, что Санька хорошо верхом ездит, а Мишка плавает, как щука! Давайте лучше тянуть жребий! Вытянет Подсолнух бег — значит, его счастье, а если Петька верхом на коне не сможет, то на свинье поскачет! Тогда у обеих команд будут одинаковые шансы! Как? А?

С этим решением все согласились. Петя же хотел сразу отказаться, но ребят было так много и все они смотрели на него так выжидающе, что он сдвинул белобрысые брови и тоже кивнул утвердительно головой. Соревнования решили провести через десять дней. К этому времени должен был приехать Гаврюшкин брат, физкультурник, которого единогласно выбрали судьёй. Решив все вопросы, ребята разбежались по домам. Поплёлся домой и Петя.

В ночном

Вечером Колька явился к Пете и, таинственно подморгнув, показал сложенный вчетверо лист бумаги:

— Здесь судьба всей нашей команды.

Петя только что кончил ужинать и поспешно вышел из-за стола.

— Что это?

— Расписание тренировок. — Колька развернул лист. — Всё тютелька в тютельку продумано.

Петя быстро пробежал глазами. Плавание… велогонки… верховая езда… Дальше он не стал читать.

— Возьми свою бумажку и выкинь её подальше, — сказал он с напускным раздражением. — Мне ещё не надоело жить.

— Это как тебя понять?

— Как хочешь, так и понимай, только соревноваться… я не стану…

— Интересно получается, — угрожающе придвинулся к нему Колька. — А кто на берегу головой кивал?

— Кивал, только чтоб вы от меня отстали.

— Дудки, я от тебя ни за что не отстану. Опозорить всю команду хочешь?

— Наоборот, я опозорю, если буду участвовать. — Чтобы прекратить спор, Петя решил сказать обо всём прямо: — Вот ты мне верховую езду вписал, а знаешь, что я… Одним словом, я на коня ни за что не сяду.

— Дрейфишь?

— Да, боюсь…

— Прыгнуть с обрыва ты тоже боялся, — невозмутимо ответил Колька. — А выучиться верховой езде буза. У нас каждый мальчишка умеет. Что ж ты, хуже других?

— Выходит, хуже, так что обходитесь без меня, — хмуро ответил Петя и даже отвернулся, чтобы не видеть Колькиного возмущения.

Дед, всё время прислушивавшийся к разговору ребят, подошёл к ним и присел на завалинку рядом с Петей.

— Что, казаки, носы повесили?

— Попробуй с Петькой не повесить! — пробормотал Колька. — Всё дело нам портит.

— Это насчёт верховой езды?

— А ты откуда знаешь? — обернулся к старику Петя.

— В курятнике подслушал — куры смеялись. Есть, говорят, в нашем селе один казак, так он к коню подойти боится.

Уши у Пети стали пунцово-красными, а на глазах выступили слёзы.

— Разве я виноват, что у нас в городе коня лишь в цирке увидишь!

— Конечно, не виноват, — пробасил дед. — Поэтому тебе и предлагают ребята поучиться этой нехитрой науке. А ты трусишь, товарищей подводишь. Негоже это, Пётр Лексеич, совсем негоже.

— Господи, да неужто ты Петеньку верхом заставишь скакать? — вмешалась бабушка. — А вдруг упадёт да чего-нибудь повредит себе, что нам тогда Анна скажет!

— Если она разумная мать, то спасибо должна сказать, — ответил дед и спросил с лукавой усмешкой: — А не помнишь ли ты одну девку, которая когда-то верхом от беляков ускакала к нам в партизанский отряд да ещё и важные сведения принесла?

— Так я ж под бричкой и родилась, — ответила бабушка, невольно улыбаясь этим воспоминаниям. — А теперь поколение пошло другое.

— Ты хочешь сказать — трусливей да слабосильней. Неправда, Петра таким его мамаша сделала. Спроси у него, чего он только не боится.

Петя сидел, опустив глаза в землю. Бабушка и та умеет ездить верхом! Подумать только, бабушка!.. Петя никак не мог себе представить бабушку скачущей в лес к партизанам под обстрелом белогвардейцев, но расспрашивать сейчас об этом не хотелось: на душе стало как-то особенно грустно.

— Да он не очень труслив, — после длинной паузы заговорил Колька. Он, наверное, тоже старался представить себе бабушку верхом на коне. — Знаете, как он сегодня с обрыва прыгнул!

— Знаю, — без малейшего удивления ответил дед. — Слава богу, Гаврюшка петухом с плетня перестанет орать. Ничего, и верхом ездить будет. Я хочу, чтобы мой внук вырос настоящим казаком.

Колька с таким видом, точно спрашивали его мнение, утвердительно кивнул головой и сказал солидно:

— Это точно, — и сразу, вспомнив о своих делах, прибавил: — Вот только как с конём быть? На выгоне пасётся целый табун, да дед Афанасий человек не сочувствующий — не даст коня.

— А вы придобритесь к нему, в ночное сходите, картошки испеките. Старику небось одному скучно на выгоне. — Дед немного подумал и прибавил: — На первый раз мне, пожалуй, самому нужно присмотреть за кавалеристом, коня подходящего подобрать. Ну-ка, старуха, собери для мальцов чего нужно, в ночное пойдут.

Как только дед решил сам принять участие в Петином обучении, у мальчика сразу отлегло от сердца. Теперь можно быть спокойным — дед сделает всё как следует. И Петя в порыве благодарности впервые за всё время потянулся к старику, обвил его сильную загорелую шею руками и неловко поцеловал в морщинистую щёку.

Бабушка положила в мешок картошки, кусок сала, хлеба, огурцов и несколько луковиц, сунула туго свёрнутый плащ деда — в лугу сыро, будет чем укрыться. Забросив поклажу на спину, Колька крикнул Пете: «Включай, Петух, третью, не отставай!» — и помчался легко и свободно, точно невесомый.

Ребята спустились в луг, пробежали вдоль заливных колхозных огородов, перебрели через ручей, обогнули сосновую рощу, и сразу за ней на широком выгоне Петя увидел табун лошадей.

Хотя он понемногу начинал привыкать к Колькиному темпу, но, пробежав такое большое расстояние, Петя всё же запыхался, даже пот выступил у него на лбу.

Но неугомонный Колька пренебрежительно плюнул и осуждающе сказал:

— Плохо бегаешь, так Гаврюшку не обгонишь. — Но, заметив на Петином лице огорчение, почти отчаяние, он смягчился: — Ну ничего, может, мне бежать придётся, я их тогда всех обставлю. А теперь, пока не пришёл дед, айда ветки для костра собирать.

В сосновой роще было много сухих смолистых шишек, колючих веток с жёлтыми иглами. Колька разостлал плащ и начал собирать в него топливо.

— Шишек побольше бери, — учил он, — они горят, как уголь, картошку в них очень даже хорошо печь.

Пока собирали сушняк, пришёл дед, и они вместе направились к табуну.

— Здравствуй, Афанасий! — приветствовал дед конюха, доставая кисет. — Закурим, комариков погоняем.

Дед Афанасий с готовностью принял предложение. Это был высокий сухопарый старик, чем-то напоминавший степного орла. От правого уха до подбородка у него виднелся широкий шрам, отчего лицо его казалось беспричинно сердитым, хотя глубокие карие глаза и смотрели на ребят с добродушной иронией.

— А это что за почётный конвой у тебя? — спросил он у деда.

— Внука к тебе на выучку привёл. Парень смотри какой, а до сих пор верхом ездить не умеет. Тебе сколько было, когда ты к Будённому ушёл?

— Без малого семнадцать.

— Ну вот, всего четыре года разницы, а взгляни на моего казака. Пожалуй, и двумя руками клинка не подымет.

Петя укоризненно взглянул на деда, тот ухмыльнулся в усы, ласково потрепал внука по белявой голове:

— Ладно, Пётр Лексеич, не смотри так жалобно, авось и из тебя что-нибудь путное вырастет. Ну-ка, ребята, шагайте к табуну, присмотрите себе конька по душе, а мы тут с дедом покалякаем.

Петя осторожно пробирался между лошадьми, удивляясь смелости Кольки, который бесстрашно, как старых знакомых, похлопывал то одну, то другую, а то и прямо обнимал за морду, спрашивая:

— Как поживаешь, Резвая? Что-то давненько мы с тобой на речке не были, в неряхи записалась.

Пете приглянулась стройная гнедая кобылка с белой звёздочкой на лбу. Когда мальчик несмело приблизился к ней, она вдруг потянулась к нему и тихонько заржала.

— Хорошая моя, дорогая! — умилился Петя и, собравшись с духом, погладил лошадь.

— Что, Зорька понравилась? — спросил Колька. — Хорошая кобылка.

— А её Зорькой зовут? Зоренька, Зорюшка моя! — Петя поднялся на цыпочки и точно так же, как это делал Колька, потрепал лошадь по гриве. — Бедная моя, сколько у тебя здесь запуталось всякой всячины! — зашептал он, вытаскивая цепкие колючки лопуха и татарника. — Вот поедем на речку, я тебя вымою с мылом, расчешу гриву…

— А духами брызгать не будешь? — фыркнул Колька. — Стилягу из кобылы сделать хочешь!

К Зорьке подошёл дед, осмотрел её, удовлетворённо кивнул головой:

— Ладная кобылка. Только запомни, Пётр: незнакомую лошадь не трогай со стороны морды — укусить может. Брать её нужно со стороны шеи. А подходить сзади тоже опасайся — зубов можно не досчитаться.

— Хорошо, я не буду, — с готовностью согласился Петя. — Я вот только немножко колючки оберу. А прокатиться на ней сейчас можно?

— Попробуй. Только, если получишь затируху, не жалуйся.

— Какую затируху? — насторожился Петя.

— Это такая штука, что её на словах не опишешь, самому нужно испробовать, тогда ясней станет.

Старик взнуздал лошадь, подставил руку:

— Давай на первый раз подсажу.

Петя сел верхом, несмело натянул поводья. Зорька задрала голову, удивлённо насторожила уши.

— Да куда ж ты тянешь! — расхохотался Колька. — Или хочешь её на дыбы поставить? Отпусти поводья. Вот так. Поехали! — и легонько стегнул кобылу длинной хворостиной. — Держись, Петя, сейчас на галоп перейдём.

— Не спеши на галоп! — прикрикнул на Кольку дед. — Пусть немного пообвыкнет!

Пете часто приходилось ездить в «Победах», «ЗИМах» и «Волгах», но никогда он не испытывал такого захватывающего и гордого чувства. Почему-то хотелось кричать, гикать и свистеть. Теперь только он понял, почему мальчишки проносились по улице верхом с такими счастливыми и возбуждёнными лицами. Он бы тоже закричал и захлопал в ладоши, да вот беда — нельзя бросить поводья.

Лошадь мотнула головой, отгоняя назойливых слепней, и побежала рысцой. Петю начало трясти. Ему показалось, что его посадили на острую перекладину, с которой он сползал то на одну, то на другую сторону. А что, если попробовать вот так? Ох, ещё хуже!.. Что же делать?.. Петя всё ещё возился на спине у Зорьки, а та, свернув направо, поскакала через луг напрямик к табуну. Теперь она уже сама перешла на галоп.

Петя чувствовал, что сию минуту слетит на землю, и, чтобы не упасть, бросил поводья и вцепился обеими руками в конскую гриву. Все страшные мамины предупреждения мигом пронеслись у мальчика в голове. «Только б не под копыта, только б ничего не сломать!» — с ужасом думал он, чувствуя, как скользит его тело вниз и уж ничто не сможет удержать его в равновесии…

Упав на траву, Петя вскочил на ноги, но не побежал ловить лошадь. Он был твёрдо уверен, что в таких случаях человек обязательно должен что-нибудь сломать, и с испуганным лицом начал быстро себя ощупывать. Но, к его удивлению, всё было цело.

— Что стоишь! — подбежал к нему Колька. — Лови Зорьку!

В тоне приятеля не было и тени испуга или тревоги. Он вёл себя так, словно Петя упал не с лошади, а со стула.

— Я же упал, — с невольным упрёком за то, что на его беду не обращают внимания, ответил Петя.

— Велика важность — упал! Давай лови кобылу, а то скоро стемнеет.

Разрезвившуюся Зорьку поймать было нелегко. На выручку пришёл дед. В руке у него была краюшка ржаного хлеба. Лошадь потянулась к хлебу, и старик ловко схватил её за уздечку.

— Если она опять перейдёт на галоп, не бросай поводья, а натягивай их покрепче, — учил, дед внука. — Ты лошадью должен командовать, а не она тобой.

На дворе уже начали сгущаться сумерки, когда Петя наконец слез с лошади. Земля колыхалась у него под ногами, голова слегка кружилась, а растёртые ноги так ныли, что мальчик едва переступал ими.

— Ну как? — весело ухмылялся Колька. — Теперь знаешь, что такое затируха?

— Знаю… — ответил Петя и повалился на разостланный дедом плащ. — А как же завтра? Я и ходить не смогу, не то что ездить.

— Перегодить придётся — Москва не сразу строилась, — заметил дед. — Главное, ты коня узнал, теперь наука легче пойдёт.

— А Зорька хорошая лошадка, — сказал с благодарностью Петя.

Несмотря на боль в ногах, он всё же поднялся, отломил краюшку хлеба, густо посолил её и понёс кобыле, которая паслась неподалёку. Лошадь взяла хлеб, ласково пощекотав ладонь бархатными губами, и, как показалось Пете, вопросительно посмотрела на него. Ну, а дальше, мол, как? Если будешь почаще угощать хлебцем, то я тебе послужу, друзьями будем.

Ярко запылал костёр. Мальчики поближе придвинулись к огню, затихли. Там, за яркой чертой света, начиналась загадочная, таинственная ночь со своими задумчивыми звуками, насторожёнными шорохами, мягким мерцанием звёзд. Но Петю больше не пугала темнота, сейчас он даже не замечал её, а думал о чём-то своём, и эти мысли были приятные и успокаивающие.

Состязания

Старший Гаврюшкин брат Семён с готовностью принял предложение быть судьёй. Сопровождаемый целой ватагой болельщиков, новоиспечённый судья отправился выбирать трассу для соревнования. Стараясь усложнить её, Семён нагромождал одно препятствие на другое и когда в конце концов объявил о своём решении, то даже на Гаврюшкином лице появилась растерянность.

Около пяти километров предстояло проскакать верхом, перебравшись через два неглубоких оврага, затем два километра нужно было бежать по пересечённой местности, причём на пути у бегущих Семён умудрился найти довольно густую заросль колючего терновника. Велогонщики должны были проехать три километра и в конце пути переправиться через довольно широкий ручей с топким, заболоченным левым берегом. И, наконец, пловцы бежали до крутого берега, прыгали с обрыва, переплывали реку, и только после этого кончались препятствия.

Если Гаврюшка был смущён предстоящими трудностями, то что же говорить о Пете! Он даже не знал, какой вид соревнования выбрал бы сам, если б ему предложили выбор, — все в одинаковой мере страшили его.

Петя ещё раз попытался было отказаться, но Колька заметил с подчёркнутой строгостью:

— Запомни, ты не только себя опозоришь, а и всех нас!

О, если б дело заключалось только в нём, в Пете! Именно страшно было за ребят. А что он, Петя, подведёт всю команду, мальчик в этом не сомневался.

Тень от широкой кроны столетнего дуба не могла укрыть и половины болельщиков, собравшихся здесь с самого утра. Крику и спорам не было конца. Но вот появился Семён. Он вёл под уздцы двух лошадей. Под дубом воцарилась глубокая и торжественная тишина. Семён взобрался на пенёк и объявил условия соревнования. Соревнующиеся могут пользоваться любым способом для достижения цели. Не пожелавшим преодолевать препятствия разрешалось обойти их, хотя при этом значительно удлинялся путь. Допускалось даже сооружение каких-либо переходов через препятствие, если соревнующийся надеялся сэкономить на этом время.

Петя слушал рассеянно. Он задумчиво смотрел на далёкий лес, вдоль которого проходила трасса, и на душе у него было так тяжело и безрадостно, что ему хотелось плакать.

Но вот уже всё выяснено и оговорено, Семён написал жребии, смешал их в картузе и потряс им в воздухе.

— Ну, орлы, тяните своё счастье!

Мишка Щука, к сожалению, вытащил не плавание, а верховые скачки, зато Кольке выпал бег. Гаврюшка и Петя одновременно опустили руку в картуз. Гаврюшка ещё держал свой жребий нераскрытым, а Петя уже прочёл свой:

— Велогонки!

Гаврюшка заглянул в свою бумажку и, торжествуя, прищёлкнул языком:

— У меня тоже! Это мне с парашютистом соревноваться. Ха-ха-ха! Да я буду только одной ногой вертеть и то обгоню Петуха!

Петя, чтобы не слышать больше насмешек, сел на велосипед и поехал к своему месту, откуда им с Гаврюшкой предстояло начать гонки.

Семён роздал флажки — эстафеты, Митька и Мишка Щука, размахивая ими, уселись верхом. Семён выпалил в воздух из пугача, и кони понеслись.

Петя взобрался на дерево и, прикрыв от солнца глаза ладонью, начал всматриваться в даль. Гаврюшка примостился на ветке повыше.

Два всадника в голубой и красной майках несколько минут скакали рядом, затем голубое пятнышко отделилось и начало медленно, но упрямо отдаляться от красного.

— Молодец, братишка! Жми, Митька, на всю железку, жми! — торжествующе закричал Гаврюшка.

Вот всадники спустились в овраг, и, как показалось Пете, их не было видно целую вечность. Затем появился Митька. Он уже спускался во второй овраг, а Мишка только появился из первого. Гаврюшка заулюлюкал и засвистел с таким азартом, точно надеялся, что его услышат всадники.

Петя хотел уже было слезть с дерева, но в это время Митька вынырнул из оврага и, подскакав к Вовке Мандрыкину, передал ему эстафету, Вовка голубым шаром покатился в степь. Колькина красная майка одиноко маячила в отдалении.

«Всё пропало, — устало подумал Петя. — Теперь даже Колька не поможет делу».

Но Колька, по-видимому, не собирался сдаваться. Получив от Мишки эстафету, он припустил так, что Петя невольно замер, не в силах оторвать взгляд от бегущих.

Ах, Колька! Ну и молодчина! Пожалуй, догонит Гришку, прежде чем тот достигнет терновых зарослей, и первый нырнёт в кое-как проделанный проход. Нет, не успел… Но что это?.. Неужели Колька решил обежать заросли кругом? Это ж добрых полкилометра крюку. Теперь Петя не видел ни Гришки, ни Кольки, но слезать с дерева не смел. Кто раньше появится на поляне перед ними — Колька или Гришка? Петя не отрываясь впился взглядом в рощу и не заметил, как на поляну вынырнула тоненькая фигурка Кольки.

— Слезай! — закричал тот, подбегая. — Слезай, чёрт!

Петя спрыгнул с дерева, и в ту же минуту Колька сунул ему в руку флажок!

— Дуй, Петух! — закричал он. — Наша возьмёт!

Уже вскочив на велосипед, Петя краешком глаза увидел, как только сейчас, осторожно раздвигая колкие ветки, вылез из кустов Гришка.

«А может, и успею», — мелькнула у Пети неожиданная надежда, и, закусив губу, он изо всех сил налёг на педали.

Прошло несколько длинных, томительных минут. Впереди золотой чешуёй заблестел на солнце широкий ручей. К его низкому и болотистому берегу спускалась узкая тропинка, по обе стороны которой подымались густые травы. Местами берега заросли тростником и рогозом. Сразу видно было, что перебраться через этот ручей будет нелегко. А где же Гаврюшка? Петя оглянулся, и руль едва не выскользнул из его рук. Гаврюшка катил в пяти метрах от него.

— Посторонись, парашютист! — прерывисто дыша, крикнул тот и, едва не сбив Петю, обошёл его.

Первым Петиным желанием было бросить бесполезные гонки и, махнув на всё рукой, забраться в шалаш и постараться забыть обо всех неудачах сегодняшнего дня. Но что-то мешало ему это сделать. Невольно вспомнилось радостно-оживлённое лицо Кольки, когда тот передавал ему эстафету, и решительно-твёрдый взгляд Саньки, который ждёт Петю, чтобы плыть с этой эстафетой через реку… Да, он не мог поступить так, как поступил бы, совершенно не задумываясь, ещё совсем недавно, нужно бороться до конца, даже поражение будет менее позорно, чем трусость.

Мальчик приник к рулю и так нажал на педали, что в ушах протяжно и будто подбадривая зашумел ветер.

Гаврюшка уже достиг ручья. Тропинка свернула вправо, Гаврюшка же, не сбавляя скорости, пронёсся по траве прямо на топкий берег. Здесь он соскочил с велосипеда и потащил его за собой. Но Гаврюшкин небольшой рост сыграл с ним плохую шутку. Тина доходила до колен, сверху на плечи давил велосипед, и Гаврюшка, барахтающийся в грязи, напоминал прилипшую к липучке муху.

Петя затормозил, не решаясь следовать за Гаврюшкой. Если и он так же увязнет, то без посторонней помощи ему из этой тины не выбраться. Что делать? Ручей вокруг не объедешь… Однако и топтаться на одном месте толку мало. Мальчик свернул вправо по дорожке и помчался вдоль ручья. Отъехав с полкилометра, Петя вынужден был остановиться — дорогу преградило несколько десятков громадных снопов камыша, заготовленного для покрытия крыши. Мальчик схватил велосипед и начал перетаскивать через снопы. Вдруг счастливая мысль промелькнула у него в голове. Часть снопов лежала почти у самой воды. А что, если их сложить и сделать что-то вроде моста? Проваливаясь по колено в грязь, Петя принялся за работу. Снопы были тяжёлые, но внезапная надежда и желание во что бы то ни стало победить придали ему сил. За пять минут снопы были сложены, и Петя зашагал по ним, неся на плече машину. Вскоре Петя выбрался на другой берег, более крутой и сухой. Ещё одно усилие, и велосипед лежит на траве, а Гаврюшка всё ещё добирается до этого берега.

Петя даже не подозревал, что человек может испытывать такое счастье. Ему казалось, что он не едет, а летит.

А вот и Санька. Всегда сдержанный и молчаливый, он стал неузнаваем. Как он кричит и машет руками, подбадривая Петю! Но его не нужно подбадривать, он и так старается изо всех сил. И, только когда Санька, схватив эстафету, помчался к реке, Петя боязливо оглянулся, ожидая за своей спиной увидеть Гаврюшку. Тот отстал метров на двести…

Чествование победителей происходило по всем правилам. Семён перевязал каждого через плечо кумачовой лентой и крепко пожал им руки, а шумливая ватага ребят не скупилась на аплодисменты.

Братья-разбойники стояли в толпе и с откровенной завистью смотрели на чемпионов. Пете даже жаль стало Гаврюшку, и он, движимый великодушием, подошёл к нему и протянул руку.

— Приветствую тебя! Ты достойный противник! — сказал он не без торжественности.

Гаврюшка сначала растерялся, но потом улыбнулся невесёлой улыбкой и полол протянутую руку:

— Ладно, обхитрил ты меня, Петух. Но я тебе ещё докажу.

Петя ничего не ответил, ведь спор только подорвал бы авторитет победителя.

Урожай

Петя ещё не успел вдоволь насладиться торжеством победителя, как новые события в жизни села оттеснили всё на второй план — началась уборка урожая.

А урожай в этом году выдался особенно богатый. День и ночь косили комбайны, гремели машины, перевозя зерно. Но машин уже давно не хватало, а хлеб лился и лился сплошным золотым потоком. Вот он заполнил все амбары, лёг громадными горами под навесы, а затем и просто под открытое небо. Казалось, этот неудержимый поток затопит всё село.

Для перевозки зерна на элеватор были собраны все подводы, а ребят назначили возчиками.

Колька подвёл Петю к конюху и, изо всех сил стараясь казаться посолидней, заметил таким тоном, словно всё зависело только от его решения:

— Кузьма Васильевич, нужно и этому парню дать упряжку.

Конюх через плечо взглянул на Петю и коротко ответил:

— Чужим коней не даём.

— Да какой же он чужой! — обиделся Колька. — Это ж внук деда Стогова.

— Я это и без тебя знаю. А что он понимает в конях? Напоит горячих да и поставит в стойло, а мне отвечай.

— Вы думаете, Петька не знает, что после водопоя горячему коню на месте стоять нельзя! — возмутился Колька при одной мысли, что Петю могли заподозрить в незнании таких простых вещей.

Но конюх остался непреклонным, и Петя, чувствуя, что его нижняя губа начинает предательски подёргиваться, а глаза туманиться от слёз, уныло поплёлся домой.

— Случилось что? — спросил дед, продолжая прилаживать крышку улья.

— Да так… ничего…

Петя сел на завалинку под хатой, склонил голову. И всегда у него получается не так, как у других ребят! Почему так, почему?

Но обидней всего было то, что его Зорька попала в Гаврюшкину упряжку. А он, Петя, так привык к ней, полюбил, да и лошадь знала его голос и всегда вопросительно посматривала на него. Ну, чем, мол, сегодня угостишь?..

Во двор донёсся грохот подвод — Петя бросился к забору. По улице игривой рысцой мчалось шесть упряжек. Впереди, конечно, Гаврюшка. Он размахивает кнутом и хитро поглядывает на Петю. Вот стегнул Зорьку, нарочно стегнул…

Петя сердито насупился, сжал кулаки, точно готовясь к бою. К нему подошёл дед, понимающе усмехнулся в пышные усы.

— Не дали упряжки? — спросил он с сочувствием.

— Я и не просил… Всё равно не дадут…

— Отчего не дадут? Ты ж коней не боишься.

Петя молчал. Если он сейчас упомянет о своей Зорьке, то слёзы сами польются из глаз. Дед ободряюще взъерошил на голове внука выгоревший чуб и посоветовал:

— А ты не отступай, добивайся своего.

— Тебе хорошо сказать — добивайся. А если конюх со мной и разговаривать не хочет!

— Пойди к старшему конюху, к бригадиру, доберись до самого председателя колхоза.

Петя смахнул непрошеные слёзы и с надеждой посмотрел на деда:

— Ты бы сходил, тебе и конюх не откажет.

— А у тебя языка нет за себя похлопотать?

— Думаешь, председатель разрешит?

— Смотря как ты сумеешь попросить.

Вечером Петя с Колькой отправились в правление колхоза поджидать председателя. Петя сидел на крыльце бледный и молчаливый. Он то и дело глотал слюну, тяжело вздыхал и в сотый раз обдумывал свою речь. Но речь произносить так и не пришлось — председатель очень торопился, и Петя, шагая рядом с ним, спешил рассказать обо всём, пока тот не вошёл в свой кабинет.

— А с лошадьми ты обращаться умеешь? — спросил председатель, уже взявшись за ручку двери.

— Это я-то не умею?! — искренне возмутился Петя и, позабыв о своём страхе, воинственно заявил: — Да я на состязаниях в чемпионы вышел, а там и верховая езда была.

— И ты скакал верхом? — с интересом спросил председатель.

Пете очень хотелось сказать, что он скакал верхом, но лгать он не умел, поэтому, покраснев, мальчик признался честно:

— Нет, скакал Мишка Щука.

— Верно. Хорошо, что сказал правду. Мне Мишка о тебе рассказывал. Тебя Петей зовут?

— Ах да, Мишка ваш сын! — только сейчас вспомнил Петя, и, чтобы сказать что-нибудь приятное Мишкиному отцу, который, вероятно, знает, что из-за Мишки чуть не проиграли состязание, он прибавил утешающе: — Ничего, верхом он скачет неважно, зато плавает лучше всех. Его даже Щукой за это прозвали. — И тут же жалобно прибавил: — Дяденька, так распорядитесь, чтоб мне дали упряжку.

— Чемпиону отказать трудно, — развёл руками председатель. — Ладно, позвоню сейчас, авось конюх подобреет.

— Спасибо! Большое вам спасибо! — восторженно выпалил Петя и вихрем вылетел из правления.

Домой он мчался так, что даже Колька с трудом поспевал за ним.

Утром дед и внук отправились на колхозный двор. Дед о чём-то переговорил с конюхом, затем вынес из конюшни упряжь и вывел пару лошадей.

— А как же Зорька? — невольно вырвалось у Пети.

— Будет и Зорька. Сначала запрягать выучись. Ну-ка, давай разберёмся в этой премудрости.

Петя с готовностью присел возле упряжи, с удовольствием вдыхая незнакомые ему запахи дёгтя, кожи и конского пота.

Дед несколько раз запрягал и распрягал лошадей, всё подробно объясняя и давая возможность мальчику самому испробовать, как затянуть ту или другую пряжку или надеть уздечку, заправить удила. Для этой работы Петины руки были ещё слабоваты, но он так старался, что даже вспотел от усердия. Дед легко, только одной рукой помогал внуку и гудел удовлетворённо:

— Так, казак, подпругу затягивай потуже, потуже тяни её. Да ткни кобылу кулаком в живот, а то она, видишь, нарочно надувается, чтобы подпругу не затянули крепко… Вот теперь ладно будет…

А когда Петя, вспотевший и измазанный, насквозь пропахший дёгтем и лошадиным потом, наконец-то самостоятельно запряг коней, дед весёлыми прищуренными глазами посмотрел на внука и пригладил усы.

— Теперь ты настоящий казак, раз с конём справиться можешь. Приходи завтра сюда и получай свою упряжку. А насчёт Зорьки я с конюхом договорился.

— А ты придёшь?.. — в нерешительности спросил Петя.

— Я тебе уж не нужен, без няньки справишься. А теперь айда на речку купаться. Представляю, если б твоя маменька тебя сейчас увидела. Вот ахнула бы!

— Ей бы не пришлось ахать, — ответил Петя, смущаясь за свою мать, — она меня и близко к лошадям не подпустила бы.

На другой день рано утром Петя въехал на бестарке к себе во двор. В упряжке была его любимая Зорька и ещё одна лошадь, со смешной кличкой «Тихоня».

Дед внимательно осмотрел сбрую, бричку, проверил, правильно ли заправлены лошадям удила, немного подтянул подпругу и только после этого обратился к внуку:

— Ну, Пётр Лексеич, доверили тебе серьёзное дело. Смотри не осрамись. С Колькой в паре держись, он парнишка шустрый, в трудную минуту поможет.

Петя был горд сознанием, что ему доверили настоящее дело и что он уже не просто Петюша, над которым всегда вздыхала мама, а помощник, можно сказать — работник. Ему, как и всем взрослым, даже трудодни будут записывать. Теперь-то он уже не станет носиться по двору и, как маленький, с криком сбивать палкой головки репейника, не испугается грозы и не станет хныкать за столом по пустякам. Как вспомнишь, каким он сюда приехал, просто стыдно становится. Ну, да ничего, что прошло, то никогда не вернётся.

Вот с узелком в руке к подводе спешит бабушка:

— Петюшка, я тебе пирожков с вишнями да малосольных огурчиков завернула, ты их любишь.

В голосе бабушки послышалось что-то очень напоминающее маму, когда та начинала кормить Петю. Это неприятно покоробило мальчика, он поправил на голове брыль и спросил возможно суровей:

— Это ещё зачем? Что я, на стане не пообедаю?

— Да, может, там не такое.

— Как все, так и я! — Петя хотел солидно сплюнуть — до чего же это здорово получается у Гаврюшки! — но слюна попала на кнутовище, и это смутило его.

— Ну, бывайте здоровы! Вон и Колька едет. — Петя дёрнул вожжи, лошади дружно влегли в хомуты.

Мальчик встал, вытянул руки и лихо присвистнул. Бричка весело затарахтела по дороге.

Ребята затянули песню. Старую боевую казачью песню, с залихватским припевом и присвистами, песню, с которой когда-то уходили в походы их прадеды. Петя тоже пел, пел с наслаждением, впервые в жизни ощутив и раздолье степей, среди которых так вольно и легко дышится, и радостное волнение, рождённое в сердце хорошей песней.

Прошло несколько дней. Теперь Петя вставал на рассвете вместе с дедом, завтракал и отправлялся на колхозный двор, где уже собирались ребята. Отсюда все вместе ехали на ток, грузили в бестарки зерно и везли его на элеватор.

Обычно ребята ждали, пока нагрузят пять-шесть подвод, и тогда ехали вместе целым обозом. Но однажды Гаврюшка, нагрузив свою бестарку, стегнул лошадей и выехал на дорогу.

— Куда ты? — закричали ему. — Сейчас и мы…

— Нету дураков! — Гаврюшка ещё что-то крикнул, но его не расслышали.

В этот день Гаврюшка больше не ездил в колонне. Его встречали несколько раз, когда он возвращался с пустой бричкой, удивляясь его изворотливости. А вечером все были поражены: Гаврюшка успел сделать восемь ходок вместо пяти обычных.

— Вот вам и рекорд! — хвастливо пыжился он. — Пока вы друг за дружкой тянетесь, умные люди дважды успевают обернуться.

— Так ты ж, умница, на элеваторе норовишь без очереди проскочить! — горячились ребята. — Ты на это мастер!

— Я на все дела мастер! — зубоскалил Гаврюшка. — Не то что вы, пентюхи!

— Что тут спорить, Гаврюшка прав, — серьёзно заметил Колька. — Мы все повадились на один ток, очередь к весовщику создаём, а ведь можно возить сразу с трёх токов — нагрузился и пошёл.

— Посмотрите, наш Подсолнух иногда умные речи говорит! — насмешливо выкрикнул Гаврюшка. — Может, ещё соревноваться со мной станешь?

— Ты уж раз с нами соревновался, — уколол Колька Гаврюшку. — Но я тоже восемь ходок берусь сделать.

— Ты! Восемь ходок! — Гаврюшка даже присел от радости: вот момент отплатить Кольке за своё поражение. — Постой, постой, а то ты сейчас отнекиваться начнёшь! — закричал он. — Хлопцы, вы все слыхали — Подсолнух восемь ходок обещает! Будьте свидетелями!

Колька слегка прищурился, что-то обдумывая, затем уверенно протянул руку:

— Идёт! Спорим, что не меньше восьми дам!

Гаврюшка крепко хлопнул по Колькиной ладони.

Остальные ребята не спорили, но каждый про себя решил не отставать от этих двоих. Эх, жаль, что сразу об этом не додумались, — и трудодней больше бы заработали, и пользу колхозу принесли.

Петя переживал не только за себя, но и за Кольку.

Теперь каждый вечер, когда садились ужинать, дед обычно спрашивал у Пети, совсем как у взрослого:

— Ну как, Пётр Лексеич, сегодня работалось? Сколько ходок успел?

— Семь, а Гаврюшка десять.

— Не гонит ли он лошадей? Парнишка он отчаянный.

— Нет, мы за этим следим: если кони придут мокрые, знаешь как влетит! Гаврюшка просто пролаза — везде без очереди поспевает. А на току ему Митька грузить помогает.

— Ничего, семь ходок тоже хорошо. А я сегодня пятый улей закончил. Мы с пчеловодом решили двадцатирамочные делать. Они насчёт леса экономнее.

Пете было приятно, что дед с ним советуется, наверное, точно так же, как он советовался с колхозным пчеловодом, и, чтобы казаться более взрослым, мальчик отвечал не сразу, солидно хмурил брови и старался говорить баском.

„Молодец, Петька!“

Пожалуй, на всю жизнь запомнится Пете этот день. Вечером он вместе с ребятами ходил в клуб, в кино, поэтому уснул едва ли не в полночь, а на рассвете нужно уже вставать. Да к тому же и день выдался такой жаркий, что всё вокруг выглядело сонным.

Нагрузив бестарку, Петя лёг в горячее зерно, накрыл голову и плечи широкополым брылем и тронул вожжи. Лошади уже хорошо знали дорогу, и следить за ними было не нужно.

Тихонько поскрипывают колёса, монотонно стучат копыта лошадей по накатанной дороге, лёгким облачком за подводой клубится пыль, Петя вспомнил город, свой дом и приятелей, маму… Как бы она удивилась, увидев его сейчас! Ведь он сразу нарушил целую кучу запретов: управляет лошадьми, находится на солнцепёке, уехал далеко от дома…

Задумавшись, Петя не заметил, как к нему подкрался сон. Голова сама опустилась, глаза закрылись… А подвода скрипит, скрипит, скрипит…

Лошади, не чувствуя вожжей, зашли в тень придорожной посадки и остановились.

Проснулся Петя от хохота, прерываемого лихим свистом. Возле стояла подвода, в ней, качаясь от смеха, стоял Павка Сидорчук и выкрикивал противным писклявым голосом:

— Эй, Петька, какую ходку делаешь? Ого-го-го! Вот расскажу на стане, то-то смеху будет!

Петя как ужаленный вскочил на ноги и стегнул лошадей.

«Вот влип так влип! — в растерянности думал он. — Теперь хлопцы проходу не дадут. А дед? Что он скажет, если узнает, что его внук уснул в такую горячую пору!»

Сдав на элеваторе хлеб, мальчик решил не возвращаться в стан, где сейчас обедают, а потом лягут отдохнуть. Если он за время обеденного перерыва наверстает упущенную ходку, то и говорить будет не о чём.

Петя сам нагрузил бестарку, разыскал весовщика, который только что улёгся в тени скирды, получил от него квитанцию и тронулся в дорогу.

— Но-о, ледащие!.. — сердито покрикивал он на лошадей, будто они были виноваты в его оплошности. — Хватит, отстоялись!

Отдохнувшие лошади шли бодро, но всё же Петя видел, что до конца обеденного перерыва вернуться не успеет. Вот если б проскочить через балку — дело другое. Но там крутизна, с гружёной бестаркой спускаться трудно. На элеватор дорога шла в объезд, далёкая, но ровная, обратно же, налегке, ребята возвращались через балку, сокращая путь чуть ли не вдвое. Петя растерялся: рискнуть ли? А вдруг лошади не удержат?..

От напряжения сердце у мальчика громко билось, а ладони вспотели так, что их пришлось несколько раз вытирать о штаны. Вот и развилка дороги. Ну, куда же: направо или налево? Ладно, пусть лошади сами выбирают… Но, когда лошади по старой привычке начали сворачивать влево, мальчик, обманывая самого себя, тихонько потянул за правую вожжу.

«Ладно, раз уж так получилось — рискну. Да это и не очень опасно, особенно если хорошенько затормозить…»

Петя храбрился. Но, когда, подъехав к гребню крутого спуска, он подкладывал под колесо тормозную колодку, руки у него дрожали.

«Может, лучше вернуться?» — всё настойчивей вертелось у него в голове. И, точно испугавшись, что эта мысль может его остановить, мальчик торопливо вскочил на подводу и щёлкнул кнутом.

Сначала всё шло хорошо, но, как только спуск пошёл круче и подвода начала наседать на лошадей, те упёрлись, задрали головы и испуганно захрапели. Испуг лошадей передался и Пете.

— Держите, миленькие! Зоренька, держи!.. — шептал он побелевшими губами. — Ещё немного, ещё…

Вдруг раздался скрип, резкий толчок, подвода рванулась вперёд — лошади не могли больше её удержать.

«Тормоз сорвало!» — обмер Петя. Эта страшная мысль так поразила его, что он совсем растерялся. Первой мыслью было выпрыгнуть из брички, пока она ещё не набрала страшной скорости. Бросив вожжи, Петя даже встал на борт бестарки — ещё мгновение, и он будет вне опасности. Точно прощаясь, мальчик в последний раз скользнул глазами по лошадям.

Зорька бежала, склонив голову и испуганно прижав уши. Её грива, так тщательно расчёсанная Петей, развевалась по ветру. Никем не управляемые, лошади взяли слишком влево, и подвода теперь катилась по широкой обочине, а внизу дорога взбегала на бревенчатый мост через глубокую канаву.

— Погибнут кони! — ужаснулся Петя. — Куда же они!

Не будучи в силах подавить свой страх и одновременно чувствуя, что он не сможет бросить лошадей, мальчик опять ухватился за вожжи и закричал тонким, срывающимся голосом:

— Держи-и-и, Зоренька-а-а! Держи-и-и!..

Вот и мостик, он совсем близко. Только бы успеть свернуть на него. Петя тянет за правую вожжу, все его силы, вся жизнь в этом напряжении. Лошади резко берут вправо и почти в ту же секунду колёса грохочут по бревенчатому настилу моста…

Как только опасность миновала, Петя обессиленно сел в зерно и закрыл лицо руками.

Дорога пошла положе, лошади начали замедлять бег, а через несколько минут, и вовсе остановились.

— Петька! Слышь, Петька! — вдруг раздался чей-то голос.

Мальчик поднял голову и оглянулся. Возле стояла подвода, в ней сидел Гаврюшка. Он ловко перескочил в Петину бестарку и сочувствующе заглянул ему в лицо:

— Ты плачешь?

Петя испуганно провёл по лицу рукой, оно было мокрое от слёз.

— Нет… Это я вспотел… — забормотал он, боясь, что Гаврюшка сейчас расхохочется и начнёт дразнить его.

Но Гаврюшка совсем неожиданно обнял Петю за плечи и вздохнул с облегчением.

— Ох, и передрейфил же я за тебя!

Петя всё ещё с недоверием заглянул Гаврюшке в глаза. Отчего он так бледен и в глазах испуг? Перед Петей был совсем другой Гаврюшка, обеспокоенный и подобревший. Голос у него совсем иной. Куда исчезли злые и насмешливые нотки?

И Петя вдруг неожиданно для самого себя сознался:

— Напугался я, Гаврюшка, до смерти… Ты ж видел…

— Видел… Когда ты к мосту летел, я аж глаза закрыл… Ну, думаю, всё!.. А ты!.. Здорово вывернулся и лошадей спас. Молодец, Петька!

— Ничего не помню… Всё как во сне…

— Это точно — бывает такое…

Ребята минутку помолчали, затем Гаврюшка толкнул Петю в бок и сказал повеселевшим голосом:

— А ты парень что надо! Сначала я тебя за размазню принял. Хочешь, дружить будем? Я таких люблю.

Петя давно улавливал Гаврюшкино расположение к себе, да его и самого тянуло к этому находчивому и весёлому пареньку. Но как Гаврюшку примирить с Колькой? Сейчас эта мысль была первой.

— А Колька как? — спросил Петя. — Ты ж с ним воюешь.

— Да я со всеми воюю и со всеми дружу, — весело махнул Гаврюшка рукой. — Характер у меня такой ежовый. А на Подсолнуха я сердит за то, что он меня перед пионерской дружиной опозорил.

— Так он же был прав. Если б ты его тогда послушался, не было б переэкзаменовки.

— Кто его знает… — Гаврюшка слегка задумался, затем ловко прихлопнул у Пети на плече овода и согласился: — Ладно, помирюсь и с Подсолнухом. Да я и воевал с ним так, только из спортивного интереса, чтоб скучно не было.

— Вот и хорошо! — обрадовался Петя и, стараясь не упустить удобного момента, предложил Гаврюшке то, что уж давно хотел сказать, но не решался: — Хочешь, мы с Колькой тебе поможем? У меня по математике всегда было пять.

Сначала чёрные брови у Гаврюшки сурово сдвинулись, затем он широко улыбнулся и добродушно толкнул Петю кулаком под рёбра:

— Идёт, чёрт с вами! У самого что-то плохо клеится, а через две недели экзамен.

— Ого, совсем мало времени осталось! Придётся тебя крепко на буксир брать.

Взгляд у Гаврюшки опять стал колючим и насмешливым.

— Хм… на буксир! Что-то не нравится мне это слово, я не привык тащиться в хвосте у других.

«А в учёбе?» — хотел сказать Петя, но промолчал. С Гаврюшкой всё время нужно быть начеку.

— Значит, сегодня вечером встретимся в моём шалаше? — спросил он.

— Это в том самом, где у вас будильник из медного таза был сконструирован? — не выдержал Гаврюшка и сразу прибавил примиряюще: — Ладно, кто старое помянет, тому глаз вон. Но знайте, сам я к вам не приду.

— Почему?

— Уж очень я гордый. Так что, если хотите помочь, приходите, я не прочь принять вашу помощь.

Петя невольно расхохотался. Получалось, что не они делали Гаврюшке одолжение, а он им. Но что с таким упрямым поделаешь? И Петя, соглашаясь, кивнул головой:

— Хорошо, придём.

Гаврюшка уехал. Петя слез с брички, осмотрел сбрую — ничего не оборвалось ли? — затем прицепил на место тормозную колодку. Всё в порядке, как будто ничего и не случилось.

Лошади тронули. А Петя, испытывая после всего пережитого необыкновенное облегчение, запел вполголоса.

Экзамен

В классе очень жарко. Но не только поэтому Гаврюшка так потеет, что то и дело приходится доставать из кармана платок и вытирать лицо. Потеет он больше от волнения и страха. А вдруг он сейчас провалится и останется на второй год? Прежде он как-то проще смотрел на эти вещи. Двойка — и ладно, будущему физкультурнику нужно уметь работать руками и ногами, а головой не обязательно. Но, получив переэкзаменовку, Гаврюшка вдруг почувствовал огромную тяжесть. Неловко было перед товарищами, и сам он становился вроде неравноправным среди них. Одним словом — переэкзаменовщик. Ну и плевать он хотел на всех, обойдётся без друзей. Он даже всем им объявил войну, чтоб не думали, что он в них особенно нуждается. Вскоре Гаврюшка понял свою ошибку — без друзей не обойдёшься, но мириться первому ему мешала гордость, а многие бывшие приятели вроде Кольки Подсолнуха, незаслуженно обиженные Гаврюшкой, тоже не собирались идти к нему на поклон.

Вот почему, когда приехал Петя, Гаврюшка сразу предпринял несколько попыток познакомиться с ним, но делал это по старой привычке вызывающе. Вот и случилось, что Петя подружился с Колькой, а тот в первую же минуту брякнул самое обидное: «Молчи, переэкзаменовщик!»

Н-да-а… Неважно всё получилось…

Ну, да что об этом вспоминать. Не подвести бы хоть сейчас ребят. Они каждый день долбили вместе с ним эту математику, даже на речку некогда было сбегать. Только бы не подвести…

Гаврюшка достаёт платок и ещё раз вытирает лицо. Страшно… ещё и потому, что он один, совсем один на всю школу. А учительница что-то всё пишет и пишет, даже на доску не взглянет. Может, он всё неверно решает? Точно в пустыне — один на один с этой головоломной задачей. Написав решение, Гаврюшка чего-то испугался, схватил тряпку и всё стёр. Не так… А как иначе?

Мальчик с тоской отворачивается от доски, смотрит в окно. Вдруг лицо его дрогнуло в радостной улыбке.

На ветвистом дубе, прямо против окна, сидели Колька и Петя. Петя, вытянув шею и рискуя свалиться с тонкой ветки, заглядывает на доску. Гаврюшка быстро пишет, оглядывается на приятеля, тот радостно кивает головой. Ну конечно, эту задачу иначе и решать невозможно! Гаврюшка сразу воспрянул духом, он уже не чувствует себя одиноким и беспомощным; мел бойко стучит по доске, крошится.

Наконец учительница подняла голову от тетради. Она взглянула на доску, на возбуждённое Гаврюшкино лицо, затем в окно, и морщинки на её лице стали добродушными, улыбчатыми…

— Ну, вижу, что знаешь, вижу, — сказала она. — Можешь отправляться на речку, а то приятели заждались на дереве.

Гаврюшку точно сквозняком вынесло из класса.

Вновь Петя и Петина мама

Наконец-то Петин папа вернулся с Дальнего Востока, и мама приехала за сыном, чтобы везти его в Ялту. Поздоровавшись со стариками, она тревожно забегала глазами по двору:

— А где же Петенька?

— Кажется, пошёл на речку, — ответила бабушка.

— Как — на речку? Сам? — Глаза у мамы расширились, губы побелели. — Но как же вы могли!..

— А что ж, я должна за твоим парнем нянькой бегать! — рассердилась бабушка. — Небось цел будет.

Мама в отчаянии всплеснула руками и, вероятно, бросилась бы к реке, если б в это время на улице не послышался частый топот конских копыт. Это ребята гнали табун с водопоя. Мама подбежала к калитке и вдруг замерла, точно окаменела. Впереди на статной кобыле, отчаянно подпрыгивая, отчего рубашка за спиной надувалась пузырём, мчался её сын. Но нет, нет, это не он! Этот чёрный арапчонок, на голову выросший и раздавшийся в груди, не может быть её ребёнком. Но как похож!

Вдруг паренёк увидел её, круто натянул поводья и радостно закричал:

— Мамочка! Здравствуй!

Анна Николаевна охнула и ещё больше побледнела.

— Господи! — всплеснула она руками. — Да кто тебе позволил подходить к лошади!

Петя покосился на ребят, которые задержали своих коней у калитки, и ему стало стыдно.

— Я к лошади и не подхожу. Я просто сижу на ней верхом, — пытался отшутиться Петя.

Но мама, заломив руки, уже спешила к нему. Петя знал, она сейчас стащит его на землю и, никого не стесняясь, начнёт упрекать, ужасаться и, конечно, плакать. Мальчик с отчаянием посмотрел на деда, прося у него поддержки. Старик понимающе кивнул и взял Анну Николаевну за руку.

— Ну что охаешь? Радоваться надо! Посмотри, какой казак вырос. Он теперь не то что на коне — на самом чёрте верхом проскачет.

Мама вытерла слёзы и потянулась к сыну:

— Слезь, Петенька, не мучай меня!

— А ругаться не будешь? Не то ускачу!

В голосе у сына послышалась такая до сих пор не знакомая Анне Николаевне твёрдость, что она поняла — он не пугает её, а действительно может ускакать на этой ужасной лошади. Поняла и смирилась:

— Хорошо… Я ничего не скажу…

Только после этого Петя спрыгнул с лошади, крепко обнял мать и поцеловал её. А бедная мама всё ещё не могла прийти в себя и смотрела на сына с нескрываемым страхом.

Владимир Натанович Орлов

Необычный слон

Вдоль индийской деревушки,

Величавы и сильны,

На работу друг за дружкой

Тяжело идут слоны.

Тяжело идут слоны,

Величавы и сильны.

Вдруг навстречу шум и грохот:

Из-за рощи под уклон,

Приподняв железный хобот,

Необычный вышел слон.

Великан на круглых лапах,

Был он ростом выше крыш.

«Это мамонт, правда, папа?»

— Протрубил один малыш.

«Не кричи», — сказала тихо

Оробевшая слониха.

И тотчас же звонко

Шлёпнула слонёнка.

«Успокойтесь наконец,

— Рассмеялся слон-отец. —

Он уральский экскаватор,

А не мамонт и не слон.

На работу под экватор

Из России прибыл он.

Он работать в холод может,

Не боится и жары.

Строить школы он поможет

Для индийской детворы.

И без лишних разговоров,

Распахнув железный рот,

Он свернёт любую гору,

Но с дороги не свернёт».

И слонихи с малышами

Рядом с папами стоят

И огромными ушами

Удивлённо шевелят.

Позабыв про всё на свете,

Смотрят так, как в первый раз

В цирке взрослые и дети

На слона глядят у нас.

Таисия Семеновна Астапенкова

Друг

Ветер дул с залива. Он брал разгон по прямой асфальтированной улице. В конце её, наткнувшись на замшелый бок сопки, останавливался в раздумье. Потом сердито ворошил жёсткие кустики брусники и, сворачивая в сторону, нёсся по ступенькам новенького трапа в верхнюю часть городка. Там, не зная удержу, весело кружил между домами, поднимал белую пыль. И всюду — во дворах, в мелких листочках ссутулившихся берёз, в сырых торфяных лощинах — он оставлял за собой смешанный запах водорослей, свежей рыбы и кораблей. Так пахнет любой порт, но здесь в обычный запах порта вплетался грустный запах нетронутых снегов и бродячих айсбергов: запах недалёкого полюса.

За сараем ветра не было. Колька с Игорем сияли рубашки и подставили плечи июньскому солнцу. Теперь оно круглыми сутками не слезало с неба. Отдохнёт на одной сопке — карабкается на другую.

А в два часа ночи, когда в пятиэтажном доме все спят, оно подкрадывается к Колькиному окну и протягивает через всю комнату тонюсенькие струны-лучи, завязывая их золотым узелком на металлической ручке двери.

Колька в задумчивости расковыривал дырку на тапочке.

— У Альмы второе ухо встало, — сказал Игорь.

— Нам-то что! — досадливо отмахнулся Колька. — За так он её всё равно не отдаст.

— Знаешь, сколько он дерёт за неё?

— Ну?

— Четыре рубля.

Колька свистнул.

— Не свисти, пожалуйста, если ни фига не понимаешь в собаках! — обиделся Игорь. — Это же овчарка.

Он обхватил колени руками. На левой химическим карандашом нарисован якорь. Прерывисто вздохнул и упёрся подбородком в колени.

— Знаешь, Колька, как мне хочется, чтоб она у меня жила!.. Я даже спать не могу из-за неё.

Голос у Игоря дрожит, а лицо печальное-печальное. Кольке становится не по себе. Колька любит красивых людей. По его мнению, Игорь очень красив. И форма на нём сидит ловко, и галстук всегда хорошо разглажен. У Кольки он постоянно съезжает куда-то набок, концы неизвестно почему закручиваются и становятся похожими на сосульки. Глаза у Игоря тёмные и глубокие. Они что-то напоминают Кольке, а что — он никак не вспомнит. И ещё Игорь здорово поёт. Особенно «Вдали за рекой». Закроет глаза и поёт. А дойдёт до слов: «…Он упал на траву возле ног у коня и закрыл свои карие очи…», у Кольки начинает першить в носоглотке. Он крутит головой, шмыгает носом и сердито говорит: «Хватит уж»… И в пинг-понг Игорь играет лучше всех.

Танцует он тоже здорово. На Новый год их класс 4 «В» выступал у шефов на корабле. Игорь сплясал «Яблочко». Моряки потом долго и весело хлопали и даже кричали «браво».

Колька любит красивых людей… Сам он головастый, ноги на старые корни похожи: колени толстые, ступня широкая. Мать говорит: после рахита такой корявый остался.

Колька коси́т серым глазом на друга:

— У тебя сколько-нибудь есть?

— Тридцать копеек, — вздыхает Игорь.

— Да у меня пятьдесят. — Колька с минуту думает. — Если мороженое не есть, можно накопить.

— Когда же копить, если мы завтра уезжаем!

— Летом тоже можно копить, — возражает Колька.

Игорь оживляется:

— Точно. Давай за лето соберём на Альму.

— Ты куда едешь? — интересуется Колька.

— К Чёрному морю, к солнышку, — веселеет Игорь. — Разве это солнце? — И, нацеливаясь, швыряет камушком в небо.

— А я в деревню. К бабушке. — Колька смотрит в мрачноватую глубину Игоревых глаз и вспоминает: — Там омут. Тёмный и глубокий. За бабушкиным огородом. Голавли в нём. Дяденьки даже обходят его, не купаются, а я — с кручи вниз головой…

И вдруг Колька представил море. Синее-синее, а если зачерпнуть его в ладони, то в ладонях станет оно прозрачно-голубым, как вода в мамином корыте, когда она бельё подсинивает. И ещё он представил настоящую вышку. С неё в чёрных трусиках, перехваченных белым пояском, распластавшись ласточкой, летит Игорь. И сразу неинтересной стала рыбная ловля под мостом, вишнёвые закаты за тревожными камышами и уж, прижавшийся под хлевом.

Колька помолчал, настраиваясь на деловой лад:

— За лето Альма подрастёт, и Терентьич запросит больше.

— Жмот он, — нахмурился Игорь.

Помолчали.

— Можно ещё бутылки сдавать, — предложил Колька.

— У детей не принимают.

— У нас, в деревне, принимают.

— Ну вот, — подытожил Игорь: — восемьдесят копеек у нас есть. Бутылки сдавать, мороженое не есть, в кино не ходить. К осени Альма наша.

— Я не могу без кино, — потупился Колька.

— Ну, знаешь, Колька, только безвольный человек может сказать «не могу»! Волевой человек знает два слова: «хочу» и «не хочу».

Колька с уважением посмотрел на друга. Не пятьдесят копеек, а пятьсот рублей отдал бы Колька за Игорёшкин весёлый смех. Да не было у него столько.

* * *

В деревне Кольку сразу захлестнули неотложные дела. Нужно было ладить удочки, копать червей, нужно было семь раз, не меньше, выкупаться самому, а вечером купать колхозных лошадей. Необходимо было выяснить, куда переселился из-под хлева прошлогодний уж. Колька подозревал, что живёт он теперь в овраге, в непролазной заросли ежевики. Колька скучал без кино. Гривенники, получаемые от бабушки два раза в неделю, он складывал в самодельный кошелёк, а кошелёк прятал на сеновале. Однажды ему посчастливилось подобрать на речке сразу три бутылки, а четвёртую он откопал у бабушки в чулане. Полдня отмывал её песком и травой. Колька понимал, что старый Терентьич не отдаст осенью Альму за старую цену. Вдвойне заломит. И он, пересчитывая свой капитал, сокрушённо вздыхал: в кошельке одиноко лежала рублёвая бумажка.

Каждый вечер, когда за чёрные вётлы стекал густой малиновый закат, с лугов возвращались ленивые, объевшиеся коровы. Яркий вечер мрачнел от густой пылищи. Впереди стада солидно вышагивал подпасок Витька Гуреев. На нём яловые стоптанные сапоги, тёмный картуз и отцовский пиджак. Рукава подсучены. «И как ему не жарко?» — всякий раз удивлялся Колька. Через плечо у Витьки перекинут кнут. Настоящий кнут.

Метра три длиной, плетённый в шесть сыромятных ремешков, и на конце — хвостец из конского волоса. У кнутовища для красы — четыре ремённые кисточки. Мальчишки подлизывались к Витьке, упрашивали:

— Вить, дай разок щёлкнуть!

Витька по-взрослому усмехался. Задавался:

— Брысь, мелкота!

Однажды Колька перешёл брод и направился к отдыхающему стаду:

— Виктор, сколько зарабатываешь?

Витька, закинув руки за голову, лежал на траве и щурился на выгоревшее, почти белое небо.

— Что, или в подпаски надумал?

— Ага, — сознался Колька.

— Трудодни мне начисляют и за каждый день по двадцать копеек.

— Мне не нужны трудодни, — сказал Колька. — Мне деньги нужны.

— Айда тогда к дяде Семёну. Он главнокомандующий.

И стал Колька подпаском. Работа не тяжёлая, но уж очень рано приходилось вставать. За неделю он похудел, жёсткий вихор стал совсем белым, а ресницы будто кто спичкой подпалил. За ужином, не допив стакана молока, ронял голову на стол. Бабушка осторожно мыла чёрные, потрескавшиеся ноги, на руках уносила Кольку в постель. Ворчала:

— Придумал тоже! Махонький такой, а день-деньской на жаре. Не пущу завтра!

— Не трожь, — говорил дед. — Не порть мальчишку. Шалыганить-то легче лёгкого. Пущай к труду привыкает.

Дядя Семён отдал Кольке свой кнут. Он был тяжёлый и непослушный. На правой ладони не заживала мозоль. Колька не сознавался. А через неделю он стоял перед дядей Семёном, широко расставив ноги. Рывок руки — и над головой чёрное, свистящее кольцо, потом неуловимое движение кисти — и кнут издаёт короткий, звонкий, как выстрел, звук.

Теперь Колька был спокоен. Альма от них не уйдёт. Денег хватит, ещё и останется. Надо бы написать Игорю, а то он, чудак такой, небось и мороженого не попробует. В кино, наверное, тоже не ходит. Чудак он, этот Игорёшка.

Каникулы подходили к концу.

«Завтра приедет мама», — вспомнил однажды утром Колька. Вечером он пожал Витьке руку. Зашёл в избу к дяде Семёну за расчётом. Домой шёл лугом, не разбирая дороги. Шёл по колючкам, приминал белые звёзды ромашек. Шёл и пел, весь облепленный серыми цепучими репьями. В кармане лежало шесть рублей и сорок восемь копеек.

В вагоне он расспрашивал мать, кто из ребят вернулся и что делали мальчишки, которые не уезжали?

— А Игорь приехал?

— Приехал, — ответила мать. — С неделю, как приехал.

У Кольки колотилось сердце, когда он представлял, как войдёт он к Игорю, выложит деньги и скажет: «Пойдём».

Игорь будет отнекиваться и совать в руки свои накопленные, а он, Колька, скажет: «Не надо. Я тебе сам куплю Альму».

Дома он швырнул саквояж на диван и помчался в соседний подъезд. Игорь вырос и показался Кольке ещё красивей, Колька смеялся, тормошил друга.

— Погоди!.. Ну, Колька, погоди! — отбивался Игорь и, схватив наконец Колькину руку, скомандовал: — Пойдём.

Тугой, пружинистый ветер хлестнул по лицам ребят. Колькин берет понёсся по асфальту, а за ним с гоготом мчались все мальчишки, играющие во дворе.

Колька раздул ноздри, вобрал в себя запах рыбы, водорослей и машинного масла и сказал:

— Дома тоже здорово.

Игорь подвёл Кольку к дровяному сараю и раскрыл дверь. Колька замер.

Большая серая овчарка, рыча, поднялась навстречу.

— Альма? — одними губами спросил Колька.

— Ага, — заулыбался Игорь.

— Ты сам накопил? — упавшим голосом спросил Колька.

— Ну да, как же! На юге невозможно копить. Жара знаешь какая! По три порции мороженого съедал да лимонада сколько выпивал. А то хоть помирай.

— А кто же купил её? — указал Колька глазами на собаку.

— А я, знаешь, приставал, приставал к мамке… Два раза даже плакал. Ну, она и купила.

У Кольки дрожали губы. Он судорожно мял в кармане скрученные в трубочку деньги.

— Ты… ты выпрашивал? Ты плакал? Из-за собаки плакал!

Он, прищурившись, смотрел в глубокие и тёмные, как бабушкин омут, глаза и стискивал зубы, чтоб самому не расплакаться. Потом повернулся и пошёл.

— Коля, куда ты? Подожди! — звал Игорь.

Колька повернулся, уголки губ презрительно опустились. Не разжимая зубов, он далеко сплюнул, как делал Витька Гуреев, и сказал:

— Брысь, мелкота!

Константин Яковлевич Лагунов

Качели

Летели качели

Всё выше и выше.

Качаясь, взлетели

До самой до крыши.

Взлетели, рванулись

И вниз понеслись,

Земли не коснулись

И снова взвились.

Мы с другом стоим

На качелях вдвоём.

Как птицы летим,

И как птицы поём?

«Качели, летите

Всё выше и выше,

Качаясь, взлетите

До самой до крыши.

Ещё раз! Покруче,

Качели, взлетите,

До этой вон тучи

Вы нас донесите.

На тучу вдвоём

Заберёмся легко,

На ней поплывём

Далеко-далеко.

А ну-ка! Качните,

Качели, сильней

И нас зашвырните

На тучу скорей».

Валентина Павловна Звягина

Лентяйка

Проводила бы братишку

Я сегодня в детский сад,

Да не стоит — он под вечер

Всё равно придёт назад.

Я сходила бы за хлебом,

Чтоб не жаловался дед.

Да, по-моему, без хлеба

В десять раз вкусней обед.

Я могла бы вымыть ложки

И тарелки в шкаф убрать,

Но тогда ведь нашей кошке

Будет нечего лизать.

Я учиться не на тройки —

На пятёрки бы могла.

Но нельзя: мешают очень

Мне домашние дела.

Алексей Иванович Льдов

Свисток

Раздался лихой свист. Вовка Петушков, засунув два пальца в рот, вызывал игроков на поле.

Вовка — капитан дворовой футбольной команды. На его счету не столько забитых мячей, сколько разбитых стёкол в окнах домов нашей улицы. В каком бы дворе ни появлялся Вовка со своим футбольным мячом, его отовсюду выпроваживают. Только с нашего двора его нельзя выпроводить: здесь он живёт.

Вовка стоит посреди двора. Голова у Вовки круглая, как футбольный мяч, который он держит за резиновую трубку.

Ворота уже сделаны: невдалеке друг от друга положены два кирпича. Не хватает только игроков.

В это время в калитке появляется Ваха, чубатый паренёк с соседнего двора. Он идёт, широко расставляя ноги. Обе руки Вахи засунуты в карманы штанов, изо рта свисает судейский свисток, похожий на четыре склеенные папироски одна короче другой.

Вовка давно мечтал о таком свистке.

Если бы он имел свисток, все лучшие футболисты улицы пошли бы к нему в команду, а капитаны других дворовых команд завидовали бы ему.

— Дай свистнуть, — заискивающе попросил Вовка.

Ваха молча покрутил головой.

— Ну, тогда давай меняться.

Не вынимая свистка изо рта, Ваха процедил сквозь зубы:

— Что дашь?

— А ты чего хочешь?

— Давай перочинный ножик и… в придачу автоматический карандаш.

Вовке было жалко ножика. И карандаш очень хороший. Зелёный, с серебряным кончиком, и затачивать его не надо. Сломался или исписался — подкрути одну половинку карандаша, и опять грифель вылезет.

— Давай за один ножик.

— Не выйдет.

Ваха был непреклонен.

Вовка сбегал домой, принёс ножик и карандаш и отдал их Вахе.

Когда Вовка первый раз свистнул в свисток, у него от восторга замлело сердце. Он не вынимал свисток изо рта, чтобы все видели его.

На двор высыпали ребята.

Началась игра. Ваха стал у ворот. Он был лучший вратарь улицы, и все дворовые команды заманивали его к себе.

Вовка бегал и свистел, когда надо и когда не надо.

На свисток выбежала Люська. Дома её звали мальчишницей, потому что она всегда играла с мальчиками, а не с девочками. Но в футбол её играть не брали — ведь это игра мужская. Поэтому Люська была постоянной и единственной болельщицей.

— Покажи свисток, — попросила она у Вовки. — Где ты его взял?

— У Вахи выменял.

— Этот свисток он у маленького Женьки отнял, я сама видела.

— У какого это Женьки?

— Которого к бабушке в деревню отвезли.

Вовка вынул свисток изо рта, внимательно и долго рассматривал его. Потом, глубоко вздохнув, он протянул свисток Вахе:

— На́, свисти в него сам… только не на нашем дворе.

Ваха засунул свисток в рот и, посвистывая, вразвалку вышел со двора.

Игра расстроилась, не стало вратаря.

— Давай становись в ворота, — скомандовал Вовка, обращаясь к Люське.

У девочки от этого предложения даже зарделись уши.

— Начинается второй тайм! — крикнул Вовка. — А свистеть будем по-старому, так даже громче получается. — И он засунул в рот два пальца.

Василий Максимович Калинкин

Солнце в блюдечке

Рая с мамой пили чай.

А через оконце

К ним, как будто невзначай,

Заглянуло солнце.

Посмотрело, да и скок —

Прямо в блюдце к Рае!

А потом на потолок

Село и играет.

Поиграло и пропало.

Почему ж его не стало?

Потому, что в блюдце Раи

Не осталось больше чая.

Василий Максимович Калинкин

Песенка

Мы ходили,

Мы ходили

За малиною в лесок.

Мы набрали,

Мы набрали

Ягод полный туесок.

Мы устали,

Мы устали,

Еле-еле шли домой.

Мы сидели,

Отдыхали

На тропинке луговой.

Мы узнали,

Мы узнали,

Как душист у ягод сок

И, пока мы отдыхали,

Опустел наш туесок.

Яков Ноевич Длуголенский

Завтра я тебя поймаю…

Стою я на улице. В руке — свисток. Давно стою.

— Долго нарушать не будут? — спрашиваю.

— Не знаю, — говорит милиционер.

А сам тоже недоволен. Скучно, когда не нарушают. Я раньше думал: лицо у милиционера недовольное потому, что сердитый он, а это, оказывается, оттого, что никто не нарушает. Только я так подумал — Петька бежит. И прямо через дорогу, ко мне.

Я обрадовался. Про свисток забыл.

— Стой! — кричу. — Почему нарушаешь?

А он:

— Завтра цирк по телевизору!

— Врёшь! — говорю.

— Честное слово! Олег Попов выступает…

Тут вспомнил я, что на посту нахожусь. И сразу строгим сделался:

— Почему иначе сообщить не мог?

— Как же, — говорит, — иначе, когда ты посреди улицы стоишь?

Не успел я ответить, милиционер подходит?

— Что же это вы, молодой человек, правила нарушаете?

— А я, — говорит Петька, — ради него нарушаю, — и на меня показывает.

Милиционер ко мне:

— Как же это, товарищ дежурный, ради вас правила нарушают?

Я Петьку ругаю. Друг называется, подождать не мог!

— А я, — говорю, — не просил его правила нарушать.

— Как же не просил, — говорит Петька, — когда просил! Как цирк будет — просил: скажи сразу. Ведь просил?

— Ну, просил, — говорю.

— Так просил или не просил? — спрашивает милиционер.

— Я просил его, — говорю. — Но не просил его…

— Ясно, — говорит милиционер и достаёт из сумки блокнот. — Следствие запутать хотите? — спрашивает Петьку.

— Не путаю я следствие. Это он всё путает.

— А это мы сейчас посмотрим, — говорит милиционер и ручку отвинчивает, записывать хочет.

А мне жаль Петьку. Ведь друг мой. За одной партой сидим. В одном доме живём. Не выдержал я — к милиционеру:

— Это я виноват. Меня записывайте.

— За что же, — говорит, — тебя записывать? Ты свой долг выполнил: нарушителя задержал. Очень правильно сделал.

Тогда я опять говорю:

— Завтра Петькина очередь дежурить. А запишете его — снимут Петьку с дежурства.

— Не снимут, — говорит милиционер и Петькин адрес записывает.

Не разговаривали мы в этот день с Петькой. Поругались.

— Я, — говорит Петька, — тебя, завтра поймаю!

Назавтра выхожу я из дому — Петька стоит. Со свистком. Меня увидел — глаза загорелись.

Очень ему хочется меня записать. Показал я ему язык. По переходу прошёл. Стал на той стороне улицы, на Петьку смотрю, а он отвернулся от меня. Нет, думаю, надо мириться. И — к Петьке. А Петька увидел, кричит:

— Стой! Почему нарушаешь?

Радостно так кричит, будто с днём рождения меня поздравляет. Милиционер наш подходит. Здоровается.

— Помогать пришёл?

— Нет, — говорю, — запишите меня.

А он вдруг смеяться стал. Переглянулись мы с Петькой. А он смеётся.

— Ох, — говорит, — чудаки же вы! Кто же дружбу так понимает?

Переглянулись мы с Петькой. Молчим.

А как её понимать ещё?

А. Юсупова

Дили-Бом

Под абажуром над столом

На шёлковом шнурке

Висит весёлый Дили-Бом

В зелёном колпаке.

Качнётся вдруг,

Пропляшет круг,

Летит, кружит опять,

И целый день

Ему не лень

Вертеться и плясать.

Ночь наступила.

Свет погас.

И только над столом

Не закрывает чёрных глаз

Весёлый Дили-Бом.

Все спят кругом,

Но Дили-Бом

Совсем не хочет спать,

И в темноте

На высоте

Он будет танцевать!

М. Лепилина

Самосвал

Самосвалом я зовусь —

Сам я сваливаю груз,

Разгружать меня не надо,

Все такой машине рады,

Не хвалюсь я, не хвалюсь,

Вовсе я не самохвал,

Самосвалом я зовусь,

Самосвал я, самосвал!

М. Лепилина

Не боится Рая лая

Во дворе играя, Рая

Слышит вдруг, собака лает…

Не боится Рая лая —

На цепи собака злая!

М. Лепилина

Соня-соня

Соня очень любит спать.

Соню соней стали звать.

Соня-соня спит весь день,

Погулять ей даже лень!

Посмотри-ка, Сонюшка:

На дворе-то солнышко.

М. Лепилина

Луша и лужа

— Здесь ведь лужа, видишь, Луша,

Ты иди туда, где суше.

Перейди, где лужа уже! —

Знай шагает Луша в лужу.

В. Родников

Находчивый Зайчишка

Жил в берлоге Медведь. А рядом, в ямке под старым пнём, жил Зайчишка.

Пришла зима. Залёг мохнатый увалень на долгую спячку в уютной берлоге. А Зайчишка только сменил серый мех на белый, тёплый и на снегу незаметный.

Спит Медведь, храпит на всю берлогу, а Зайчишке скучно. И решил он сыграть с Медведем шутку.

Как-то утром прибежал он к берлоге и во всё горло закричал:

— Миш! А, Миш!

Заворочался Медведь, проснулся.

— Ты чего кричишь? Что случилось? — рычит из берлоги.

В ответ слышит хихиканье Зайчишки:

— Да я так, Миша, просто пришёл — живой ты или нет!

И бегом от берлоги.

Разозлился Медведь, что разбудил его Зайчишка. Долго уснуть не мог. Наконец уснул.

На следующее утро опять.

— Миш! А, Миш! Доброе утро! — истошным голосом орёт Зайчишка у берлоги.

— Ты что же это, негодный, меня будишь! — рассвирепел Медведь. — Вот как…

Но Зайчишки и след простыл.

Медведь так разволновался, так разозлился, что решил: «Не буду спать, пока не изловлю насмешника Зайчишку».

Всю ночь не спал — караулил у выхода из берлоги.

А наутро заявился снова Зайчишка. Подкрался к берлоге и закричал:

— Миш! А, Миш!

Медведь цап его за уши:

— Попался, плутище! За твои штуки съем тебя сейчас!

Что тут делать? Однако нашёлся Зайчишка. Заулыбался виновато и залопотал:

— Что ты, ну что ты, Мишенька! Как же меня есть! Я ведь пришёл извиниться за свои проделки! Пришёл прощения просить.

Так и отпустил Медведь находчивого Зайчишку-насмешника.

А. Мандровский

Лиса

Как факелом,

Взмахнув хвостом,

Лисица скрылась за кустом,

И я была удивлена,

Что куст не подожгла она.

А. Мандровский

Ветер

Ветер-шалунишка

Подбежал к мальчишке

И, ни слова не сказав,

Бросил пыль ему в глаза.

Но, опомнясь, в тот же миг

Шмыг под куст

И там затих.

А. Мандровский

Берёзка

Подожгла берёзку осень

И ушла в степную просинь.

А берёзонька пылает,

Листья-искорки роняет.

А. Мандровский

Месяц

Одинокой запятой

Среди светлых точек

Бродит месяц молодой

Голубою ночью.

Обойдёт притихший двор,

Сядет на окошко,

Молча свесив на ковёр

Золотые ножки.

Отдохнёт, затем в кровать

Заберётся ловко.

Станет песни напевать

Маленькому Вовке:

«Спи, малыш. В саду темно.

Спит скворец в скворечне»,

И опять через окно

Выскочит поспешно.

Content

Алексей Сочев, Владимир Натанович Орлов, Таисия Семеновна Астапенкова, Константин Яковлевич Лагунов, Валентина Павловна Звягина, Алексей Иванович Льдов, Василий Максимович Калинкин, Яков Ноевич Длуголенский, А. Юсупова, М. Лепилина, В. Родников, А. Мандровский
Первое знакомство (сборник)

Алексей Сочев У деда в гостях

Петя и Петина мама

Дед и бабушка

Первый урок

На реке

На рыбалке

Дед-угнетатель

Примирение

Огонёк зажёгся

Колька Подсолнух и братья-разбойники

Колькина медвежья услуга

В ночном

Состязания

Урожай

„Молодец, Петька!“

Экзамен

Вновь Петя и Петина мама

Владимир Натанович Орлов Необычный слон

Таисия Семеновна Астапенкова Друг

Константин Яковлевич Лагунов Качели

Валентина Павловна Звягина Лентяйка

Алексей Иванович Льдов Свисток

Василий Максимович Калинкин Солнце в блюдечке

Василий Максимович Калинкин Песенка

Яков Ноевич Длуголенский Завтра я тебя поймаю…

А. Юсупова Дили-Бом

М. Лепилина Самосвал

М. Лепилина Не боится Рая лая

М. Лепилина Соня-соня

М. Лепилина Луша и лужа

В. Родников Находчивый Зайчишка

А. Мандровский Лиса

А. Мандровский Ветер

А. Мандровский Берёзка

А. Мандровский Месяц