ОСТРОВ БУЯН

Пушкин и география

Горький

Волго-Вятское книжное издательство

1987

«Способность Пушкина свободно переноситься во все сферы жизни, во все века и страны…»[1]. Эти слова В. Г. Белинского о великом поэте невольно приходят на ум, когда соприкасаешься с его творчеством.

Пушкин — целый мир, неиссякаемый кладезь для исследователей разных специальностей — не только для литературоведов и языковедов или историков и искусствоведов. Есть здесь место и для географа, и для топонимиста.

Вся жизнь поэта была наполнена вольными и невольными путешествиями. Справедливо замечено исследователем его путешествий П. П. Померанцевым: «Значение путешествий Пушкина для развития его творчества чрезвычайно велико, хотя, может быть, оно еще не всеми достаточно оценено. А ведь именно благодаря путешествиям было создано большое число творений великого поэта, благодаря им Пушкин нашел много новых сюжетов и образов… Сколько же наездил наш великий поэт?.. 34 750 км! (это включая 20 поездок в Москву, в Болдино, в Боровичи, в Торжок, в Старицу, в Ярополец, на Полотняный Завод под Калугой и прочие места, входившие в обычные его поездки. — Л. Т.). Пусть даже 34 000 км — цифра даже для профессионала-путешественника значительная, почти окружность земного шара… Пржевальский за свои центрально-азиатские странствия совершил около 30 000 км. Разве после этого мы не назовем нашего гениального поэта путешественником? Он был действительно настоящим и замечательным путешественником»[2].

И его творения содержат немало географических понятий и описаний, пестрят географическими названиями, а некоторые произведения имеют и непосредственно географический характер. Академик Л. С. Берг считал, что это дает «нам право причислить к семье географов и великого поэта»[3]. У него, можно сказать, душа лежала к географии, недаром слова «география», «географический», «географ» многократно встречаются в пушкинских произведениях.

Не всё с точки зрения географа в творческом наследии Пушкина достаточно изучено, а исследование этого может прибавить немало существенных штрихов к многогранному проявлению его гения.

Имя поэта увековечено во множестве географических названий, и не только географических.

Ему воздвигнуты памятники во многих местах страны — в больших и малых городах, в поселках и селах. Установлены они и за рубежом. И это тоже заслуживает изучения, ибо всё, что относится к памяти поэта, вызывает широкий общественный интерес его почитателей.

О Пушкине известно, кажется, всё, но далеко не всё осмыслено.

У каждого есть свой Пушкин, и каждый его по-своему любит. Один больше в нем любит одно, другой — другое. Меняется любовь к Пушкину и с возрастом человека — она становится глубже, осознанней, если так можно сказать, мудрее.

В литературе освещены многие стороны пушкинского гения. И все же можно слышать (даже от людей достаточно эрудированных): Пушкин — поэт, и об этом надо писать, этим, главным в нем, и надо заниматься. Но это в корне неправильное мнение, просто заблуждение. Если В. Г. Белинский назвал роман «Евгений Онегин» энциклопедией русской жизни, то самого Пушкина можно назвать русской энциклопедией — столь широк был его кругозор. Недаром П. Я. Чаадаев после кончины Пушкина назвал его «грациозным гением» и поставил рядом со «всеобъемлющим умом Ломоносова». И эту палитру пушкинского гения предстоит еще изучать да изучать.

Наряду с географическими аспектами творчества Пушкина в книге рассматриваются и некоторые другие вопросы, так или иначе соприкасающиеся с географическими моментами пушкинских произведений, в частности элементы топонимики, а также увековечение имени Пушкина на карте.

Все это дано в виде очерков, которые расположены в основном в географическом порядке: сначала о значении географии, затем о путешествиях, природе северной и южной, географических названиях, отразивших рельеф, климат, воды, растительный мир, народы; затем о людях, которые в своей деятельности были тесно связаны с географией; специально о географической литературе в библиотеке поэта и в заключение об его имени, запечатленном на географической карте.

«Россия слишком мало известна русским»

Что русским Россия мало известна — в этом А. С. Пушкин был глубоко убежден. Не случайно он готовил и помещал в своем «Современнике» статьи, в том числе свои, популяризировавшие географические и исторические знания, расширявшие представления читателей о стране.

А. С. Пушкин, будучи осведомлен и в истории, и в географии, знал, что в царствование Бориса Годунова был исправлен и дополнен при участии его сына Федора «Большой чертеж» — первая географическая карта Русского государства.

Это нашло отражение в одной из сцен трагедии «Борис Годунов».

Царь. …А ты, мой сын, чем занят? Это что?

Федор. Чертеж земли московской; наше царство

Из края в край. Вот видишь: тут Москва,

Тут Новгород, тут Астрахань. Вот море,

Вот пермские дремучие леса.

А вот Сибирь.

Царь. А это что такое узором здесь виется?

Федор. Это Волга.

Царь. Как хорошо! Вот сладкий плод ученья!

Как с облаков ты можешь обозреть

Все царство вдруг: границы, грады, реки.

Учись, мой сын: наука сокращает

Нам опыты быстротекущей жизни…

Поэт и сам знал карты и умел их составлять. Карту он приложил к своей «Истории Пугачева» и, отвечая на критику, что нагрузка этой карты невелика, объяснял: «Карта далеко не полна; но оная была необходима, и я не имел возможности составить другую, более совершенную» («Замечания о бунте»).

Географию, в частности экономическую, или, как ее в прошлом называли, статистику, А. С. Пушкин считал одной из важных наук в системе образования. В записке «О народном воспитании» он делится такими соображениями: «Россия слишком мало известна русским; сверх ее истории, ее статистика, ее законодательство требуют особенных кафедр. Изучение России должно будет преимущественно занять в окончательные годы умы молодых дворян…» «Занять умы» изучением страны, которой «определено было высокое предназначение…»! Пушкин писал в статье «О ничтожестве литературы русской»: «Ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы… Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией… Россия вошла в Европу, как спущенный корабль, при стуке топора и при громе пушек».

А. С. Пушкин, можно сказать, был первым, кто высказался о необходимости улучшения преподавания географии, существенных изменений в ее изучении. Позднее на это не раз обращали внимание выдающиеся деятели русской науки и культуры. Так, Н. И. Пирогов, будучи попечителем Одесского, затем Киевского учебных округов, пытался реформировать школьное обучение, в связи с чем он, в частности, писал: «При отсутствии особой кафедры для преподавания географии в университетах нет науки, которая связывала бы отдельные отрасли естествознания…»[1]. А К. Д. Ушинский говорил: «Что касается собственно до русской географии, то мы не имеем по этому предмету ни одного сносного учебника»[2]. Еще резче по этому поводу сказал Н. А. Добролюбов: «Давно пора бы нам понять, что наши географические учебники отнимают всякую возможность чему-нибудь по ним научиться. Десятки собственных имен попадаются на каждой странице, и все их надобно запомнить и — что особенно замечательно — запомнить, не связывая с ними никакого смысла»[3].

А. С. Пушкин ставил географию рядом с грамматикой: «…изучать грамматику да географию» («Дубровский»).

Любовь к географии в широком смысле, можно сказать, была заложена в нем самой природой. В начале обучения поэта в Лицее, в одной из первых его табелей, составленной в марте 1812 года, в части географии было записано: «В географии и истории: 1) Очень хорошие оценки. 2) Довольно прилежен. 3) Очень хороших дарований»[4].

Для познания России и вообще для его любознательной натуры А. С. Пушкину необходимы были путешествия. В этом он признавался в письме к П. В. Нащокину 25 февраля 1833 года. Именно в тот год он совершил путешествие в Поволжье и Приуралье.

А. С. Пушкин был великим патриотом своей страны, простершейся «от финских хладных скал до пламенной Колхиды», и окажись «под небом Африки моей», он вздыхал бы о «сумрачной России». Своим творчеством поэт вызывал ответные патриотические чувства читателей, призывал изучать отечество и, говоря по-современному, совершать туристические походы:

Друзья мои! возьмите посох свой,

Идите в лес, бродите по долине…

«Сон»

Как будто сказано сегодня!

В то же время А. С. Пушкин выступал против тех людей, которые «не заботятся ни о славе, ни о бедствиях отечества, его историю знают только со времен кн. Потемкина, имеют некоторое понятие о статистике только той губернии, в которой находятся их поместия, со всем тем почитают себя патриотами, потому что любят ботвинью и что дети их бегают в красной рубашке» («Отрывки из писем, мысли и замечания»).

Теперь, когда более половины населения нашей страны имеет высшее и среднее образование, можно утверждать: Россия немало известна русским.

А. С. Пушкин хорошо знал не только Россию, но имел обширные познания о других странах, знал, как говорится, чем они дышат, чем примечательны их города:

К чему им сукна Альбиона

И пышные чехлы Лиона…

«Послание к Юдину»

Подобные замечания можно встретить в ряде его произведений.

Путешествие в Арзрум

Александр Сергеевич Пушкин мог бы сказать о себе так, как говаривал Иван Петрович Белкин: «…В течение двадцати лет сряду изъездил я Россию по всем направлениям; почти все почтовые тракты мне известны; редкого смотрителя не знаю я в лицо, с редким не имел дела…» («Станционный смотритель»).

Как подсчитали исследователи, по 120 маршрутам проехал поэт[1].

В своем «Путешествии в Арзрум» А. С. Пушкин сообщает: «…Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по югу, то по северу и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России». А как хотелось поэту совершить далекое путешествие!

Живя в Одессе, он, по свидетельству жены П. А. Вяземского, подолгу пропадал на кораблях среди моряков. В январе 1824 года писал брату Льву, что ему хотелось «взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь». А 7 января 1830 года А. С. Пушкин обращался к Бенкендорфу: «Покамест я еще не женат и не зачислен на службу, я бы хотел совершить путешествие во Францию или Италию. В случае же, если оно не будет мне разрешено, я бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством».

Но этим желаниям А. С. Пушкина не суждено было сбыться — выезд из России ему был запрещен, хотя для поэта было важно заграничное путешествие. На это обратил внимание К. Брюллов: «…Для развития настоящего таланта никто ничего не сделает. Пример налицо — Пушкин. Что он был талант — это все знали, здравый смысл подсказывал, что его непременно следовало отправить за границу, а… ему-то и не удалось побывать там, и только потому, что его талант был всеми признан»[2]. Кстати, будучи летом 1836 года в гостях у поэта, Брюллов прямо спросил его: «На кой черт ты женился?» Он отвечал: «Я хотел ехать за границу — меня не пустили, я попал в такое положение, что не знал, что мне делать, — и женился»[3].

Но все же однажды во время путешествия в Арзрум А. С. Пушкин государственную границу пересек.

Путешествие на Кавказ, в действующую армию, он предпринял в 1829 году, как говорится, на свой страх и риск после очередных осложнений в жизни: первое сватовство к Н. Н. Гончаровой оказалось неудачным, хотя прямого отказа поэт не получил. В автобиографическом наброске «Участь моя решена» поэт признавался: «…если мне откажут, думал я, поеду в чужие края». А кроме того: «Снова тучи надо мною…» («Предчувствие»).

За это путешествие по возвращении пришлось А. С. Пушкину оправдываться перед шефом жандармов Бенкендорфом, который спрашивал, «по чьему позволению он предпринял сие путешествие»[4].

В своем ответе Бенкендорфу 10 ноября 1829 года А. С. Пушкин указывает только на необходимость «повидаться с братом, который служит в Нижегородском драгунском полку», тогда как причина была не только эта. В предисловии автора к «Путешествию в Арзрум» при его издании в «Современнике» в 1836 году он пояснял: «Мне захотелось туда съездить для свидания… с некоторыми из моих приятелей» (в том числе и с друзьями-декабристами, с которыми и встретился).

А. С. Пушкин обладал тонкой наблюдательностью, и многие его путевые заметки могут считаться образцами географического описания. Например, он с замечательной точностью улавливает смену природных зон: «Переход от Европы к Азии делается час от часу чувствительнее: леса исчезают, холмы сглаживаются, трава густеет и являет бо́льшую силу растительности; показываются птицы, неведомые в наших лесах…»

«Дорога наша сделалась живописна. Горы тянулись над нами. На их вершинах ползли чуть видные стада и казались насекомыми… На скале видны развалины какого-то замка: они облеплены саклями мирных осетинцев, как будто гнездами ласточек».

«Чем далее углублялись мы в горы, тем у́же становилось ущелие. Стесненный Терек с ревом бросает свои мутные волны через утесы, преграждающие ему путь… Я отстал от конвоя, засмотревшись на огромные скалы, меж коими хлещет Терек с яростью неизъяснимой».

Здесь сразу видно, что пишет не просто географ, но и замечательный мастер слова, — столь высокохудожественно его описание, полное неожиданных сравнений.

«Дорога шла через обвал, обрушившийся в конце июня 1827 года. Таковые случаи бывают обыкновенно каждые семь лет. Огромная глыба, свалясь, засыпала ущелие на целую версту и запрудила Терек. Часовые, стоявшие ниже, слышали ужасный грохот и увидели, что река быстро мелела и в четверть часа совсем утихла и истощилась. Терек прорылся сквозь обвал не прежде, как через два часа. То-то был он ужасен!»

Это грозное явление в снежных горах поэт прекрасно запечатлел в стихотворении «Обвал», написанном в год путешествия:

Дробясь о мрачные скалы,

Шумят и пенятся валы,

И надо мной кричат орлы,

и ропщет бор,

И блещут средь волнистой мглы

Вершины гор.

Оттоль сорвался раз обвал,

И с тяжким грохотом упал,

И всю теснину между скал

Загородил,

И Терека могущий вал

Остановил.

Вдруг, истощась и присмирев,

О Терек, ты прервал свой рев;

Но задних волн упорный гнев

Прошиб снега…

Ты затопил, освирепев,

Свои брега.

И долго прорванный обвал

Неталой грудою лежал,

И Терек злой под ним бежал,

И пылью вод

И шумной пеной орошал

Ледяный свод.

И путь по нем широкий шел:

И конь скакал, и влекся вол,

И своего верблюда вел

Степной купец,

Где нынче мчится лишь Эол,

Небес жилец.

Кавказские впечатления, как и впечатления других путешествий А. С. Пушкина, нередко служили темами для создания поэтических произведений (их перечень дается в приложении).

Еще прекрасный пример этого.

Вот прозаическая запись виденного поэтом:

«Утром, проезжая мимо Казбека, увидел я чудное зрелище: белые, оборванные тучи перетягивались через вершину горы, и уединенный монастырь, озаренный лучами солнца, казалось, плавал в воздухе, несомый облаками».

А вот стихи, навеянные этим зрелищем:

Высоко над семьею гор,

Казбек, твой царственный шатер

Сияет вечными лучами.

Твой монастырь за облаками,

Как в небе реющий ковчег.

Парит, чуть видный, над горами.

«Монастырь на Казбеке»

О красоте снежных хребтов Кавказа А. С. Пушкин восторженно писал брату еще во время первого путешествия на Кавказ в 1820 году: «Жалею, мой друг, что ты со мною вместе не видел великолепную цепь этих гор; ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и недвижными; жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту (по-современному Бештау, что по-тюркски значит «пять гор». — Л. Т.), Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной. Кавказский край, знойная граница Азии, — любопытен во всех отношениях» (письмо от 24 сентября 1820 г.).

При этом надо подчеркнуть, что поэта дикая природа больше привлекала, чем окультуренная. Девять лет он не бывал на кавказских водах, и многое за это время изменилось: «Нынче выстроены великолепные ванны и дома. Бульвар, обсаженный липками, проведен по склонению Машука…

Признаюсь: Кавказские воды представляют ныне более удобностей; но мне было жаль их прежнего дикого состояния; мне было жаль крутых каменных тропинок, кустарников и неогороженных пропастей, над которыми, бывало, я карабкался».

Здесь интересно обратить внимание на то, сколь скрупулезно, оттачивая фразы, работал А. С. Пушкин над «Путешествием в Арзрум», в основе которого лежали его дневниковые записи. Вот как выглядел последний абзац в дневнике: «Конечно, Кавказские воды нынче представляют более удобностей, более усовершенствования. — Таков естественный ход вещей. — Но признаюсь: мне было жаль прежнего их дикого, вольного состояния. — Мне было жаль наших крутых каменистых тропинок, кустарников и неогражденных пропастей, по которым бродили мы в прохладные кавказские вечера».

…Северокавказская часть трудного горного пути пройдена: «Пост Коби находится у самой подошвы Крестовой горы… Мы достигли самой вершины горы. Здесь поставлен гранитный крест, старый памятник, обновленный Ермоловым».

«Мгновенный переход от грозного Кавказа к миловидной Грузии восхитителен. Воздух юга вдруг начинает повевать на путешественника. С высоты Гут-горы открывается Кайшаурская долина с ее обитаемыми скалами, с ее садами, с ее светлой Арагвой, извивающейся, как серебряная лента, — и все это в уменьшенном виде, на дне трехверстной пропасти, по которой идет опасная дорога… Светлые долины, орошаемые веселой Арагвою, сменили мрачные ущелия и грозный Терек».

Вот и главный город Грузии — Тифлис. Он «находится на берегах Куры, в долине, окруженной каменистыми горами. Они укрывают его со всех сторон от ветров и, раскаляясь на солнце, не нагревают, а кипятят недвижный воздух. Вот причина нестерпимых жаров, царствующих в Тифлисе, несмотря на то, что город находится только еще под 41‑м градусом широты». Действительно, хотя Закавказье и не Средняя Азия и Тбилиси не Ашхабад, но средняя температура в июле—августе составляет около 25° (почти на 7° выше, чем в Москве) и может подниматься почти до 40°. Поэтому северянину Пушкину жара казалась нестерпимой.

«В Тифлисе главную часть народонаселения составляют армяне: в 1825 году было их здесь до 2500 семейств. Во время нынешних войн число их еще умножилось. Грузинских семейств считается до 1500».

Заметим, в начале XIX века в Тифлисе было всего около 15 тысяч жителей.

Поэт дал описание Тифлиса, подчеркивающее торговое значение города: «Азиатские строения и базар напомнили мне Кишинев. По узким и кривым улицам бежали ослы с перекидными корзинами; арбы, запряженные волами, перегоражали дорогу. Армяне, грузинцы, черкесы, персияне теснились на неправильной площади…» Это наглядно отражало то, о чем один из исследователей Грузии Бурнашев писал: «Большой торг состоит у них с горскими и персидскими ближними соседями в их рукоделиях, то есть медною посудою, бумажными полотнами, набивными крашеными и белыми, саблями и кинжалами, мелкими железными вещами, платьем, шапками и обувью»[5].

Из Тифлиса А. С. Пушкин послал, можно сказать, единственное за все время путешествия письмо — Ф. И. Толстому (между 27 мая и 10 июня 1829 г.), посреднику в его сватовстве, и в нем писал: «Дорога через Кавказ скверная и опасная — днем я тянулся шагом с конвоем пехоты и каждую дневку ночевал — зато видел Казбек и Терек, которые сто́ят Ермолова».

«Арзрум нагорный…»

Интересно замечание поэта: «Грузинские деревни издали казались мне прекрасными садами, но, подъезжая к ним, видел я несколько бедных сакель, осененных пыльными тополями».

Но вот милая Грузия почти осталась позади. «Я стал подыматься на Безобдал, гору, отделяющую Грузию от древней Армении. Широкая дорога, осененная деревьями, извивается около горы. На вершине Безобдала я проехал сквозь малое ущелие, называемое, кажется, Волчьими воротами, и очутился на естественной границе Грузии. Мне представились новые горы, новый горизонт; подо мною расстилались злачные зеленые нивы. Я взглянул еще раз на опаленную Грузию и стал опускаться по отлогому склонению горы к свежим равнинам Армении. С неописанным удовольствием заметил я, что зной вдруг уменьшился: климат был другой».

В Армении: «Я ехал посреди плодоносных нив и цветущих лугов. Жатва струилась, ожидая серпа. Я любовался прекрасной землею, коей плодородие вошло на Востоке в пословицу… Перед нами блистала речка, через которую должны мы были переправиться.

«Вот и Арпачай»[1], — сказал мне казак. Арпачай! наша граница! Это стоило Арарата. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное…» Еще бы! Ведь, несмотря на все запреты, он мог ее здесь пересечь и пересек: «Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег». Впереди был «Арзрум нагорный, многодорожный наш Арзрум» («Стамбул гяуры[2] нынче славят…»).

И вот вместе с русскими войсками А. С. Пушкин вступил в город, которому дал прекрасную географическую характеристику: «Арзрум почитается главным городом в Азиатской Турции. В нем считалось до 100 000 жителей, но, кажется, число сие слишком увеличено. Дома в нем каменные, кровли покрыты дерном, что дает городу чрезвычайно странный вид, если смотришь на него с высоты… Климат арзрумский суров. Город выстроен в лощине, возвышающейся над морем на 7000 футов (2300 метров. — Л. Т.). Горы, окружающие его, покрыты снегом бо́льшую часть года. Земля безлесна, но плодоносна. Она орошена множеством источников и отовсюду пересечена водопроводами. Арзрум славится своею водою. Евфрат течет в трех верстах от города. Но фонтанов везде множество».

Примечательно, что почти в тех же словах описал Арзрум и его окружение четверть века спустя выдающийся русский путешественник П. А. Чихачев, которого называли «Пржевальским Малой Азии»: «Оттенок однообразия, засухи и грусти как бы навис над этими районами, характерные черты которых достаточно хорошо передаются во внешнем облике столицы… Пред глазами путника — огромное скопление мрачных жилищ из кирпича или строительного материала, изготовленного из тины и грязи… Климат Арзурума в общем здоровый, хотя ввиду значительной высоты над уровнем моря и чрезвычайной оголенности местности его следует отнести к числу резко континентальных»[6].

И еще деталь: благодаря высоте в разгар лета «воздух был холоден, — пишет А. С. Пушкин, — горы были покрыты печальными соснами. Снег лежал в оврагах».

Приведенные выдержки из «Путешествия в Арзрум», как видно, настолько ярки и точны в географическом отношении, что остается только повторить слова исследователя Н. Кузнецова, сказанные о наблюдательности А. С. Пушкина в отношении астрономических явлений, характеризующие его как «поэта изумительного по точности описаний природы и необыкновенной художнической достоверности и правдивости»[7].

Это путешествие поэта продолжалось почти четыре месяца — с начала мая до конца августа 1829 года — и оставило в душе поэта глубокий след. Через семь лет в одном из писем (к В. Д. Сухорукову) он писал: «В соседстве Бештау и Эльбруса живут и досуг и вдохновение».

«Путешествие в Арзрум» — самое географическое произведение поэта — стало своего рода эталоном в описании путешествий. Так, например, о «Фрегате „Паллада“» И. А. Гончарова говорится: «По мастерству видения, по глубине понимания того, что открывается взгляду путешественника, по какой-то волшебной естественности очерки Гончарова сродни „Путешествию в Арзрум А. С. Пушкина“»[8].

«Дариал» значит «ворота»

Во время своего путешествия на Кавказ А. С. Пушкин проявил интерес к географическим названиям, их объяснению, или, говоря по-современному, к топонимике (от сочетания греческих слов: топос — «место» и онима — «имя»). В пушкинские времена эта наука, развивавшаяся на стыке языкознания, истории и географии, только еще зарождалась[3], а теперь уже стала одной из почитаемых, в области которой написаны тысячи работ и данные ее используются в ряде других наук (в географии, истории, археологии, этнографии, языкознании и др.).

А. С. Пушкин своим интересом к географическим названиям, можно сказать, участвовал в развитии топонимики. Вот примеры объяснения поэтом географических названий (топонимов), взятые из его «Путешествия в Арзрум»:

«Против Дариала на крутой скале видны развалины крепости. Предание гласит, что в ней скрывалась какая-то царица Дария, давшая имя свое ущелью: сказка. Дариал на древнем персидском языке значит ворота. По свидетельству Плиния, Кавказские врата, ошибочно называемые Каспийскими, находились здесь. Ущелье замкнуто было настоящими воротами, деревянными, окованными железом. Под ними, пишет Плиний, течет река Дириодорис. Тут была воздвигнута и крепость для удержания набегов диких племен…»

Ю. Н. Тынянов считает, что этот краткий топонимический экскурс сделан поэтом (но без ссылки) по книге Гамба «Путешествие в Россию и на Кавказ»[1], в которой о легенде рассказано подробнее: «Если верить местному преданию, этот замок принадлежал в средние века какой-то княгине Дарии[4], которая задерживала на заставе всех путешественников, принуждала понравившихся ей делить с ней ложе и приказывала бросать в Терек любовников, которых подозревала в том, что они будут на нее жаловаться. Более верно, чем это предание, — то обстоятельство, что достаточно увидеть Дарьял, чтобы признать в нем Pyloe, или Кавказские врата».

«Дариал… значит ворота»

Едва ли прав Ю. Н. Тынянов. Во-первых, для того чтобы узнать легенду на месте ее возникновения, не нужны никакие литературные источники — здесь все, можно сказать, дышит ею; во-вторых, у Гамба нет указания на то, что Дариал — древнее персидское слово; в-третьих, название «Кавказские врата» заимствовано Гамба, как и И. Потоцким[5], на которого А. С. Пушкин ссылается, у Плиния. Так что незачем было поэту утаивать имя Гамба.

Вот еще одно интересное название — Бешеная балка: «Недалеко от селения Казбек переехали мы через Бешеную балку, овраг, во время сильных дождей превращающийся в яростный поток. Он в это время был совершенно сух и громок одним своим именем». Совсем иным увидел его поэт на обратном пути: «Бешеная балка также явилась мне во всем своем величии: овраг, наполнившийся дождевыми водами, превосходил в своей свирепости самый Терек, тут же грозно ревевший. Берега были растерзаны; огромные камни сдвинуты были с места и загромождали поток». Недаром ее назвали Бешеной балкой!

«Деревня Казбек находится у подошвы горы Казбек и принадлежит князю Казбеку» (точнее, Казибегу; через название аула Казибеги происходит и наименование горы).

Еще один пример:

«Самое его название (Тбилис-калак)[6] значит Жаркий город». Но связано это не с жарой в городе, а с выходами теплых (термальных) источников («тбили» по-грузински значит «теплый»). На этих источниках возникли знаменитые тбилисские бани, так замечательно описанные А. С. Пушкиным.

Поэт объясняет названия не только крупных географических объектов. «Мы увидели Аракс, быстро текущий в каменистых берегах своих. В 15 верстах от Гассан-Кале находится мост, прекрасно и смело построенный на семи неравных сводах. Предание приписывает его построение разбогатевшему пастуху, умершему пустынником на высоте холма, где доныне показывают его могилу, осененную двумя пустынными соснами. Соседние поселяне стекаются к ней на поклонение. Мост называется Чабан-Кэпри (мост пастуха)».

А. С. Пушкин обращает внимание на древние названия:

«Земля приметно возвышалась — передовые холмы хребта Саган-лу, древнего Тавра, начали появляться». И делает переводы некоторых названий: «26 июня мы стали в горах в пяти верстах от Арзрума. Горы эти называются Ак-Даг (белые горы); они лиловые. Белая известковая пыль ела нам глаза; грустный вид их наводил тоску».

«Арзрум (неправильно называемый Арзерум, Эрзрум, Эрзрон)». Из этого замечания поэта видна его большая осведомленность в литературе о городе. В настоящее время название города принято в форме Эрзурум, а также есть еще одно написание — Эрзерум. Такие расхождения в транскрипции связаны с невозможностью передать русскими буквами иноязычные звуки. Это тюркское название древнего армянского города Карин. По одному из толкований оно означает «страна Рум» (как тюрки называли Восточно-Римскую империю — Византию, в составе которой город находился, и, как отмечает поэт, он «основан около 415 году, во время Феодосия Второго, и назван Феодосиополем»).

Объяснение географических названий можно найти в других произведениях А. С. Пушкина. Конспектируя труд С. П. Крашенинникова «Описание земли Камчатки», он очень интересовался географическими названиями, не упустив ни одного случая их расшифровки, при этом делал и свои дополнения.

Еще пример. В «Примечаниях к истории Пугачева» есть объяснение происхождения названия Дьяковых гор на Яике. Когда дьяк, или писарь, слишком в мрачных красках описал в докладе одному из казачьих атаманов трудности предстоящего пути, тот «от сего дьякова представления так много рассердился и в такую запальчивость пришел, что… приказал его повесить: посему он тогда ж и повешен, а оные горы прозваны и поныне именуются Дьяковыми».

А. С. Пушкина интересовали не только объяснения географических названий, но и вообще толкования различных слов (этимология). Это хорошо видно, например, из статьи «Песнь о полку Игореве».

Примечательны толкования специальных терминов в заметке «О соколиной охоте». В приводимых двух десятках терминов заключена конспективная характеристика этой распространенной на Руси с давних времен охоты. По этой части были даже «чины: ястребник, сокольник — унтер-офицер, кречетник».

Поэт всегда был точен в употреблении слов. И, например, на неправильное замечание критика о стихах (из «Евгения Онегина»):

На красных лапках гусь тяжелый

Задумав плыть по лону вод,

Ступает бережно на лед…

он отвечает: «Лоно не означает глубины, лоно значит грудь» («Ответ на статью в журнале „Атеней“») и после парирования еще нескольких критических замечаний пишет: «Читайте простонародные сказки, молодые писатели, чтоб видеть свойства русского языка».

«Кавказ подо мною…»

Это пушкинское стихотворение «Кавказ» мы знаем со школьной скамьи, восхищаясь поэтической картиной гор:

Кавказ подо мною. Один в вышине

Стою над снегами у края стремнины;

Орел, с отдаленной поднявшись вершины,

Парит неподвижно со мной наравне.

Отселе я вижу потоков рожденье

И первое грозных обвалов движенье.

Здесь тучи смиренно идут подо мной;

Сквозь них, низвергаясь, шумят водопады;

Под ними утесов нагие громады;

Там ниже мох тощий, кустарник сухой;

А там уже рощи, зеленые сени,

Где птицы щебечут, где скачут олени.

А там уж и люди гнездятся в горах,

И ползают овцы по злачным стремнинам,

И пастырь нисходит к веселым долинам,

Где мчится Арагва в тенистых брегах,

И нищий наездник таится в ущелье,

Где Терек играет в свирепом веселье;

Играет и воет, как зверь молодой,

Завидевший пищу из клетки железной;

И бьется о берег в вражде бесполезной,

И лижет утесы голодной волной…

Вотще! Нет ни пищи ему, ни отрады:

Теснят его грозно немые громады.

И восхищает в этом стихотворении не только поэзия, но и то, как четко намечены вертикальные пояса природы в горах. И это не только восхищает, но и удивляет. Ведь в пушкинское время не было понятия географической зональности, а тем более вертикальной поясности природы в горах. Только известны были деления подобно делению Е. Ф. Зябловского России на четыре полосы: самую холодную, холодную, умеренную и теплую, или южную. В третьей части своего курса всеобщей географии, вышедшей в 1819 году и посвященной Азии, профессор Главного педагогического института Е. Ф. Зябловский пишет: «Азия разделяется на 3 полосы: 1. на Северную, или Холодную; 2. Среднюю, или Умеренную; 3. Южную, или Жаркую» (с. 2). Правда, описание отдельных природных зон, не называемых еще так, можно найти у А. Гумбольдта в «Картинах природы» (1808 г.).

О вертикальных поясах природы на Кавказе вплоть до конца XIX века, вплоть до исследований В. В. Докучаева, были неясные представления, хотя об изменении природы в горах с высотой писал еще в начале XIX века опять-таки великий немецкий естествоиспытатель А. Гумбольдт. «Но должно было пройти еще восемьдесят лет, чтобы другими учеными, в другой стране, в России, был ясно понят этот факт»[1].

«Кавказ подо мною…»

Исследуя в 1898 году почвы Кавказа, В. В. Докучаев в докладе «О почвенных зонах вообще и вертикальных зонах в особенности» писал: «Переходя к границам черноземных районов Закавказья, необходимо знать, на какой высоте эта почва появляется и где исчезает… Такое повышение черноземной зоны идет, конечно, не без конца, как думает г. Заваров, но только до строго определенной высоты, ибо выше должна быть зона альпийских лугов, еще выше — полярная зона с ледниками, соответственно обеим полосам фауна и флора, что и наблюдается в действительности»[2].

Можно сказать, что у А. С. Пушкина был поистине географический взгляд на природу, и он фактически внес свой вклад в подведение к понятию «вертикальная зональность природы», или «высотная поясность».

Кстати, о черноземах[7] он упоминает в стихотворении «Румяный критик мой…», описывая окрестности Болдина, находящегося на юго-востоке Нижегородской губернии (современной Горьковской области):

Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогий,

За ними чернозем, равнины скат отлогий…

Две строчки — и целая картина степной глухомани! («…степь да степь; соседей ни души…» — писал поэт из Болдина, из «нижегородской глуши» П. А. Плетневу).

Можно встретить у Пушкина и слово «почва». Так, в стихотворении «Анчар» он пишет:

В пустыне чахлой и скупой,

На почве, зноем раскаленной,

Анчар, как грозный часовой,

Стоит — один во всей вселенной.

Между прочим, изучение почв Нижегородской губернии, и в частности чернозема, полвека спустя после посещения А. С. Пушкиным Болдина позволило В. В. Докучаеву обосновать горизонтальную географическую зональность. А результаты другой его экспедиции — по изучению почв Полтавской губернии дали толчок к обоснованию вертикальной зональности, о чем ученый писал: «Все это заставляло меня допустить a priori существование, кроме горизонтальных, еще вертикальных зон, что и было мною высказано в печати в 1896 году, в особой объяснительной записке к почвенной выставке в Нижнем Новгороде»[3].

Как уже отмечалось, Пушкин во время путешествия в Арзрум уловил смену и горизонтальных природных зон.

«Огнедышащие горы встречаются на каждом шагу»

Александр Сергеевич Пушкин не только сам любил путешествовать, но и интересовался различными описаниями путешествий. Из них особое его внимание привлекло «Описание земли Камчатки» С. П. Крашенинникова. Это было выдающееся произведение XVIII века, которое на протяжении более ста лет оставалось основным, если не единственным, источником знаний о Камчатке.

Сподвижник в науке М. В. Ломоносова и его ровесник, проживший на десять лет меньше Ломоносова (умер в 1755 г. 44 лет), Степан Петрович Крашенинников был участником Второй Камчатской экспедиции В. Беринга 1737—1741 годов, во время которой он исследовал Камчатку и создал свой знаменитый труд. Первое его издание с картами и многочисленными рисунками вышло в 1755—1756 годах, второе — в 1786‑м и третье — в 1818—1819 годах с приложением новой карты Камчатки.

«Описание земли Камчатки» как крупный научный труд получило широкую известность не только в России, но и за границей, было переведено вскоре на английский язык, а с него на немецкий, французский и голландский. По мнению академика Л. С. Берга, «Описание земли Камчатки» есть замечательный географический труд, стоящий на высоте тогдашней науки и доселе сохраняющий свое значение. Книге этой по справедливости должно быть присвоено наименование классической»[1]. Он касался не только географии, но и этнографии и истории Камчатки, давал о ней всестороннее представление. И это не просто научный труд, добавим мы, но отчасти и художественное произведение, написанное живым, красочным языком, своеобразный памятник своей эпохе[8].

Труд С. П. Крашенинникова, второе издание которого было в библиотеке А. С. Пушкина, привлек внимание поэта в связи с его творческими замыслами. И он его, как говорится в предисловии книги издания 1948 года, за семь дней до своей дуэли с Дантесом, 20 января 1837 года, подробно законспектировал и даже начал составлять план статьи о Камчатке[2]. Этот конспект двух объемистых томов (в 757 страниц) труда С. П. Крашенинникова у А. С. Пушкина в Полном собрании сочинений (изд. 4‑е) занял 28 книжных страниц. Кроме конспекта «Описание земли Камчатки» и плана статьи, он сделал набросок начала этой статьи.

Но, очевидно, работа поэта над двумя книгами не могла ограничиться одним днем. Дата «20 января 1837 г.» стоит на обложке второй части конспекта («Камчатские дела»), которая по характеру записи резко отличается от первой («О Камчатке»), являясь, по существу, тезисами. К тому же надо заметить, что А. С. Пушкин не просто конспектировал труд С. П. Крашенинникова, но и обдумывая заносил свои мысли.

Примечательно, что среди огромной массы различных сочинений, с которыми знакомился поэт во время работы над «Историей Петра I», его внимание привлекло именно «Описание земли Камчатки». К этому труду А. С. Пушкин обратился на заключительном этапе своих многолетних исследований по истории Петра, когда многое в основе было сделано и путь Петра вплоть до его кончины был почти с протокольной документальностью в набросках прослежен.

На другой день после составления конспекта четвертой части «Описания земли Камчатки», 21 января 1837 года, поэт беседовал с П. А. Плетневым о своей работе над «Историей Петра I».

Таким образом, работа над статьей о Камчатке шла у А. С. Пушкина параллельно основной. Как отмечает Ю. Тынянов, в последние годы жизни поэта «литературная его форма перерастала свои функции, и новая функция изменяла форму. К концу литературной деятельности Пушкин вводил в круг литературы ряды внелитературные (наука и журналистика), ибо для него были узки функции замкнутого литературного ряда. Он перерастал их»[3].

В выборе для своей статьи труда С. П. Крашенинникова А. С. Пушкин проявил себя не только как писатель, но и ученый, который еще в 1833 году был принят в члены Российской академии, посещал ее заседания и написал статью «Российская Академия».

Можно полагать, что на замысел статьи о Камчатке А. С. Пушкина и натолкнула работа над «Историей Петра I», которой он усиленно занимался в конце 1836 — начале 1837 года.

Как известно, Петр I был инициатором снаряжения Камчатской (Сибирской) экспедиции под руководством В. Беринга. За три недели до своей кончины, 6 января 1725 года, он собственноручно написал краткую инструкцию начальнику Сибирской экспедиции:

«1. Надлежит на Камчатке или в другом там месте сделать один или два бота с палубами.

2. На оных ботах[9] возле земли, которая идет на Норд и по чаянию (понеже оной конца не знают) кажется, что та земля часть Америки.

3. И для того искать, где оная сошлась с Америкой, и чтоб доехать до какого города Европейских владений или, ежели увидят какой корабль Европейской, проведать от него, как оной кюст[10] называют, и взять подлинную ведомость и, поставя на карту, приезжать сюды»[4].

Болезнь Петра не позволила ему лично руководить подготовкой экспедиции. Вручая генерал-адмиралу Ф. М. Апраксину инструкции, Петр сказал ему:

«Худое здоровье заставило меня сидеть дома. Я вспомнил на сих днях то, о чем мыслил давно и что другие дела предпринять мешали, то есть о дороге через Ледовитое море в Китай и Индию… Оградя отечество безопасностью от неприятеля, надлежит стараться находить славу государеву через искусства и науки. Не будем мы в исследовании такого пути счастливее голландцев и англичан, которые многократно покушались изыскивать берегов американских»[5].

У А. С. Пушкина в «Истории Петра I» есть такая запись: «Он (Петр. — Л. Т.) назначил Беринга (капитана) для открытия пути в восточную Индию через Ледовитый океан». Эту конспективную запись он, естественно, в своей дальнейшей работе над трудом развернул бы, показав роль Петра I в истории географического изучения сибирских окраин России.

Статью о Камчатке А. С. Пушкин начал готовить для журнала «Современник», в котором с первого номера начал помещать материалы и на географические темы. Например, в первом номере была опубликована статья «Долина Ажитугай», автора которой поэт представлял в послесловии: «Султан Казы Гирей (потомок крымских Гиреев)»; а через номер он напечатал свою статью «Джон Теннер», о которой рассказано ниже.

Своей статьей о Камчатке А. С. Пушкин хотел ознакомить читателя с малоизвестной тогда окраиной России, каковой оставалась Камчатка, с ее историей, природой и людьми, со многим необычным в этой «землице» и вместе с тем с трудом С. П. Крашенинникова, бывшим уже библиографической редкостью.

Интересно привести выдержки из конспекта А. С. Пушкина «Описание земли Камчатки», которые показывают, как он умел схватить основное, самое существенное, и как быстр, неутомим был в работе. При этом отметим, что А. С. Пушкин при конспектировании труда С. П. Крашенинникова создал в значительной мере свое произведение, сделав и структурные, логически обоснованные изменения, в частности последнюю главу «Описание земли Камчатки» — о дорогах из Якутска на Камчатку — он перенес в первую часть конспекта как ее заключение.

Многое в пушкинском конспекте «Описание земли Камчатки» не утратило актуальности до сих пор, интересно и для современного читателя, желающего лучше знать свою Родину, в частности один из наиболее своеобразных ее уголков — полуостров огнедышащих гор и фонтанирующих горячих источников, которые в нашей стране есть только здесь — на Камчатке. Ведь, как говорится в первых строках предисловия к этому поистине энциклопедическому труду, «Коль ни полезно и ни приятно историческое и физическое знание обитаемого нами земного круга вообще, однако более пользы и приятности получаем от описаний стран, с коими мы имеем вящее, нежели с другими, сообщение, или коих подлинные обстоятельства с довольною достоверностию нам еще не известны»[6].

Это, конечно, тоже имел в виду А. С. Пушкин, собираясь на основе конспекта труда С. П. Крашенинникова написать статью о Камчатке, о делах камчатских.

Конспект, как отмечено выше, состоит из двух частей: 1. О Камчатке и 2. Камчатские дела. И каждая законспектирована по-разному в соответствии с намерениями поэта.

«О Камчатке» — это конспект первых трех частей книги: I. Камчатка и соседние страны. II. О преимуществах и недостатках Камчатки (в ней идет речь о ее природе и природных богатствах). III. О народах, населяющих Камчатку.

В конспекте хорошо схвачена суть каждой части.

«Камчатская землица (или Камчатский нос) начинается у Пустой реки (в ней нет рыбы, поэтому так и названа. — Л. Т.) и Анапкоя (тоже река. — Л. Т.) в 59° широты — там с гор видно море по обеим сторонам. Сей узкий перешеек соединяет Камчатку с матерой землею».

«Камчатка отделяется от Америки Восточным океаном (т. е. Тихим. — Л. Т.); от Охотского берегу Пенжинским морем (т. е. Охотским. — Л. Т.). Соседи Камчатки — Америка, Курильские острова и Китай».

В трех фразах А. С. Пушкин передал суть первой главы «Описание земли Камчатки» — «Положение. Границы».

«Камчатка земля гористая. Она разделена на равно хребтом (Срединным, как он сейчас называется. — Л. Т.); берега ее низменны. Хребты, идущие по сторонам главного хребта, вдались в море и названы носами. Заливы, между ими включенные, называются морями (Олюторское, Бобровое etc.)». Как емко сказано!

А. С. Пушкин обращает внимание на то, что «под именем Камчатки казаки разумели только реку Камчатку. Южная часть называлась Курильской землицею. Западную часть от Большой реки до Тигиля — Берегом. Западный[11] берег — Авачею (по имени реки) и Бобровым морем. Остальная часть от устья Камчатки и Тигиля к северу — Коряками (по имени народа).

«Авача славна своею губою»

Рек много, но одна Камчатка судоходна. По ней на двести верст от устья до устья реки Никула могло ходить морское судно кочь (?), на котором бурею занесены были первые посетители тех краев: Федот с товарищи (речь идет о Попове. — Л. Т.).

Главные прочие реки — Большая река, Авача и Тигиль.

Озер множество: главные — Нерпичье, при устье Камчатки; Кроноцкое, из коего исходит река Крокодыг, Курильское, из которого течет река Озерная, и Апальское.

Ключи (как тогда назывались гейзеры. — Л. Т.) и огнедышащие горы встречаются на каждом шагу».

Как видно, А. С. Пушкиным, по существу, дана выразительная краткая характеристика Камчатки по обширному материалу С. П. Крашенинникова.

Далее подробно описываются отдельные реки, прежде всего Камчатка, «по-тамошнему Уйкоаль», которая «выходит из болота, течет сперва к северо-востоку, потом изворотясь круто на южно-западную сторону, впадает в Восточный океан под 56°30′ северной широты (496 верст)»[12].

«Река Тигиль и Еловка. По ним прямой путь от Восточного океана до Пенжинского моря… Близ той Орлова река (по причине орлиного гнезда на тополе)».

«Авача. Славна своею губою, которая имеет 14 верст в длину и ширину» (в длину она больше — до 24 км. — Л. Т.).

Гавань Петро-Павловская (находится в Авачинской губе. — Л. Т.) названа по имени двух пакетботов, в ней зимовавших в (?)». А. С. Пушкин поставил вопрос, так как в книге С. П. Крашенинникова не указана дата основания Петропавловска (1740 год — во время зимовки в Авачинской губе, одном из наиболее удобных заливов в мире, судов «Святой Петр» и «Святой Павел» экспедиции В. Беринга. — Л. Т.).

Кратко поэт записал об огнедышащих горах — вулканах, которые казаки называли горелыми сопками.

«Их три: 1) Авачинская, 2) Толбачинская между реками Камчаткой и Толбачиком, 3) Камчатская»[13].

Указывает и «угасшие горы» (потухшие вулканы) — и Апальскую, и Вилючинскую (всего их около 300. — Л. Т.).

Все это, несомненно, существенные наметки для создания картины Камчатки.

Далее, отделив текст черточками, А. С. Пушкин приводит такие интересные этнографические сведения: «Камчадалы едят березовую крошеную кору с икрой и кладут оную в березовый сок». У С. П. Крашенинникова есть пояснение, как это делается: «… Жители, соскобля у старого дерева корку, рубят оную топориками, как лапшу, мелко и едят с сушеною икрою с таким удовольствием, что в зимнее время не минуешь Камчатского острожка, в котором бы баба не сидела около березового сырого кряжа и не крошила объявленной лапши каменными или костяными топориками своими. Квасят же камчадалы оною коркою и березовый сок, и от того бывает он кислее и приятнее».

«Камчадалы из приморской травы плетут ковры и епанчи, подобные нашим старинным буркам».

А. С. Пушкин записывает и важные охотничьи приметы: «Отбытие мышей предвещает худой промысел; приход их есть важный случай, о котором оповещается всюду». Кстати, у поэта есть стихотворение «Приметы» (1821 г.), в котором обращается внимание на необходимость наблюдений природы: «Старайся наблюдать различные приметы…».

Далее А. С. Пушкин записал: «Соболиное наволоко, место по реке Лене до речки Агари (30 верст)». Такое название ему он дал сам, обобщив данные С. П. Крашенинникова о соболином промысле, о котором в его труде, в частности, сказано следующее: «…по всей Сибири соболей было множество, особливо по Лене реке в бору, который начинался от устья реки Олекмы и продолжался вниз по реке Лене до речки Агари верст на 30. С начала покорения Сибири соболиная ловля была столь богатая, что оное место богатым наволоком прозвано».

Как бы подытоживая свое ознакомление с природной (физико-географической) частью труда С. П. Крашенинникова, А. С. Пушкин сделал обобщающий, очень точный и емкий вывод о внешнем облике Камчатки:

«Камчатка страна печальная, гористая, влажная. Ветры почти беспрестанные обвевают ее. Снега не тают на высоких горах. Снега выпадают на 3 сажени глубины и лежат на ней почти 8 месяцев. Ветры и морозы убивают снега; весеннее солнце отражается на их гладкой поверхности и причиняет несносную боль глазам. Настает лето. Камчатка, от наводнения освобожденная, являет скоро великую силу растительности; но в начале августа уже показывается иней и начинаются морозы…

Климат Камчатки умеренный и здоровый».

Это, можно сказать, уже обработанный материал.

В первой части конспекта специально выделен раздел о составе местного населения и его размещении:

«Жители Камчатки:

1) Камчадалы.

2) Коряки.

3) Курилы.

Первые в южной Камчатке, от устья Уки до Курильской Лопатки, и на первом Курильском острове Шоумчи.

Коряки на севере.

Курилы на островах.

Коряки смешаны с чукчами, юкагирами, ламутками.

Коряки бывают оленные и сидячие…

Камчадалы называют себя ительмен,‑ма — житель,‑ница. Русских зовут брыхтатын, огненные люди.

Камчадал — от коряцкого хончало (от Кооч-ай, житель реки Еловки)».

Коряк — от хо́ра, олень.

Это элементы этнонимики — выяснение происхождения названия народов.

«Казаки брали камчадальский жен и ребят в холопство и в наложницы, с иными и венчались. На всю Камчатку был один поп» (а площадь Камчатки составляет 370 тыс. кв. км — 8 таких территорий, как Московская область, или 5, как Горьковская. — Л. Т.). С открытия Камчатки, по существу, началось и ее заселение русскими, ставившими здесь остроги.

А. С. Пушкин обращает внимание на притеснения камчадалов казаками, на различные поборы казаков: «…богатели они от находов на камчадалов и от ясачного сбору…».

Эти поборы, естественно, вызывали ответные действия местного населения, которое восставало, и борьба нередко приобретала кровавый характер.

«Путь из Якутска. Шел только зимний. Скарб казаки везли на нартах.

Путь шел: 1) по реке Лене вниз до ее устья, оттоль по ледяному морю до устья Индигирки и Колымы — оттоль сухим путем через Анадырск до Пенжинского моря или до Олюторского; оттоле байдарами или сухим путем; на то требовалось целое лето при хорошей погоде. В противном случае кочи разбивались, и казаки оставались в пути по 2 и по 3 года».

«Камчатские дела» (от 1694 до 1740 года) — это конспект четвертой части книги, которая у С. П. Крашенинникова называется длинно: «Об покорении Камчатки, о происходивших на ней в разное время бунтах и изменах и о нынешнем состоянии русских острогов». Здесь особенно хорошо видно, что это не просто конспект, но и высказываемые попутно замечания, мысли поэта.

А. С. Пушкин законспектировал восемь глав этой части в виде восьмидесяти семи параграфов. В них он выделяет основную линию истории Камчатки, насыщенной подвижническими делами землепроходцев, расширявших пределы русского государства. И не всегда это происходило мирно.

«§1. Сибирь была уже заселена от Лены к востоку до Анадырска, по рекам, впадающим в Ледовитое море…

§2. Первый из русских, посетивших Камчатку, был Федот Алексеев; по его имени Никул-река называется Федотовщиною… На реке Тигиле убит от коряк.

§3. Служивый Семен Дежнев в отписке своей подтверждает сие с некоторыми изменениями: он показывает, что Федот, будучи разнесен с ним погодою, выброшен на берег в передний конец за реку Анадырь…

§4. Крашенинников полагает, что Федот погиб не на Тигиле, а меж Анадырем и Олюторским…

§5. В 7203 (1695) году Владимир Атласов прислан был от якутского приказчика (из Якутска) в Анадырский острог собирать ясак с присудных (приписных) к Анадырску коряк и юкагирей.

§15. Атласов за свою службу пожалован в Москве казачьим головою по городу Якутску, и велено ему снова ехать на Камчатку, набрав в казачью службу сто человек в Тобольске, в Енисейске и в Якутске из казацких детей…

§16. Но в следующем 1701 году Атласов, едучи из Тобольска по реке Тунгуске, разбил дощаник с китайскими товарами гостя Логина Добрынина. По его челобитью, Атласов с 10 товарищами посажен в тюрьму, а на его место в Камчатку отправлен NB NB казак Михайло Зиновьев, бывалый на Камчатке (сказано в отписке) еще прежде Атласова (с Морозкою?)».

Тут надо заметить, что освобожденный из тюрьмы Атласов вновь был отправлен на Камчатку с наказом «обид никому не чинить», но он остался верен себе.

«§30. Избалованные потворством своих начальников, казаки не могли вынести сурового управления Атласова. В декабре 1707 года они взбунтовались, отрешили его от начальства, а в оправдание свое написали в Якутск длинные жалобы на обиды и преступления, учиненные Атласовым…

§65. В 1720 году описывали Курильские острова навигаторы Иван Евреинов и Федор Лузин и доезжали почти до Матмая…

§70. Открытие пути через Пенжинское море имело важное следствие для Камчатки. Суда с казаками приходили ежегодно, экспедиции следовали одна за другою…».

При всем калейдоскопе имен казаков, возглавлявших камчатские отряды (многие параграфы конспекта посвящены им), А. С. Пушкин заостряет внимание на трех фигурах — первооткрывателе Камчатки Федоте Алексееве (Попове), как он называет его, Кочевщике; Владимире Атласове — первом исследователе Камчатской земли и руководителе восстания на Камчатке Федоре Харчине. Академик Л. С. Берг в своей книге «Открытие Камчатки» (М.; Л., 1946) отметил, что «ни один из сибирских землепроходцев XVII и начала XVIII века, не исключая и самого Беринга, не дает таких содержательных отчетов, какими являются «скаски» Владимира Атласова».

В большой вступительной статье к книге С. П. Крашенинникова «Описание земли Камчатки» (издания 1949 г.) отмечается: «Как показывает конспект, наибольшее внимание Пушкина привлекли личности Владимира Атласова — «камчатского Ермака», как его называет Пушкин, и Федора Харчина, вождя восстания 1731 года. О последнем в заметках дан большой материал, причем одна яркая деталь в образе Харчина настолько привлекла внимание поэта, что он выделил ее даже в особый параграф:

«§79. За ним пустилась погоня; но он так резво бегал, что мог достигать оленей. Его не догнали».

На основании своего конспекта А. С. Пушкин собирался написать статью о Камчатке по следующему плану:

«Сибирь уже была покорена.

Приказчики услыхали о Камчатке.

Описание Камчатки.

Жители оной.

Федот Кочевщик.

Атласов, завоеватель Камчатки».

В наброске начала статьи он записал:

«Завоевание Сибири постепенно совершалось. Уже все от Лены до Анадыря реки, впадающие в Ледовитое море, были открыты казаками, и дикие племена, живущие на их берегах или кочующие по тундрам северным, были уже покорены смелыми сподвижниками Ермака. Вызвались смельчаки, сквозь неимоверные препятствия и опасности устремлявшиеся посреди враждебных диких племен, приводили их под высокую царскую руку, налагали на них ясак и бесстрашно селились между сими в своих жалких острожках».

Как видно, статья А. С. Пушкина, в которой использованы материалы классического труда С. П. Крашенинникова «Описание земли Камчатки», явилась бы произведением, во многом отличным — и по подаче материала, и по конструкции — от первоисточника. Уже намеченный план статьи показывает эти отличия: у С. П. Крашенинникова книга начинается с географической характеристики Камчатки, а у А. С. Пушкина — с широкого взгляда на историю, на то, что открытие Камчатки явилось логическим развитием дела русских землепроходцев, их продвижения на восток.

Н. Эйдельман в главе «Камчатские дела» своей книги «Пушкин. История и современность в художественном сознании поэта» замечает: «Интереснейшие записи камчатской истории конца XVII — начала XVIII века, извлеченные из книги Крашенинникова, сконцентрированы, «сгущены», обработаны Пушкиным. Уже вырисовываются главные герои будущего повествования. Мелькают названия гор, бухт, поселков, ручьев, указаны годы, события, люди — будто сам поэт только что проехал там, как по пугачевскому Уралу, и хочется идти за ним со старыми книгами, древними картами в руках»[7].

Это была бы статья об испытаниях русских людей, пионеров-землепроходцев, выпавших на их долю в первоначальный период освоения Сибири и Дальнего Востока. Пушкинская статья была бы достойна и петровских замыслов, и памяти землепроходцев и исследователей Сибири и ее восточной окраины — Камчатки.

Все это лишний раз подчеркивает, сколь широки были интересы великого поэта.

Ныне Камчатка — это область в составе РСФСР с развивающейся экономикой, прежде всего рыбной промышленностью (на ее долю приходится 70% валовой продукции), пушным хозяйством, лесной индустрией. Население ее со времени исследования С. П. Крашенинникова увеличилось в 160 раз (с 2,7 тысячи в 1740 г. до 435 тысяч человек в 1986 г.). Около 5% составляют коренные народности — коряки, ительмены, как теперь называют камчадалов, эвены, занимающиеся оленеводством, рыболовством, охотой, а также работающие в других отраслях хозяйства области. Ныне это равноправные члены советской семьи народов.

«В пустыню скрыться я хочу…»

Среди произведений, созданных А. С. Пушкиным в разгар болдинской осени 1830 года, есть одно стихотворение, которое не было им переписано набело и осталось незаконченным, с многочисленными переделками — зачеркнутыми и вставленными словами и целыми стихами — плод напряженнейшей работы. Оно написано на одном листе бумаги вместе с планом «Метели» и с заключительными стихами «Моей родословной». «Не все может быть прочитано, однако то, что поддается расшифровке, знакомит нас с любопытным замыслом Пушкина, впрочем в некоторых отношениях загадочным», — пишет Б. В. Томашевский, которому удалось прочесть это стихотворение[1]:

Когда порой воспоминанье

Грызет мне сердце в тишине

И отдаленное страданье

Как тень опять бежит ко мне;

Когда, людей повсюду видя,

В пустыню скрыться я хочу,

Их слабый глас возненавидя, —

Тогда забывшись я лечу

Не в светлый край, где небо блещет

Неизъяснимой синевой,

Где море теплою волной

На пожелтелый мрамор плещет,

И лавр и темный кипарис

На воле пышно разрослись,

Где пел Торквато величавый,

Где и теперь во мгле ночной

Далече звонкою скалой

Повторены пловца октавы.

Стремлюсь привычною мечтою

К студеным северным волнам.

Меж белоглавой их толпою

Открытый остров вижу там.

Печальный остров — берег дикий

Усеян зимнею брусникой,

Увядшей тундрою покрыт

И хладной пеною подмыт.

Сюда порою приплывает

Отважный северный рыбак,

Здесь невод мокрый расстилает

И свой разводит он очаг.

Сюда погода волновая

Заносит утлый мой челнок

.      .      .      .      .      .      .      .

Поразительное по контрасту стихотворение! Казалось бы, предаваясь воспоминаниям и хандре, поэт должен был бы улетать мысленным взором на юг, великолепием которого был покорен:

Кто видел край, где роскошью природы

Оживлены дубравы и луга,

Где весело шумят и плещут воды

И мирные ласкают берега,

Где на холмы под лавровые своды

Не смеют лечь угрюмые снега?!

Скажите мне: кто видел край прелестный,

Где я любил, изгнанник неизвестный?

«Кто видел край…» (1821 г.)

В свое время, еще не покинув Крыма, поэт уже затосковал по нему: «Мы переехали горы, и первый предмет, поразивший меня, была береза, северная береза![14] сердце мое сжалось: я начал уже тосковать о милом мне полудне, хотя все еще находился в Тавриде, все еще видел и тополи и виноградные лозы» («Отрывок из письма к Д.»). И жаль ему было покидать

Счастливый край, где блещут воды,

Лаская пышные брега,

И светлой роскошью природы

Озарены холмы, луга,

Где скал нахмуренные своды…

«Таврида»

Но теперь поэт уже не ищет пышного лона природы, на котором можно предаваться беззаботной неге. Теперь он волнуем предстоящим и ищет уединения для раздумий на родном севере, даже на Крайнем Севере, как сейчас принято говорить.

Пушкинисты немало спорили о том, какой остров имеется в виду в стихотворении «Когда порой воспоминанье…». Некоторые исследователи считают, что это Соловецкие острова, печальный край изгнания и заточения. По мнению А. А. Ахматовой, это остров Голодай на окраине Петербурга, где похоронены тела пяти казненных декабристов. Назывались даже Шотландия, Скандинавия[2].

Что в стихотворении говорится не о Соловецких островах (а тем более не об острове Голодае), можно утверждать вполне определенно, ибо они не «увядшей тундрою покрыты», а лесом — сосново-еловым и березовым. Достаточно взглянуть на карту природных зон, чтобы увидеть, что тундра находится значительно севернее Соловецких островов, уже на Кольском полуострове. А. С. Пушкин знал, о чем писал. Или он ошибался, характеризуя природу острова, если имел в виду Соловки? Но едва ли! Правда, А. Ахматова в доказательство, что это остров Голодай, ссылается на «Рыбаков» Н. Гнедича, где есть «невские тундры»[3]. Но у А. С. Пушкина было понимание слова «тундра» аналогичное современному, что видно из вышеприведенного плана его статьи о Камчатке (с. 41).

Не может быть это Шотландией или Скандинавией, для чего совсем нет никаких оснований. Во-первых, Скандинавия не остров, а огромный полуостров, пролегающий от умеренных до арктических широт, а Шотландия — только часть острова Великобритания. Во-вторых, зачем поэту надо было уноситься в чужие края? Правда, он сначала употребил слово «чужбина» (написав сокращенно — «чуж»), но, зачеркнув, заменил его словом «пустыня» («В пустыню скрыться я хочу…»).

«Открытый остров», к которому заносит волновая погода утлый челнок поэта, скорее всего, образ, олицетворение Севера, чем какой-то реальный остров. Но основа для создания этого образа у Пушкина была.

Стихотворение, судя по соседству на листе бумаги других произведений, написано около 16 октября 1830 года. Если обратиться к написанному несколькими днями раньше письму поэта к невесте (от 11 октября), то в нем можно прочесть следующее: «Передо мной теперь географическая карта; я смотрю, как бы дать крюку и приехать к вам через Кяхту или через Архангельск? Дело в том, что для друга семь верст не крюк; а ехать на Москву значит семь верст киселя есть (да еще какого? Московского!)» Возможно, взгляд на карту России, на север, мог натолкнуть поэта на образ «открытого острова», увядшей тундрою покрытого. В зачеркнутой строфе он еще определяет его как «приют пустынный птиц морских» и замечает, что там «чахлый мох едва растет» или «кое-где кустарник тощий». Все это — и мхи, и карликовые березы, и птичьи базары — характерно для таких арктических островов, как Грумант (Шпицберген) и Новая Земля, к берегам которых издавна ходили отважные русские поморы.

Стихотворение «Когда порой воспоминанье…» передает то настроение и чувства поэта, которые он испытывал глухой осенью 1830 года: «Я совершенно пал духом и право не знаю, что предпринять. Ясно, что в этом году (будь он проклят) нашей свадьбе не бывать… Что до нас, то мы оцеплены карантинами, но зараза к нам еще не проникла. Болдино имеет вид острова, окруженного скалами. Ни соседей, ни книг. Погода ужасная. Я провожу время в том, что мараю бумагу и злюсь» (из письма Н. Н. Гончаровой от 30 сентября).

Поэт «марал бумагу», на листах то появлялись, то исчезали слова и строки в мучительных поисках точного выражения своего душевного состояния — «и задыхаюсь я», и «странно душно мне», и «душно в свете мне», и «пью холодное страданье…». И как не появиться хандре, если тянутся недели, а от невесты нет вестей: в Москве холера, он остается в полном неведении, что с ней, выехала ли она из зараженного города. Он хочет быть уверен, что она «в деревне, в безопасности от холеры».

И все-таки все, что излилось из души на бумагу, так и осталось исчерканным… Почему так получилось? Ведь поэту в эту знаменитую осень все так хорошо удавалось, а тут как будто не удалось. Так ли это? Думается, не совсем. Дело тут, как кажется, в том, что этому трудно дававшемуся стихотворению нашлась замена по чувствам, по настроению после прочтения им стихотворения Барри Корнуолла «Призыв». Эта замена, а может быть, своеобразный вариант — стихотворение «Заклинание», созданное на следующий день. Но пушкинское «Заклинание» значительнее, трепетнее мистического «Призыва».

Но вот почти через месяц письмо от невесты все же приходит. Однако какое! И Пушкин просто взрывается: «Милостивая государыня Наталья Николаевна, я по-французски браниться не умею, так позвольте мне говорить вам по-русски, а вы, мой ангел, отвечайте мне хоть по-чухонски, да только отвечайте. Письмо ваше от 1‑го октября получил я 26‑го. Оно огорчило меня по многим причинам: во-первых, потому что оно шло ровно 25 дней; 2) что вы первого октября были еще в Москве, давно уже зачумленной; 3) что вы не получили моих писем; 4) что письмо ваше короче было визитной карточки…»

Вот так возникло и разрешилось одно из душевных напряжений поэта осенью 1830 года, в которую ему пришлось пережить столько волнений и при всем этом столько сочинить! И тут А. С. Пушкину помогло ощущение природы, к которой он не раз обращался в минуту душевной невзгоды, когда ему было особенно тревожно и когда он погружался в раздумья. Вспомним хотя бы стихотворение «Вновь я посетил…».

«И начал странствия без цели»

В своей любви к путешествиям А. С. Пушкин не только признавался, но и вводил описания их в свои художественные произведения. Отдельную главу «Евгения Онегина» он намеревался посвятить путешествию героя, направив его почти по маршруту своего путешествия на юг в 1820 году, а также путешествия на Кавказ в 1829 году. Но эта глава о путешествии Онегина осталась незаконченной, в отрывках. В предисловии к ним поэт заметил, что он «решился выпустить эту главу по причинам, важным для него, а не для публики». В плане романа эта глава названа «Странствие». В ней должно было быть показано трехлетнее путешествие героя по России.

По каким же причинам А. С. Пушкин решился опустить главу о странствиях Онегина? «Теперь мы знаем причину, — считает известный пушкинист С. М. Бонди. — В этой главе было рассказано, как Онегин побывал в «военных поселениях». Так назывались устроенные императором Александром I и его помощником генералом Аракчеевым специальные деревни для солдат, где они жили со своими семьями под строжайшим присмотром военного начальства. Трудно представить себе те мучения, побои, истязания вплоть до смерти, которые приходилось испытывать этим «военным поселенцам» от жестоких «аракчеевцев»! Онегин все это узнал, увидел, и, конечно, эти страдания народа должны были оставить самый тяжелый след в его душе. Уже теперь презрительно отвернуться от жизни и думать только о себе он был не в состоянии…

Пушкин уничтожил даже в рукописи все написанные им стихи о «военных поселениях», так как не только напечатать ему не позволили бы, но за сочинение таких стихов ему грозили бы ссылка или тюрьма»[1].

Эти заключения С. М. Бонди основаны на свидетельстве литератора пушкинского времени П. А. Катенина. В его письме к пушкинисту П. В. Анненкову говорится: «Об осьмой главе Онегина слышал я от покойного (т. е. от А. С. Пушкина. — Л. Т.) в 1832‑м году, что сверх Нижегородской ярманки и Одесской пристани Евгений видел военные поселения, заведенные гр. Аракчеевым, и тут были замечания, суждения, выражения, слишком резкие для обнародования, и потому он рассудил за благо предать их вечному забвению и вместе выкинуть из повести всю главу, без них слишком короткую и как бы оскудевшую»[2].

При большой требовательности А. С. Пушкина к себе фрагментарность и местами скороговорка в этой главе, к тому же написанной разновременно, можно полагать, не могла его удовлетворить. Если в начале пути Онегин видит Новгород Великий, «пред ним Валдай, Торжок и Тверь», то от Нижнего до Астрахани он не увидел ни одного города на Волге, как не видел их и сам поэт.

«Макарьев суетно хлопочет…»

По сохранившимся отрывкам видно, что маршрут путешествия Онегина отклонился от пути, проделанного в свое время самим поэтом. Герой романа отправляется из Москвы на Волгу, «он в Нижний хочет, в отчизну Минина», затем едет в Астрахань и оттуда на Кавказ, а с Кавказа — в Тавриду.

Отрывки сохранили яркие описания тех мест, которые видел сам поэт. А там, где он не бывал, никаких описаний, собственно, и нет.

.     .     .     .     .     .     . Но вот,

Среди степей своих песчаных,

На берегу соленых вод

Торговый Астрахань открылся.

Здесь поэт сделал широкое обобщение. Точнее, Астрахань стоит не на берегу соленых вод, а на Волге и «отстоит от Каспийского моря, — как писали современники А. С. Пушкина художники Г. и Н. Чернецовы в описании своего путешествия по Волге, — более нежели на 80 верст»[3]. Теперь город вследствие роста дельты Волги находится еще дальше от моря.

А. С. Пушкин в Астрахани не был, но намеревался ее посетить («…съезжу в Нижний да, может быть, в Астрахань», — писал он П. В. Нащокину 25 февраля 1833 года). До Нижнего поэт добрался, но почти три года спустя после завершения «Евгения Онегина». Побродил по ярмарке, которая, как писал в письме жене 2 сентября 1833 года, «свои последние штуки показывает». Кстати, в строфе, что посвящена в описании путешествия Онегина Макарьевской ярмарке, дана не конкретно зримая ее картина. Поэт в основном перечисляет товары, что стекаются на ярмарку:

.     .     .     .     .     . Перед ним

Макарьев суетно хлопочет,

Кипит обилием своим[15].

Сюда жемчуг привез индеец,

Поддельны вина европеец,

Табун бракованых коней

Пригнал заводчик из степей,

Игрок привез свои колоды

И горсть услужливых костей,

Помещик — спелых дочерей,

А дочки — прошлогодни моды.

Всяк суетится, лжет за двух,

И всюду меркантильный дух.

Очевидно, одна из причин, почему А. С. Пушкин не включил описание путешествия Онегина в роман при окончательной его компоновке, а строфа, посвященная Астрахани, как и некоторые другие, были даже изъяты им из краткого к роману приложения «Отрывков из путешествия Онегина», заключалась в том, что А. С. Пушкину нужны были личные впечатления. Недаром он говорил: «Путешествие нужно мне нравственно и физически».

Однако кажется странным, что А. С. Пушкин исключил из «странствий» Онегина, которым в восьмой главе романа все же посвятил одну строфу, места, где сам бывал. То, что А. С. Пушкин приложил к роману, назвав «Отрывки из путешествия Онегина», путешествием можно назвать весьма условно, ибо из 18 строф этого приложения с героем связаны только 3, а остальные 15 представляют собой авторские отступления, важные для самого поэта. Тут герой романа выступает только поводом, позволяющим автору высказать свои размышления. Ведь «Машук, податель струй целебных», «Прекрасны вы, брега Тавриды», «Но солнце южное, но море…» — это гимны Кавказу, Крыму, Одессе, дань памяти о невозвратном прошлом: «Мир вам, тревоги прошлых лет!»

В отрывках из «странствий» Онегина хорошо прослеживается перемена в умонастроении поэта, проявляется бо́льшая глубина взгляда на жизнь, появляются новые мотивы в его творчестве:

.      .      .      .      .      .      .

Другие дни, другие сны;

Смирились вы, моей весны

Высокопарные мечтанья,

И в поэтический бокал

Воды я много подмешал.

*

Иные нужны мне картины:

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины,

Калитку, сломанный забор,

На небе серенькие тучи,

Перед гумном соломы кучи

Да пруд под сенью ив густых,

Раздолье уток молодых…

.      .      .      .      .      .      .      .

Мой идеал теперь — хозяйка,

Мои желания — покой,

Да щей горшок, да сам большой.

Теперь у поэта и заботы иные, как он сам признается, прозаические:

Порой дождливою намедни

Я, завернув на скотный двор…

Тьфу! прозаические бредни…

Но от них ему, вступавшему во владение имением, было не уйти. В общем, и жизненные, и творческие проблемы стали для А. С. Пушкина другими. «Отрывки из путешествия Онегина» ему нужны были для подведения итога важного этапа в жизни и творчестве.

Несмотря на то что «Отрывки из путешествия Онегина» так и остались отрывками, они очень важны не только как поэтические творения, но, можно с полным основанием утверждать, и как документальные свидетельства эпохи. Ведь всё, что сказано А. С. Пушкиным об Одессе 20‑х годов XIX века, почти ровеснице писателя (она только пятью годами его старше), — это точная картина состояния и нравов города, и это не просто картина, но и выявление стоящих перед ним проблем.

Действительно, все это можно увидеть в строках поэта:

Я жил тогда в Одессе пыльной…

Там долго ясны небеса…

.      .      .      .      .      .      .      .      .

В Одессе пыльной, я сказал.

Я б мог сказать: в Одессе грязной —

И тут бы, право, не солгал.

В году недель пять-шесть Одесса,

По воле бурного Зевеса,

Потоплена, запружена,

В густой грязи погружена.

Все домы на аршин загрязнут,

Лишь на ходулях пешеход

По улице дерзает вброд;

Кареты, люди тонут, вязнут,

И в дрожках вол, рога склоня,

Сменяет хилого коня.

*

Но уж дробит каменья молот,

И скоро звонкой мостовой

Покроется спасенный город,

Как будто кованой броней.

Однако в сей Одессе влажной

Еще есть недостаток важный;

Чего б вы думали? — воды.

Потребны тяжкие труды…

«Я жил тогда в Одессе…»

Действительно, Одесса сильно страдала из-за недостатка воды. Одесситы вынуждены были собирать даже дождевую воду. Места, где были обнаружены источники подземной воды, получили громкое название фонтанов (Большой, Средний и Малый фонтаны сохранились до сих пор в топонимике города). Водопровод в Одессе появился только через полвека после написанных Пушкиным строк — в 1873 году: в город по 40‑верстному водоводу пришла днестровская вода.

Все хорошо, но дело в том,

Что степь нагая там кругом;

Кой-где недавний труд заставил

Младые ветви в знойный день

Давать насильственную тень.

Теперь же на улицах Одессы в яркий солнечный летний день тенисто: кроны развесистых платанов, каштанов, акаций образуют сомкнутые шатры.

И сейчас

Там все Европой дышит, веет,

Все блещет югом и пестреет.

.      .      .      .      .      .      .      .      .

А. С. Пушкин, можно сказать, предвидел будущее Одессы как курортного центра:

Но солнце южное, но море…

Чего ж вам более, друзья?

Благословенные края!

В настоящее время в Одессе более двадцати санаториев. А о торговом значении ее уж и говорить не приходится. С тех пор, когда поэт заметил:

Там хлопотливо торг обильный

Свои подъемлет паруса… —

значение Одессы неизмеримо возросло. Из 70 крупных портов страны комплекс Одесса—Ильичевск — крупнейший, принимающий ежегодно суда из семи десятков государств мира. Каждое шестое из почти 1800 судов морского флота СССР приписано к этому комплексу.

Но поздно. Тихо спит Одесса;

И бездыханна и тепла

Немая ночь. Луна взошла,

Прозрачно-легкая завеса

Объемлет небо. Все молчит;

Лишь море Черное шумит…

Так заканчиваются «Отрывки из путешествия Онегина».

Вынесенная в заголовок строка из «Евгения Онегина» — «И начал странствия без цели» в определенной мере имеет отношение и к самому А. С. Пушкину, ибо, как известно, его путешествие на юг в 1820 году было вынужденным — он ехал в ссылку. И не пошли ему судьба в дороге семейство Раевских, не оказалось бы в творчестве поэта многих южных поэтических жемчужин.

А как прекрасно он описал путешествие по Черному морю: «Из Феодосии до самого Юрзуфа (Гурзуфа. — Л. Т.) ехал я морем. Всю ночь не спал. Луны не было, звезды блистали; передо мною, в тумане, тянулись полуденные горы… Вот Чатырдаг, — сказал мне капитан… Перед светом я заснул» («Отрывок из письма к Д.»).

Остров Буян

В поэтических произведениях А. С. Пушкина встречается до трехсот географических названий, почерпнутых из мифологии и реальной географии — от Англии до Китая и от Невы до Евфрата[1]. Одно из этих трехсот названий — остров Буян.

С детских лет мы знаем:

Ветер весело шумит,

Судно весело бежит

Мимо острова Буяна

В царство славного Салтана…

И, конечно, считаем этот остров сказочным, мифологическим. Ведь поэтическая сказка А. С. Пушкина основана на народной сказке, сюжет которой он записал в Михайловском со слов няни Арины Родионовны (в письме к брату Л. С. Пушкину в ноябре 1824 г. он писал: «…Вечером слушаю сказки — и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! каждая есть поэма!»).

«Сказку о царе Салтане» А. С. Пушкин начал писать в 1824 году, а закончил — после перерыва — в 1831 году в другом варианте, по существу, написав заново. Он писал ее в Царском Селе летом, завершив к сентябрю, когда работа быстро продвинулась вперед.

Хотя название «остров Буян» встречается в сказках, но чисто ли сказочное это название?

Бывает, в легендах и мифических названиях содержатся отзвуки действительных исторических событий и наименований. Так, вероятно, обстоит дело и в данном случае. Есть мнение одного из топонимистов: «С памятью о балтийских славянах, видимо, связывается встречаемый в заговорах и сказках мифологический топоним «Буян-остров», который, скорее всего, расшифровывается как вполне реальный топоним «Руян-остров» (Ругия), позднейший немецкий остров Рюген, на котором, как известно, размещалась Аркона, языческий центр балтийских славян»[2]. Кстати, в русском эпосе, наряду с островом Буяном, упоминается камень с магическими свойствами — «Бел-горюч камень Алаторь», или «Алатырь», которым был богат этот остров, как и другие места на Балтике (например, район поселка Янтарный в Калининградской области).

В былине о новгородском гусляре Садко упоминается остров Буян на море, «на окияне».

В. А. Никонов в своем «Кратком топонимическом словаре» (М., 1966) пишет: «Рюген — остров в южной (точнее, юго-западной. — Л. Т.) части Балтийского моря (ГДР). Со II—III веков заселен славянами, и его название объясняют из славянских языков. По Т. Милевскому, первоначальная форма Ройя (из глагола роити) — «водный ров, канава»; другие связывали с рог — «рог, острие» (врезающийся в море берег). М. Рудницкий рассматривает другие названия этого острова: Vennia, Verania, Rana — и признает некоторые из них доиндоевропейскими».

Рана — древнее название острова Рюген и славянских племен, населявших его. Отсюда вполне очевидно, что более поздние названия острова являются видоизменением более раннего наименования, языкового приспособления (адаптации), как, например, название Сарское Село (от эстонского саари — «остров», «возвышенность») трансформировалось в Царское Село (современный г. Пушкин). Оно стало так именоваться в первой половине XVIII века, когда было превращено в летнюю резиденцию царя. Но еще в ранних сочинениях А. С. Пушкина употребляется в форме Сарское Село (в частности, в плане «Картин Царского Села», которую поэт собирался написать, есть пункт — «Жители Сарского Села»; также в «Программах записок» и др.).

Как видно, во всех вариантах названий острова можно проследить определенное сходство: Рана—Ройа, Ругиля—Рюген сближаются своими начальными частями с закономерным переходом Ройа в Руян, подобно буй в буян, и Ругия и Рюген, причем современное наименование связывается с «Rugier, или Rugen, — название восточно-германского племени»[3].

Что касается формы Буян, то это, очевидно, еще одна переделка в позднейших народных сказаниях из мало понятного Руян в более понятное и близкое русскому слуху Буян (по ассоциации со словом буян да в соответствии и со смыслом его: в одном из значений, по В. Далю, «пристань, место выгрузки товара», а в другом — «возвышенное место», по «Словарю местных географических терминов» Э. М. Мурзаева (М., 1984), или «высокое место», как отмечает Б. А. Ларин, опираясь на русские говоры и выводы более ранних исследователей, в частности А. А. Потебни)[4].

Это подобно тому, как вполне реальный остров Ормуз, современный Кешм, находящийся в одноименном Ормузском проливе, соединяющем Персидский залив с Аравийским морем, в сказках назывался Гурмызом (вспомним арию Мизгиря из оперы Н. А. Римского-Корсакова «Снегурочка», в которой поется: «На теплом Синем море, у острова Гурмыза, где волны пеной плещут о камни скал прибрежных, там на дне морском ценный жемчуг есть…»). В старину у нас говорили — жемчуг гурмызский, или гурмыцкий (бурмицкий, как в сказке С. Т. Аксакова «Аленький цветочек»).

Нарицательное буян и целая поросль родственных слов (буянить, буйный, буйство и др.) в основе имеют буй с несколькими значениями (большой, высокий и др.). Это очень древнее славянское слово, встречающееся в памятниках письменности XI—XII веков, в том числе в «Слове о полку Игореве» («И рече ему буй тур Всеволод», где определение Всеволода как большого, сильного). С наиболее разнообразными значениями оно сохранилось в псковских говорах (в них еще означает «открытое место»). Это может дать повод думать, что апеллятив (нарицательное имя) буян А. С. Пушкин в сказке превратил в собственное имя — топоним, т. е. географическое название. Но это не так: имя как сказочное существовало уже давно и как широко известное в русском фольклоре, конечно, было знакомо поэту. И дело не столько в том, знал ли А. С. Пушкин такое название действительного острова, а в том, что в основе сказочного названия лежит наименование реального острова, для которого вполне подошло название Буян (остров высоко — более чем на 160 метров — поднимается над водами Балтики).

«Остров на море лежит…»

С древнейших времен мимо Руяна пролегали торговые пути из стран Северного моря в Балтику, из западных стран в восточные, что нашло отражение в словах купцов-корабельщиков «Сказки о царе Салтане»:

А лежит нам путь далек:

Восвояси на восток,

Мимо острова Буяна,

В царство славного Салтана…

«Населявшие остров рюгенские славяне, — как пишет один немецкий автор, — занимались рыболовством и мореходством. Они упорно защищали и отстаивали свою независимость и языческую религию. Только в 1168 году датчанам удалось сломить сопротивление островитян и насильно упразднить культ Свантевита (Святовита. — Л. Т.). На остров были приглашены немецкие поселенцы… В течение многих веков славянские племена постепенно растворялись в немецкой среде»[5].

От тех далеких времен, когда остров населяли славяне, остались многочисленные каменные могильники и курганы, а также географические названия. О них пишет В. Чивилихин в романе-эссе «Память». Хотя «…славянское Поморье постепенно становилось немецким, вера славян — католической, исконные названия — иноязычными, хотя и донесшими до нового времени славянские корни и даже следы верований, обожествлявших природу. На острове Рюген, например, у мыса Герген (Горный) стоит огромный гранитный утес Buskahm (Божий Камень), есть урочище Swantegara (Святая Гора), в устье реки Дивеновы деревня Swantust (Святое Устье); и сегодня на Рюгене в названиях местечек звучат славянские понятия — Позериц (Поозериц), Густов, Медов…»[6].

Славянское в основе наименование и северной оконечности Рюгена — мыса Аркона (название, по предположению, означает «на конце»). Как отмечено выше, в X—XII веках так назывался находившийся здесь, на высокой скале, город, разрушенный датским королем Вальдемаром. Археологические раскопки подтвердили все известия об Арконе, содержащиеся в исторических документах (в частности, у средневекового автора Саксона Грамматика). Сохранились и остатки ее укреплений.

Остров Руян был славен Арконой. Как отмечает известный историк М. К. Любавский, «Арконский храм сделался первенствующим святилищем славянского Поморья… для жертвоприношений и для гаданья сюда стекались славяне со всех сторон Поморья»[7].

Естественно, память об острове Руяне, со временем превратившемся в народном сознании в легендарный Буян, приобрела сказочный ореол. Руян — Буян был богатым островом, и «у храма были обширные поместия, дававшие ему доход, в пользу его собирались пошлины с купцов, торговавших в Арконе, с его промышленников, ловивших сельдей у острова Рана»[8]. Не отголоском ли этого можно считать образ острова Буяна в «Сказке о царе Салтане»:

Остров на море лежит,

Град на острове стоит

С златоглавыми церквами,

С теремами и садами…

Все в том острове богаты,

Изоб нет, везде палаты…

«Он не маленький, этот Рюген, Руян, Буян, — почти тысяча квадратных километров, — пишет В. Чивилихин. — Связан с континентом автодорожной магистралью. Меловые скалы глядят в море, встречают пароходы, как некогда они встречали-провожали купеческие и пиратские ладьи. Все побережье острова изрезано глубокими и укромными заливами и бухточками, в которых так удобно было прятаться норманнам, викингам, варягам. На просторах Рюгена — буковые леса, ржаные поля, светлые дюны, зеленые луга, пресные озера, минеральные источники. Здесь зимуют тысячи лебедей, живут орлы и соколы, в глубинах тихих заливов водятся гигантские черепахи и жирные нерпы. Остров сохранил сотни видов животных, птиц, насекомых и растений, исчезнувших на континенте…»[9].

Современный Рюген, насчитывающий около 100 тысяч жителей, остров рыбаков и земледельцев. Это также крупный курортный центр. Живописные берега острова с прекрасными пляжами привлекают сюда массу отдыхающих. Особенно известен на Рюгене курорт Бинц, сочетающий лесную красоту с морской.

На острове в городке Засниц весной 1917 года проездом из Швейцарии в Россию побывал В. И. Ленин. Здесь он пересел с поезда на пароход, отправившийся в Швецию.

Название Буян связано не только с островом Рюген. У юго-западного побережья полуострова Аляски есть остров Буян, в Финском заливе — Березовый Буян, Еловый Буян, Песчаный Буян и другие, названные так в 1950 году.

Еще один Буян возник на глазах людей: «После наводнения 1726 года на Неве образовался новый остров, который назван: «остров Буян», на нем вскоре построены пеньковые и масляные амбары»[10].

«Олимп и Пинд и Фермопилы»

Три греческих географических названия в стихотворении А. С. Пушкина «Восстань, о Греция, восстань…» встали рядом. Первое — Олимп — известно каждому, даже не изучавшему древнюю историю (хотя бы по выражению «олимпийское спокойствие»); второе — Пинд — требует, знания географии или истории; третье — Фермопилы — знакомо только хорошо знающим древнюю историю.

Греческую историю и мифологию А. С. Пушкин хорошо знал. Получив в Лицее классическое образование, имея в поэзии таких учителей, как, например, К. Н. Батюшков, он, естественно, широко использовал в своем поэтическом творчестве слова и образы древней классики, особенно в произведениях 20‑х годов. Поэтому справедливо замечание автора книги «Пушкин и древности» А. А. Формозова, что «порой стихи Пушкина воспринимаются как перенасыщенные полузабытыми классическими образами»[1]. Но это относится не только к нему, а ко многим поэтам того времени, и в еще большей степени. Так, к 36 стихотворениям избранной лирики К. Н. Батюшкова, выпущенной издательством «Детская литература» (1973 г.), пришлось приложить словарь (около 200 слов) и еще несколько страниц примечаний.

Значительное место в поэзии и письмах А. С. Пушкина в 20‑е годы занимала тема Греции, народ которой в это время боролся за свое освобождение от турецкого владычества. «Греция восстала и провозгласила свою свободу» (из письма от первой половины марта 1821 г. предположительно В. Л. Давыдову).

В общественной жизни того времени греческая тема не угасала, постоянно воскрешались образы Древней Греции в творчестве многих поэтов. Дух преемственности поэзии от древних греков до новых времен пронизывает пушкинское стихотворение «Рифма» («Рифма, звучная подруга…»).

Указанные три географических названия для поэта — олицетворение Греции, ее мифов и реальной истории. И много таких названий рассыпано в его произведениях — наименования и гор, и рек, и городов. Многие из них хорошо известны современному читателю, а ряд требует пояснений, тем более, что в примечаниях к произведениям А. С. Пушкина, даже в 10‑томном академическом, не всегда комментируются или очень кратко — одним-двумя словами.

В книге «Тропа к Пушкину» Л. Боголепова, Н. Верховской, М. Сосницкой (М., 1974) в словаре к художественным произведениям поэта содержится около двух тысяч слов (мифологических и исторических имен, географических названий, понятий и других слов, редких и вышедших из употребления, но нет, например, названия Архипелаг, как в пушкинское время именовалось Эгейское море:

Вот верный брат его, герой Архипелага,

Вот наваринский Ганнибал.

«Воспоминания в Царском Селе».

Архипелаг — от греческих архи — «главный», изначальный и пелагос — «море». Для древних греков это, конечно, было главное, изначальное море, их колыбель. Изобилующий островами Архипелаг со временем из собственного названия превратился в нарицательное имя, под которым стала пониматься группа островов (например, Малайский архипелаг).

Нет в словаре и названия реки Пеней, которое у Пушкина встречается в стихотворении «Рифма»:

Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея…

В этой строке заключен целый миф: нимфа Эхо безнадежно влюбилась в красавца Нарцисса и от неразделенной любви зачахла. Остался от нее один только голос, обреченный на вечные скитания.

А Пеней — главная (длина 240 км) из рек, протекающих полностью в пределах Греции. Стекая с восточных склонов Пинда, станового хребта страны, Пеней орошает житницу Греции — Фессалийскую равнину, которая почти со всех сторон замыкается горами. Среди них выделяется самый высокий в Греции и второй по высоте на всем Балканском полуострове горный массив Олимп (2911 м), обиталище богов, по древнегреческой мифологии, во главе с Зевсом-громовержцем.

Близ Олимпа находится очень узкий горный проход, ведущий из Фессалии, что расположена в южной части Греции, в ее центральную часть. Это ущелье называется Фермопилы, или Термопилы («Теплые ворота», здесь выбиваются горячие ключи). У северного входа в это ущелье в 480 году до н. э. произошло знаменитое сражение между греками и персами, одержавшими победу.

«И Пинда острые вершины…»

Пинд, вздымающийся меловыми утесами между Фессалией и Эпиром, считался у древних греков владением Аполлона, бога солнечного света, покровителя искусств. Но это не значит, что здесь находится Парнас — гора, местопребывание Аполлона и муз — покровительниц искусств, как утверждается в книге «Тропа к Пушкину». («Пинд — горный кряж в Греции, где находятся горы Парнас и Геликон, на которых, по представлению древних греков, обитали музы», с. 457).

А. С. Пушкин не раз обращался к образу Пинда, подчеркивая и его реальные черты: «И Пинда острые вершины…» (Мордвинову). Обращаясь к N. N. (В. В. Энгельгардту), с которым поэт познакомился на заседаниях «Зеленой лампы», называет его «ленивый Пинда гражданин».

А Парнас, как и Олимп, это отдельный массив (высотой 2457 м) к юго-востоку от Пинда. Название «Парнас» истолковывается как «храм». Кстати, у подножия Парнаса древние греки возвели храм Аполлона (Феба Блистающего, поскольку считалось, что он испускает солнечные лучи). Аполлон — символ поэтического вдохновения, а Парнас — это символ вершины творчества, к которой стремится поэт:

Где пасмурный Бешту, пустынник величавый,

Аулов и полей властитель пятиглавый,

Был новый для меня Парнас.

«Кавказский пленник»

На Парнасе есть родник — Кастальский ключ, который неоднократно упоминается в стихах поэта. Свое название он получил по имени нимфы Касталии, которую разгневанный Аполлон, согласно мифу, превратил в этот ключ. Он обладал чудесным свойством: всякий, кто совершал в нем омовение, поэтически вдохновлялся.

Кастальский ключ волною вдохновенья

В степи мирской изгнанников поит.

«В степи мирской…»

Геликон (в переводе значит «спираль», «кольцо») — гора (высота 1749 метров), находится юго-восточнее Парнаса, в Беотии. Там, по мифологии, тоже обитал Аполлон с музами (ему и здесь древние греки поставили храм). Этот образ поэт также использует. В одном из своих ранних стихотворений он говорит:

…Как знать, и мне, быть может,

Печать свою наложит Небесный Аполлон;

Сияя горным светом,

Бестрепетным полетом

Взлечу на Геликон.

«Городок»

По древнегреческой мифологии, и на Геликоне есть ключ — Иппокрена, появившийся от удара копытом коня Пегаса:

Нет, не кастальскою водой

Ты воспоил свою камену[16];

Пегас иную Иппокрену

Копытом вышиб пред тобой.

«К Языкову». 1826 г.

В стихотворении «Батюшкову» А. С. Пушкин упоминает Иппокрену как символический источник поэтического вдохновения:

В пещерах Геликона

Я некогда рожден;

Во имя Аполлона

Тибуллом окрещен,

И светлой Иппокреной

С издетства напоенный,

Под кровом вешних роз

Поэтом я возрос.

С Геликона стекает Пермесский ручей, у которого, по верованиям древних греков, обитали музы — «пермесские девы», «пермесские царицы».

Когда постиг меня судьбины гнев,

Для всех чужой, как сирота бездомный,

Под бурею главой поник я томной

И ждал тебя, вещун пермесских дев… —

обращается А. С. Пушкин к одному из самых близких своих друзей — А. А. Дельвигу в стихотворении «19 октября».

Цариц ты любишь Геликона

И ими сам не позабыт…

«И. В. Сленину»

В стихотворениях поэта встречаются названия и других гор Греции — Пелион, Тайгет и Эта.

Пелион — гора (высотой 1651 метр) на полуострове Магнезия в Фессалии, которую, согласно мифу, вместе с другой горой, Оссой, гиганты безуспешно пытались взгромоздить на Олимп, чтобы штурмовать небо, но Зевс-громовержец выпустил одноглазых циклопов, вооруженных молниями и громами, и горы стали рушиться, земля раскалываться.

Плещут волны Флегетона,

Своды тартара дрожат;

Кони бледного Плутона

Быстро к нимфам Пелиона

Из аида бога мчат.

«Прозерпина»

В этих пяти строчках — комплект названий из древнегреческой мифологии: Флегетон — огненная река, окружающая подземное царство мертвых; тартар — самая глубокая часть его; Плутон — бог этого царства; аид — царство мертвых (а с заглавной буквы — его владыка, иначе Плутон); нимфы — божества, олицетворяющие силы и явления природы; Прозерпина — богиня преисподней, а также произрастания злаков и плодородия земли.

Тайгет — горный кряж на юге полуострова Пелопоннес, где, согласно мифу, Аполлон после изгнания его с Олимпа пас стада у царя Адмета:

Феб однажды у Адмета,

Близ тенистого Тайгета

Стадо пас, угрюм и сир.

«Рифма, звучная подруга…»

Эта — гора в Фессалии, на которой, по верованиям древних греков, сжег себя Геркулес (Алкид):

Се — ярый мученик, в ночи скитаясь, воет;

Стопами тяжкими вершину Эты роет…

«Из А. Шенье»

В стихотворениях А. С. Пушкина есть и другие греческие географические названия, в частности наименование моря Эвксин (понт Эвксинский — «море Гостеприимное», как древние греки называли Черное море за важное его значение в связях с Причерноморьем). Прославляя Россию, ее победы на Черном море, поэт писал:

И дале двинулась Россия,

И юг державно облегла

И пол-Эвксина вовлекла

В свои объятия тугие.

«Опять увенчаны мы славой…»

Неоднократно в стихотворениях А. С. Пушкина встречаются древние названия Англии — Альбион (по одному толкованию означает «гористый», а по другому — «белый») и Италии — Авзония (названа так по первым обитателям страны — авзонам). Эти названия стали поэтическими наименованиями этих стран: «Моря достались Альбиону», — замечает поэт в «Евгении Онегине»; «Сыны Авзонии счастливой слегка поют мотив игривый» (там же).

А вот знаменитый в Авзонии

Везувий зев открыл — дым хлынул клубом — пламя

Широко разлилось, как боевое знамя.

Земля волнуется — с шатнувшихся колонн

Кумиры падают! Народ, гонимый страхом,

Под каменным дождем, под воспаленным прахом,

Толпами, стар и млад, бежит из града вон.

Эти стихи были навеяны картиной «Гибель Помпеи» К. Брюллова, талант которого поэт высоко ценил.

Упоминает он и древнее название Франции:

В Париже росс!, — где факел мщенья?

Поникни, Галлия, главой.

«Воспоминания в Царском Селе»

Не будучи на берегах Средиземного моря, силою своего поэтического воображения А. С. Пушкин передает яркие его картины:

Кто знает край, где небо блещет

Неизъяснимой синевой,

Где море теплою волной

Вокруг развалин тихо плещет…

«Кто знает край…»

Благословенный край, пленительный предел!

Там лавры зыблются, там апельсины зреют…

«К вельможе»

Или вот другой край Средиземноморья — на востоке его:

И в пустынях Палестины,

Между тем как по скалам

Мчались в битву паладины,

Именуя громко дам…

«Сцены из рыцарских времен»

Какая точная картина Палестины всего в двух строках!

А сколько дивных стихотворений он мог бы создать, побывав в тех краях?!

Но и наш уголок средиземноморской природы — южный берег Крыма поэт воспел в своих произведениях.

Затем последовал Кишинев в «благословенной Бессарабии», где еще недавно «…правил Буджаком (южной частью Бессарабии. — Л. Т.) паша с высоких башен Аккермана» («Цыганы»). Но вскоре «безрукий князь друзьям Мореи из Кишинева уж мигал» («Евгений Онегин». X песнь). Здесь А. С. Пушкин имеет в виду Александра Ипсиланти, возглавившего греческое восстание в 1821 году и потерявшего руку в сражении; восстанием он подавал сигнал в Морею — на полуостров Пелопоннес, где находился центр освободительного движения греков против турецкого владычества.

Успех национально-освободительной борьбы греческого народа во многом определили победы России над Турцией в районе Балкан, начиная со знаменитого Чесменского сражения в бухте Чесма (Чешма) острова Хиос в Архипелаге (Эгейском море) в 1770 году, когда русская эскадра из четырех линейных и семи других кораблей после перехода вокруг Европы наголову разбила 15 линейных и 70 других турецких кораблей, и «…средь чесменских пучин Громада кораблей вспылала» («Моя родословная»). В этом сражении отличился и дед поэта (по матери) И. А. Ганнибал: «Под Чесмою он распоряжал брандерами (зажигательными судами. — Л. Т.)… В 1770 году он взял Наварин» — порт на юго-западе Мореи («Начало новой автобиографии»). В том же году русские войска одержали крупную победу на реке Кагуле (левом притоке Дуная, впадающем в него близ южной границы Молдавии)[17]: «О, сколь он для тебя, кагульский брег, поносен! И славен родине драгой!» («Воспоминания в Царском Селе»). В честь этих побед русского оружия в парке Царского Села были установлены памятные колонны, воспетые поэтом, который при первой возможности посетил поле Кагульской битвы:

Чугун кагульский, ты священ

Для русского, для друга славы —

Ты средь торжественных знамен

Упал горящий и кровавый,

Героев севера губя… —

писал он в незаконченном стихотворении, представляя себе кровопролитное сражение, о котором «вычитал все подробности», и, когда проезжал мимо Кагульского поля, из уст его слетели стихи[2].

О славных победах русского оружия поэт не раз вспоминал:

И многих не пришло. При звуке песней новых

Почили славные в полях Бородина,

На Кульмских высотах[18], в лесах Литвы суровых,

Вблизи Монмартра…[19]

«Воспоминания в Царском Селе»

Повествовал Пушкин и о подвигах древнерусских героев, вспоминая при этом Кириаландию, как в старину называли Карелию, и еще раз Альбион:

Не видит он знакомых скал

Кириаландии печальной,

Ни Альбиона, где искал

Кровавых сеч и славы дальной…

«Вадим»

Среди таких стихотворений и написанное, как говорится, на тему дня «Наполеон на Эльбе». Остров, с которого в 1815 году бежал Наполеон, представляется поэту мрачным: «Над мрачной Эльбою носилась тишина…»

Наконец, отметим еще одно название — Гаргафия, связанное с неосуществленным намерением Пушкина написать поэму на сюжет «Метаморфоз» Овидия.

Во время пребывания в Кишиневе, «перечитывая на святках Овидиевы «Метаморфозы», он особенно был поражен легендою об Актеоне, провинившемся перед богами лишь тем, что увидел то, что не должен был видеть простой смертный. Все точно так, как Овидий и сам говорил о себе. И богиня Диана, превратив неосторожного охотника в оленя, лишила его тем самым человеческого языка, а собственные его собаки затравили несчастного. Пушкина это совпадение взволновало, и он тотчас набросал короткие строки — начало поэмы, следуя за „Метаморфозами“»:

В лесах Гаргафии счастливой

За ланью быстрой и игривой

Стремился долго Актеон.

Уже на темный небосклон

Восходит бледная Диана,

И в сумраке пускает он

Последнюю стрелу колчана.

Что же такое Гаргафия? Это, по Овидию,

…дол, что сосной и острым порос кипарисом…

В самой его глубине скрывалась лесная пещера, —

Не достиженье искусств, но в ней подражала искусству

Дивно природа сама. Из туфов легких и пемзы,

Там находимой, она возвела этот свод первозданный…

Гаргафия находилась в Средней Греции, в области Беотия.

Поэму на Овидиев сюжет А. С. Пушкин не сочинил, но написал замечательные стихотворения, связанные с судьбой изгнанника Овидия, с которой он сравнивал свою судьбу:

Овидий, я живу близ тихих берегов,

Которым изгнанных отеческих богов

Ты некогда принес и пепел свой оставил.

«К Овидию»

Твой глас достиг уединенья,

Где я сокрылся от гоненья…

«В стране, где Юлией венчанный»

Эти стихи сам он очень высоко ценил. Недаром брату Льву писал: «Каковы стихи к Овидию? душа моя, и «Руслан», и «Пленник», и «Noël», и все дрянь в сравнении с ними» (письмо от 30 января 1823 г.)

«Буря мглою небо кроет»

Во многих произведениях великого поэта действуют силы природы. Они становятся поэтическими образами.

Это и бури завывание:

То как зверь она завоет,

То заплачет как дитя…

«Зимний вечер»

И легкий ветерок, ласкающий «листву древес» и разливающий негу:

Ночной зефир

Струит эфир.

Шумит,

Бежит

Гвадалквивир.

«Ночной зефир»

Что значит зефир и эфир?

Зефир, по древнегреческой мифологии, — это бог западного ветра, а в переносном смысле — легкий, теплый ветер, несущий влагу и вызывающий блаженство. «Тихо веющий зефир…» — так определил поэт его в одном из ранних стихотворений («Блаженство»). «Зефир скользит и веет», — говорит он в другом стихотворении («Земля и море»). Зефир — это аллегоричное название приятной свежести, прохлады:

«Куда вы? за город конечно,

Зефиром утренним дышать…»

«Чиновник и поэт»

Эфир, по древнегреческой мифологии, верхний, наиболее прозрачный, лучезарный слой воздуха на уровне вершины горы Олимп, на которой обитали боги во главе с Зевсом, богом-громовержцем. «Зефир струит эфир» значит легкий ветерок несет чистый свежий воздух, приятную прохладу после дневного зноя. В переносном смысле эфир — символ чистоты. «Она чиста была душою, как эфир», — говорит поэт в поэме «Анджело».

А Гвадалквивир (искаженное сочетание арабских слов вади — «река», «долина» и аль-кебир — «большая») — это название большой по масштабам Пиренейского полуострова реки на юге Испании, на которой стоит известный город Севилья (у А. С. Пушкина его название употребляется и в форме Севилла).

Встречаются в стихах поэта названия ветров — аквилон и борей.

Аквилон — северный холодный ветер у древних римлян (его название в латинском имеет тот же корень — aquilo, что и слово «орел»)[20]. Не случайно у А. С. Пушкина есть такие слова:

Таков поэт: как Аквилон,

Что хочет, то и носит он —

Орлу подобно, он летает…

«Египетские ночи»

Образ этого ветра использован поэтом и в одноименном стихотворении «Аквилон», в котором он является олицетворением грозной силы, рока. Стихотворение написано на сюжет известной басни французского баснописца XVII века Ж. Лафонтена «Дуб и тростник», но придан ему другой иносказательный смысл. Приведем это стихотворение:

Зачем ты, грозный аквилон,

Тростник прибрежный долу клонишь?

Зачем на дальний небосклон

Ты облачко столь гневно гонишь?

Недавно черных туч грядой

Свод неба глухо облекался,

Недавно дуб над высотой

В красе надменной величался…

Но ты поднялся, ты взыграл,

Ты прошумел грозой и славой —

И бурны тучи разогнал,

И дуб низвергнул величавый.

Пускай же солнца ясный лик

Отныне радостью блистает,

И облачком зефир играет,

И тихо зыблется тростник.

Интересно отметить, что исследователи до сих пор теряются в догадках об истинном смысле этого стихотворения, ставя под сомнение указанный поэтом год его написания — 1824‑й. Так, Б. В. Томашевский, связывая это стихотворение с событиями 1825 года, считает, что «Пушкин, обычно печатавший свои стихотворения без дат, данное стихотворение датировал в печати, чтобы показать, что оно написано до декабрьских событий… Однако, если стихотворение написано действительно в 1824 году в Михайловском (т. е. позднее 9 августа — дня приезда из Одессы), оно с большим трудом поддается аллегорическому истолкованию»[1]. И эта версия о более позднем времени написания «Аквилона» прослеживается в комментариях к этому стихотворению в последующих изданиях собраний сочинений А. С. Пушкина и, можно сказать, стала общепринятой. Правда, в последнем издании собрания сочинений А. С. Пушкина в десяти томах об этом сказано не так определенно: «…Едва ли стихотворение могло быть написано до восстания 14 декабря 1825 года». Следует заметить, что общее утверждение о связи стихотворения с декабрьскими событиями 1825 года ни в одном из комментариев не конкретизировано: что и как в нем надо понимать, хотя бы выражение — «дуб… в красе надменной величался».

Автор берет на себя смелость высказать мнение, что стихотворение «Аквилон» действительно написано в 1824 году и связано со смертью Д. Байрона, который был вынужден покинуть Англию. Как известно, принимая участие в национально-освободительной борьбе греков, он погиб от жестокой лихорадки.

А. С. Пушкин в письме к П. А. Вяземскому (24—25 июня 1824 г.) писал: «…Тебе грустно по Байроне, а я так рад его смерти, как высокому предмету для поэзии». Байрон, как видно из статьи А. С. Пушкина о нем, отличался и физической силой, и красотой, и надменностью (его характеризовало «дерзкое презрение к общему мнению»).

В стихотворении «Аквилон» поэт, можно полагать, в аллегорической форме сравнивает судьбу Байрона с дубом, низвергнутым аквилоном — роком. Вспомним другое его стихотворение — «К морю», в котором о Байроне есть такие строки:

Исчез, оплаканный свободой,

Оставя миру свой венец.

Шуми, взволнуйся непогодой:

Он был, о море, твой певец.

Твой образ был на нем означен,

Он духом создан был твоим:

Как ты, могуч, глубок и мрачен,

Как ты, ничем не укротим.

Здесь тоже нет прямого упоминания имени знаменитого английского поэта, хотя, несомненно, речь идет о нем.

В «Аквилоне» А. С. Пушкин, очевидно, проводит параллель между Байроном и собой, вводя образ вечно гонимого облачка. (Этот образ использовал и М. Ю. Лермонтов — см. «Тучи»). И выше цитированное письмо, в котором он много говорит о Байроне и самом себе, содержит аллегории: «Тиверий (Александр I. — Л. Т.) рад будет придраться; а европейская молва о европейском образе мыслей графа Сеяна (М. С. Воронцова. — Л. Т.) обратит всю ответственность на меня».

Доводом, подтверждающим связь «Аквилона» со смертью Байрона, можно считать и первые строки этого стихотворения. А. С. Пушкину, несомненно, было известно, отчего и где он умер. А место, где скончался Байрон, схватив жестокую лихорадку, — город Миссолонги в западной части Греции, имеет, как отмечается в энциклопедии Брокгауза и Ефрона, «местоположение в высшей степени нездоровое, в болотистой равнине».

Как тут не представить «тростник прибрежный»?! Вообще в некоторых районах Греции с древних времен малярия была бичом, истым наказанием для местного населения.

Встречается аквилон и в значении освежающего ветра, например, в стихотворном обращении поэта к сестре Ольге:

Лишь повеет аквилон

И закаплют ароматы…

«Вертоград[21] моей сестры»

Борей (итальянская форма — бора́) — северный холодный ветер у древних греков, который представлялся ими в виде крылатого седовласого старца, несущего холод и смерть. Вот строки, написанные А. С. Пушкиным в Болдине:

Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогий,

За ними чернозем, равнины скат отлогий,

Над ними серых туч густая полоса.

Где нивы светлые? где темные леса,

Где речка? На дворе у низкого забора

Два бедных деревца стоят в отраду взора,

Два только деревца, и то из них одно

Дождливой осенью совсем обнажено,

И листья на другом, размокнув и желтея,

Чтоб лужу засорить, лишь только ждут Борея.

«Румяный критик мой…»

В одном месте у А. С. Пушкина упоминается Эвр, как древние греки называли юго-восточный теплый ветер (то же, что у итальянцев широко распространившееся название его — сирокко): «Порфирная колоннада, открытая с юга и севера, ожидает дуновения Эвра; но воздух недвижим…» («Мы проводили вечер на даче»).

В стихах А. С. Пушкина встречается и общий поэтический образ ветра — Эол (повелитель ветров у древних греков, которого они изображали со скипетром в руке, восседающим на вершине скалы, под которой в пещере были заключены ветры):

Где ныне мчится лишь Эол,

Небес жилец.

«Обвал»

Или:

Летит, как пух от уст Эола…

«Евгений Онегин»

В своих произведениях поэт употреблял и различные названия снежной бури — метель, вьюга, буран, вкладывая в них определенный смысл, ибо между понятиями метель и вьюга, с одной стороны, и буран — с другой, есть некоторое различие.

Метель — общее название снежной бури, как достаточно сильного ветра со снегом. Вспомним повесть «Метель», в которой, можно сказать, дана классическая картина этого явления природы: «…Едва Владимир выехал за околицу в поле, как поднялся ветер и сделалась такая метель, что он ничего не взвидел. В одну минуту дорогу занесло; окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею».

Вихревой характер снежной бури подчеркивается в другом ее названии — вьюга: «Вьется вьюга», — читаем мы в «Сказке о мертвой царевне и о семи богатырях».

Метель и вьюга — названия-синонимы:

Отдайте мне метель и вьюгу

И зимний долгий мрак ночей.

«Весна, весна, пора любви…»

Буран (от тюркской основы бур — крутить, вертеть) означает то же, что и вьюга, но это название распространено главным образом в степной полосе юго-востока (в частности, в Приуралье), откуда еще несколько веков назад это слово пришло в русский язык. Вспомним повесть А. С. Пушкина «Капитанская дочка», действие которой происходит под Оренбургом: «„Ну, барин, — закричал ямщик, — беда: буран!“ Я выглянул из кибитки: все было мрак и вихорь. Ветер выл с такой свирепой выразительностию, что казался одушевленным»[22].

Попутно заметим, что есть еще одно название снежной бури — пурга, употребительное на севере и северо-востоке.

Образы бури в прямом и переносном смысле не раз использовал великий поэт в своих произведениях, например в стихотворении «Буря», «Зимний вечер», «Туча» и других. Причем о «Туче» замечено С. М. Бонди: «Может быть, стихи эти имеют политический подтекст и являются одним из аллегорических напоминаний Николаю I о необходимости наконец освободить, вернуть ссыльных декабристов»[2]. Считается также: возможно, оно связано с конфликтом между Пушкиным и Николаем I, происшедшим в июле 1834 года («Чуть было не поссорился я со двором», — записал поэт в дневнике 22 июля 1834 г.). В стихотворении о туче говорится:

Ты небо недавно кругом облегала,

И молния грозно тебя обвивала;

И ты издавала таинственный гром

И алчную землю поила дождем.

Довольно, сокройся! Пора миновалась,

Земля освежилась, и буря промчалась,

И ветер, лаская листочки древес,

Тебя с успокоенных гонит небес.

Хотя над А. С. Пушкиным в жизни много промчалось бурь, но в этом стихотворении, имеющем точную дату написания — 13 апреля 1835 года, он едва ли имел в виду конфликт почти годичной давности.

Поэтический образ грозной силы природы появляется в последних строках последнего стихотворения поэта, посвященного 25‑й годовщине Царскосельского лицея: «Была пора: наш праздник молодой…», которое, по свидетельству очевидца, на собрании лицеистов первого выпуска он не мог дочитать — столь сильно был взволнован. Вот они, незавершенные строки:

И над землей сошлися новы тучи,

И ураган их .       .       .       .       .       .

Знал А. С. Пушкин об ураганах не только вообще, но и, в частности, о страшном «аравийском урагане» (самуме), сравнимом с «дуновением чумы».

Эти примеры показывают, сколь разнообразно и органично использовал великий поэт образы сил природы, которой он посвятил немало своих стихотворений, нарисовав ее картины, и грозные, и идиллические, в противоборстве сил и в умиротворении.

И в заключение обратим внимание на такой интересный факт. В «Истории села Горюхина» А. С. Пушкин устами своего персонажа говорит о неких обнаруженных им бумагах, которые «заключали… неоценимый запас экономических, статистических, метеорологических и других ученых наблюдений», относящихся ко второй половине XVIII века. В пушкинское время еще не проводились, за исключением Петербурга, регулярные наблюдения за погодой на метеостанциях. Они велись отдельными лицами (в Москве в 1820—1853 гг.). Одной из первых метеостанций в России вне столицы стала станция в Нижнем Новгороде, организованная в 1835 году при Нижегородской мужской гимназии. Постоянная же служба погоды в России была создана в 1872 году.

«Шумит, бежит Гвадалквивир»

На эти стихи написан пленительный романс А. С. Даргомыжского «Ночной зефир». Сколько рек воспето в пушкинской поэзии! И это, конечно, не случайно. Ведь с реками с давних времен теснейшим образом была связана жизнь людей. Известный русский географ Л. И. Мечников на эту тему написал книгу «Цивилизация и великие исторические реки». По именам рек получили свои названия целые страны (Индия, Иордания, Конго, Заир, Парагвай, Перу и др.) и области (Амазония, Месопотамия, Пенджаб, Поволжье, Приамурье и т. п.), да и жители (волгари, или волжане, вятичи, донцы…).

Пожалуй, чаще всего А. С. Пушкин упоминает Неву, на берегах которой жил в расцвете своего гения. Одним-двумя словами он создает выразительную картину. Вот Нева до основания Петербурга:

По мшистым, топким берегам[23]

Чернели избы здесь и там,

Приют убогого чухонца.

А вот река в черте нового города:

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит…

«Медный всадник»

Перенесемся на Кавказ,

Где мчится Арагва в тенистых брегах,

.      .      .      .      .      .      .      .      .      .      .

Где Терек играет в свирепом веселье.

«Кавказ»

Или:

…Терек своенравный

Крутые роет берега.

«Евгений Онегин»

Тереку посвящено и отдельное стихотворение, в котором отмечается разительное различие между верхним и нижним течением реки:

Меж горных стен несется Терек,

Волнами точит дикий берег,

Клокочет вкруг огромных скал,

То здесь, то там дорогу роет,

Как зверь живой, ревет и воет —

И вдруг утих и смирен стал.

Все ниже, ниже опускаясь,

Уж он бежит едва живой.

Так, после бури истощаясь,

Поток струится дождевой.

И вот: .    .    .    . обнажилось

Его кремнистое русло.

«Меж горных стен…»

«…Волга рек, озер краса»

Это, можно сказать, настоящая географическая характеристика знаменитой кавказской реки — и бурной, и спокойной, и стремительной, и плавной.

А вот река вписана как органическая часть в целую географическую картину Северного Кавказа:

Я видел Азии бесплодные пределы,

Кавказа дальный край, долины обгорелы,

Жилище дикое черкесских табунов,

Подкумка знойный брег, пустынные вершины,

Обвитые венцом летучим облаков,

И закубанские равнины!

«Я видел Азии…»

Или:

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

«На холмах Грузии…»

Иная речная панорама на Украине, где расстилаются

Днепром подмытые равнины

И степи Буга…

«Евгений Онегин»

Но у Днепра есть и другие берега:

Венчаны чащею древесной.

«Шумит кустарник…»

Воспет поэтом и Дон — южнорусская краса. И воспет не сам по себе, а в связи с русско-турецкой войной 1823—1829 годов, в которой участвовали донские казаки:

Блеща средь полей широких

Вон он льется!.. Здравствуй, Дон!

От сынов твоих далеких

Я привез тебе поклон.

Как прославленного брата,

Реки знают тихий Дон;

От Аракса и Евфрата

Я привез тебе поклон.

Отдохнув от злой погони,

Чуя родину свою,

Пьют уже донские кони

Арпачайскую струю.

Приготовь же, Дон заветный,

Для наездников лихих

Сок кипучий, искрометный

Виноградников твоих.

«Дон»

Здесь названия рек (Аракса и Евфрата) используются как приветствие по возвращении А. С. Пушкина из путешествия в 1829 году в Арзрум. Поэт возвратился как бы вестником победы русских войск над турецкими («Был и я среди донцов…»).

Дон — это река донских казаков — «наездников лихих», а Кубань — кубанских: «Видел я берега Кубани и сторожевые станицы — любовался нашими казаками. Вечно верхом; вечно готовы драться; в вечной предосторожности!» (письмо к брату от 24 сентября 1820 г.).

А как поэт характеризует великую Волгу устами Степана Разина:

Ой ты гой еси, Волга, мать родная!

«Песни о Стеньке Разине»

Сразу чувствуется, что это исконно русская река, на которой живет удалой народ, любящий раздолье:

Как по Волге-реке, по широкой…

В черновых набросках другого стихотворения поэт вспоминал верхнюю Волгу:

Там, где ровный и отлогий

Путь над Волгою лежит…

По этому пути ему пришлось много раз проезжать. А в варианте «странствий» Онегина говорит:

Уж Волга, рек, озер краса…

Иногда название реки у А. С. Пушкина вплетается в воспоминание о прошлом, о милых сердцу местах:

И берег Сороти отлогий,

И полосатые холмы…

«Евгений Онегин» (черновые наброски)

Или:

О, скоро вас увижу вновь,

Брега веселые Салгира[24]!

Приду на склон приморских гор,

Воспоминаний тайных полный,

И вновь таврические волны

Обрадуют мой жадный взор.

.      .      .      .      .      .      .      .

И зеленеющая влага

.      .      .      . и блещет и шумит

Вокруг утесов Аю-дага…[25]

«Бахчисарайский фонтан»

Иногда же название рек вводится А. С. Пушкиным в художественных произведениях для обозначения пространства:

Се благо, думал он, и взор его носился

От Тибровых валов[26] до Вислы и Невы,

От сарскосельских лип до башен Гибралтара…[27]

«Недвижный страж дремал…»

От Неглинной до Невы.

«Канон в честь М. И. Глинки».

Или же для обозначения границы:

В степях зеленых Буджака[28],

Где Прут, заветная река,

Обходит русские владенья…

«Кирджали»

За Буг, до Ворсклы, до Лимана?

«Бородинская годовщина»

А то и просто для указания места действия:

Королевич ездит на охоте,

Ездит он по берегу Моравы…

«Яныш-королевич» (из «Песен западных славян»)

А Мазепа:

Сверкает гордыми очами

И саблей машет — и к Десне

Проворно мчится на коне.

«Полтава»

А. С. Пушкин мог удивительно точно дать определение рекам, их берегам. Вот седой Нил — одна из колыбелей человечества:

То по водам седого Нила

Под тенью вышного ветрила

В своей триреме золотой

Плывет Кипридою младой.

«Мы проводили вечер на даче…»[29]

Или вот Енисей — река редконаселенной (пустынной) Восточной Сибири:

С берегов пустынных Енисея…

«Полтава»

Как видим, поэт знал реки не только по именам, но и по их особенностям — природным, историческим, экономическим, что позволяло ему их метко — одним словом — определять, подчеркивая значение рек в жизни людей.

Показательно в этом отношении определение Дуная: «низвергаются в море воды семиустного Дуная»[30] («Фракийские элегии»).

А. С. Пушкин употреблял названия рек и как метафоры, порой с ироническим оттенком:

Скучая, может быть, над Темзою скупой[31],

Ты думал дале плыть…

«К вельможе»

От хладных прелестей Невы… —

иронизировал поэт в стихотворении «NN (В. В. Энгельгардту)».

А вот восторженное отношение А. С. Пушкина к Неве-реке, на которой вырос русский флот:

Чу, пушки грянули! крылатых кораблей

Покрылась облаком станица боевая,

Корабль вбежал в Неву — и вот среди зыбей

Качаясь плавает, как лебедь молодая.

Ликует русский флот. Широкая Нева

Без ветра, в ясный день глубоко взволновалась.

Широкая волна плеснула в острова…

«Чу, пушки грянули!..»

Использует поэт названия рек и как своего рода символы:

Всяк переправу охранял.

Ток Немена[32] гостеприимный,

Свидетель их вражды взаимной,

Стал прагом вечности для них.

«Сто лет минуло, как тевтон…»

Встречаются у А. С. Пушкина и названия рек, на берегах которых он никогда не бывал, но хотел бы побывать:

Адриатические волны,

О Брента! Нет, увижу вас

И вдохновенья снова полный,

Услышу ваш волшебный глас!

«Евгений Онегин»

Брента, близ устья которой стоит Венеция, была воспета не одним Пушкиным. Чудесные стихи о ней написал И. И. Козлов, автор «Вечернего звона»:

Ночь весенняя дышала

Светло-южною красой;

Тихо Брента протекала,

Серебримая луной…

«Венецианская ночь»

На эти стихи М. И. Глинка создал знаменитую баркаролу «Венецианская ночь», которую А. П. Керн играла Пушкину, и он «с удовольствием слушал эту музыку», как пишет она в своих воспоминаниях[1].

Встречаются в произведениях А. С. Пушкина названия рек, ставшие историческими, как, например, Калка и Непрядва:

Ондрей, по прозвищу Езерский,

Родил Ивана да Илью,

Он в лавре схимился Печерской.

Отсель фамилию свою

Ведут Езерские. При Калке

Один из них был схвачен в свалке,

А там раздавлен, как комар,

Задами тяжкими татар;

Зато со славой, хоть с уроном,

Другой Езерский, Елизар,

Упился кровию татар

Между Непрядвою и Доном,

Ударя с тыла в табор их

С дружиной суздальцев своих.

«Родословная моего героя»

«Невы державное теченье…»

Так пишет поэт об эпизодах битвы при Калке и знаменитой Куликовской битвы, происшедшей между русскими и татарами 8 сентября 1380 года на Куликовом поле, что находилось за рекой Непрядвой, при впадении ее справа в Дон.

Или ставшее крылатым название реки Рубикон, древней границы между Галлией и Италией, которую Цезарь перешел вопреки воле Сената:

Шумит под Кесарем заветный Рубикон,

Державный Рим упал, главой поник закон…

«Кинжал»

А древнее название Дуная — Истр поэт связывает с другим историческим названием — Скифией:

Там хладной Скифии свирепые сыны,

За Петром утаясь, добычи ожидают…

«К Овидию»

Многократно встречается в стихах А. С. Пушкина название мифической реки забвения, по верованиям древних греков, Леты:

И память юного поэта

Поглотит медленная Лета[33].

«Евгений Онегин»

Но другая река подземного царства — Стикс («Трепещет в Стиксе лютый Пит» — «Ода…») — не только миф. Река с таким названием течет на полуострове Пелопоннес, в древней Аркадии. Она ниспадает с высокой скалы в глубокое ущелье, и воды ее считались ядовитыми. Это, очевидно, и послужило основанием для возникновения мифа о ней как о реке царства мертвых, через которую перевозчик Харон переправлял тени умерших (примечательно, что название Стикс дано подземным рекам в известной Мамонтовой пещере в США и пещере Домица в Чехословакии).

Стикс иначе назывался Стиг. Отсюда у поэта:

Итак, стигийские долины

Еще не видел он? —

слова о Державине в стихотворении «Тень Фонвизина».

Еще пример характеристики реки — Урала (до 1787 г. Яика) в прозаическом произведении А. С. Пушкина «История Пугачева»: «Яик, по указу Екатерины II переименованный в Урал, выходит из гор, давших ему нынешнее название, течет вдоль их цепи, до того места, где некогда положено было основание Оренбургу и где теперь находится Орская крепость; тут, разделив каменный хребет их, поворачивает на запад и, протекши более двух тысяч пятисот верст, впадает в Каспийское море. Он орошает часть Башкирии, составляет почти всю юго-восточную границу Оренбургской губернии; справа примыкают к нему заволжские степи; слева простираются печальные пустыни, где кочуют орды диких племен киргиз-кайсаков[34]. Его течение быстро; мутные воды наполнены рыбою всякого рода; берега большею частию глинистые, песчаные и безлесные, но в местах поемных удобные для скотоводства. Близ устья оброс он высоким камышом, где кроются кабаны и тигры[35].

На сей-то реке, в пятнадцатом столетии, явились донские казаки, разъезжавшие по Хвалынскому морю» (то есть Каспийскому. — Л. Т.).

Вместе с Яиком в «Истории Пугачева» упоминается и река Сакмара (его правый приток): «18‑го Пугачев, зажегши свой лагерь со всеми тяжестями, пошел обратно от Яика к Сакмаре и расположился под Бердской слободою, близ летней сакмарской дороги, в семи верстах от Оренбурга».

В связи с действиями Пугачева говорится еще о ряде рек: «23 июня (1774 г. — Л. Т.) Пугачев переправился через Каму…»; «20 июля Пугачев под Курмышом переправился вплавь через Суру»; «Пугачев перешел через Казанку…». А его противник «Михельсон… через Вятку по льду, а через Уфу на осьми лодках…». Державин «…успел отрезать их (киргиз-кайсаков. — Л. Т.) от кочующих орд по рекам Узеням» (Большой и Малый Узени — эти реки протекают в Саратовском Заволжье).

Таковы примеры многообразного использования названий рек, запечатленных в произведениях А. С. Пушкина. Представляя переплетающиеся между собой факты истории и географии, многие из этих названий являются свидетельством живого интереса поэта к текущим событиям, близкой и далекой истории.

В заключение обратим внимание на некоторые природные явления, наблюдаемые на реках. При этом нельзя не вспомнить описание в «Медном всаднике» страшного наводнения на Неве 7 ноября 1824 года, когда уровень воды в реке поднялся на 4 м 10 см

«И всплыл Петрополь…»

над ординаром и когда погибло более полутысячи человек.

Хотя поэт сам и не видел наводнения (в это время находился в Михайловском), но по описаниям создал впечатляющую его картину:

Нева всю ночь

Рвалася к морю против бури…

.     .     .     .     .     .     .     .

Но силой ветров от залива

Перегражденная Нева

Обратно шла, гневна, бурлива,

И затопляла острова,

Погода пуще свирепела,

Нева вздувалась и ревела,

Котлом клокоча и клубясь,

И вдруг, как зверь остервенясь,

На город кинулась. Пред нею

Все побежало, все вокруг

Вдруг опустело — воды вдруг

Втекли в подземные подвалы,

К решеткам хлынули каналы,

И всплыл Петрополь[36], как тритон[37],

По пояс в воду погружен.

Наводнения на Неве случались почти ежегодно. И сам А. С. Пушкин раз попал в такое наводнение, к счастью, быстро пошедшее на убыль. Вот что он писал жене в письме от 20 августа 1833 года из Торжка: «Милая женка, вот тебе подробная моя Одиссея. Ты помнишь, что от тебя уехал я в самую бурю. Приключения мои начались у Троицкого мосту. Нева так была высока, что мост стоял дыбом; веревка была протянута, и полиция не пускала экипажей. Чуть было не воротился я на Черную речку[38]. Однако переправился через Неву выше и выехал из Петербурга. Погода была ужасная. Деревья по Царскосельскому проспекту так и валялись, я насчитал их с пятьдесят. В лужицах была буря. Болота волновались белыми волнами».

Примечательно, что в I томе своего «Современника» А. С. Пушкин поместил заказанную П. Б. Козловскому статью «Разбор математического ежегодника за 1836 год», в которой при рассмотрении таблиц Лапласа, рассчитавшего приливы в портовых городах Франции, высказывается надежда, что «прекрасный город, воздвигнутый Петром Великим, не будет всегда жить в темном неведении об эпохе наводнений». Теперь они не только прогнозируются, но с постройкой защитных сооружений для Ленинграда и укрощаются (поперек Финского залива возводится плотина).

Наконец, нельзя не обратить внимания на употребление поэтом гидронимов (водных названий) в переносном смысле. Герой романа «Евгений Онегин» по утрам

…отправлялся налегке

К бегущей под горой реке;

Певцу Гюльнары подражая,

Сей Геллеспонт переплывал…

Здесь Онегин сравнивается с Байроном, который переплывал пролив Дарданеллы (по-древнегречески Геллеспонт). Согласно мифу, в водах этого пролива погибла Гелла во время бегства от злой мачехи, соскользнув с златорунного барана. Отсюда и название Геллеспонт — «море Геллы». (А название Дарданеллы происходит от наименования народа — дарданы.)

«Слаще мирра и вина»

Слушая прекрасный романс М. И. Глинки «В крови горит огонь желанья» на стихи А. С. Пушкина, иной современник слово «мирр» («Твои лобзанья мне слаще мирра и вина») воспринимает как «мир», ибо слово «мирра», к тому же в стихотворении данное в мужском роде, давно вышло из употребления.

Что же такое мирра? Это душистая смола, получаемая из некоторых растений Южной Аравии и Эфиопии (род коммифора). Обладающая антисептическими свойствами, она используется в медицине, из нее также изготовляется миро — благовонное маслянистое вещество, употребляемое в христианском обряде миропомазания (крестообразное помазание младенцев после крещения и царей при коронации). Отсюда, между прочим, происходит шутливая поговорка «Одним миром мазаны» в значении: все люди одинаковы.

Или вот строки из стихотворной части незавершенного произведения Пушкина «Повесть из римской жизни»:

С кем я тревоги боевые

В шатре за чашей забывал

И кудри, плющем увитые,

Сирийским мирром умащал?

Еще несколько названий благовонных растений, которые сейчас редко употребляются или совсем вышли из употребления, наряду с бытующими можно встретить в некоторых произведениях Александра Сергеевича Пушкина.

В стихотворном обращении поэта к сестре Ольге упоминаются сразу три растения:

Нард, алой и киннамон

Благовонием богаты…

«Вертоград моей сестры»

Нард — многолетнее травянистое растение из семейства валерьяновых (мауновых), произрастающее в Гималаях, и ароматическое вещество, добываемое из его сильно пахучего корневища. Нард ценился как благовоние и целебное средство в древности и средние века.

Алой (правильнее алоэ) — из семейства лилейных, всем у нас известное как комнатное растение (столетник) с целебными свойствами, родом из южной засушливой части Африки (к сухости хорошо приспособлены его толстые мясистые листья), где образует древовидные формы. Сок алоэ используется как биостимулятор при различных заболеваниях, а также для заживления ран.

Киннамон (корица) — от греческого kinnamomon (коричневый). Это тропическое дерево (до 10 м высоты) из семейства лавровых, у которого в качестве дубильного вещества и пряности используется кора (откуда, собственно, и его название). Ее снимают, свертывают в тонкие трубочки, сушат, и продукт готов. Произрастает корица в Южной и Юго-Восточной Азии — на острове Шри-Ланка (Цейлон), в Южном Китае, странах Индокитая и Малайского архипелага (в Индонезии).

В поэме «Руслан и Людмила» есть такие строки:

Пред нею зыблются, шумят

Великолепные дубровы;

Аллеи пальм и лес лавровый,

И благовонных миртов ряд,

И кедров гордые вершины,

И золотые апельсины.

Этот сад колдуна Черномора

Прекраснее садов Армиды

И тех, которыми владел

Царь Соломон иль князь Тавриды.

Почти все это мог видеть поэт в Никитском ботаническом саду недалеко от Гурзуфа, заложенном за 8 лет (в 1812 г.) до того, как здесь провел он три недели в семействе Раевских. Только ливанские кедры, ныне составляющие красу и гордость Никитского ботанического сада, были высажены позднее (в 1826 г.).

А как любил и почитал мир растений А. С. Пушкин, можно видеть из наброска его письма к другу А. А. Дельвигу, в котором, говоря о своей жизни в Гурзуфе, он признавался: «В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я навещал его и к нему привязался чувством, похожим на дружество». Может, этот кипарис и сейчас еще растет?

Как и пирамидальный кипарис, благовонный мирт — типичное средиземноморское растение, то есть свойственное южнобережному Крыму. Это вечнозеленый мелколистый кустарник с белыми душистыми цветами. У поэта они рядом:

…дремлет нежный мирт и темный кипарис…

«Редеет облаков летучая гряда…»

Мирт, в древности служивший для лечебных целей, почитался и символом любви. Он был посвящен Афродите — богине любви у древних греков, а поэтому венцами из мирта украшали поэтов, воспевавших любовь:

С главою, миртами венчанной,

В очках и с лирой золотой.

«Послание Дельвигу»

Венки из ветвей и листьев мирта надевали также во время различных торжеств (свадеб, пиршеств), когда прославлялась жизнь, ее наслаждения:

Амур велит — и завтра, если можно,

Вновь миртами красавицу венчай…

«Князю А. М. Горчакову»

Конечно, неоднократно — десятки раз — в стихах А. С. Пушкина встречается также лавр, и просто как растение, источающее аромат:

Недвижим теплый воздух, ночь лимоном

И лавром пахнет…

«Каменный гость»

Воздух полон дыханием лавра…

«В голубом небесном поле…»

и как символ победы, славы, успеха:

…Мечи и свитки в мраморных руках,

На главах лавры, на плечах порфиры…

«В начале жизни школу помню я…»

Кто покорил вершины Тавра[39],

Пред кем смирилась Эривань[40],

Кому суворовского лавра

Венок сплела тройная брань…[41]

«Бородинская годовщина»

Лавр, как и мирт, у поэта соседствует с кипарисом:

Где вечный лавр и кипарис

На воле гордо разрослись…

«Кто знает край, где небо блещет…»

Есть у поэта и такое ироническое замечание:

На Пинде лавры есть, но есть там и крапива.

«К другу стихотворцу»

Не миновала пушкинских строк и олива (как иначе называют маслину — это перевод с латинского oliva — масло):

Но там, увы, где неба своды

Сияют в блеске голубом,

Где тень олив легла на воды,

Заснула ты последним сном.

«Для берегов отчизны дальной…»

Мирт (мирта), лавр, олива — древние культуры Средиземноморья, весьма почитавшиеся у его народов. Не случайно они стали символами победы (лавр), мира (оливковая ветвь), радостей жизни (мирт).

Целое стихотворение А. С. Пушкин посвятил анчару, редкому дереву из тутовых, родина которого остров Ява в Малайском архипелаге. Млечным соком из надрезов анчара в свое время отравляли стрелы, что послужило основанием считать его вообще сильно ядовитым. Это преувеличенное представление о ядовитости анчара нашло отражение в стихотворении:

«Анчар, как грозный часовой…»

Яд каплет сквозь его кору,

К полудню растопясь от зною,

И застывает ввечеру

Густой, прозрачною смолою.

К нему и птица не летит,

И тигр нейдет: лишь вихорь черный

На древо смерти набежит —

И мчится прочь, уже тлетворный.

И если туча оросит,

Блуждая, лист его дремучий,

С его ветвей уж ядовит

Стекает дождь в песок горючий.

Вокруг пушкинского «Анчара» было сломано немало копий и образовалась значительная литература.

Что же это за загадочное дерево? Сведения об анчаре в Европе появились еще в XVII веке. «Изучение анчара как с ботанической, так и с токсикологической стороны, — пишет в специальной статье В. Г. Боголюбова, — тесно связано с именем знаменитого французского путешественника и естествоиспытателя начала XIX века Лешено де ла Тура. Этот ученый описал анчар на основании собственных своих наблюдений над этим деревом, производившихся на острове Ява, определил его родовые и видовые свойства, подверг специальному анализу выделяемый им яд, рассказал о способе его добывания и дал новое научное название ядовитому дереву; поэтому в ботанической литературе имя Лешено присвоено анчару, и доныне называющемуся Antiaris toxicalia Lesch<enault>.

…Лешено установил, что «упас» (яд. — Л. Т.) анчара имеет смертоносную силу только в соприкосновении с кровью человека или животного, иногда легкое ранение влечет за собой неизбежную смерть. Именно этим и пользовались яванцы. Они добывали «смолу», или, вернее, «сок» анчара, делая зарубки на коре дерева и отравляя этим соком маленькие стрелы»[1].

«…Upas Antjar, — замечает С. Городецкий, — сыграл немаловажную роль в первоначальной борьбе туземцев Малайского архипелага с голландцами, когда исключительным оружием аборигенов служили лишь копья и стрелы, пускаемые из духовых трубок, так называемых сарбаканов. Как известно, оружие последнего рода представляет собой сквозную трубку бамбукового ствола, в которую вкладывается тоненькая и маленькая в 8—12 сантиметров деревянная стрела с отравленным острием»[2].

Стихотворение А. С. Пушкина «Анчар», написанное в 1828 году, явилось откликом на восстание яванцев в 1825—1830 годах против голландских колонизаторов. Но поэт вложил в него более широкий, обобщающий философский смысл.

Все это показывает, как поэт умел, создавая в своих стихах яркие картины природы, использовать в политических целях, казалось бы, «невинные» названия растений.

Отмеченные названия не исчерпывают тот круг растений, которые А. С. Пушкин вводил в поэтический оборот: тут еще есть плющ и роза и вроде бы прозаические липа и береза («Главы берез и лип обнажены» — «Осеннее утро»), а наряду с обыкновенным кленом («И кленов шумный кров» — «Домовому») южный белый клен — явор в садах Бахчисарайского дворца, где гуляют младые жены хана Гирея «при шуме вод живых»:

Над их прозрачными струями

В прохладе яворов густых

Гуляют легкими роями…

«Бахчисарайский фонтан»

А вот характерная деталь картины украинской летней ночи — серебристый тополь:

Тиха украинская ночь.

Прозрачно небо. Звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух. Чуть трепещут

Сребристых тополей листы.

«Полтава»

В помещичьей усадьбе «сень черемух и акаций» («Евгений Онегин»).

А в «Послании к Юдину» поэт, описывая прелести сельской жизни, вспоминая «Захарово мое», создает живую картину с перечислением растений:

На холме домик мой; с балкона

Могу сойти в веселый сад,

Где вместе Флора и Помона[42]

Цветы с плодами мне дарят,

Где старых кленов темный ряд

Возносится до небосклона,

И глухо тополы шумят. —

Туда зарею поспешаю

С смиренным заступом в руках,

В лугах тропинку извиваю,

Тюльпан и розу поливаю —

И счастлив в утренних трудах…

Употребительны у поэта были не только отдельные растения, но и их сообщества, как дубравы (дубровы — «Не шум глухой дубров…»):

Дубравы, где в тиши свободы

Встречал я счастьем каждый день…

«Дубравы…»

Простите, верные дубравы!

Прости, беспечный мир полей…

«Простите…»

…я променял порочный двор Цирцей[43],

Роскошные пиры, забавы, заблужденья

На мирный шум дубров, на тишину полей…

«Деревня»

Встречается у поэта и бор:

Стремится конь во весь опор,

Исполнен огненной отваги;

Все путь ему: болото, бор,

Кусты, утесы и овраги…

«Кавказский пленник»

В прозаических произведениях поэта можно найти еще и растения, разводимые как комнатные, — это бальзамин и грандифлор. Бальзамин ныне стал редким украшением окон, а грандифлор теперь и совсем не встретишь. А у А. С. Пушкина эти растения — штрихи бытовых картин, используемые и как сравнения: «Все это доныне сохранилось в моей памяти, так же как и горшки с бальзамином и кровать с пестрой занавескою» («Станционный смотритель»); а в карточной игре, которой был поглощен Германн, «…тройка цвела перед ним в образе пышного грандифлора…» («Пиковая дама»).

А. С. Пушкин дал характеристики времен года. Он отдал поэтическую дань не только любимой осени, которой посвятил много вдохновенных строк, но и прелестям нелюбимой весны:

Скоро ль будет гостья дорогая,

Скоро ли луга позеленеют,

Скоро ль у кудрявой у березы

Распустятся клейкие листочки,

Зацветет черемуха душиста.

«Еще дуют холодные ветры…»

Все эти вплетения ботанических названий в произведениях поэта раскрывают поистине энциклопедическую широту его знаний.

«И друг степей калмык»

Каждый народ самобытен. А. С. Пушкин пытался объяснить это влиянием климата, образа правления, верой, что дает «каждому народу особенную физиономию, которая более или менее отражается в зеркале поэзии». «Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу», — писал он в статье «О народности в литературе».

В пушкинских произведениях встречаются имена многих народов как известных, так и малоизвестных; одни из этих народов фигурируют под названиями, сохраняющимися до сих пор, а другие — под старыми, бытовавшими в прежние времена. И прежде всего это имена народов, запечатленные в его прозорливом «Памятнике»:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей калмык[44].

Выбор поэтом приводимых в «Памятнике» имен народов не случаен, как бывает у иных поэтов для рифмы, а глубоко продуман. В четырех названиях народов, по существу, охвачена вся огромная территория России. «Гордый внук славян» представляет и русских, и украинцев, и белорусов; финн — представитель народов, живущих на обширной территории севера страны; тунгус — народов Сибири и калмык — юга и юго-востока, монголо-тюркских народов. Правда, работая над этим стихотворением, поэт не сразу определил четыре указанных народа. Как показывает черновик, бесспорным для него были только два имени, фигурирующие во всех вариантах стихотворения, — это «русский» и «финн». «Тунгус» и «калмык», включенные в начальный вариант, затем заменялись и намечались такие варианты: «и финн, грузинец, киргизец», и «финн, грузинец и ныне дикой черкес». Как видно, поэт остановился на именах наиболее представительных народов, точнее, на именах народов, населявших обширную территорию страны — от берегов Балтики до Охотского моря, от Северного Ледовитого океана до Каспия. Это лишь подчеркивает осведомленность А. С. Пушкина в вопросах народоведения, знание им истории разных народов, а историю калмыков он хорошо знал по рукописи Н. Я. Бичурина, о чем писал в примечаниях к «Истории Пугачева»: «С благодарностию помещаем сообщенный им (Бичуриным. — Л. Т.) отрывок из неизданной еще его книги о калмыках». При этом Пушкин, как считает исследователь А. И. Суржок, «придерживается собственной, совершенно самостоятельной концепции по поводу трагического ухода калмыков из России»[1]: притеснениями «выведенные из терпения, они решились оставить Россию…». Ушла на исконную родину, в Джунгарию, только часть калмыков. Потеряв на пути много соплеменников, они достигли Джунгарии. «Но пограничная цепь китайских караулов грозно преградила им вход в прежнее отечество, и калмыки не иначе могли проникнуть в оное, как с потерею своей независимости» (примечания к «Истории Пугачева»).

О «гордом внуке славян» много говорить не приходится: ему поэт посвятил немало строк в своих произведениях.

А. С. Пушкин гордился своим народом, русским человеком, прежде всего крестьянином, составлявшим основу русского народа. «Взгляните на русского крестьянина, — писал он, — есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны. Путешественник ездит из края в край по России, не зная ни одного слова по-русски, и везде его понимают, исполняют его требования, заключают с ним условия. Никогда не встретите вы в нашем народе того, что французы называют un badaud[45]; никогда не заметите в нем ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому» («Путешествие из Москвы в Петербург»).

Финн у А. С. Пушкина явно собирательное имя, то есть относится не только к собственно финнам (суоми, как они сами себя называют), составляющим основное население Финляндии, но и к родственным им карелам, эстонцам и другим народам финской языковой группы. Раньше, в дореволюционное время, их также называли чухонцами (финское население в окружении Петербурга):

По мшистым, топким берегам

Чернели избы здесь и там,

Приют убогого чухонца.

«Медный всадник»

Или:

Твоя чухоночка, ей-ей,

Гречанок Байрона милей,

А твой зоил прямой чухонец.

«К Баратынскому»

В нашей стране народы финской группы (карелы, эстонцы, марийцы, мордва, удмурты, коми) составляют более 4 миллионов человек, а площадь республик, образуемых этими народами, 1375 тыс. кв. километров, то есть свыше 1/4 Европейской территории СССР.

Тунгусы, или, как теперь именуют по самоназванию народа, эвенки, хотя и представляют немногочисленный народ (всего 28 тыс. человек), образующий автономный округ в составе Красноярского края, но расселен он не только на территории округа, но и далеко за его пределами — на бо́льшей части Сибири, от Оби до Охотского моря. О широком расселении с давних времен эвенков свидетельствуют, в частности, многочисленные эвенкийские географические названия, прежде всего ряда крупных рек — Енисея, Лены, Яны, в основе которых лежит эвенкийское слово ене, означающее «большая река». Эвенк — действительно представитель народов всей Сибири, и давно уже не «дикой» ее представитель, а не менее просвещенный, чем другие народы.

А ведь в дореволюционном прошлом эвенки, как и многие другие малые народы, не имели своей письменности и были, можно прямо сказать, поголовно неграмотными, вели кочевой образ жизни, жилищем служили им конические чумы на стойбищах.

С калмыками поэт непосредственно общался, был гостем калмыцкой семьи в степной кибитке, отведывал национальное кушанье, правда, оно ему, привыкшему к русской кухне, не понравилось. Вот как описывает А. С. Пушкин свое посещение калмыцкой семьи по пути на Кавказ в 1829 году: «На днях посетил я калмыцкую кибитку (клетчатый плетень, обтянутый белым войлоком). Все семейство собиралось завтракать; котел варился посредине, и дым выходил в отверстие, сделанное в верху кибитки. Молодая калмычка, собою очень недурная, шила, куря табак. Я сел подле нее. «Как тебя зовут?» „***“ — «Сколько тебе лет?» — «Десять и восемь». — «Что ты шьешь?» — «Портка». — «Кому?» — «Себя». — Она подала мне свою трубку и стала завтракать. В котле варился чай с бараньим жиром и солью. Она предложила мне свой ковшик. Я не хотел отказаться и хлебнул, стараясь не перевести духа… Я попросил чем-нибудь это заесть. Мне дали кусочек сушеной кобылятины; я был и тому рад. Калмыцкое кокетство испугало меня; я поскорее выбрался из кибитки и поехал от степной Цирцеи» («Путешествие в Арзрум»).

Судя по черновой записи, конец этого визита в калмыцкую кибитку выглядел несколько иначе. Согласно первоначальному варианту записи, поданный кусок сушеной кобылятины поэт с большим удовольствием проглотил. «После сего подвига я думал, что имею право на некоторое вознаграждение. Но моя гордая красавица ударила меня по голове мусикийским орудием, подобным нашей балалайке. Вот к ней послание, которое, вероятно, никогда до нее не дойдет…»

«И друг степей калмык»

Далее А. С. Пушкин предполагал привести свое стихотворение «Калмычке», написанное позднее в дороге, но в окончательный текст «Путешествия в Арзрум», откуда взяты вышеприведенные отрывки, так и не включил.

Прощай, любезная калмычка!

Чуть-чуть, назло моих затей,

Меня похвальная привычка

Не увлекла среди степей

Вслед за кибиткою твоей.

Твои глаза, конечно, узки,

И плосок нос, и лоб широк,

Ты не лепечешь по-французски,

Ты шелком не сжимаешь ног,

По-английски пред самоваром

Узором хлеба не крошишь.

Не восхищаешься Сен-Маром[46],

Слегка Шекспира не ценишь,

Не погружаешься в мечтанье,

Когда нет мысли в голове,

Не распеваешь: Ma dov’è[47],

Галоп не прыгаешь в собранье…

Что нужды? — Ровно полчаса,

Пока коней мне запрягали,

Мне ум и сердце занимали

Твой взор и дикая краса.

Друзья! не все ль одно и то же:

Забыться праздною душой

В блестящей зале, в модной ложе,

Или в кибитке кочевой?

Интересно отметить, что от этого стихотворения «отталкивался» А. Блок, создавая портрет египтянки: «Все черты египтянки далеки от какого бы то ни было «канона» красоты. Лоб, кажется, слишком велик, она недаром закрывала его волосами. В овале щек что-то монгольское, едва ли не то, что заставляло Пушкина «забываться пылкою мечтою» в «кочевой кибитке» и мечтательно исчеркивать рукописи стихов профилями»[2].

Кочевой в прошлом народ, калмыки ныне образуют свою автономную республику в составе Российской Федерации, в пределах которой живет 4/5 от более чем 170 тысяч их в стране. Теперь калмыкам, достигшим тех же высот в образовании, что и другие народы нашей многонациональной страны, не чужды все завоевания человеческой культуры. В столице республики Элисте воздвигнут памятник А. С. Пушкину, великому поэту-интернационалисту, к стихам которого обращается каждый калмык.

Многие народы фигурируют в его произведениях.

Целую поэму поэт посвятил цыганам, которые «…шумною толпой по Бессарабии кочуют». Он две недели провел в цыганском таборе.

«Живя в Бессарабии, — пишет В. А. Мануйлов, — Пушкин учился цыганскому языку, знакомился с цыганскими песнями, записывал старинные молдавские предания и песни… «Черная шаль» — художественная переработка молдавской песни…»[3][48].

Необычность судьбы цыган побудила А. С. Пушкина дать примечания к поэме, в которых он пишет: «Долго не знали в Европе происхождения цыганов; считали их выходцами из Египта — доныне в некоторых землях и называют их египтянами[49]. Английские путешественники разрешили наконец все недоумения — доказано, что цыгане принадлежат отверженной касте индейцев, называемых париа. Язык и то, что можно назвать их верою, — даже черты лица и образ жизни — верные тому свидетельства. Их привязанность к дикой вольности, обеспеченной бедностию, везде утомила меры, принятые правительством для преобразования праздной жизни сих бродяг — они кочуют в России, как и в Англии; мужчины занимаются ремеслами, необходимыми для первых потребностей, торгуют лошадьми, водят медведей, обманывают и крадут, женщины промышляют ворожбой, пеньем и плясками.

В Молдавии цыгане составляют большую часть народонаселения…»

Последнее утверждение поэта, не располагавшего статистическими данными, неправильно (цыгане не составляли большинства населения Молдавии). Не случайно к своему примечанию он сделал дополнение о Бессарабии: «Бессарабия, известная с самой глубокой древности, должна быть особенно любопытна для нас.

Она Державиным воспета

И славой русскою полна.

Но доныне область сия нам известна по ошибочным описаниям двух или трех путешественников»[5].

По данным на 1833 год, в Бессарабии числилось населения 465 тыс. человек[6]. За последующие полвека оно возросло до 1, 6 миллиона человек, из которых в 1889 году около половины составляли молдаване и 18,8 тысячи — цыгане.

В настоящее время в Молдавии из 4 миллионов человек молдаване составляют около 2/3 ее населения, а цыган насчитывается немногим более десятка тысяч человек, и они среди других национальностей этой многонациональной республики по численности стоят на восьмом месте (после молдаван, украинцев, русских, гагаузов, болгар, евреев, белорусов). В Молдавии живет лишь 1/20 часть от всех цыган в СССР (по переписи 1979 г. в стране их насчитывалось 209 тысяч).

А вот меткое замечание поэта о многочисленном старом кишиневском базаре:

Теснится средь толпы еврей сребролюбивый,

Под буркою казак, Кавказа властелин,

Болтливый грек и турок молчаливый,

И важный перс, и хитрый армянин.

«Теснится средь толпы…»

Не обойдены вниманием поэта и народы Кавказа. Посетив Грузию, он так отозвался о грузинах: «Грузины народ воинственный. Они доказали свою храбрость под нашими знаменами. Их умственные способности ожидают большей образованности. Они вообще нрава веселого и общительного» («Путешествие в Арзрум»). В четырех лаконичных фразах дана емкая характеристика народа с его потенциальными возможностями, которые в полной мере раскрылись лишь столетие спустя — в советское время.

Проезжая по земле древней Армении, А. С. Пушкин остановился на ночлег у совсем незнакомых ему людей, которые приняли его весьма приветливо, на что он обращает свое внимание: «Дождь ливмя лил на меня. Наконец из ближнего дома вышел молодой армянин и, переговорив с моим турком, позвал меня к себе, изъясняясь на довольно чистом русском языке. Он повел меня по узкой лестнице во второе жилье своего дома. В комнате, убранной низкими диванами и ветхими коврами, сидела старуха, его мать. Она подошла ко мне и поцеловала руку. Сын велел ей разложить огонь и приготовить мне ужин. Я разделся и сел перед огнем… Скоро старуха приготовила мне баранину с луком, которая показалась мне верхом поваренного искусства. Мы все легли спать в одной комнате; я разлегся противу угасающего камина и заснул…». Это маленькая этнографическая зарисовка, показывающая быт простых людей Армении.

Находясь в Прибалтике, герой незаконченного поэтом произведения («В 179 * году возвращался я…») отмечает: «Издали слышалась печальная песня молодой эстонки».

Конечно, А. С. Пушкину были знакомы болдинские соседи — мордва, а также другие наши соседи — чуваши и черемисы (ныне марийцы). В «Истории Пугачева» он пишет: «Мордва, чуваши, черемисы перестали повиноваться русскому начальству». В войске Пугачева было «…тысяч до десяти калмыков, башкирцев, ясачных татар…». Выше говорилось о киргиз-кайсаках (казахах).

Более двух десятков имен народов нашей страны встречается в произведениях поэта.

Упоминаются в произведениях А. С. Пушкина и разные народы зарубежных стран: арнауты, бошняки, далматы, валахи, османы, адехи, сарацины (сарачины) и другие, что указывает на широкие географические познания поэта.

Арнауты — турецкое название албанцев, под которым они фигурируют в повести «Кирджали»: «…арнауты в своем оборванном и живописном наряде, стройные молдаванки с чернолицыми ребятами на руках окружили каруцу» (каруца — плетеная тележка).

Бошняки (боснийцы) — жители Боснии, в прошлом турецкой провинции, а ныне республики в составе Югославии: «Беглербей со своими бошняками против нас пришел…» («Битва у Зеницы-Великой» — из «Песен западных славян»).

Далматы — жители Далмации, в прошлом австрийской провинции у Адриатического моря, а ныне области в Югославии: «А далматы, завидя наше войско, свои длинные усы закрутили, набекрень надели свои шапки и сказали: „Возьмите нас с собою: Мы хотим воевать бусурманов“»[50] («Битва у Зеницы-Великой» — из «Песен западных славян»).

Валахи — жители княжества Валахии, находившегося под властью Турции; затем, после освобождения, они вошли в состав румынской нации, и Валахия стала частью Румынии. Герой повести «Кирджали», по имени которого она названа, говорит: «Для турок, для молдаван, для валахов я, конечно, разбойник, но для русских я гость». А родом Кирджали «был булгар».

Османы — старинное название турок (по имени турецкого султана XVI века Османа I — основателя Османской империи).

Был и я среди донцов,

Гнал и я османов шайку;

В память битвы и шатров

Я домой привез нагайку —

так вспоминает поэт свое участие в сражении под Арзрумом, о чем умалчивает в «Путешествии в Арзрум», поместив только рисунок, на котором изобразил себя на коне с пикой. Этому есть свидетельство очевидца Н. А. Ушакова: «Перестрелка 14 июня 1829 года замечательна потому, что в ней участвовал славный поэт наш А. С. Пушкин… Схватив пику одного из убитых казаков, он устремился против неприятельских всадников. Можно поверить, что донцы наши были чрезвычайно изумлены, увидев перед собою незнакомого героя в круглой шляпе и бурке. Это был первый и последний дебют любимца муз на Кавказе»[7]. Между прочим, получив от автора книгу, в которой описан этот эпизод, А. С. Пушкин отвечал ему в июне 1836 года: «С изумлением увидел я, что Вы и мне даровали бессмертие — одною чертою Вашего пера».

Этот эпизод навеял Пушкину стихотворение «Делибаш»[51]. Вот его начало:

Перестрелка за холмами;

Смотрит лагерь их и наш;

На холме пред казаками

Вьется красный делибаш.

Адехи — от самоназвания «адыге» трех родственных народов — кабардинцев, черкесов, адыгейцев, которых раньше также называли черкесами.

Не для бесед и ликований,

Не для кровавых совещаний,

Не для расспросов кунака[52],

Не для разбойничей потехи

Так рано съехались адехи

На двор Гасуба-старика.

«Тазит»

Сарачины (у поэта в форме сорочины), или сарацины, первоначально (у античных историков) название кочевых племен Аравии, а затем вообще всех арабов, а иногда и мусульман. Собственно сарачины — западные половцы.

Братья дружною толпою

Выезжают погулять,

Серых уток пострелять,

Руку правую потешить,

Сорочина в поле спешить…

«Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях»

Примечательно еще пояснение А. С. Пушкина об «арабах» и «арапах» в письме к П. А. Вяземскому (вторая половина 1835—1836 гг.): «Араб (женского рода не имеет)[53] житель или уроженец Аравии, аравитянин. Караван был разграблен степными арабами.

Арап, женск. арапки, так обыкновенно называют негров и мулатов. Дворцовые арапы, негры, служащие во дворце. Он выезжает с тремя нарядными арапами».

Названия разных народов у А. С. Пушкина органично вплетаются в ткань произведений, в которых даются меткие характеристики и определения, одним-двумя словами создающие их зримые образы: «Молдаван в усах и бараньей шапке».

А. С. Пушкин был горячим поборником равноправия народов, их дружбы и, естественно, не считал зазорным принадлежность человека к тому или иному народу, лишь бы порядочным он был.

Не то беда, что ты поляк:

Костюшко лях, Мицкевич лях!

Пожалуй, будь себе татарин, —

И тут не вижу я стыда;

Будь жид — и это не беда;

Беда, что ты Видок Фиглярин[54].

«Не то беда…»

Поэт гордился своим предком (по материнской линии) — Ганнибалом, выходцем из Африки, «арапом» Петра Великого:

Решил Фиглярин, сидя дома,

Что черный дед мой Ганнибал

Был куплен за бутылку рома

И в руки шкиперу попал.

Сей шкипер был тот шкипер славный,

Кем наша двинулась земля,

Кто придал мощно бег державный

Рулю родного корабля.

Сей шкипер деду был доступен.

И сходно купленный арап

Возрос усерден, неподкупен,

Царю наперсник, а не раб.

И был отец он Ганнибала,

Пред кем средь чесменских пучин

Громада кораблей вспылала

И пал впервые Наварин…

«Моя родословная»

А. С. Пушкин как мыслитель задумывался о судьбах не только народов своей страны, но и мира. И эту необъятную широту интересов, глубину проникновения его гения во все стороны жизни современного ему мира по достоинству оценил великий польский поэт Адам Мицкевич: «…Никто не заменит Пушкина. Только однажды дается стране воспроизвести человека, который в такой высокой степени соединяет в себе столь различные и, по-видимому, друг друга исключающие качества. Пушкин, коего талант поэтический удивлял читателей, увлекал, изумлял слушателей живостью, тонкостью и ясностью ума своего, был одарен необыкновенной памятью, суждением верным, вкусом утонченным и превосходным. Когда говорил он о политике внешней и отечественной, можно было думать, что слушаешь человека, заматеревшего в государственных делах и пропитанного ежедневным чтением парламентских прений. Он нажил себе много врагов эпиграммами и колкими насмешками. Они мстили ему клеветой. Я довольно близко и довольно долго знал русского поэта; находил я в нем характер слишком впечатлительный, а иногда легкомысленный, но всегда искренний, благородный и способный к сердечным излияниям. Погрешности его казались плодами обстоятельств, среди которых он жил; все, что было в нем хорошего, вытекало из сердца»[8].

А сердце поэта беспокойно билось в тревогах за судьбы больших и малых народов, за будущее человечества.

Дружба свободных народов — это мир на Земле, чего страстно желал А. С. Пушкин, предвидя его в грядущем. В заметке по поводу «Проекта вечного мира» аббата Сен-Пьера, относящейся ко времени пребывания в Кишиневе, он писал:

«1. Не может быть, чтобы людям со временем не стала ясна смешная жестокость войны, так же, как им стало ясно рабство, королевская власть и т. п… Они убедятся, что наше предназначение — есть, пить и быть свободными.

2. Так как конституции, — которые являются крупным шагом вперед человеческой мысли, шагом, который не будет единственным, — необходимо стремятся к сокращению численности войск, ибо принцип вооруженной силы прямо противоположен всякой конституционной идее, то возможно, что менее чем через 100 лет не будет уже постоянной армии.

3. Что касается великих страстей и великих воинских талантов, для этого останется гильотина, ибо общество вовсе не склонно любоваться великими замыслами победоносного генерала: у людей довольно других забот, и только ради этого они поставили себя под защиту законов» («О вечном мире»).

На развитие вольнолюбивых взглядов поэта в вопросе о «вечном мире», можно полагать, оказал влияние и наш земляк А. Д. Улыбышев. Академик М. П. Алексеев по этому поводу пишет: «Еще в Петербурге в кругу членов «Зеленой лампы» в конце 1819 года он мог услышать чтение небольшого произведения приятеля своего А. Д. Улыбышева под названием «Сон», эту раннюю декабристскую «утопию», в которой идет речь о будущей России, освобожденной после революционного переворота от гнета феодально-абсолютнейшего режима»[9]. Это был документ передовой политической мысли в России.

А. С. Пушкин вместе с великим польским поэтом А. Мицкевичем был убежден, что наступит время,

Когда народы, распри позабыв,

В великую семью соединятся.

«Он между нами жил…»

«Будем надеяться, что Пушкин и на этот раз был прав» — так заканчивает свое исследование «Пушкин и проблема „вечного мира“» М. П. Алексеев.

«Остатки древних обитателей Америки»

Этот заголовок — выдержка из рецензии-обозрения А. С. Пушкина «Записок Джона Теннера» (Нью-Йорк, 1830), которую он опубликовал в третьей книге «Современника» под названием «Джон Теннер», использовав французский перевод (Париж, 1835). «Записки…», заинтересовавшие и взволновавшие его, состоят из двух объемистых томов, содержащих около 800 страниц. Они представляют собой запись рассказа неграмотного человека необычной судьбы, неприукрашенный рассказ о жизни индейцев в отличие от знаменитых романистов Шатобриана и Купера, которые, по словам поэта, «представили нам индийцев[55] с их поэтической стороны и закрасили истину красками своего воображения».

Многое в обозрении звучит так, как будто написано не полтора века тому назад, а в наши дни.

Вот как начинается это обозрение:

«С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих. Не политические происшествия тому виною… Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами.

Отношения Штатов к индийским племенам, древним владельцам земли, ныне заселенной европейскими выходцами, подверглись также строгому разбору новых наблюдений. Явная несправедливость, ябеда и бесчеловечие американского Конгресса осуждены с негодованием; так или иначе, чрез меч и огонь, или от рома и ябеды, или средствами более нравственными, но дикость должна исчезнуть при цивилизации. Таков неизбежный закон. Остатки древних обитателей Америки скоро совершенно истребятся; и пространные степи, необозримые реки, на которых сетьми и стрелами добывали они себе пищу, обратятся в обработанные поля, усеянные деревнями, и в торговые гавани, где задымятся пироскафы и разовьется флаг американский».

Далеко вперед видел великий поэт и публицист! По словам Н. В. Гоголя, он еще говорил: «А что такое Соединенные Штаты? Мертвечина; человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит»[1].

«Записки» Джона Теннера, проведшего тридцать лет в пустынях Северной Америки, между дикими ее обитателями, пишет А. С. Пушкин, «драгоценны во всех отношениях». «Они самый полный и, вероятно, последний документ бытия народа, коего скоро не останется и следов. Летописи племен безграмотных, они разливают истинный свет на то, что некоторые философы называют естественным состоянием человека: показания простодушные и бесстрастные, они наконец будут свидетельствовать перед светом о средствах, которые Американские Штаты употребляли в XIX столетии к распространению своего владычества и христианской цивилизации».

Действительно, уже через десять лет после этих проницательно сказанных А. С. Пушкиным слов, «в 1846 году, США ввели свою морскую пехоту в Боготу, столицу Новой Гранады (позже Колумбия), и впервые открыли там огонь по местному населению. В том же году США получили от Новой Гранады разрешение на сооружение любых средств сообщения через Панамский перешеек, а затем, до 1903 года, до захвата территории будущего Панамского канала, США 50 раз посылали войска в страны Центральной Америки, которые с середины XIX века все в большей мере оказывались в важной стратегической зоне»[2].

«„Записки“ Теннера, — продолжает поэт, — представляют живую и грустную картину… Это длинная повесть о застреленных зверях, о метелях, о голодных дальних шествиях, об охотниках, замерзших на пути, о скотских оргиях, о ссорах, о вражде, о жизни бедной и трудной, о нуждах, непонятных для чад образованности». Возлюбленная героя «носила имя, имевшее очень поэтическое значение, но которое с трудом поместилось бы в элегии: она звалась Мис-куа-бун-о-куа, что по-индийски значит Заря». (Кстати, индейские языки по морфологическим признакам принадлежат к так называемым полисинтетическим языкам, для которых характерны длинные слова-предложения, и некоторые имена могут состоять из ста и более букв. — Л. Т.).

Далее в обозрении следуют обширные выписки из книги с комментариями поэта, подчеркивающими условия существования индейцев рядом с цивилизацией.

Европейская цивилизация, вытеснив индейцев из родных мест, «подарила им порох и свинец; тем и ограничилось ее благодетельное влияние. Искусный стрелок почитается между ими за великого человека», — пишет А. С. Пушкин.

«Описание различных охот и приключений во время преследования зверей занимает много места в «Записках» Джона Теннера. Истории об этих убитых медведях составляют целый роман. То, что он говорит о музе, американском олене (cervus alces), достойно исследования натуралистов». И далее следует выдержка из «Записок…», показывающая интерес поэта к описаниям животных и охоте на них.

«Индийцы полагают, что муз животное самое осторожное и что достать его весьма трудно. Он бдительнее, нежели дикий буйвол (bison, bos americanus) и канадский олень (karibou), и имеет более острое чутье. Он быстрее лося, осторожнее и хитрее дикой козы (l’antilope). В самую страшную бурю, когда ветер и гром сливают продолжительный рев с беспрестанным шумом проливного дождя, если сухой прутик хрустнет в лесу под ногой или рукой человеческой, муз уже слышит».

Кстати, нечто подобное Александр Сергеевич Пушкин запечатлел сам в следующих поэтических строках:

Шумит кустарник… На утес

Олень веселый выбегает,

Пугливо он подножный лес

С вершины острой озирает…

.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .

Но дрогнул он — незапный звук

Его коснулся — боязливо

Он шею вытянул и вдруг

С вершины прянул…

«Шумит кустарник…»

«Легкость и неутомимость индийцев в преследовании зверей почти неимоверны. Вот Теннер описывает охоту за лосями.

Вот как индийцы травят лосей. Спугнув с места, они преследуют их ровным шагом в течение нескольких часов. Испуганные звери сгоряча опережают их на несколько миль; но индийцы, следуя за ними все тем же шагом, наконец настигают их; толпа лосей, завидя их, бежит с новым усилием и исчезает опять на час или на два. Охотники начинают открывать их скорее и скорее, и лоси все долее и долее остаются в их виду; наконец охотники уж ни на минуту не теряют их из глаз. Усталые лоси бегут тихой рысью; вскоре идут шагом. Тогда и охотники находятся почти в совершенном изнеможении. Однако ж они обыкновенно могут еще дать залп из ружей по стаду лосей… Есть индийцы, которые могут преследовать лосей по степи и бесснежной, но таких мало». Какую надо иметь выносливость!

«Искусный стрелок почитался… за великого человека»

«Препятствия, нужды, встречаемые индийцами в сих предприятиях, — отмечает А. С. Пушкин, — превосходят все, что можно себе вообразить. Находясь в беспрестанном движении, они не едят по целым суткам и принуждены иногда, после такого насильственного поста, довольствоваться вареной кожаной обувью. Проваливаясь в пропасти, покрытые снегом, переправляясь через бурные реки на легкой древесной коре, они находятся в ежеминутной опасности потерять или жизнь, или средства к ее поддерживанию. Подмочив гнилое дерево, из коего добывают себе огонь, часто охотники замерзают в снеговой степи. Сам Теннер несколько раз чувствовал приближение ледяной смерти».

Далее Пушкин касается отношений индейцев и американских купцов:

«Подвергаясь таковым трудам и опасностям, индийцы имеют целию заготовление бобровых мехов, буйволовых кож и прочего, дабы продать и выменять их купцам американским. Но редко получают они выгоду в торговых своих оборотах: купцы обыкновенно пользуются их простотою и склонностию к крепким напиткам. Выменяв часть товаров на ром и водку, бедные индийцы отдают и остальные за бесценок; за продолжительным пьянством следует голод и нищета, и несчастные дикари принуждены вскоре опять обратиться к скудной и бедственной своей промышленности…

Оставляем читателю судить, какое улучшение в правах дикарей приносит соприкосновение цивилизации!» — замечает поэт.

Так через журнал «Современник» А. С. Пушкин, знакомя читателей с жизнью коренного населения Северной Америки — индейцев, выносит приговор американской «демократии», хваленой американской «цивилизации».

Последующая история подтвердила правильность сказанного А. С. Пушкиным. В 1877 году конгрессом США был принят так называемый закон Дауэса, направленный на захват индейских земель. М. Стингл в книге «Индейцы без томагавков» делает такой вывод: «В результате действия этого закона за сорок лет — с 1890 по 1930 год — у индейцев США было отнято 90 миллионов акров земли» (акр — 0,4 гектара). «Первые послевоенные годы приносят индейцам Соединенных Штатов значительное ухудшение их положения. Индейцы снова утрачивают землю. Из 138 миллионов акров земли за Миссисипи, оставшейся у индейцев в ту пору, когда началось разделение общинной земли между «индейскими частными собственниками», к 1947 году они потеряли уже 86 миллионов акров. Но и сохранившийся небольшой земельный и лесной фонд индейских племен продолжает скудеть»[3].

И численность индейцев в США сократилась с миллионов до сотен тысяч. Таковы плоды «демократии», «свободы» и «равенства» народов по-американски.

Как видим, «Джон Теннер» Пушкина не просто переложение «Записок Джона Теннера», предназначенное для читателей «Современника». «Это глубоко продуманная — и во многом итоговая — статья великого поэта», — как говорит исследователь пушкинского труда И. Фейнберг в книге «Читая тетради Пушкина»[4].

«Ученые труды Арсеньева оценены по достоинству»

Александр Сергеевич Пушкин и Константин Иванович Арсеньев, известный ученый прошлого века — статистик, географ, историк, академик (с 1836 г.), были хорошо знакомы друг с другом, неоднократно беседовали на исторические темы, особенно когда поэт работал над «Историей Петра I»[56]. Об этом сохранились интересные свидетельства. Так, автор капитального труда «Петербургский университет в течение первых пятидесяти лет его существования» В. В. Григорьев пишет в нем: «Я лично не могу до сих пор забыть того поражающего впечатления, которое произвела на меня обширность сведений Арсеньева, когда я, в конце 1834 года, увидел его впервые в доме у П. А. Плетнева беседующим с Пушкиным о лицах и событиях времен Петра Великого, историю которого тогда собирался писать великий поэт; о лицах этих и их взаимоотношениях между собою, родственных и служебных, говорил Арсеньев с такими подробностями, точно был современником им и близким человеком»[1].

На исключительную эрудированность К. И. Арсеньева обращал внимание и сам П. А. Плетнев, который учился у него в Петербургском университете. Уже будучи ректором этого университета, П. А. Плетнев в своей книге «Первое двадцатипятилетие Петербургского университета» вспоминал: «Адъюнкт-профессор Арсеньев, из студентов педагогического института, только что вступивший тогда на ученое поприще, изумлял всех слушателей своих полнотою, верностию и разнообразием знаний по части истории, статистики и географии. Его книга «Начертание статистики Российского государства», напечатанная в 1818 году, по желанию начальства служила пособием в университете и благородном пансионе»[2]. Эта книга (в двух частях, 532 с.), проповедующая передовые идеи, получила высокую оценку в ряде журналов («Сын отечества» признавал ее «лучшим учебным пособием»).

Другой друг А. С. Пушкина, С. А. Соболевский, учившийся в благородном пансионе, свидетельствует: «Арсеньев учил нас географии и статистике. Все мы, повесы страшные, его любили и уважали за ясное преподавание и за отсутствие долбежки, которой придерживались многие другие». И далее: «…мы любили его больше всех; уважали без боязни и интересовались его преподаванием; особенно нравилась нам его история статистики…»[3].

С любимым учителем, у которого ученики, в частности П. А. Плетнев, бывали и дома[4], они, естественно, познакомили и А. С. Пушкина. И, очевидно, поэт с К. И. Арсеньевым был знаком уже в 1820 году, а не только в 1830‑е, как считает Л. А. Черейский[5], когда посещал литературные вечера у П. А. Плетнева. На одном из таких вечеров он встретился с К. И. Арсеньевым и незадолго до своей гибели (15 января 1837 г.). На этой встрече был также историк Т. Н. Грановский[6].

Примечательно, что, по мнению известного исследователя М. О. Гершензона, Пушкину принадлежат рецензии в №3 «Литературной газеты» за 1830 год на труды К. И. Арсеньева «Краткая всеобщая география» и «Всеобщий атлас», получившие широкую известность. Как отмечается в Большой Советской Энциклопедии, «Краткая всеобщая география», вышедшая в 1818 году, «выдержала 20 изданий и служила 30 лет единственным учебным пособием».

Вот эти рецензии А. С. Пушкина[57][7]:

1) «„Краткая всеобщая география Константина Арсеньева“. Пятое издание, исправленное и дополненное. СПб., в типографии X. Гинца, 1829 г. (310 страниц в 8‑ю д.).

Господин Арсеньев, долгое время занимавшийся преподаванием географии и статистики и давно уже известный публике сочинениями своими по сим предметам, напечатал в конце минувшего года новое издание Краткой географии, сочиненной им. Сие, пятое уже издание, служит лучшим свидетельством того, что ученые труды г. Арсеньева оценены по достоинству. В нынешнем издании г. Арсеньев многое исправил и дополнил. Политическое разделение земли и государств, ее составляющих, изображены в нынешнем их состоянии. Таким образом, например, пределы России показаны в том положении, в каком они находились в конце минувшего 1829 года, т. е. по заключению Адрианопольского трактата. Все приобретения России по сему трактату, равно как и по Туркманчайскому мирному договору с Персиею, заключенному в 1828 году, означены верно. В конце сей Географии приложен Азбучный список областей, городов, морей, островов, гор и пр., упоминаемых в сей книге, с показанием страниц, на коих должно в ней отыскивать сии предметы. Искренне желаем сему пятому изданию такого ж успеха, какой имели четыре прежние».

2) «Всеобщий Атлас», или собрание карт всего земного шара, изданный для пользы юношества, по руководству г‑на Арсеньева и других. СПб., 1829. С одобрения Военно-топографического депо (32 карты, из коих 2 в лист, а остальные в боль[шую] 4‑ю долю листа). — Сей Атлас составлен по новейшим и лучшим иностранным географическим картам и сверен со всеобщею Географиею г. Арсеньева. За точность и географическую правильность оного может ручаться то, что он пересмотрен и проверен был Главного штаба его императорского величества штабс-капитаном Ф. И. Позняковым, коего труды известны нашей публике по изданной им прекрасной Карте Европейской Турции, или Феатра последней войны россиан с турками. Тридцать две карты, составляющие Всеобщий Атлас, выгравированы весьма чисто Г. Савинковым и раскрашены тщательно, с точным означением границ каждого государства».

Интерес к Кавказу, некоторые стилистические черты рецензий[58], написанных поэтом по горячим следам своего путешествия в Арзрум, свидетельствуют с несомненностью о его авторстве. «Среди тех, кто заполнял первые нумера «Литературной газеты» (Дельвиг, Сомов, Пушкин, Вяземский), разумеется, никто не интересовался в такой степени событиями на турецкой границе, никто, кроме него, не мог подтвердить правильность сведений о территориальных изменениях, произведенных Адрианопольским и Туркманчайским договорами», — считает М. О. Гершензон.

В рецензиях обращает на себя внимание хорошее знание автором положения дел в части издания карт. Через три года Пушкин приложил карту, как отмечалось, к своей «Истории Пугачева». Кстати заметим, что географические карты у поэта всегда были под рукой.

Эти рецензии показывают, что А. С. Пушкин следил за всеми новинками в географии, и в том числе за часто издававшимися работами К. И. Арсеньева, и во многом из них черпал географические знания, которые он пополнял и во время личных бесед с маститым ученым.

В библиотеке поэта находился полный комплект «Журнала Министерства Внутренних Дел» за 1832 год (только за один этот год), в котором была опубликована большая работа (около 200 страниц) К. И. Арсеньева о городах России под названием «Географическо-статистическое описание городов Российской империи, с показанием всех перемен, происшедших в составе и числе оных в течение двух веков, с начала XVII столетия и до ныне». Это было, по существу, первое историко-географическое исследование городов страны, чем было положено начало отечественному городоведению (урбанистике). В том же журнале через несколько лет (в 1839 г.) было опубликовано фактически продолжение этой работы — «Изменения в составе и числе городов, происшедшие в царствование Екатерины II».

Как преподавателю статистики и истории (в 1828—1833 гг.) наследника престола, будущего императора Александра II, К. И. Арсеньеву был открыт доступ ко всем статистическим и архивным материалам и документам, вплоть до сугубо секретных, с которыми он знакомил цесаревича. Это — при разносторонности творческих интересов ученого, а также при его многочисленных поездках по стране (объехал чуть ли не пол-России, написав интересные записки о своих путешествиях)[59] — объясняет исключительную осведомленность К. И. Арсеньева в вопросах истории, статистики и географии.

Этим обстоятельством не преминул воспользоваться А. С. Пушкин во время работы над «Историей Петра I». К тому же поэт вообще любил беседовать со сведущими людьми. Есть данные, что от К. И. Арсеньева А. С. Пушкин мог узнать об истинной причине смерти царевича Алексея, документы о которой составляли в то время государственную тайну и, следовательно, оставались недоступными для историков, в том числе и для А. С. Пушкина[60].

Поэтому интересно еще такое свидетельство современника: «Плетнев передавал мне, что на субботних вечерах у него Пушкин подсаживался к Арсеньеву и выпытывал у него, что он читал в Государственном архиве»[8]. Это позволяло поэту создавать более точные исторические картины, более полно оценивать исторические события.

Историк Н. Г. Устрялов, впервые — много лет спустя — опубликовавший сведения об истинной причине смерти царевича Алексея, в своих воспоминаниях писал: когда печатание шестого тома «Истории царствования Петра Великого» (вышел в 1863 г.) «было в полном ходу, я отправился к доброму и умному К. И. Арсеньеву», чтобы «узнать наверное, как умер царевич… Я рассказал ему все, как у меня написано, то есть что царевич умер в каземате от апоплексического удара, как свидетельствует Вебер.

Арсеньев мне возразил: «Нет, не так! Когда я читал историю цесаревичу, потребовали из Государственного архива документы о смерти царевича Алексея. Управляющий архивом Поленов принес бумагу, из которой видно, что царевич 26 июня (1718 г. — Л. Т.) в 6 часов утра был пытан в Трубецком раскате, а в 8 часов колокол возвестил о его кончине». Эту бумагу прочли, запечатали и отдали Поленову»[9].

Очевидно, об этом К. И. Арсеньев еще ранее говорил А. С. Пушкину, но поэт по цензурным соображениям всего этого в своей «Истории Петра I» написать не мог, а сделал заключение, что «царевич Алексей умер отравленный».

Но на пытки, которым подвергался наследник престола, у Пушкина все же указание есть: несколькими строками выше сказано об ответах на вопросы Петра «Алексея своеручными же (сначала — твердою рукою написанными, а потом после кнута — дрожащею)».

К. И. Арсеньев, написавший ряд исторических и географических книг[61], по определению выдающегося советского географа Н. Н. Баранского, в своих многочисленных работах «с передовыми научными взглядами сочетал и прогрессивные для своего времени общественные воззрения, многократно высказываясь против крепостничества»[10].

За свои антикрепостнические высказывания, за утверждения, что «крепостность земледельцев есть великая преграда для улучшения состояния земледелия», что «крестьяне, занятые господскими работами, не имеют времени исправлять своих собственных надобностей по хозяйству», и другие подобные этим К. И. Арсеньев в 1821 году был отстранен от преподавания в Петербургском университете и над ним и еще тремя профессорами, тоже отстраненными от преподавания по обвинению в атеизме, был устроен суд, правда, окончившийся безрезультатно (дело было прекращено).

В числе этих профессоров был и один из любимых учителей А. С. Пушкина в лицее А. И. Галич. О нем впоследствии поэт записал в своем «Дневнике»: он «одобрял меня на поприще, мною избранном. Он заставил меня написать для экзамена 1814 года „Воспоминания в Царском Селе“».

Удаленный из университета, К. И. Арсеньев сохранил преподавание в инженерном училище, по которому его знал как прекрасного знатока своего дела Николай I. До назначения преподавателем к наследнику он работал также в других военных учебных заведениях.

Как отмечает Н. П. Никитин, «Ученики Арсеньева в разных учебных заведениях из общения с ним не только черпали знания по географии, статистике, но воспринимали также его прогрессивные идеи»[11].

Научно-общественная деятельность К. И. Арсеньева еще в прошлом веке получила положительную оценку. В отмеченной выше книге о Петербургском университете В. В. Григорьев писал: «Но за К. И. Арсеньевым, кроме трудов по всеобщей истории и отечественной статистике, есть заслуга перед Россиею и человечеством, какая редко может выпасть на долю смертного: разумеем то влияние на дело упразднения крепостного права, которое имел он через учеников своих, взращая в душе их мысль о его осуществлении»[12].

Свободолюбивые идеи ученого были близки А. С. Пушкину и его друзьям — ученикам К. И. Арсеньева, так тепло о нем отзывавшимся. Он работал в университете рядом с другим любимым учителем поэта А. П. Куницыным, тоже отстраненным от преподавания (за «вредную» книгу «Естественное право»), но впоследствии, в 1838 году, избранным почетным членом университета. О нем поэт сказал так:

Куницыну дань сердца и вина!

Он создал нас, он воспитал наш пламень,

Поставлен им краеугольный камень,

Им чистая лампада возжена…

«19 октября» (1825)

Подобные слова он мог сказать и об Арсеньеве.

В заключение хочется сделать вероятное предположение: если бы А. С. Пушкин не погиб, то, очевидно, он вместе с К. И. Арсеньевым был бы в числе первых действительных членов Русского Географического общества (как стали ими писатели В. И. Даль, Н. И. Надеждин), а может быть, как и К. И. Арсеньев, был бы в числе инициаторов создания одного из старейших географических обществ мира (основано в 1845 г.).

«О волн и бурь любимое дитя!»

Эти слова обращены к одному из лицейских друзей поэта, Ф. Ф. Матюшкину, известному мореплавателю и полярному исследователю. Это ему посвящены задушевные строки «19 октября» (1825 г.):

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,

Чужих небес любовник беспокойный?

Иль снова ты проходишь тропик знойный

И вечный лед полунощных морей?

Счастливый путь!.. С лицейского порога

Ты на корабль перешагнул шутя,

И с той поры в морях твоя дорога,

О волн и бурь любимое дитя!

Ты сохранил в блуждающей судьбе

Прекрасных лет первоначальны нравы:

Лицейский шум, лицейские забавы

Средь бурных волн мечталися тебе;

Ты простирал из-за моря нам руку,

Ты нас одних в младой душе носил

И повторял: «На долгую разлуку

Нас тайный рок, быть может, осудил!»

Из этих строк видно, за что Пушкин питал к Матюшкину симпатию, чувство товарищества, любил его. В письме к брату Льву (20—23 декабря 1824 г.) он наказывал в преддверии нового года: «Кланяйся господину Жуковскому. Заезжай к Пущину и Малиновскому. Поцелуй Матюшкина, люби и почитай Александра Пушкина».

Ф. Ф. Матюшкина отличали непосредственность и прямодушие. Хотя «в Матюшкине не было ничего блестящего: он был скромен, даже застенчив и обыкновенно молчалив, но при ближайшем с ним знакомстве нельзя было не оценить этой чистой, правдивой и теплой души», — писал о нем выпускник лицея 1831 года известный ученый-языковед Я. К. Грот[1], которому Ф. Ф. Матюшкин незадолго до кончины передал на хранение архив лицеистов первого выпуска, находившийся у М. Л. Яковлева до его смерти.

А вот отзыв одного из наставников лицеиста Матюшкина гувернера Пилецкого: «С хорошими дарованиями: пылкого понятия, живого воображения, любит учение, порядок и опрятность; имеет особенную склонность к морской службе; весьма добронравен при всей нежности, мил, искренен, чистосердечен, вежлив, чувствителен, иногда вспыльчив и гневен, но без грубости, и только на минуту, стараясь истреблять в себе и сей недостаток»[2].

Сравним этот и вышеприведенный отзыв с некоторыми чертами А. С. Пушкина в отзыве на него, данном лицейскими наставниками: «Самолюбие вместе с честолюбием, делающее его иногда застенчивым, чувствительность с сердцем, жаркие порывы вспыльчивости, легкомысленность и особенная словоохотливость с остроумием ему свойственны. Между тем приметно в нем и добродушие, познавая свои слабости, он охотно принимает советы с некоторым успехом»[3].

Как видно, многие черты их характеров, за исключением словоохотливости одного и молчаливости другого, у них сходились, а в чем они расходились, тем дополняли друг друга. Общими у них оказались и «блуждающие судьбы».

Ф. Ф. Матюшкин был не из тех друзей великого человека, которые видны только в его свете, а из тех, которые и сами излучают свет, сыграв свою значительную роль в жизни, в истории.

Федор Федорович Матюшкин особенно сблизился с А. С. Пушкиным в последние годы пребывания в лицее и пронес глубокую любовь к поэту через всю жизнь. Это ему принадлежит короткая записка, отправленная из Севастополя М. Л. Яковлеву и вобравшая в себя всю невыразимую боль от того, что не смогли уберечь гордость России: «Пушкин убит! Яковлев, как ты это допустил! У какого подлеца поднялась на него рука! Яковлев, Яковлев, как ты мог это допустить? Наш круг редеет, пора и нам убираться»[4].

Сколько горечи в этих строках!..

Но судьба отпустила ему, несмотря на все тяготы флотской жизни, еще 35 лет.

«Есть предположение, — писал Н. Гастфрейнд, — что Матюшкин восторженностью, которою он отличался в юности, любовью к природе, ее красотам, стремлением к морским путешествиям обязан А. С. Пушкину»[5] (ведь и сам поэт мечтал о них).

Он начал путь моряка по окончании лицея с кругосветного путешествия, о котором мечтал еще в детстве (недаром в лицее носил прозвище «Плавать хочется»), на шлюпе «Камчатка» под командованием знаменитого мореплавателя В. М. Головнина. Затем вместе с Ф. П. Врангелем отправился в четырехлетнюю (1820—1824 гг.) экспедицию к северо-восточным берегам Азии для выяснения их очертаний и поиска земли к северу от них (Колымская экспедиция). Будучи формально помощником Ф. П. Врангеля, он фактически всю свою работу, по значимости не уступающую тому, что было сделано руководителем, провел самостоятельно. Более того, главная заслуга в успехе этой экспедиции принадлежит Ф. Ф. Матюшкину. Однако надо сказать, что его роль в этом исследовании северо-восточной окраины нашей страны, приниженная современниками, до настоящего времени еще недостаточно оценена.

«И с той поры в морях твоя дорога»

В связи с этим примечательно письмо директора Царскосельского лицея Е. А. Энгельгардта, посланное В. Д. Вольховскому, лицейскому товарищу Ф. Ф. Матюшкина и А. С. Пушкина. В этом письме, в ноябре 1821 года, он писал: «От Матюшкина я имею не письмо, а известие через М. М. Сперанского (генерал-губернатора Восточной Сибири. — Л. Т.), которому барон Врангель доносит, что они благополучно достигли главной своей цели, они решили большую нерешенную еще русскими географическую задачу: северо-восточный конец Сибири — Чукотский, или Шалаунский нос (ныне мыс Дежнева. — Л. Т.) — астрономически означен — между Азией и Америкой нет связи, и Берингов пролив есть действительный пролив. Ай да Матюшкин! Врангель несколько раз в донесении своем принимается расхваливать его и говорить, что успех в трудном сем предприятии большею частию приписать должно бывшему воспитаннику Лицея Матюшкину. Ай да Лицей!»[6].

Считается, что существование острова в Северном Ледовитом океане к северу от Чукотки обосновал Ф. П. Врангель, в честь которого он позднее и был назван (это утверждение вошло в последнее издание Большой Советской Энциклопедии: Ф. П. Врангель «по опросным данным определил положение острова в Северном Ледовитом океане»). Но вот что он сам в книге «Путешествие по северным берегам Сибири и Ледовитому морю»[62] по этому поводу писал: «Хотя не имеем мы права ни опровергать ее существование, ни подтверждать его, но наши неоднократно и в разных направлениях предпринятые поездки на север по льду, кажется, достаточно доказывают, что в удободостигаемом от азиатского берега расстоянии нет на Ледовитом море никакой земли. Если, несмотря на наши усилия, оставленные только непреодолимыми естественными преградами, на севере действительно существует земля, то открытие ее зависит единственно от случая и благоприятного расположения обстоятельств»[7].

А вот что писал Ф. Ф. Матюшкин в декабре 1820 года из Нижнеколымска Е. А. Энгельгардту: «И знаете ли, какую я Вам скажу радостную весть, мы найдем землю и непременно найдем… я утверждаю, что к северо-востоку от Чаунского залива должна быть земля.

Я сделал карту северных полярных стран, и мне кажется, что положение Новой Земли, северо-восточного мыса Новой Сибири и Ляховских островов дают знать или намекают, так сказать, что к N (северу. — Л. Т.) от Шелагского носа должно быть что-нибудь подобное… Вы увидите, что мое предсказание сбудется»[8].

О существовании острова к северу от Чукотки рассказывал Ф. Ф. Матюшкину и один из чукчей, который «на снегу палкой… нарисовал большой остров, который, по словам его, горист, обитаем и должен быть весьма велик и куда ежегодно они отправляются на кожаных байдарках для торгу»[9].

Исходя из этого, справедливости ради, остров Врангеля правильнее было бы называть островом Матюшкина. Кстати, название «Врангель» данное в 1867 году капитаном американского китобойного судна Т. Лонгом, мотивировано тем, что он «желал принести должную дань уважения человеку, который 45 лет тому назад доказал, что Полярное море открыто» (а не указал на существование здесь земли). И это не первое название острова: официально открытый 17 августа 1847 года капитаном Келлетом, он был назван им Землей Келлета. Другой американский капитан Хупер в 1881 году наименовал его Новой Колумбией[10]. Наконец надо добавить, что название «Врангель» носит еще один остров (у западного побережья Северного острова Новой Земли), открытый в 1822 году Ф. П. Литке. Не умаляя заслуг Ф. П. Врангеля (в честь него названо еще несколько географических объектов), можно было бы наименованием этого острова ограничиться. А именем Ф. Ф. Матюшкина назван лишь открытый им мыс в Чаунской губе.

Основной вклад Ф. Ф. Матюшкин внес в изучение народов крайнего северо-востока, что в целом определило выдающееся значение экспедиции, в которой он участвовал, и вполне справедливо определение, что «экспедиция Ф. П. Врангеля и Ф. Ф. Матюшкина (1820—1824) составила целую эпоху в исследовании крайнего северо-востока Азии»[11].

Этнографический приоритет Ф. Ф. Матюшкина в экспедиции признавал и сам Ф. П. Врангель, вместе с этим еще раз высказывая мысль, что не верит в возможность существования земли к северу от Чукотки. Он писал: «Хотя отзывы чукчей делали невероятным открытие земли, которая по предложениям видна с их берегов, но путешествие Матюшкина тем занимательно, что знакомит нас, из многих кочевых племен, живущих в России, именно с таким народом, о котором до сих пор было только известно, что он обитает по северо-восточным берегам Ледовитого моря, в стране, климат которой может устрашить самого страстного и неутомимого путешественника»[12].

Недаром в письме к Е. А. Энгельгардту Ф. Ф. Матюшкин писал из Нижнеколымска (6 октября 1822 г.): «Теперь я стал настоящий дедушка, рано состарился (это в 23 года! — Л. Т.) — я болею, ревматизм меня ужасным образом мучает.

Большую часть года на открытом воздухе, в ветер, туман, снег и дождь, иногда в −30 и 40°, медвежина на льду, снегу или студеной и сырой земле составляет всю постель — немудрено, что я потерял свое железное здоровье».

В своих записках, помещенных в вышеупомянутой книге Ф. П. Врангеля, он дал просто поразительные и природно-географические, и социально-экономические описания того края. Вот грандиозная картина наступления весны у кромки припайного льда: «Ледовитое море свергло с себя оковы зимы; огромные ледяные поля, поднимаясь почти перпендикулярно на хребтах бушующих волн, с треском сшибались и исчезали в пенящейся пучине и потом снова показывались на изрытой поверхности моря, покрытые илом и песком. Невозможно представить себе что-нибудь подобное сему ужасному разрушению». А вот другая леденящая душу картина: «Брр… холодно, холодно. Вообразите себе юрту, низкую, дымную, в углу чувал, где козак на сковородке поджаривает рыбу. В окошке вместо стекол льдины, вместо свечи теплится в черепке рыбий жир… Несчастие делает человека лучшим, я никогда не мог похвалиться сострадательностью, но признаюсь, что теперь поделюсь последним с бедным. Только теперь вышла от меня юкагирка, которая вынуждена была есть мертвые тела своих детей… последнее свое дитя она с голоду и с жалости сама умертвила. Ужасно. Вы не поверите, в каком бедственном положении этот край»[13].

Свои записки Ф. Ф. Матюшкин «собирался вести по совету и плану Пушкина»[14] и, как пишет П. В. Анненков, «получил от Пушкина, при первом своем отправлении вокруг света, длинные наставления, как вести журнал путешествия… Пушкин долго изъяснял ему настоящую манеру записок, предостерегая от излишнего разбора впечатлений и советуя только не забывать всех подробностей жизни, всех обстоятельств встречи с разными племенами и характерных особенностей природы»[15], что Ф. Ф. Матюшкин и выполнил. Только эти записки при жизни их автора оставались неопубликованными, а после считались утерянными и лишь через полтора с лишним века увидели свет[16]. В последующие годы Ф. Ф. Матюшкин совершил еще одно кругосветное плавание, а затем, командуя бригом, участвовал в войне против Турции и в освобождении Греции, за что так ратовал в свое время великий поэт:

Восстань, о Греция, восстань!

Ф. Ф. Матюшкин помогал экспонатами Е. А. Энгельгардту создать в Лицее нечто вроде географического кабинета. «Кабинет минеральный устроен прелестнейшим образом в полукруглой комнате, где в твое время стояли клавикорды и был певческий класс. При сем случае должен напомнить, что весьма было бы прилично, если бы ты привез для сего вновь образованного кабинета несколько сибирских редкостей: штуф, камней, окаменелостей или тому подобного; разумеется, редкостей, то есть таких вещей, которые не совсем обычны и находятся во всех кабинетах»[17], — писал Е. А. Энгельгардт в одном из писем в 1821 году Ф. Ф. Матюшкину, находившемуся в то время в экспедиции на северо-востоке Сибири. В другом письме 1822 года он снова напоминает: «Прошу непременно из сей поездки не возвращаться с пустыми руками, как с первой, а непременно привезти в наш кабинет какие-нибудь естественные редкости Ледовитого моря или края. Я люблю украшать наши коллекции именами наших воспитанников, — это в честь им и нам»[18].

Верный товарищ, Ф. Ф. Матюшкин стремился всегда быть в Петербурге в дни лицейских годовщин, только не смог попасть на последнюю в жизни А. С. Пушкина — 19 октября 1836 года, юбилейную, посвященную 25‑летию Лицея, когда поэт, начав читать стихи: «Была пора, наш праздник молодой…», не закончил, в волнении запамятовав.

Из тридцати первых лицеистов на этой встрече присутствовали только семнадцать. Другие были далеко, а семерых уже не было в живых. В 1831 г. поэт писал:

Шесть мест упраздненных стоят,

Шести друзей не узрим боле,

Они разбросанные спят —

Кто здесь, кто там на ратном поле,

Кто дома, кто в земле чужой,

Кого недуг, кого печали

Свели во мрак земли сырой,

И надо всеми мы рыдали!

И ненамного он ошибся, сказав:

И мнится очередь за мной,

Зовет меня мой Дельвиг милый…

«Чем чаще празднует лицей…»

В протоколе, который вел А. С. Пушкин, он записался седьмым и далее в семи пунктах кратко изложил, как прошла встреча.

В это время Ф. Ф. Матюшкин служил на Черном море, в Севастополе, под началом знаменитого флотоводца М. П. Лазарева.

Но все же Ф. Ф. Матюшкин вскоре в последний раз свиделся с А. С. Пушкиным в том же доме М. Л. Яковлева, который поздней осенью 1836 года отмечал свои именины. Встреча состоялась в тяжелые для поэта дни, когда он получил гнусный пасквиль. Его друг был около него и в другую тяжелую пору, когда шестнадцатью годами раньше распространился навет, что его якобы за вольнолюбивые стихи высекли в тайной канцелярии.

После последней встречи Ф. Ф. Матюшкин еще почти полтора десятка лет прослужил на кораблях, а затем перешел на береговую службу, на которой прошел все адмиральские ступени вплоть до полного адмирала и стал даже сенатором, председателем Морского ученого комитета. Но он по-прежнему был прост и прямодушен, за что его недолюбливали сиятельные особы. И все, чего он добился в жизни, далось ему только ценою собственных трудов, а не благодаря знатности рода, наследственным титулам, как доставались чины многим другим. Еще по возвращении из Колымской экспедиции Ф. Ф. Матюшкин писал Е. А. Энгельгардту: «Капитан-лейтенантом меня не делают, эта награда принадлежит барону Врангелю (а Матюшкина им сделали только через семь лет. — Л. Т.), но мне бы хоть дать старшинство лейтенантского чина с отправления моего в Сибирь, т. е. с марта 1820 года.

Офицеры, просто на службу едущие, получают эту награду — а мне отказали?

Ох, этому маркизу (имеется в виду де Траверсе, морской министр, бездарный царедворец. — Л. Т.), дай ему бог царствие небесное».

Ф. Ф. Матюшкин вел уединенную холостяцкую жизнь, снимая номер в старинном Демутовом трактире (гостинице), в котором когда-то жил и А. С. Пушкин. И в письме к их общему другу И. И. Пущину он писал: «Грустно, признаюсь: я тебе завидую — ты поставлен был насильственно в колесо жизни… А я избрал сам себе дорогу — сам себя должен упрекать, что остался бездомным, хворым сиротою»[19].

И. И. Пущин, работая над своими «Записками о Пушкине» и не полагаясь только на свою память, обращался к Ф. Ф. Матюшкину с вопросами о некоторых деталях лицейской жизни. Сам же Ф. Ф. Матюшкин, щедро делясь своими воспоминаниями о великом поэте в разговорах, записок о нем по скромности не оставил.

Будучи членом комитета по сооружению памятника А. С. Пушкину, Ф. Ф. Матюшкин активно участвовал во всех его делах. Сначала предполагалось установить памятник в Царском Селе, но лицейский друг воспротивился этому, доказав, что памятник должен быть установлен на родине поэта — в Москве.

Скончался Ф. Ф. Матюшкин в 1872 году, 73 лет.

Я. К. Грот после смерти товарища по Лицею писал: «Всем, коротко знавшим Матюшкина, дорога память об этом искреннем, прямодушном человеке, неизменном в своих привязанностях, чуждом всякой суетности: он не дорожил успехами в свете и обществе, далеко не возвысился до той степени значения и власти, которой мог бы достигнуть при большем честолюбии; но в ряду первых питомцев Лицея и его преданий этот друг и почитатель Пушкина всегда будет занимать одно из самых почетных мест»[20].

Прах его покоится в некрополе Александро-Невской лавры. Исследователь его жизни и творчества Ю. В. Давыдов отмечает, что Ф. Ф. Матюшкин похоронен «за одной оградой с Жуковским и Карамзиным, Крыловым и Гнедичем… Рядом с Федором Федоровичем спят вечным сном лицейские однокашники, его товарищи и товарищи Пушкина — поэт Антон Дельвиг и Константин Данзас, пушкинский секундант в роковой дуэли на Черной речке»[21].

«Был первым нашим университетом»

Александр Сергеевич Пушкин интересовался науками как гуманитарными, общественными — филологией, лингвистикой, историей, археологией, политической экономией, так и естественными, техническими — астрономией, физикой, механикой, математикой.

Имея влечение к наукам, А. С. Пушкин, естественно, интересовался и учеными, их деятельностью и судьбою. И среди них его внимание прежде всего привлекала фигура М. В. Ломоносова, о котором он не раз писал, причем как и о географе, и высказал глубокие суждения. В библиотеке поэта была брошюра М. В. Ломоносова «Явление Венеры на солнце, наблюденное в Санкт-Петербургской Академии Наук мая 26 дня 1761 года». Знаком он был и со многими другими трудами М. В. Ломоносова.

Наиболее полно А. С. Пушкин высказался о великом ученом в «Путешествии из Москвы в Петербург», в котором он М. В. Ломоносову посвятил отдельную главу. Эта оставшаяся незаконченной статья, которую А. С. Пушкин начал писать в конце 1833 года и продолжил в следующем, явилась плодом его раздумий по поводу некоторых сторон российской действительности и истории. В ней он касается ряда вопросов, которые были предметом рассмотрения у А. Н. Радищева в его знаменитом «Путешествии из Петербурга в Москву». А. С. Пушкин вступает с ним в дискуссию, в частности, об оценке деятельности М. В. Ломоносова, его поведения при высокопоставленных особах, якобы льстивого.

А. С. Пушкин писал: «Ломоносов был великий человек. Между Петром I и Екатериной II он один является самобытным сподвижником просвещения. Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом». Последняя фраза стала крылатой — столь емко она определяет роль М. В. Ломоносова в истории русской науки.

Еще раньше, в 1825 году, в статье «О предисловии г‑на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова» А. С. Пушкин писал: «Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною силою понятия, Ломоносов обнял все отрасли просвещения. Жажда науки была сильнейшею страстию сей души, исполненной страстей. Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он все испытал и все проник: первый углубляется в историю отечества, утверждает правила общественного языка его, дает законы и образцы классического красноречия, с несчастным Рихманом предугадывает открытия Франклина, учреждает фабрику, сам сооружает махины, дарит художества мозаическими произведениями и наконец открывает нам истинные источники нашего поэтического языка».

«„Обнять все отрасли просвещения“ — в глазах Пушкина было признаком творческой силы, а не слабости, — замечает М. П. Алексеев. — Такую задачу могли ставить перед собой и ученые и поэты; и во времена Ломоносова и во времена Пушкина это был важнейший вопрос русской культуры»[1].

Понимание Пушкиным всеобъемлющего ломоносовского гения с годами все более углублялось; он и сам охватывал взглядом все более широкий круг наук.

Пушкин защищал Ломоносова от всех несправедливостей по отношению к нему, в том числе от нападок зарубежных ученых. Так, отвечая французскому историку Лемонте, поэт писал: «…Странно жаловаться, что светские люди не читают Ломоносова, и требовать, чтобы человек, умерший 70 лет назад, оставался и ныне любимцем публики. Как будто нужны для славы великого Ломоносова мелочные почести модного писателя!»[63].

Пушкин видел в Ломоносове сподвижника Петра, хотя деятельность ученого развернулась уже после смерти царя. Пушкин определил Ломоносова как «великого сподвижника великого Петра».

За свою недолгую жизнь (1711—1765) М. В. Ломоносов сделал необычайно много, и в частности для географии. В 1758 году он взял на себя руководство Географическим департаментом Академии наук, о чем в записке о происхождении и деятельности этого департамента писал: «…мне поручили между протчими и Географический департамент, которую должность приняв, немедленно приложил я крайнее попечение о издании нового, исправнейшего Российского атласа и по возможности верной и обстоятельной Российской географии…»[2].

А. С. Пушкин в своей статье приводит рапорт М. В. Ломоносова, поданный им Шувалову о своих упражнениях с 1751 года по 1757‑й, который, по словам поэта, характеризует великого ученого так, как «ничто не может дать лучшего понятия о Ломоносове». Они показывают многогранность гения ученого.

Среди перечисляемых далее А. С. Пушкиным работ М. В. Ломоносова есть труды, связанные с географией и метеорологией. Так, в отчете ученого за 1754 год отмечается: «1) Изобретены некоторые способы к сысканию долготы и ширины на море при мрачном небе… 2) Деланы опыты метеорологические над водою, из Северного океана привезенною, в каком градусе мороза она замерзнуть может. Притом были разные химические растворы морожены для сравнения. 3) Деланы опыты при пильной мельнице в деревне, как текущая по наклонению вода течение свое ускоряет и какою силою бьет. 4) Делал опыт машины, которая бы, подымаясь кверху сама могла поднять с собою маленький термометр, дабы узнать градус теплоты на вышине, которая хотя слишком на два золотника облегчалась, однако к желаемому концу не приведена».

«Сверх сего в разные годы зачаты делать диссертации: 1) О лучшем и ученом мореплавании. 2) О твердом термометре. 3) О трясении земли. 4) О первоначальных частицах, тела составляющих. 5) О градусах теплоты и стужи, как их определить основательно со мнением о умеренности растворения воздуха на планетах. К совершению привесть отчасти препятствуют другие дела, отчасти протяжным печатанием комментариев охота отнимается».

В отчете М. В. Ломоносова за 1755 год отмечается: «Сочинил письмо о северном ходу в Ост-Индию Сибирским океаном», т. е., говоря по-современному, о Северном морском пути.

«Ломоносов, рожденный в низком сословии, — пишет Пушкин в «Путешествии из Москвы в Петербург», — не думал возвысить себя наглостию и запанибратством с людьми высшего сословия (хотя, впрочем, по чину он мог быть им и равный). Но зато умел он за себя постоять и не дорожил ни покровительством своих меценатов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или торжестве его любимых идей. Послушайте, как пишет он этому самому Шувалову, предстателю муз, высокому своему патрону, который вздумал было над ним пошутить. «Я, ваше высокопревосходительство, не только у вельмож, но ниже́ у господа моего бога дураком быть не хочу».

В другой раз, заспоря с тем же вельможею, Ломоносов так его рассердил, что Шувалов закричал: «Я отставлю тебя от Академии!» — «Нет, — возразил гордо Ломоносов, — разве Академию от меня отставят». Вот каков был этот униженный сочинитель похвальных од и придворных идиллий!»

Кстати, М. В. Ломоносов писал оды и такого содержания (1747 г.):

Возри в поля твои широки,

Где Волга, Днепр, где Обь течет:

Богатство в оных потаенно

Наукой будет откровенно…

Или ода (1750 г.):

Наполни воды кораблями,

Моря соедини реками

И рвами блата иссуши…

Ведь это же предвидение сегодняшнего дня!

В черновых набросках «Путешествия из Москвы в Петербург» Пушкин говорил о Ломоносове как «о величайшем уме новейших времен, о человеке, произведшем в науках сильнейший переворот и давшем им то направление, по которому текут ныне». Только человек, прекрасно знающий науку, ее историю, мог так сказать! Он отвергал сравнения Ломоносова с Бэконом, говоря «Ломоносов есть русский Ломоносов — этого с него, право, довольно».

Говоря по-современному, М. В. Ломоносов совершил в науках революцию, осуществлял на практике научно-технический прогресс, был провидцем, в научном понимании этого слова. Его выражение «Могущество государства Российского будет прирастать Сибирью» ныне стало крылатым.

Это о нем, о Ломоносове, о его судьбе писал поэт в стихотворении «Отрок»:

Невод рыбак расстилал по брегу студеного моря;

Мальчик отцу помогал. Отрок, оставь рыбака!

Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы:

Будешь умы уловлять, будешь помощник царям.

В первоначальном варианте стихотворения последний стих звучал:

Будешь умы удивлять, будешь сподвижник Петру.

Эти строки были написаны в Болдине. Возможно, глядя на географическую карту России, которая была у него здесь под рукой, Пушкин увидал на ней Архангельск и по ассоциации вспомнил Ломоносова.

Вот так — как будто бы неожиданно — могло возникнуть стихотворение «Отрок» о Ломоносове — гордости русского народа. А. С. Пушкин почитал его не только как великого ученого, но и человека. Черты его характера импонировали поэту, и он писал: «Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже́ у господа бога». В общем Ломоносов был для Пушкина образцом жизни и деятельности, которому он следовал.

«Замышлял о соединении Черного моря с Каспийским»

Последние шесть лет своей жизни А. С. Пушкин очень много работал над своим, можно сказать, великим трудом «Историей Петра I»[64]. Это, как его называл П. А. Вяземский, «труд многосложный, многообъемлющий, почти всеобъемлющий. Это целый мир»[2]. «Но преждевременная смерть вырвала волшебное перо из творческих рук и надолго лишила Россию надежды иметь учено-художественную историю» Петра, — с сожалением отметил В. Г. Белинский[3].

Правда, не все современники смогли по достоинству оценить работу поэта над «Историей Петра I». Так, Е. А. Энгельгардт, бывший директор Лицея, в письме к Ф. Ф. Матюшкину 23 октября 1832 года писал: «Пушкин уже давно ничего не стихотворил; говорят, занимается Историей Петра Великого; не знаю, по нем ли дело — жизнь Петра величественна, удивительна, но жестокая проза»[4].

По поводу подобных заблуждений весьма примечательно высказывание приятеля поэта, находившегося с ним, как говорится, на «ты», дипломата Н. М. Смирнова: «Многие сомневались, чтоб он был в состоянии написать столь серьезное сочинение, чтоб у него достало на то терпения. Зная коротко Пушкина (и мое мнение разделено Жуковским, Вяземским, Плетневым), я уверен, что он вполне удовлетворил бы строгие ожидания публики; ибо под личиною иногда ветрености и всегда светского человека он имел высокий, принципиальный ум, чистый взгляд, необыкновенную сметливость, память, не теряющую из виду малейших обстоятельств в самых дальних предметах, высоко благородную душу, большие познания в истории, словом, все качества, нужные для историографа, к которым он присоединял еще свой блестящий талант как писатель»[5].

Но и в том, что сделал поэт, усматривается немало страниц «прекрасной пушкинской прозы»[6].

«История Петра I», по ее окончании, явилась бы документальным многоплановым произведением. В набросках к этому труду содержится немало материалов, касающихся и географии. Они отражают многогранную деятельность Петра I, его интересы, относящиеся к географии и смежным с нею наукам.

География была в числе наук, изучавшихся Петром I во время заграничного путешествия. По пути он делал географические наблюдения. Петр I хорошо понимал практическую важность географических знаний для преобразования России, для создания сильного государства. А. С. Пушкин отмечает: «Неверность тогдашних географических сведений была главною причиною погибели Бековича. Петр послал его удостовериться, точно ли река Аму-Дарья имела прежде течение в Каспийском море, но отведена бухарцами в Аральское[65]. Также слух о золотом песке занимал государя. Более достойна его гения была мысль найти путь в Индию для нашей торговли». И поэт приводит выдержку из «Журнала Петра Великого»: «По указу государя отправлен из приказа Большия Казны в Индию купчина Маленький с юфтью, рыбьей костью и сукнами. Ему дана была подробная инструкция. Маленький был в Испагани, в Агре и в Дели, имел свидание с шахом и Великим Моголом, путешествие его продолжалось пять лет, он умер на возвратном пути».

При Петре I была налажена торговля и с Китаем: «Купцы наши с тех пор сами стали ездить в Пекин».

В географическом познании России Петр I большое значение придавал составлению карт. Ссылаясь на «Ежемесячные ведомости и сочинения о ученых делах», А. С. Пушкин отмечает, что в 1703 году были «изданы географические карты, в коих Петр предозначил будущие границы России». В 1707 году «Государю поднесены 2 географические карты: 1) Сибири к востоку до р. Печора[66], 2) От Ярославля до Азова». А в 1709 году были «изданы российская (Фишером) генеральная карта и специальные: 1) окольность Архангельская с островом Соловецким, 2) окольность Астрахани с устьем Волги, 3) окольность Азова и другие…». В 1714 году «изданы 16 морских карт Балтийскому морю». В обзоре дел царя в 1715 году А. С. Пушкин отмечает: «Петр занялся географическими картами. Шведские пленники поднесли ему карты России и северной Европы и Азии».

Говоря об интересах Петра I к географическим картам, следует заметить: как пишет академик Л. С. Берг, «при Петре начаты были систематические съемки разных частей государства. В 1717 году из Петербурга посланы «для сочинения ландкарт геодезисты» (тогдашнее название топографов) на р. Гжать, в Воронежский и Астраханский края и в другие места»[7].

Петр I, создавая флот, — для чего заложил верфи под Воронежем, Брянском, Петербургом, Нижним Новгородом, — видел необходимость системы внутренних водных путей, связи северных и южных морей. Для этого он предпринял устройство каналов, в частности, как отмечает поэт, «замышлял о соединении Черного моря с Каспийским — и предпринял уже ту работу». Но по тем временам выполнение ее оказалось государству не под силу, и пришлось дело оставить. Только в советские годы то, что задумал сделать Петр I, было полностью осуществлено, и Москва стала портом пяти морей.

В 1704 году, пишет А. С. Пушкин, «Петр в Вышнем Волочке остановился, осмотрел реки Тверцу и Мсту и определил соединить их, а тем Балтийское [море] с Каспийским, открыл таким образом Индии путь в Петербург. Он тут же повелел начать работу и сделал все нужные учреждения». Движение судов по вышневолоцкому каналу было открыто в 1709 году (в настоящее время при Волго-Балте имеет местное значение). В 1718 году, как отмечает А. С. Пушкин, «Петр начал Ладожский канал. 19 сентября по указу велено отовсюду собирать работников с 20 дворов по одному, а с стрельцов и копейщиков с 7 дворов — по одному; работы начались в апреле 1719 и должны были кончены быть в 1721». Затем это решение он заменил и «вместо набора работников для Ладожского канала повелел он собрать по 70 коп. с двора к марту 1719». Работы на канале продолжались до 1730 года. Обходя с юга бурное Ладожское озеро, канал имел длину 100 километров при ширине 20 метров и глубине 2 метра[67].

Для строительства флота и других государственных нужд требовалась огромная масса пиломатериалов. Поэтому в отношении лесов Петр I проявлял строгую рачительность. Большое внимание он уделял правильному использованию и охране лесов, не раз возвращаясь к этому вопросу на протяжении своего 30‑летнего единоличного правления.

Во введении к «Истории Петра I» А. С. Пушкин отмечает: «Поташ и смольчуг были губительны для лесов». Затем при рассмотрении указов по годам не раз выделяет те, которые касаются лесов. Очень важным был один из первых среди них — указ от 1701 года «О нечистке под пашню лесов по рекам, по коим леса гонят в Москву, а чистить их в 30 верстах выше».

В указе за 1705 год поэт отмечает: «Запрещение рубить заповедные леса без челобитья». В 1712 году, пишет А. С. Пушкин, «Петр послал Нестерова и Кудрявцева осматривать дубовые леса по реке Волге, Оке etc. и указами повелел оные хранить. Сею же весною он в окрестностях Петербурга засевал дубовые желуди. Он запретил под жестоким наказанием самим помещикам на их земле рубить дубовый лес без позволения лесного смотрителя Адмиралтейской коллегии». А в следующем году издает указ «О делании поташа из сучьев дерев, негодных на корабельное строение».

В 1715 году принят указ, в котором говорится, что «запрещено рубить лес строевой на дрова», а «рубить на дрова лес еловый, осиновый и валежник». В 1717 году «за рубку казанских и нижегородских лесов определяет жестокое наказание». В следующем году, 31 января, «Петр строго подтверждает свои прежние указы о нерубке лесов».

В 1722 году «учреждены смотрители над лесами. Дана инструкция. Штраф за дуб 15, за прочее дерево 10 руб. — также кнут, ноздри etc.». Дело дошло до того, отмечает А. С. Пушкин, что «Петр запретил делать гроба из выдолбленных дерев, дубу и сосны (из экономии), а из досок указанной меры. Еловые, березовые и ольховые позволено и долбить». «Для обучения пилованию дерев повелел десятую сажень дров не рубить, а пилить (сим средством сохранял он и мелкий лес)».

В поле зрения поэта было постоянное внимание Петра I, которое он уделял исследованию недр, поискам разных руд и драгоценных металлов, а также других полезных ископаемых, о чем свидетельствуют его указы по этой части. Так, в одном из них, принятом царем в первые годы его правления, — в указе за 1697 год, говорится: «Послан грек Леводиас с 10 товарищи отыскивать в Сибири серебряные руды». «В сем 1702 году сыскана в Нерчинске серебряная руда, и первая была выплавка серебра». В 1712 году «в начале июня повелел сенату осмотреть реки Славянку, Мью и Ижору и места, где добывается глина и производится каменная ломка».

В 1714 году «сибирский губернатор князь Гагарин донес о золотом песке, находимом в Малой Бухарии, в калмыцком владении при городке Эркети. Царь повелел у Ямышева озера построить крепость и 2000 войска послать на овладение Эркети…».

А. С. Пушкин отмечает, что «о сем Петр сообщил бывшему тогда в Петербурге хивинскому посланнику. Сей подтвердил тобольское известие и прибавил, что при реке Аму-Дарье таковой же золотой песок в Большой Бухарии. Сие подало повод к исследованию той стороны… дало мысль о торговле с Индией».

Много места в «Истории Петра I» А. С. Пушкин отводит экономическим вопросам в деятельности Петра, который в этой области, как и в других, имел основательную подготовку. Еще во время первого заграничного путешествия он «выходил часто из коляски, обращая свое внимание на земледелие, срисовывал незнакомые орудия, расспрашивал и записывал». Петр «записывал все достопамятное в свою дневную записную книжку; разговаривал с ремесленниками и профессорами etc.».

А. С. Пушкин отмечает распоряжения Петра I об организации и реорганизации коллегий (с 1722 г. «Мануфактур-коллегию отделил от Берг-коллегии»), которые заменили старые приказы; приводит данные об основании различных фабрик и заводов — металлургических, или, как их раньше называли, железных (в 1697 г. указ «О постройке в Сибири железных заводов[68] — с особой инструкцией», а в 1705 г. повелел «построить в Романовском уезде по реке Воронеже Липский железный завод, приписав в ведомство адмиралтейское»), оружейных (в 1717 г. «основана в Туле оружейная фабрика»), суконных (над ними «директором и попечителем учинил Меншикова), полотняных, бумажных («приказал близ Москвы завести бумажную фабрику и часто оную посещал»), шпалерных (обойных) и т. д.

Предприятиям Петр I покровительствовал, как А. С. Пушкин замечает, «печется о мануфактурах»: «От выбора в службу увольняет мануфактуров и их работников», ссужает деньгами и т. п. Всего при Петре в России возникло около 200 мануфактур, из них 40 в металлургии и оружейном производстве.

Не прошло мимо Пушкина и то обстоятельство, что Петр I вникал и в вопросы сельского хозяйства: в 1715 году он «повелел прибавить севу льна — кто сеял четверть, прибавь четверик (четверть десятины. — Л. Т.) для пользы народной. Запрещен вывоз семян льна и пеньки, а делать из оного масло».

Значительное место в материалах к «Истории Петра I» занимают вопросы градостроительства, которыми неизменно интересовался Петр. В указе 1696 года он повелел: «Всем сибирским городам, уездам и селам и деревням учинить описание и чертеж». В 1702 году «в Камчатке построено 3 городка: Верхний, Нижний и Большерецкий».

В 1703 году «Петр Великий положил исполнить великое намерение и на острове, находящемся близ моря, на Неве, 16 мая заложил крепость С.‑Петербург», который в 1713 году стал официальной столицей России.

«Петр видел еще нужду в пространной гавани, в кою могли бы входить большие корабли, и в крепости для прикрытия Петербурга. В октябре (1703 г. — Л. Т.), когда шел уже лед, он ездил осматривать остров Котлин, лежащий в Финском заливе, в 30 верстах от Петербурга. Он вымерил фарватер между сим островом и мелью, против него находившеюся; на той мели, в море, определил построить крепость, а на острову сделать гавань и оные укрепить, и сам сделал тому план и проспект».

«Корабль вбежал в Неву…»

В 1718 году посланный Петром I Бекович «при заливе Красноводском, где мнил видеть прежнее течение Аму-Дарьи», заложил крепость (ныне город Красноводск).

После персидского похода «Петр при устье Куры думал построить торговый город, центр азиатской торговли», и в 1723 году он «осмотрел карту и согласно с мнением Соймонова избрал место при устье Куры в Гилане для построения нового города. Он писал казанскому губернатору Салтыкову нарядить черемис и татар для рытья каналов и для построения сего города».

Правда, здесь надо заметить, что «осмотр устья р. Куры показал, что местность низкая, часто заливается водой, а поэтому не совсем удобна для постройки города и крепости. И Соймонов наметил другое, более подходящее место для строительства»[9].

В петровское время было положено начало также таким городам, как Петрозаводск и Екатерининск (позднее Екатеринбург, ныне Свердловск), Таганрог и Нерчинск, Петергоф (Петродворец) и Колпино под Ленинградом.

Немало внимания Петр I уделял застройке городов и их благоустройству, в первую очередь Москвы и Петербурга. Пушкин замечает, что в 1698 году он издал указ «О неторговании на Красной площади и сломании всех на оной лавок и шалашей. Торговать же в указанных местах». А в следующем году — «О строении в Москве каменных лавок под одну кровлю». В 1701 году подписал указ «О строении в Москве на пожарищах каменных домов и мазанок по образцу, о городьбе домов, о крытии их черепицею и дерном». В 1704 году вышел указ «О строении в Кремле и в Китае-городе каменного строения по улицам и переулкам, а не посреди дворов — деревянные продать». А в следующем году к этому было сделано дополнение: «…В других частях каменных никому не строить, пока не обстроятся Кремль и Китай» (Китай-город. — Л. Т.). Для этого был издан указ «О ввозе в Москву камня и песку из городов, на 100 верст отстоящих от оной». В 1712 году подписан указ «О строении в Москве в линию».

А. С. Пушкин выбирает факты, говорящие о том, что особое внимание Петр I уделяет своему детищу — новой столице Петербургу, для которого сам чертил планы и рисунки. Было «отведено место для гостиного двора, пристани, присутственных мест, адмиралтейства, государева дворца, саду и домов знатных господ». В 1714 году был принят указ «О строении каменном на городском и адмиралтейском острове (в Петербурге), а в прочих местах деревянном по плану архитектора Трезина etc.» и указ «О строении на каменном фундаменте». В 1718 году из Москвы в Петербург Петр прибыл прямо на Васильевский остров, который должен был быть обстроен на манер Амстердама. Заметя, что каналы у́же амстердамских, и справясь о том у резидента Вильда, он жестоко пенял за то Меншикову.

Для ускорения роста столицы в 1712 году «по окончании шведской войны повелено переселиться в Петербург и Кронштадт и строить дома. Дворянских 1000, купеческих 500 (лучшим), средних 500, ремесленных 1000».

А. С. Пушкин приводит также указы Петра «О чистоте улиц, о мостовой, о избрании на то десятских» (1709 г.) и учреждении фонарей на улицах (1723 г.).

Петр I произвел реформу административно-территориального устройства России, о чем А. С. Пушкин при перечислении указов за 1708 год двумя знаками NB NB («хорошо заметь») отмечает: «Об учинении восьми губерний etc.». А выше, во введении, конспективно записал:

«Россия разделена на воеводства, управляемые боярами.

Бояре беспечные.

Их дьяки алчные.

Народ, taillable à merci et miséricorde[69].

Правосудие отдаленное, в руках дьяков.

Подати многосложные и неопределенные.

Беспорядок в сборе оных».

Вместо прежних многочисленных уездов (всего 215[10]) с их неопределенным внутренним делением (волости, станы, пятины, погосты — где как назывались) Петр учредил 8 губерний (с разделением их на провинции и уезды), число которых к 1719 году было увеличено до 11 (Петербургская, Московская, Киевская, Азовская, Ревельская, Рижская, Архангелогородская, Нижегородская, Казанская, Астраханская и Сибирская). Эти петровские губернии просуществовали до реформы 1775 года.

А. С. Пушкин обращает внимание на то, что в 1722 году главная мысль и занятие Петра «была перепись народу и расположение по оной своему войску», вернее, подведение итогов первой ревизии (подушной переписи 1719—1721 гг.), проведенной по указу 1718 года (этот указ «О введении ревизии и о распределении содержания войск по числу ревизских душ», очевидно, был отмечен поэтом в несохранившейся части «Истории Петра I», ведь из 31 тетради были найдены только 22).

«Для положения в подушный оклад оказалось всего 5 794 928 мужских душ — по 80 коп. NBNBNB». Как видно, если приплюсовать женскую половину, то получается около 12 миллионов человек. Всего же население России по первой ревизии с учетом неподатных («В сии пять миллионов и проч. не включены ямщики, купцы, однодворцы, дворовые, вся Малороссия, завоеванные провинции, иноверческие народы и дворцовые и церковные крестьяне») и регулярной армии составляло около 7,9 миллиона человек мужского пола[11], а вместе с женщинами около 16 миллионов.

Таковы основные географические аспекты «Истории Петра I» А. С. Пушкина.

«Моя библиотека растет и теснится»

Александр Сергеевич Пушкин был страстным книголюбом. Он с нетерпением ожидал заказанные книжные новинки и с жадностью с ними знакомился. За свою короткую жизнь поэт составил прекрасное собрание книг по различным отраслям знаний, начало чему было положено во время Михайловской ссылки (из Михайловского книги «на двенадцати подводах везли; двадцать четыре ящика было»[1]). А. С. Пушкин очень дорожил своей библиотекой и считал книги своими друзьями. Узнав после дуэли, что жизнь его в опасности, он обвел взглядом свою библиотеку и, обращаясь к книгам, тихо сказал: «Прощайте, друзья!»

Тогда «его личная библиотека представляла собой обширное собрание, в котором было больше трех с половиной тысяч томов»[2]. Далеко не все книги сохранились. «…Во время многократных перевозок библиотеки с места на место, — читаем в библиографическом описании библиотеки поэта, — часть книг могла просто затеряться; несомненно, что после смерти поэта его друзья и знакомые получили «на память» некоторые книги (даже рукописи его, как известно, широко раздавались); многочисленное потомство и родня поэта также, без сомнения, оставили себе что-нибудь из его книг…»[3].

«Едва ли кто из наших литераторов успел собрать такую библиотеку, как он, — отмечал П. А. Плетнев. — Не выходило издания по чему-либо любопытного, которого бы он не приобретал. Издерживая последние деньги на книги, он сравнивал себя со стекольщиком, которого ремесло заставляет покупать алмазы, хотя на их покупку и богач не всякий решится»[4]. Поэтому, будучи в стесненных материальных условиях, А. С. Пушкин в своих затратах на книги часто залезал в долги. Зато как он гордился своей библиотекой с тщательно, целенаправленно подобранными книгами! И в общении с ними он получал истинное наслаждение. Не случайно в его произведениях много говорится о книгах, герои часто обращаются к ним, а сказанное о книгах Онегина:

Хранили многие страницы

Отметку резкую ногтей…

может быть отнесено и к самому автору, который до книг был настолько охоч, что, как признавался в одном из писем, «продолжает посещать книжную лавку Смирдина ежедневно…» (14 февраля 1835 г. И. И. Дмитриеву). А жене писал: «Книги из Парижа приехали, и моя библиотека растет и теснится».

В библиографическое описание библиотеки А. С. Пушкина, которое было сделано Б. Л. Модзалевским, вошло более полутора тысяч названий книг, разнесенных по двадцати рубрикам. Из этих книг 127, то есть почти каждая десятая, географического содержания.

Они в описании библиотеки поэта отнесены к пяти рубрикам: география (42 книги), путешествия (58), описания государств (17), статистика (напомним, что так раньше называли экономическую географию (5) и этнография (5).

Из географических книг почти половину составляют книги на русском языке, тогда как в целом библиотека насчитывает русских книг около 1/3 от их общего количества. Для своего времени это было довольно богатое собрание специальных книг, особенно по путешествиям, которыми очень интересовался поэт.

Сами по себе 127 вошедших в опись географических книг библиотеки А. С. Пушкина свидетельствуют о его большом интересе к географии. «Даже в пылу жаркого спора, очень темпераментный по натуре, он, — как пишет В. А. Мануйлов, — смирялся, когда шел разговор о каких-либо науках, в особенности географии и истории, и легким, ловким спором как бы вызывал противника на обогащение себя сведениями…» и «всегда после спора о каком-либо предмете, мало ему известном, искал книг, говорящих об оном»[5]. Находясь в Кишиневе, А. С. Пушкин «интересовался многими сочинениями», и среди них его привлекали книги, «особенно относящиеся до истории и географии»[6].

Будучи в Михайловском, поэт, можно сказать, как своей, пользовался библиотекой П. А. Осиповой в Тригорском, в которой среди сотен книг были и географические, в том числе редкие, как, например, «Дневные записки путешествия из Архипелагского, России принадлежащего, острова Пароса[70] в Сирию и проч. Сергея Плищеева в исходе 1772 г. СПб, 1773». Он писал жене 29 сентября 1835 года: «Вечером езжу в Тригорское, роюсь в старых книгах да орехи грызу». Можно предполагать, что некоторые из них подарены ему нежно любившей поэта хозяйкой этой библиотеки П. А. Осиповой.

Как известно, не все книги в библиотеке А. С. Пушкина сохранились. В письме жене 11 мая 1836 года поэт писал: «Недавно сказывают мне, что приехал ко мне Чертков. Отроду мы друг к другу не езжали. Но при сей верной оказии вспомнил он, что жена его мне родня, и потому привез мне экземпляр своего «Путешествия в Сицилию». Но в описи пушкинской библиотеки этой книги нет, как нет и, например, «Ледяного дома» И. И. Лажечникова, который по выходе своих романов «Последний Новик» и «Ледяной дом» поспешил послать их А. С. Пушкину в знак особого уважения к его высокому таланту[7].

По всей вероятности, у А. С. Пушкина был и известный «Лексикон» В. Татищева, выдающегося географа и общественного деятеля XVIII века. К этому «Лексикону», который, по замечанию поэта, «содержит много любопытного», он не раз обращался, как к единственному, по существу, энциклопедическому изданию того времени, как обращался и к другим словарям.

Хоть и заглядывал я встарь

В Академический словарь,

который был в библиотеке поэта.

Сохранившиеся в библиотеке четыре тома «Энциклопедического лексикона» (издания 1835 г.) — немногие книги, оставшиеся неразрезанными, за исключением части четвертого тома (страницы, касающиеся Байрона и Баратынского).

Из собственно географических книг библиотеки большая часть относится к географии России. Эти книги дают представление о состоянии книгоиздательского дела в России по части географической литературы. Они касаются как описания России в целом, так и отдельных ее частей — Европейского Севера и Сибири, Украины и Белоруссии, Кавказа и Средней Азии, то есть у поэта в его библиотеке были книги по всем основным частям России и от древних ее описаний до современных ему.

Древняя Россия была представлена книгой «Древняя Российская Идрография, содержащая описание Московского государства рек, протоков, озер, кладезей, и какие по ним городы и урочища, и на каком оные расстоянии. Изданная Николаем Новиковым. В Петербурге. 1773 года». Среди его книг были и книги, выпущенные до XVIII века (учтено 13 таких книг, в том числе одна XVI в. — Dante Alighiere „La comedie de Dante“ — «Комедия Данте», изданная в Париже в 1596 году, и одна, относящаяся к первой половине XVII в., — «Respublica Moscoviae et Urbes» — «Московская республика и города», вышедшая в 1630 г.

Примечательна также книга Л. Бакмейстера «Топографические известия, служащие для полного географического описания Российской империи» (изданная в Петербурге Академией наук в 1771—1774 гг.). Выпущенная в четырех частях, она у А. С. Пушкина имелась в двух экземплярах.

В библиотеке находилась также известная книга И. К. Кирилова «Цветущее состояние Российского государства» — первое систематическое его описание, изданное в 1831 году (более чем через 100 лет после написания) историком М. П. Погодиным, с которым А. С. Пушкин был хорошо знаком и имел деловую переписку. Было и учебное пособие, по которому он изучал географию — 6‑томное издание профессора Петербургского педагогического института Е. П. Зябловского «Землеописание Российской империи» (1810 г.).

Из книг по отдельным частям России на полке у поэта стояли книги известных исследователей — П. И. Рычкова «Топография Оренбургская» (1762 г.), Г. Ф. Миллера «Описание Сибирского царства» (1750 г.) и С. П. Крашенинникова «Описание земли Камчатки» (1786 г.), а также книги К. Молчанова «Описание Архангельской губернии, ее городов и достопримечательных мест» (1813 г.), Я. Сабурова «Земледелие, промышленность и торговля Бессарабии» (1830 г.), С. Броневского «Новейшие географические и исторические сведения о Кавказе» (1823 г.), В. Григорьева «Статистическое описание Нахичеванской провинции» (1833 г.), А. Левшина «Описание киргиз-казачьих степей» (1832 г.)[71], которую поэт, как «Топографию Оренбургской губернии» П. И. Рычкова, использовал при работе над «Историей Пугачева».

Были у А. С. Пушкина под рукой книги и об отдельных городах, прежде всего о Петербурге и Москве, содержащие о них подробные сведения: П. Безак «Описание столичного города Санкт-Петербурга» (1794 г.), А. Башуцкий «Панорама Санкт-Петербурга» (1834 г.), «Статистические сведения о Санкт-Петербурге» (1836 г.), выполненные под руководством К. И. Арсеньева, В. Андросов «Статистическая записка о Москве» (1832 г.) и другие, свидетельствовавшие, что столичные города России были освещены достаточно хорошо.

Книгу В. Андросова (около 200 страниц) А. С. Пушкин использовал при работе над «Путешествием из Москвы в Петербург». Это хорошо чувствуется из сопоставления некоторых фраз. У Андросова говорится, что Москва в свое время играла роль «сборного места провинциального дворянства, куда оно съезжалось некогда проживать зимы» (с. 46). У Пушкина об этом сказано в более расширительном плане, но почти теми же словами: «Некогда Москва была сборным местом для всего русского дворянства, которое изо всех провинций съезжалось в нее на зиму».

«Статистическая записка о Москве», как первая, по существу, географическая книга о старой столице, была отмечена в «Энциклопедическом словаре» (СПб, 1862, т. 4, с. 375), где говорится, что автор ее «сообщил статистике высшее значение, исторгнув ее из колонн цифр и таблиц, показав примеры живых приложений и представив отношение статистики к политике», то есть превратив статистику в экономическую географию. Примечательно, что В. Андросов первым обратил внимание на вопросы охраны окружающей среды. В заключительной главе своей книги «Взгляд на улучшение физической топографии Москвы» он отмечает, что в результате загрязнения Москвы-реки и других рек города сточными водами, в частности от красильных заведений, Москва, «богатая водой, бедна водой хорошей».

С В. П. Андросовым А. С. Пушкин был знаком и лично, и когда тот был редактором энциклопедического журнала «Московский наблюдатель», поэт опубликовал в нем свое сатирическое стихотворение «На выздоровление Лукулла» (1835, кн. 2).

Среди книг пушкинской библиотеки примечательна книга П. Савенко «Кавказские минеральные воды» (1828 г.), являющаяся, по существу, первым их описанием. А. С. Пушкина очень интересовали целебные воды, и во время поездки на Кавказ в 1829 году, как помним, он делал записки в своем путевом дневнике о северо-кавказских минеральных водах.

…зеленеющий Машук,

Машук, податель струй целебных;

Вокруг ручьев его волшебных

Больных теснится бледный рой… —

говорит поэт в «Евгении Онегине», описывая путешествия героя.

Зарубежные страны представлены в библиотеке Пушкина рядом книг, в том числе: А. И. Гейм. «Опыт начертания статистики главнейших государств по нынешнему их состоянию» (Москва, 1821, ч. 1, содержащая и описание России), М. Г. Коковцев «Описание Архипелага и Варварийского берега» (Петербург, 1786), К. Базили. «Босфор и новые очерки о Константинополе» (Петербург, 1836), И. Дюгальд. «Географическое, историческое, хронологическое, политическое и физическое описание Китайской империи» (Петербург, 1777), «Описание Тибета» (перевод с китайского, 1828). Последняя — подарок А. С. Пушкину от известного китаеведа Н. Я. Бичурина (Иакинфа), с которым поэт был дружен и намеревался ехать в Китай. На книге — дарственная надпись: «Милостивому Государю Моему Александру Сергеевичу Пушкину от переводчика в знак истинного уважения». Со своей стороны, поэт отдавал должное Бичурину как ученому, «коего глубокие познания и добросовестные труды разлили столь яркий свет на отношения наши с Востоком» (прим. к «Истории Пугачева»).

Были в библиотеке книги и по общей географии, как, например, «Введение в географию, служащее к изъяснению всех ландкарт земного шара…» (изд. Московского университета, 1771).

Больше всего у А. С. Пушкина было книг о всех важнейших к его времени путешествиях. Эту группу как бы возглавляет книга известного французского кругосветного мореплавателя и антарктического исследователя Ж. Дюмон-Дюрвиля (вернее, созданная под его руководством) о всех важнейших кругосветных путешествиях начиная с плавания Магеллана (СПб, 1836). Она так и озаглавлена: «Путешествие вокруг света, составленное из путешествий и открытий…», и далее идет перечисление более трех десятков имен, в том числе пяти русских (Крузенштерна, Головнина, Коцебу, Беллинсгаузена, Литке).

Кстати, о плаваниях О. Е. Коцебу А. С. Пушкин не только знал, но и откликнулся на них стихотворением «Завидую тебе, питомец моря смелый…», при котором изобразил и мореплавателя (начертал его профиль). Так что теперь установлено (В. П. Старком): это стихотворение, ранее считавшееся посвященным Ф. Ф. Матюшкину, связано с именем О. Е. Коцебу[8].

В библиотеке поэта находились все описания путешествий, ставших классическими, прежде всего русские: И. Ф. Крузенштерна «Путешествие вокруг света в 1803—1806 годах» (1810 г.), Г. И. Шелехова «Российского купца Григория Шелехова продолжение странствования по Восточному океану к Американским берегам в 1788 году» (1792 г.), П. С. Палласа «Путешествие по разным местам Российской империи» (1773—1786 гг.), И. И. Лепехина «Дневные записки путешествия по разным провинциям Российского государства» (в трех книгах, 1771, 1772, 1780 гг.), Н. П. Рачкова «Журнал, или дневные записки путешествия по разным провинциям Российского государства» (1770 г.), а также «Полное собрание ученых путешествий по России» (в трех книгах, 1821—1822, 1824, 1825 гг.).

В библиотеке находились также книги Я. Озерцовского «Плавание по Белому морю в Соловецкий монастырь» (1836 г.) и А. Фукс «Поездка из Казани в Чебоксары Александры Фукс» (1834 г.) с дарственной надписью автора А. С. Пушкину (подарила ему еще книгу своих стихов).

Были у А. С. Пушкина и книги о путешествиях по зарубежным странам, в том числе классический труд Плано Карпини «Любопытнейшее путешествие… заключающее в себе достоверные известия о тогдашнем в Европе и Азии могуществе Татар; об одежде их, пище и питии… и о многих достопамятных путешествиях…» (1800 г.).

На полке стояла также книга А. С. Норова «Путешествие по Сицилии в 1822 году» (вторая часть, 1828), в которой дана картина Средиземноморья. С ее автором А. С. Пушкин был хорошо знаком и пользовался некоторыми его книжками. В одном из писем в 1833 году поэт пишет ему: «Нет ли у тебя сочинения Вебера о России?» А. С. Норов был одним из первых русских путешественников по Африке (путешествовал по Египту в 1831 г.)

Любопытна книга этнографического характера «Позорище (зрелище. — Л. Т.) странных и смешных обрядов при бракосочетаниях разных чужеземных и в России обитающих народов» (СПб, 1797).

Из географических книг, изданных не в России, большинство представляли описание путешествий, в частности популяризаторские книги известного американского писателя Ирвинга (например, о путешествиях X. Колумба)[9], а также заметки Проспера Мериме о его путешествиях по Южной Франции[10].

Выделяется 10‑томное издание на французском языке «Сборника путешествий на Север, содержащее весьма полезные сведения для коммерческого судоходства»[11].

Примечательна изданная в Париже книга русского ученого-метеоролога (зачинателя организации метеорологической службы в России, по инициативе которого были созданы первые метеостанции и в 1849 г. Главная физическая, ныне геофизическая обсерватория) академика А. Я. Купфера о его путешествии по Уралу в 1828 году[12].

Была в библиотеке книга путешественника XVII века Яна Стрюйса о путешествии в Россию, Персию и Индию, изданная также в Париже в 1827 году[13]. Из этой книги был почерпнут поэтом сюжет первой из его «Песен о Стеньке Разине».

Поэт приобрел и 2‑томное издание Яна Потоцкого «Путешествие в Астраханские степи и на Кавказ. Первобытная история народов, обитавших в древности в этих странах. Новый перипл Понта Эвксинского»[72] (1829)[14], которое интересовало его в связи с собственным путешествием на Кавказ в 1829 году. Об этом авторе он заметил, что «его ученые изыскания столь же значительны, как и испанские романы» («Путешествие в Арзрум»)[73].

Была у А. С. Пушкина книга Н. Н. Муравьева «Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819 и 1820 годах» (Париж, 1823)[15], автор которой, по определению академика М. В. Нечкиной, был «вольнолюбивец и вольнодумец, основатель преддекабристской Священной артели»[16]. Не случайно в его книге есть такие слова: «Где ничем не обуздана власть повелителя и где одни пороки и несовершенства его управляют царством, нарушая общую пользу для своей личной, в таком правлении никто не может достигнуть истинного счастья, каждый гражданин есть раб». Кстати, А. С. Пушкин лично с Н. Н. Муравьевым познакомился в 1829 году на Кавказе.

Среди книг на других языках в библиотеке, в частности, были: на немецком языке книга Ф. Штраленберга «История путешествий в Россию, Сибирь и Великую Татарию»[74] (Лейпциг)[17] и на английском — Д. Кука «Путешествие в Россию, Татарию и Персию» (Эдинбург, 1770)[19].

Эти и другие географические книги, конечно, имели большое значение и для самообразования поэта, восполняя недостатки тогдашнего казенного обучения географии, сводившегося во многом к зубрежке географических названий, и для его творческой работы, как видно на примере использования труда С. П. Крашенинникова «Описание земли Камчатки».

Особо обратим внимание на карты, находившиеся в библиотеке А. С. Пушкина. В ней было два атласа: «Атлас Российской», состоящий из девятнадцати специальных карт (издан Академией наук в 1745 г., представлял Всероссийскую империю с пограничными землями, сочинен «по правилам географическим и новейшим обсервациям…»)[20] и часть географического атласа Мальте-Бруна, изданного в 1829 году в Брюсселе. Этот атлас был приложен к четырехтомному изданию того же автора «Конспект всеобщей географии».

Напомним, что у поэта даже в Болдине была географическая карта России.

Библиотека А. С. Пушкина имела также и богатый набор различных периодических изданий — всего 36 названий, в том числе 9, относящихся к XVIII веку. В пушкинскую пору еще не издавались специальные географические журналы, но были такие, в которых значительную часть объема занимали географические материалы, как, например, имевшийся в библиотеке поэта «Северный Архив» (журнал истории, статистики и путешествий). Статистические (экономико-географические) материалы помещали также журналы Министерства внутренних дел и Министерства народного просвещения, тоже имевшиеся в пушкинской библиотеке[75]. Был в ней и «Журнал общеполезных сведений, или Библиотека по части промышленности, сельского хозяйства и наук к ним относящихся».

Имелись также за два года (1763‑й и 1764‑й) «Ежемесячные сочинения и известия о ученых делах» и «Сочинения и переводы, издаваемые Российскою Академиею» (1805—1813, ч. 1—4).

А. С. Пушкин имел и периодические издания, относящиеся к отдельным частям России, как, например, «Сибирский вестник» за 1818 год и «Казанские известия» за 1817 год.

Все это он успевал читать и в той или иной мере использовал в своей работе, в своих произведениях.

К этому можно добавить: и путешествия у него всегда были связаны с книгами. Дорожный сундук поэта всегда был ими полон, и как он сокрушался, когда его верные друзья не выдерживали тряской дороги: «Книги, взятые мною в дорогу, перебились и перетерлись в сундуке. От этого я так сердит сегодня, что не советую Машке (дочери. — Л. Т.) капризничать и воевать с нянею: прибью», — писал он жене 27 августа 1833 года из Москвы в Петербург. Книги скрашивали его дорожную жизнь.

С книгой поэт, можно сказать, не расставался никогда. Близкий его друг П. В. Нащокин свидетельствует, что «он почти постоянно держал при себе в карманах одну или две книги и в свободное время, затихнет ли разговор, разойдется ли общество, после обеда — принимался за чтение»[21].

А вот как он пишет в «Путешествии из Москвы в Петербург» о необходимости чтения в дороге: «Собравшись в дорогу, вместо пирогов и холодной телятины, я хотел запастися книгою, понадеясь довольно легкомысленно на трактиры и боясь разговоров с почтовыми товарищами. В тюрьме и путешествии всякая книга есть божий дар, и та, которую вы не решаетесь и раскрыть, возвращаясь из Английского клоба или собираясь на бал, покажется вам занимательна как арабская сказка, если попадется вам в каземате или поспешном дилижансе. Скажу более: в таких случаях, чем книга скучнее, тем она предпочтительнее. Книгу занимательную вы проглотите слишком скоро, она слишком врежется в вашу память и воображение; перечесть ее уже невозможно. Книга скучная, напротив, читается с расстановкою, с отдохновением — оставляет вам способность позабыться, мечтать; опомнившись, вы опять за нее принимаетесь, перечитываете места, вами пропущенные без внимания, etc. Книга скучная представляет более развлечения. Понятие о скуке весьма относительное. Книга скучная может быть очень хороша; не говорю об книгах ученых, но и об книгах, написанных с целию просто литературною».

В бумагах А. С. Пушкина сохранились его выписки на 16 языках, не считая русского: на французском, немецком, английском, итальянском, испанском, польском, сербском, украинском, древнееврейском, древнегреческом, латинском, древнерусском, церковнославянском, старофранцузском, арабском и турецком, а владел он еще татарским языком[22]. Кстати, насчет латинского признавался: «…с тех пор, как вышел из Лицея, я не раскрывал латинской книги и совершенно забыл латинский язык. Жизнь коротка; перечитывать некогда. Замечательные книги теснятся одна за другою, а никто нынче по-латыни их не пишет. В 14 столетии, наоборот, латинский язык был необходим и справедливо почитался первым признаком образованного человека». («Опровержение на критики»). Читал он еще на чешском языке: «Пушкин пользовался переводом В. Глинки «Слова» («Слова о полку Игореве». — Л. Т.) на чешском языке (изд. 1821 г.) и переводом Беловского на польском языке (изд. 1833 г.)»[23].

Этот факт работы поэта над источниками на различных языках свидетельствует об исключительной языковой эрудированности, еще более расширявшей его энциклопедические знания.

Имени поэта

С благодарным чувством воспринимаем мы близкое каждому имя Пушкина, встречая его на географических картах.

Сколько городов, поселков и других населенных пунктов носит имя А. С. Пушкина?! Сколько раз оно встречается на географической карте?! Трудно даже перечислить.

Кроме населенных пунктов, есть также Пушкинский перевал в горах Малого Кавказа и вершина Пушкина в отрогах Большого Кавказа. А в воды Японского моря вдается Пушкинский мыс.

Обратимся к некоторым из этих названий. И прежде всего к городу Пушкину, где в садах Лицея расцветал гений великого поэта.

В те дни в таинственных долинах,

Весной, при кликах лебединых,

Близ вод, сиявших в тишине,

Являться муза стала мне.

«Евгений Онегин»

Бывшая летняя царская резиденция, ныне это наиболее значительный из городов в окружении Ленинграда (находится от него в 24 километрах по Витебской железной дороге, т. е. в южном направлении).

Современный Пушкин, помимо его значения как музейного города, — важный центр сельскохозяйственной науки: здесь находится Ленинградский сельскохозяйственный институт и ряд опытных учреждений этого профиля. Как город это типичный спутник Ленинграда.

Свое нынешнее название город получил в 1937 году — в 100‑летнюю годовщину со дня смерти поэта. А до этого с 1917 года назывался Детским Селом, сменившим дореволюционное название — Царское Село или еще более раннее — Саарское Село (от эстонского саари — «остров», «возвышенность», что указывает на место возникновения поселения, в исторических документах называвшегося Саари Моис — Верхняя Мыза).

Еще Петр I, подарив селение своей жене Екатерине, сделал его царской резиденцией. Екатерина в 1715 году приказала «строить Сарскосельский дворец» («История Петра I»), который и был возведен в 1724 году с Благовещенской дворцовой церковью. Поэтому несколько лет село называлось Благовещенским, а в 1728 году было переименовано в Царское Село. Но еще долго в ходу было и название Саарское Село. Его мы находим и в ранних сочинениях А. С. Пушкина, и в его письмах.

Очень любивший Царское Село («хранитель милых чувств и прошлых наслаждений»), поэт еще в юности намеревался описать его и в лицейском дневнике 10 декабря 1815 года заметил: «Летом напишу я „Картину Царского Села“». Под пунктом 6 наброска плана этой «Картины…» должны были быть «Жители Сарского Села». Но это намерение не было осуществлено. А судя по наброску плана, «Картина…» была бы весьма интересной:

«1. Картина сада.

2. Дворец. День в Царском Селе.

3. Утреннее гулянье.

4. Полуденное гулянье.

5. Вечернее гулянье.

6. Жители Сарского Села.

Вот главные предметы вседневных моих записок. Но это еще будущее» («Из лицейского дневника»).

Что-то помешало юному А. С. Пушкину воплотить все это в художественное произведение, оставив для потомков выразительную картину жизни Лицея, к которому он не раз мысленно возвращался.

Куда бы нас ни бросила судьбина

И счастие куда б ни повело,

Все те же мы: нам целый мир чужбина;

Отечество нам Царское Село, —

писал поэт в стихотворении «19 октября» восемь лет спустя после окончания Лицея.

Царское Село отразилось во многих стихотворениях поэта — и в «Воспоминаниях в Царском Селе»:

Среди святых воспоминаний

Я с детских лет здесь возрастал…

и в «Царскосельской статуе»:

Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила.

Дева печально сидит, праздный держа черепок.

Чудо! Не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой;

Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит…

и во многих других.

Можно сказать, почти каждый уголок парков Царского Села воспет А. С. Пушкиным. Здесь он жил летом и осенью 1831 года, вскоре после женитьбы, радуясь покою, как писал в письме к близкому другу П. В. Нащокину: «Теперь, кажется, все уладил и стану жить потихоньку без тещи, без экипажа, следственно — без больших расходов и без сплетен».

Хотя Царское Село и называлось селом, но с 1808 года оно имело статус города, к этому времени украшенного не одним дворцом. Особо выделялся огромный — 300 метров по фасаду — Екатерининский дворец, построенный в стиле барокко по проекту, разработанному несколькими архитекторами, в том числе знаменитым В. Растрелли. В боковом флигеле этого дворца, соединенном с ним аркой, и находился Лицей. Одну из жемчужин зодчества составлял и Александровский дворец (архитектор Д. Кваренги).

В 1837 году — в год смерти А. С. Пушкина — к Царскому Селу была подведена первая в России железная дорога (конечным пунктом был город Павловск, расположенный в трех километрах южнее его).

Современный город Пушкин, насчитывающий без малого 100 тысяч жителей, вчетверо больше дореволюционного Царского Села.

В здании Царскосельского лицея с 1967 года размещается Всесоюзный музей А. С. Пушкина, экспозиция которого в последующие годы была значительно расширена и многим помещениям придан первоначальный вид. Это один из самых крупных подобного рода музеев мира.

Со всех сторон нашей необъятной Родины, из разных ее уголков приезжают сюда люди, чтобы отдать дань уважения памяти великого поэта.

Ежегодно 19 октября — день открытия Лицея — здесь торжественно отмечается.

Пушкинские Горы… Так теперь навеки слилось это название Святых Гор[76] с именем поэта. У алтарной стены Успенского собора Святогорского монастыря покоится его прах — там, где завещал он себя похоронить:

И хоть бесчувственному телу

Равно повсюду истлевать,

Но ближе к милому пределу

Мне все б хотелось почивать.

«Брожу ли я вдоль улиц шумных»

Пушкинские Горы (с 1960 г. поселок городского типа) — центр Пушкиногорского района Псковской области. Он находится в 112 километрах к юго-востоку от Пскова и в 57 километрах от ближайшей железнодорожной станции Остров, в окружении древних городов-крепостей Опочки, Острова. Да и сам Святогорский монастырь, основанный на высоком холме в 1569 году по приказу Ивана Грозного, играл роль опорного пункта близ границы русских земель, на подступах к крепости Воронич.

Ныне Воронич — городище, которое вместе с Савкиной Горкой входит в состав Государственного музея-заповедника А. С. Пушкина, включающего Михайловское, Тригорское, Петровское и Святогорский монастырь с могилой поэта.

Эта территория была объявлена Советским правительством заповедной еще в 1922 году.

Пушкинские Горы — уютный уголок. По живописным лесистым холмам раскинулись отдельные части поселка. Кроме проглядывающего из-за зелени церковного шпиля да белых монастырских стен, ничто не напоминает о старине: новые каменные дома типа коттеджей на опрятных улицах являют картину нового поселения. И только за старинной оградой монастыря погружаешься в «преданья старины глубокой». При осмотре его келий так и чудится, что вот-вот войдет ненадолго отлучившийся монах Пимен.

А. С. Пушкин не раз посещал Святогорский монастырь и свои наблюдения монастырского быта и нравов использовал в трагедии «Борис Годунов». Любил бывать на известной Святогорской ярмарке, точнее ярмарках, которые устраивались трижды в год. Особенно многолюдной бывала ярмарка «в девятую пятницу после пасхи» — «девятник» (между концом мая и началом июля в зависимости от дня пасхи), когда «в оный монастырь несколько тысяч простого народа собирается со своим изделием, оное продают, а от других покупают что им нужно»[1].

На ярмарке, которая проходила в течение нескольких дней, поэт в крестьянской одежде бродил в гуще ярмарочной толпы, прислушивался к народной речи, записывал выражения, поговорки, пословицы, чтобы использовать их в своих произведениях, особенно в сказках. По словам кучера Пушкиных Петра, А. С. Пушкин в красной рубахе бывало «придет в народ, тут гулянье, а он сядет наземь, соберет к себе нищих, слепцов, они ему песни поют, стихи сказывают»[2].

В настоящее время в Успенском соборе Святогорского монастыря развернуты экспозиции: в северном приделе — по истории края и работе Пушкина над «Борисом Годуновым», а в южном — на тему «Дуэль, смерть и похороны Пушкина». Здесь шнуром обозначено место, где в ночь с 5 на 6 февраля 1837 года стоял гроб с его телом.

В пяти километрах к северу от Пушкинских Гор находится Михайловское (сельцо, первоначально называвшееся деревней Устье), близ речки Сороть, недалеко от ее впадения в реку Великую.

Михайловское Пушкин любил. С 1817 по 1836 год он восемь раз посетил его и провел здесь два года в заточении.

В Михайловском чувствуешь незримое присутствие поэта и живо представляешь себе, как он в задумчивости проходил по аллеям старинного парка. Вот аллея, на которой он встречался с А. П. Керн (она так теперь и называется — аллея Керн). С 1967 года в июне в честь дня рождения поэта в Михайловском проводится поэтический праздник, на который съезжаются массы людей из ближних и дальних мест.

И как тут не вспомнить строки поэта:

Я скоро весь умру. Но, тень мою любя,

Храните рукопись, о други, для себя!

Когда гроза пройдет, толпою суеверной

Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный,

И, долго слушая, скажите: это он;

Взойду невидимо и сяду между вами,

И сам заслушаюсь, и вашими слезами

Упьюсь…

«Андрей Шенье».

В Тригорском чувствуешь себя в окружении давних обитателей и героев пушкинских произведений.

… Лесистые холмы, луга, озера, маленькие деревеньки — тихий уголок русской земли в стороне от больших путей-дорог — таковы места в окружении Пушкинских Гор, которые так любил поэт и которым посвятил одно из последних своих стихотворений — «Вновь я посетил…». В нем есть строки, посвященные трем соснам[77], выросшим на границе «владений дедовских». Почти за 10 лет его отсутствия здесь «младая роща разрослась». Это вызывает у Пушкина поэтическое восклицание:

Здравствуй, племя

Младое, незнакомое!..

и грустное раздумье о времени:

…не я

Увижу твой могучий поздний возраст,

Когда перерастешь моих знакомцев

И старую главу их заслонишь

От глаз прохожего…

Именем поэта назван еще город — Пушкино (с 75 тысячами жителей) в Московской области, в 30 километрах к северу от столицы. Это центр Пушкинского района, выделяющийся и как промышленный город (с различными производствами, в основном текстильной промышленности), и как известное дачное место.

Название этого города связано с именем не самого поэта, а его предка Григория Пушки, от прозвища которого и произошла фамилия Пушкины. Боярин Григорий Пушка здесь, по реке Уче, в XV веке имел владения, которые назывались Пушкиными. Таким образом, Пушкино — это старинное поселение, считавшееся селом, которое стало городом лишь в советское время — в 1925 году.

В «Начале новой автобиографии» поэт писал: «В малом числе знатных родов, уцелевших от кровавых опал царя Ивана Васильевича Грозного, историограф именует и Пушкиных. Григорий Гаврилович Пушкин принадлежит к числу самых замечательных лиц в эпоху самозванцев» (это уже был потомок Григория Пушки).

Известный историк С. Б. Веселовский в своем «Ономастиконе» (М., 1974) отмечает: «Пушка, Пушкины: Григорий Александрович Пушка Морхинин, середина XVI века, от него — Пушкины…» В другой своей работе «Топонимика на службе истории» он указывает еще «три селения в бывшем Бронницком уезде Московской губернии, Пушкино, в 16 километрах от Богородска (современного Ногинска. — Л. Т.), Пушкино-Александровское в 21 километре от Москвы, Пушкино в 26 километрах от Подольска и, наконец, два Пушкина в бывшем Верейском уезде»[4].

Как видно, Подмосковье, где были владения и прямых предков поэта, — это целое гнездо топонима (географического названия) «Пушкино».

Потомки первых Пушкиных, получив новые владения, расселялись в разных местах, в том числе и в Нижегородском крае. В связи с этим интересно отметить, что один из предков поэта носил титул нижегородского наместника. Как свидетельствует П. В. Анненков в своей книге «Материалы для биографии А. С. Пушкина», «из всех своих предков, Пушкиных, Александр Сергеевич особенно уважал боярина Григория Гавриловича Пушкина, служившего при царе Алексее Михайловиче послом в Польше, с титулом Нижегородского наместника, и скончавшегося в 1656 году» (это его поэт отнес к «числу самых замечательных лиц в эпоху самозванцев»).

Имя поэта носит скалистый мыс на южном берегу Крыма, в Гурзуфе, где А. С. Пушкин жил в августе 1820 года. Со скалы этого мыса он любил смотреть на море и слушать его шум. Сюда пришел поэт и прощаться с морем, что позднее запечатлено в его стихотворении «К морю»:

Прощай, свободная стихия!

Последний раз передо мной

Ты катишь волны голубые

И блещешь гордою красой.

Три раза имя великого поэта встречается на карте Горьковской области, на земле которой находится пушкинское Болдино. Это запечатлено в названии двух сельских поселков Пушкино и железнодорожной станции с таким же наименованием близ города Дзержинска.

Поселки находятся в юго-восточной части области, в Первомайском и Починковском районах, на землях бывшего Лукояновского уезда, к которому относилось и Большое Болдино, родовое имение Пушкиных.

В Горьковской области был еще один поселок с названием Пушкино, в самом Болдинском районе (в Черновском сельсовете). К сожалению, в связи с сселением жителей из мелких деревень это название не сохранилось.

В Горьковской области есть еще деревня Пушкино в Краснобаковском районе, но ее наименование к самому поэту отношения не имеет. Под таким названием она существует уже с XVII века, когда принадлежала Якову Пушкину, одному из родственников предков А. С. Пушкина.

В соседней Мордовии находятся четыре населенных пункта Пушкино: два села, названия которых связаны с предками А. С. Пушкина, а также село и поселок, названные так в память пребывания поэта на мордовской земле. Связано с родом Пушкиных село Пушкино в Липецкой области.

В честь поэта назван еще новый город в Азербайджане — Пушкино (до 1966 г. поселок) и поселок городского типа в Саратовской области. Есть еще Пушкино в Калининской и Рязанской, Смоленской и Владимирской областях, Алтайском и Приморском краях, в Крыму и Молдавии, в Казахстане и Кузбассе (четыре населенных пункта Пушкино) и других местах.

Примечательно название Пушкинского перевала через Базумский хребет в Армении. Здесь А. С. Пушкин в 1829 году на пути в Арзрум встретил повозку с телом А. С. Грибоедова, убитого в Персии. В память об этом перевал назван Пушкинским, и на месте печальной встречи поставлен памятник — у родника барельеф, изображающий эту встречу.

Вершина Пушкина, высотой 5100 метров, находится в Боковом хребте Большого Кавказа, между горами Коштан-Тау и Дых-Тау Кабардино-Балкарской АССР. Она получила это название в 1938 году после ее покорения альпинистами.

Все это названия собственно географические, запечатленные на карте, наиболее приметные из множества других, данных в память о А. С. Пушкине (в честь его названы также минерал пушкинит из силикатов, астероид, а также кратер на Меркурии — Пушкин)[5].

А о названиях улиц и площадей в городах и поселках уже и говорить не приходится. Отметим только их названия в родном городе поэта — Москве, а также в Ленинграде.

В Москве — это Пушкинская площадь (до 1931 г. Страстная), на которой установлен известный памятник А. С. Пушкину скульптора А. Опекушина, Пушкинская улица (до 1937 г. Большая Дмитровка) и Пушкинская набережная (до 1937 г. Нескучная набережная, где в Нескучном саду бывал поэт).

В Ленинграде — это тоже Пушкинская площадь (до 1937 г. Биржевая площадь на Стрелке Васильевского острова) и Пушкинская улица (быв. Новая улица, на которой в 1884 г. был установлен первый в Петербурге памятник поэту, с этого времени она носит его имя).

И в г. Горьком есть улица Пушкина.

Такова лишь частица из большого множества географических названий, данных в честь великого поэта. И это неудивительно, ведь А. С. Пушкин, имя которого с раннего детства мы помним всю жизнь и к которому часто обращаемся, — «величайшая гордость наша и самое полное выражение духовных сил России» (А. М. Горький). И еще не одно название будет дано в славную память о нем.

Ссылки на источники

Предисловие

1. Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М., 1955. Т. 7, С. 289.

2. Померанцев П. П. Карта путешествий Пушкина // Известия Всесоюзного географического общества. Л., 1949. Вып. 5. С. 453—454.

3. Берг Л. С. Пушкин и география // География в школе. 1937. №2. С. 18.

«Россия слишком мало известна русским»

1. Пирогов Н. И. Избр. пед. соч. М., 1953. С. 463.

2. Ушинский К. Д. Избр. пед. соч. М., 1945. С. 84.

3. Добролюбов Н. А. Полн. собр. соч. М., 1963. Т. 3. С. 465.

4. Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. М., 1951. Т. 1. С. 32.

Путешествие в Арзрум

1. См: Власов И. Путешествия Пушкина // Вокруг света. 1937. №2. С. 11.

2. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974. Т. 2. С. 293.

3. Там же.

4. Жизнь Пушкина. М., 1987. Т. 1. С. 226.

5. Картина Грузии, или описание политического состояния царства Карталинского и Кахетинского, сделанное полковником и кавалером Бурнашевым в Тифлисе в 1786 г. Курск, 1793. С. 6.

6. Чихачев П. А. Письма о Турции. М., 1960. С. 27—28.

7. Кузнецов Н. «Вечерняя звезда» в одном стихотворении Пушкина («Редеет облаков летучая гряда»). — Мироведение. 1923. №1(44). С. 87.

8. Гончаров И. А. Очерки. Статьи. Письма. Воспоминания современников. М., 1986. С. 11.

«Дариал» значит «ворота»

1. Voyage dans la Russie méridionale et particulièrement dans les provinces situées du Caucase fait depuis 1820 jusqu’en 1824; par le Gamba, consul du Roi a Tiflis. T. 2. A Paris, 1826.

2. См.: Чхаидзе Л. Д. К источникам «Путешествия в Арзрум» // Временник Пушкинской комиссии. 1976. Л., 1979.

«Кавказ подо мною…»

1. Сафонов В. Александр Гумбольт. М., 1959. С. 65.

2. Докучаев В. В. Учение о зонах природы. М., 1948. С. 29.

3. Там же. С. 27.

«Огнедышащие горы встречаются на каждом шагу»

1. Берг Л. С. Степан Петрович Крашенинников // Отечественные физико-географы и путешественники. М., 1959. С. 93.

2. Степан Крашенинников. Описание земли Камчатки. М., 1948. С. 16.

3. Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1969. С. 165.

4. См.: Визе В. Ю. Моря Советской Арктики. М.; Л., 1948. С. 61.

5. Там же.

6. Крашенинников С. П. Описание земли Камчатки. М.; Л., 1949. С. 90.

7. Эйдельман Н. Пушкин. История и современность в художественном сознании поэта. М., 1984. С. 296.

«В пустыню скрыться я хочу…»

1. Томашевский Б. В. Пушкин. М.; Л., 1961. Кн. 2. С. 258.

2. См.: Болдинская осень. М., 1974. С. 198.

3. Ахматова А. О Пушкине. Горький, 1984. С. 154.

«И начал странствия без цели»

1. Бонди С. М. О романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин». М., 1973. С. 24.

2. Болдинская осень. М., 1974. С. 84.

3. Чернецовы Г. и Н. Путешествие по Волге. М., 1970. С. 150.

Остров Буян

1. Поспелов Е. М. Топонимия в поэзии А. С. Пушкина // Nomina appellativa et nomina propria. Cracow, 1978. С. 199.

2. Вилинбахов В. Б. Топонимика и некоторые вопросы Древней Руси / Всесоюзная конференция по топонимике СССР. Л., 1965. С. 87.

3. Краткая географическая энциклопедия. Т. 3. С. 396.

4. Ларин Б. А. История русского языка и общее языкознание. М., 1970. С. 84.

5. Рудольф. Остров Рюген // Германская Демократическая Республика. 1958. №8. С. 4.

6. Чивилихин В. Память // Роман-газета. 1982. №17. С. 2.

7. Любавский М. К. История западных славян. М., 1918. С. 55.

8. Там же. С. 56.

9. Чивилихин В. Указ. соч. С. 2.

10. Пыляев М. И. Старый Петербург. СПб, 1903. С. 110.

«Олимп и Пинд и Фермопилы»

1. Формозов А. А. Пушкин и древности: Наблюдения археолога. М., 1979. С. 12.

2. См.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 311.

«Буря мглою небо кроет»

1. Пушкин А. С. Соч. Л., 1935. С. 875.

2. Стихотворения Александра Пушкина. М., 1976. С. 184.

«Шумит, бежит Гвадалквивир»

1. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 388.

«Слаще мирра и вина»

1. Боголюбова В. Г. Еще раз об источниках «Анчара» // Пушкин. Исследования и материалы. М.; Л., 1958. Т. 2. С. 313, 317.

2. Городецкий С. Анчар… М., 1894. С. 10.

«И друг степей калмык»

1. Суржок А. И. Пушкин и калмыки. Элиста, 1981. С. 31.

2. Александр Блок. Соч.: В 2 т. М., 1955. Т. 2. С. 129.

3. Мануйлов В. А. Наследие Пушкина и наша культура // Пушкин и его время. М., 1962. С. 33—34.

4. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 294.

5. Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М., 1974. Т. 1. С. 600.

6. Кабузан В. М. Народонаселение России в XVIII — первой половине XIX века. М., 1963. С. 163.

7. Ушаков Н. И. История военных действий в Азиатской Турции в 1828 и 1829 годах. Варшава, 1843. Ч. 2. С. 303.

8. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 144.

9. Алексеев М. Л. Пушкин. Сравнительно-исторические исследования. Л., 1984. С. 220.

«Остатки древних обитателей Америки»

1. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 265.

2. Народы Северной Америки, М., 1959. Т. 1. С. 73.

3. Стингл М. Индейцы без томагавков. М., 1971. С. 15, 311.

4. Фейнберг И. Читая тетради Пушкина. М., 1981. С. 250.

«Ученые труды Арсеньева оценены по достоинству»

1. Григорьев В. В. Петербургский университет. СПб, 1870. С. 8.

2. Плетнев П. А. Указ. соч. СПб, 1844. С. 8 (примеч.).

3. Цит. по кн.: Пекарский П. П. Исторические бумаги, собранные Константином Ивановичем Арсеньевым. СПб., 1872. С. 12.

4. Там же.

5. Черейский Л. А. Пушкин и его современники. Л., 1975. С. 18.

6. Яшин М. История гибели Пушкина // Нева. 1969. №4. С. 170.

7. Гершензон М. О. Статьи о Пушкине. М., 1926. С. 99.

8. Б. П. Еще о последних днях жизни и кончине Пушкина // Русский архив, 1908. Кн. 3. С. 292.

9. Устрялов Н. Г. Воспоминания о моей жизни // Древняя и новая Россия, 1880. Август. С. 680.

10. Баранский Н. Н. Константин Иванович Арсеньев // Отечественные экономико-географы XVIII—XX веков. М., 1957. С. 134.

11. Никитин Н. П. Арсеньев и его роль в развитии экономической географии России // Вопросы географии. М., 1948. Сб. 10‑й. С. 9.

12. Григорьев В. В. Указ. соч.

«О волн и бурь любимое дитя!»

1. Грот Я. К. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. СПб., 1899. С. 74.

2. Гастфрейнд Н. Товарищи Пушкина по императорскому Царскосельскому лицею. СПб., 1912. Т. 2. С. 5.

3. Цит. по кн.: Грот К. Я. Пушкинский лицей (1811—1817). СПб., 1911. С. 360—361.

4. Там же. С. 73.

5. Цит. по кн.: Гастфрейнд Н. Товарищи Пушкина по императорскому Царскосельскому лицею. С. 9.

6. Там же. С. 40.

7. Врангель Ф. П. Путешествие по северным берегам Сибири и Ледовитому морю. М., 1948. С. 316.

8. Цит. по кн.: Врангель Ф. П. Путешествие… С. 380.

9. Там же. С. 407.

10. Топонимика морей Советской Арктики / Сост. С. В. Попов и Троицкий В. А. Л., 1972. С. 271.

11. Сергеев М. А. Экспедиция Ф. П. Врангеля и Ф. Ф. Матюшкина и изучение малых народов крайнего Северо-Востока // Врангель Ф. П. Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю. М., 1948. С. 401.

12. Врангель Ф. П. Указ. соч. С. 173.

13. Там же. С. 364.

14. Грот Я. К. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. С. 77.

15. Цит. по: Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина.

16. См.: Щур Л. А. К берегам Нового Света: Из неопубликованных записок русских путешественников начала XIX века. М., 1971.

17. Цит по кн.: Гастфрейнд Н. Товарищи Пушкина по Царскосельскому лицею. С. 36.

18. Там же. С. 41.

19. Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. М., 1956. С. 423.

20. Грот Я. К. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. С. 80.

21. Давыдов Ю. В. В морях и странствиях. М., 1956. С. 202.

«Был первым нашим университетом»

1. Алексеев М. П. Пушкин: Сравнительно-исторические исследования. Л., 1984. С. 60.

2. Гнучева В. Ф. Географический департамент Академии наук в XVIII веке. М.; Л., 1946. С. 186.

«Замышлял о соединении Черного моря с Каспийским»

1. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 416.

2. Там же. С. 151.

3. Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М., 1954. Т. 5. С. 94.

4. Цит. по кн.: Гастфрейнд Н. Товарищи Пушкина по императорскому Царскосельскому лицею. СПб., 1912. Т. 2. С. 89.

5. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 234.

6. Фейнберг И. Л. Незавершенные работы Пушкина. М., 1979. С. 40.

7. Берг Л. С. Всесоюзное географическое общество за 100 лет. М.; Л., 1946. С. 19.

8. Дробижев А. З., Ковальченко И. Д., Муравьев А. В. Историческая география СССР. М., 1973. С. 236.

9. Гончаров В. Г. Ф. И. Соймонов — первый русский гидрограф. М., 1964. С. 14.

10. См.: Водарский Я. Е. Население России в конце XVII — начале XVIII века. М., 1977. С. 145.

11. См.: Кабузан В. М. Народонаселение России в XVIII — начале XIX века. М., 1963. С. 163.

«Моя библиотека растет и теснится»

1. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 432.

2. См.: Викторов А. Библиотека великого поэта // Известия. 1979. 23 декабря.

3. Библиотека А. С. Пушкина: Библиографическое описание // Пушкин и его современники. СПб., 1910. Вып. 9—10. С. 12.

4. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 253.

5. Мануйлов В. А. Пушкин и книга // Звезда. 1975. №6. С. 205, 303.

6. Там же.

7. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 174.

8. Старк В. П.

9. Irving W. Histoire de la vie et des voyages de Christophe Colomb… Paris, 1778.

10. Mérimée P. Notes d’un Voyage dans le Midi de la France… Paris, 1835.

11. Recueil de Voyages au Nord Contenant divers Mémoires très utiles au Commerce à la Navigation… Amsterdam, 1781—1788.

12. Kupffer A. Voyage dans l’Oural, entrepris en 1828… Paris, 1833.

13. Struys J. Voyages de Jean Struys, en Russie, en Perse et aux Indes… Paris, 1827.

14. Potocki J. Voyages dans les steps d’Astrakhan et du Caucase. Paris, 1829.

15. Mouraviev N. Voyage en Turcomanie et à Khiva, fait en 1819 et 1820. Paris, 1823. Это перевод годом ранее изданной книги в Москве.

16. Нечкина М. В. Предисловие к кн.: Задонский Н. А. Жизнь Муравьева. М., 1985. С. 5.

17. Strahlenberg Ph. Historie der Reisen in Rußland, Siberien und der Großen Tartarey. Leipzig.

18. Семенов-Тян-Шанский П. П. Путешествие в Тянь-Шань. М., 1947. С. 57.

19. Cook J. Voyages and travels through The Russian Empire, Tartary, and Part of the Kingdom of Persia… Edinburgh, 1770.

20. Модзалевский Л. Библиотека Пушкина: Новые материалы // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16—18. С. 991.

21. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 195.

22. Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. М.; Л., 1935, С. 21.

23. Там же. С. 417.

Имени поэта

1. См.: Бозырев В. С. По Пушкинскому заповеднику. М., 1974. С. 150.

2. А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 430.

3. Пушкин и его современники. СПб., 1906. Вып. 4. С. 194.

4. Веселовский С. Б. Топонимика на службе истории // Исторические записки. М., 1945. Т. 17. С. 42—43.

5. Геологический словарь. М., 1973. Т. 2. С. 158; Карпенко И. А. Названия звездного неба. М., 1985. С. 115; Луцкий В. Кратер «Пушкин» // Правда. 1980. 5 июня.

Приложения

Места, где А. С. Пушкин жил или останавливался (не менее месяца)

Москва — в 1799—1811 гг. (от рождения до поступления в лицей), затем с сентября 1826 до мая 1831 г. В последующие годы поэт бывал в Москве наездами и проездом (всего 20 раз).

Захарово — летом 1805—1810 гг., посетил летом 1830 г., «единственно для того, чтобы увидеть места, где он провел несколько лет своего детства» (из письма Н. О. Пушкиной дочери 22 июля 1830 г.).

Царское Село — в 1811—1817 гг. во время учебы в Лицее, затем неоднократно посещал, а летом и осенью 1831 г. жил на даче.

Петербург — в 1800—1801 гг. (несколько месяцев, когда в столицу выезжали родители), в 1817—1820 гг. по окончании Лицея, в 1827—1830 гг. по нескольку месяцев и с 1831 г. постоянно до конца жизни. В общей сложности поэт прожил в Петербурге 10 лет.

Михайловское — летом 1817 и 1819 гг., затем с августа 1824 до сентября 1826 г. (в ссылке) и позднее наездами — в конце лета — начале осени 1827 г., дважды — весной и осенью 1835 г. и весной 1836 г. (приезжал хоронить мать). Всего в Михайловском был восемь раз, прожив здесь в общей сложности два с половиной года.

Горячеводск (с 1830 г. Пятигорск) — с начала июня до начала августа 1820 г. (лечился на водах).

Кишинев — в 1820—1823 гг. (с начала осени 1820 до лета 1823 г. с перерывами, когда выезжал в другие места).

Каменка — в 1820—1821 гг. (с середины ноября до начала марта).

Одесса — в 1823—1824 гг. (с июля 1823 до августа 1824 г.) и до этого дважды приезжал в 1821 г.

Малинники — осень 1828 г. (со второй половины октября до конца ноября) и 1829 г. (вторая половина октября).

Арзрум — в 1829 г. (со второй половины июня до второй половины июля).

Болдино — осень 1830 г. (с начала сентября до конца ноября), 1833 г. (октябрь — начало ноября), 1834 г. (с середины до конца сентября).

Еще следует отметить Гурзуф, хотя здесь поэт прожил менее месяца (в августе — начале сентября 1820 г.). В письме к брату от 24 сентября 1820 года он сообщал: «Там (в Гурзуфе. — Л. Т.) прожил я три недели. Мой друг, счастливейшие минуты жизни моей провел я посереди семейства почтенного Раевского».

Основные произведения А. С. Пушкина, созданные в результате поездок по стране

Северный Кавказ, Крым и Молдавия (1820—1824 гг.) — поэмы: «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Цыганы», стихотворения: «Погасло дневное светило…», «К морю» («Прощай, свободная стихия…»), «Таврида» («Ты вновь со мною, наслажденье»), «Кто видел край, где роскошью природы…», «Земля и море» («Когда по синеве морей…»), «Редеет облаков летучая гряда…», «Не пой, красавица, при мне…», «Фонтану Бахчисарайского дворца», «Для берегов отчизны дальной…», «Под небом голубым страны своей родной…», «Цыганы» («Над лесистыми брегами…»), «Черная шаль» («Гляжу, как безумный, на черную шаль…»), «К Овидию» («Овидий, я живу близ тихих берегов…») и другие, а также начало «Евгения Онегина».

Путешествие на Кавказ в 1829 г. «Путешествие в Арзрум» и ряд стихотворений: «Кавказ» («Кавказ подо мною…»), «Обвал» («Дробясь о мрачные скалы…»), «Монастырь на Казбеке» («Высоко над сенью гор…»), «Делибаш» («Перестрелка за холмами…»), «На холмах Грузии лежит ночная мгла…», «Дон» («Блеща среди полей широких…»), «Калмычке» («Прощай, любезная калмычка…»), «Я ехал в дальные края» и другие, а также отдельные части «Евгения Онегина».

Путешествие в Поволжье и на Урал в 1833 г. — «История Пугачева» и «Капитанская дочка». Что касается стихотворений, то: «Поэзия, кажется, для меня иссякла. Я весь в прозе: да еще в какой!..» — писал поэт знакомой А. А. Фукс в Казань 14 октября 1834 г.

Дорожные впечатления и наблюдения также отразились в произведениях: «Путешествие из Москвы в Петербург», «Бесы» («Мчатся тучи, вьются тучи…»), «Зимняя дорога» («Сквозь волнистые туманы…»), «Дорожные жалобы» («Долго ль мне гулять на свете…»), «У Гальяни иль Кольони…», «Есть в России город Луга…», «Подъезжая под Ижоры…», «Станционный смотритель» — и других, в том числе «Евгении Онегине» («Теперь у нас дороги плохи…»).

Как видим, дорожные впечатления — важный источник жизненных знаний поэта — так или иначе отразились и в названиях некоторых его произведений.

Указатель произведений А. С. Пушкина

Аквилон («Зачем ты, грозный аквилон…») 92

Анджело 91

Андрей Шенье («Меж тем, как изумленный мир…») 214

Анчар («В пустыне чахлой и скупой…») 33, 121, 122

Баратынскому («Сия пустынная страна…») 133

Батюшкову («В пещерах Геликона…») 82

Бахчисарайский фонтан 104, 122, 228

Бесы («Мчатся тучи, вьются тучи…») 229

Борис Годунов 8

Блаженство («В роще сумрачной, тенистой…») 91

Бородинская годовщина («Великий день Бородина…») 105, 119

«Брожу ли я вдоль улиц шумных…» 212

Буря («Ты видел деву на скале…») 97

«Был и я среди донцов…» 103

«Была пора: наш праздник молодой…» 98, 170

«В голубом небесном поле…» 118

«В крови горит огонь желанья…» 115

«В лесах Гаргафии счастливой…» 88

«В начале жизни школу помню я…» 118

«В степи мирской, печальной и безбрежной…» 82

«В стране, где Юлией венчанный…» 89

«В 179 * году возвращался я…» 135

Вадим («Свод неба мраком обложился…») 88

«Везувий зев открыл — дым хлынул клубом — пламя…» 85

«Вертоград моей сестры…» 95, 116

«Весна, весна, пора любви…» 96

«Вновь я посетил…» 214

Воспоминания в Царском Селе («Воспоминанием смущенный…») 79, 87, 210

Воспоминания в Царском Селе («Навис покров угрюмой нощи…») 85

«Восстань, о Греция, восстань…» 77, 169

Городок («Прости мне, милый друг…») 82

19 октября («Роняет лес багряный свой убор…») 83, 159, 160, 161, 210

Делибаш («Перестрелка за холмами…») 137, 228

Деревня («Приветствую тебя, пустынный уголок…») 123

Джон Теннер 142—150

«Для берегов отчизны дальной…» 119, 228

Дневник 1833—1835 годов 97, 180

Домовому («Поместья мирного незримый покровитель…») 122

Дон («Блеща средь полей широких…») 102, 228

Дорожные жалобы («Долго ль мне гулять на свете…») 229

«Дубравы, где в тиши свободы…» 123

Дубровский 10

Евгений Онегин 11, 29, 85, 86, 100, 102, 103, 107, 109, 114, 123, 194, 198, 200, 209, 228, 229

Египетские ночи 92

«Есть в России город Луга…» 229

«Еще дуют холодные ветры…» 124

«Завидую тебе, питомец моря смелый…» 201

Заклинание («О, если правда, что в ночи…») 58

Заметки по поводу «Проекта вечного мира…» 140

Заметки при чтении «Описания земли Камчатки» С. П. Крашенинникова 40—51

Замечания о бунте 9

Записки бригадира Моро-де-Бразе 105

Земля и море («Когда по синеве морей…») 91, 228

Зимний вечер («Буря мглою небо кроет…») 90

Зимняя дорога («Сквозь волнистые туманы…») 229

Из лицейского дневника (1815 г.) 210

Из А. Шенье («Покров, упитанный язвительною кровью…») 84

История Петра I 157, 179—192, 209

История Пугачева 9, 110, 111, 127, 135, 228

«История русского народа». Сочинение Николая Полевого 155

История села Горюхина 98

К Баратынскому («Стих каждой повести твоей…») 128

К вельможе («От северных оков освобождая мир…») 85, 106

К другу стихотворцу («Арист! И ты в толпе служителей Парнаса…») 119

К морю («Прощай, свободная стихия…») 93, 216, 228

К Овидию («Овидий, я живу близ тихих берегов…») 89, 109, 228

К Языкову («Языков, кто тебе внушил…») 82

Кавказ («Кавказ подо мною…») 30, 31, 100, 228

Кавказский пленник 81, 124, 228

Калмычке («Прощай, любезная калмычка…») 131, 228

Каменный гость 118

Канон в честь М. И. Глинки («Пой в восторге…») 104

Капитанская дочка 96, 228

Кинжал («Лемносский бог тебя сковал…») 109

Кирджали («Кирджали был родом булгар…») 135, 136

Кирджали («В степях зеленых Буджака…») 105

Князю А. М. Горчакову («Встречаюсь я с осьмнадцатой весной…») 118

«Когда порой воспоминанье…» 54

«Кто знает край, где небо блещет…» 54, 85, 119

«Кто видел край, где роскошью природы…» 54, 228

Материалы для заметок о книге С. П. Крашенинникова «Описание земли Камчатки» 40—50

Медный всадник 100, 111, 128

«Меж горных стен несется Терек…» 101

Метель 53, 96

Монастырь на Казбеке («Высоко над сенью гор…») 16, 228

Мордвинову («Под хладом старости угрюмо угасал…») 81

Моя родословная («Смеясь жестоко над собратом…») 53, 86, 138

Мы проводили вечер на даче 95, 105

Наполеон на Эльбе 88

«На холмах Грузии лежит ночная мгла…» 102, 228

Начало новой автобиографии 86, 215

«Не дай мне бог сойти с ума…» 123

«Не пой, красавица, при мне…» 228

«Не то беда, что ты поляк…» 138

«Недвижный страж дремал на царственном пороге…» 104

«Ночной зефир…» 90, 99

О народном воспитании 9

О народности в литературе 125

О ничтожестве литературы русской 9

О предисловии г‑на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова 174

О соколиной охоте 29

Обвал («Дробясь о мрачные скалы…») 15, 95, 228

Ода его сият. гр. Д. И. Хвостову 110

«Он между нами жил…» 141

Опровержения на критики и замечание на собственные сочинения 207

«Опять увенчаны мы славой…» 84

Осеннее утро («Поднялся шум; свирелью полевой…») 122

Ответ на статью в журнале «Атеней» 29

Отрок («Невод рыбак расстилал по брегу студеного моря…») 178

Отрывки из писем, мысли и замечания 11

Отрывки из путешествия Онегина 62—68

Отрывок из письма к Д. 55, 68.

Памятник («Я памятник себе воздвиг нерукотворный…») 126

Песни западных славян 104, 135, 136

Песни о Стеньке Разине 103

Песнь о вещем Олеге 113

Пиковая дама 124

Повесть из римской жизни 116

«Погасло дневное светило…» 228

«Под небом голубым страны своей родной…» 228

«Подъезжая под Ижоры…» 229

Полтава 105, 106, 123

Послание Дельвигу («Прими сей череп, Дельвиг, он…») 118

Послание к Юдину («Ты хочешь, милый друг, узнать…») 11, 123

Предчувствие («Снова тучи надо мною…») 13

Приметы («Старайся наблюдать различные приметы…») 45

Примечания к поэме «Цыганы» 132

Примечания к «Истории Пугачева» 29, 97

Программы записок 71

Прозерпина («Плещут воды Флегетона…») 83

«Простите, верные дубравы…» 123

Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года 12, 14—23, 25—28, 129, 134, 228

Путешествие из Москвы в Петербург 128, 174—178

«Редеет облаков летучая гряда…» 118

Рифма («Эхо, бессонная нимфа…») 79

«Рифма, звучная подруга…» 78, 84

Родословная моего героя 109

«Румяный критик мой, насмешник толстопузый…» 33, 95, 108

Руслан и Людмила 117

Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях 137

Сказка о царе Салтане… 70, 74, 75

И. В. Сленину («Я не люблю альбомов модных…») 83

Сон 11

«Стамбул гяуры нынче славят…» 22

Станционный смотритель 12, 124, 229

«Сто лет минуло, как тевтон…» 107

Сцены из рыцарских времен 86

Таврида («Ты вновь со мною, наслажденье…») 55, 228

Тазит 137

Тень Фонвизина («В раю за грустным Ахероном…») 110

«Теснится средь толпы еврей сребролюбивый…» 134

Туча («Последняя туча рассеянной бури!») 97

«У Гальяни иль Кольони…» 229

«Участь моя решена! Я женюсь…» 13

Фонтану Бахчисарайского дворца («Фонтан любви, фонтан живой!..») 228

Фракийские элегии 105

Царское Село («Хранитель милый чувств и прошлых наслаждений») 71, 209, 210

Царскосельская статуя («Урну с водой уронив…») 210

Цыганы («Над лесистыми брегами…») 228

Цыганы 86, 132, 133

«Чем чаще празднует лицей…» 170

Черная шаль («Гляжу, как безумный, на черную шаль…») 132, 228

Чиновник и поэт («Куда вы? За город конечно…») 91

«Чу, пушки грянули! Крылатых кораблей…» 106

«Чугун кагульский, ты священ…» 87

«Шумит кустарник…» 102

«Я видел Азии бесплодные пределы…» 101

«Я ехал в дальние края…» 228

N. N. (В. В. Энгельгардту) 81, 106

Указатель географических названий в произведениях А. С. Пушкина

Сокращения:

м. — море

р. — река

о. — остров, острова

оз. — озеро

г. — гора, горы

гор. — город

Авача, р. 43

Авачинская, г. (сопка) 44

Авачинская губа 43

Авзония (Италия) 85

Агаря, р. 45

Агра, гор. 181

Адмиралтейский, о. 190

Азия 14, 16, 102

Азов, гор. 182

Ак-Даг, г. 28, 104

Аккерман, гор. 86

Альбион (Англия) 11, 85, 88

Америка 41

Аму-Дарья, р. 181

Анадырск, острог 47

Анадырь, р. 47, 50

Анапкой, р. 40

Англия 132

Апальская, г. (сопка) 44

Апальское, оз. 43

Арагва, р. 17, 100, 102

Аракс, р. 28, 103

Аральское, м. 181

Арарат, г. 21

Арзрум, гор. 22, 28

Армения 21

Арпачай, р. 21

Архангельск, гор. 57

Архипелаг (Эгейское), м. 79

Астрахань, гор. 9, 62

Африка 11

Аю-Даг, г. 104

Балтийское, м. 182, 183

Башкирия 110

Безобдал, г. 21

Бердская слобода 110

Бессарабия 132

Бешеная балка 27

Бешту (Бештау), г. 16, 23, 81

Бобровое, м. 41

Болдино 57

Большая, р. 41, 43

Большерецкие городки 187

Бородино 87

Брента, р. 107

Буг, р. 102, 105

Буджак 86, 105

Буян, о. 69, 74

Валдай, гор. 62

Васильевский, о. 190

Везувий, вулкан 85

Вилючинская, г. (сопка) 44

Висла, р. 104

Волга, р. 9, 103, 104, 184

Волчьи ворота, ущелье 21

Воронеж, р. 187

Ворскла, р. 105

Восточный океан 41, 43

Вышний Волочек, гор. 182

Вятка, р. 111

Галлия (Франция) 85

Гаргафия, дол. 88

Гассан-Кале 28

Гвадалквивир, р. 90, 99

Геликон, г. 82

Геллеспонт, пролив 114

Гжать, р. 182

Гибралтар, пролив 104

Гилан 189

Городской, о. 190

Греция 77, 78, 169

Грузия 17, 21, 102

Гут, г. 17

Дариал, ущелье 25

Дели, гор. 181

Десна, р. 105

Дириодорис, р. 25

Днепр, р. 102

Дон, р. 102, 103, 109

Дунай, р. 106

Дьяковы, г. 29

Европа 9, 14, 67

Евфрат, р. 22, 103

Египет 132

Еловка, р. 43, 46

Енисей, р. 106

Енисейск, гор. 48

Железная, г. 16

Захарово 126

Змеиная, г. 16

Ижора, р. 186

Ижоры 229

Индигирка, р. 47

Индия 181, 183, 186

Испаган, гор. 181

Истр (Дунай), р. 109

Италия 13

Кавказ, г. 17, 21, 30

Кагул, р. (Кагульский брег) 87

Казанка, р. 111

Казбек, г. 16, 21, 27

Кайшаурская долина 17

Калка, р. 109

Кама, р. 110

Каменная, г. 16

Каменный, о. 190

Камчатка 40, 45, 50, 187

Камчатка, р. 41

Камчатская, г. (сопка) 44

Каспийское, м. 181, 182, 183

Кириаландия 88

Китай 13, 41

Кишинев, гор. 19, 86

Колхида 11

Колыма, р. 47

Константинополь, гор. 13

Котлин, о. 189

Красноводский залив 190

Крестовая, г. 17

Крокодыг, р. 43

Кроноцкое, оз. 42

Кронштадт 190

Кубань, р. 18, 102

Кульмские высоты 87

Кура, р. 189

Курильские, о. 41, 49

Курильское, оз. 43

Курмыш, гор. 110

Кяхта 57

Ладожский канал 183

Ледовитый океан (море) 47

Лена, р. 45, 47, 50

Лета, р. 109

Лиман 105

Лион, гор. 11

Литва 87

Лондон, гор. 106

Луга, гор. 229

Макарьев 63

Матмай 49

Машук, г. 16, 17, 64, 200

Молдавия 133

Монмартр, г. 87

Морава, р. 105

Морея (Пелопоннес) 86

Москва, гор. 9, 48, 57, 58, 184, 187, 189, 190

Мста, р. 183

Мья, р. 186

Наварин, порт 86, 139

Нева, р. 100, 104, 106, 113, 187

Неглинная, р. 104

Немен (Неман), р. 106

Непрядва, р. 109

Нерпичье, оз. 43

Нерчинск, гор. 185

Нижний Новгород 62

Никул, р. 43, 47

Нил, р. 105

Новгород 9

Одесса, гор. 65, 68

Озерная, р. 43

Ока, р. 184

Олекма, р. 45

Олимп, г. 77

Олюторское, м. 41, 47

Оренбург, гор. 110

Орлова, р. 43

Орская крепость 110

Палестина 85

Париж, гор. 85

Парнас, г. 81

Пекин, гор. 181

Пелион, г. 83

Пеней, р. 79

Пенжинское, м. 41, 43, 47, 49

Персия 154

Петербург, гор. 113, 183, 185, 187, 190

Петропавловская гавань 43

Петрополь (Петербург) 113

Печора, р. 182

Пинд, г. 77, 81

Подкумок, р. 102

Прут, р. 105

Пустая, р. 40

Рим, гор. 109

Россия 8, 9, 11, 12, 84, 127, 133, 182, 191

Рубикон, р. 109

Русь 126

Санган-лу (Тавр), г. 28

Сакмара, р. 111

Салгир, р. 104

Сарское (Царское) Село 71, 210

Северо-Американские Штаты 143

Сибирь 9, 45, 47, 50, 181, 185, 186

Скифия 109

Славянка, р. 186

Соболиное наволоко 45

Соловецкий, о. 182

Сороть, р. 104

Стамбул, гор. 22

Стикс (Стиг), р. 110

Сура, р. 111

Тавр, г. 28, 119

Таврида (Крым) 55, 64

Тайгет, г. 84

Тверца, р. 182

Тверь, гор. 62

Темза, р. 106

Терек, р. 14, 15, 17, 21, 27, 100

Тибровы валы 104

Тигиль, р. 41, 43, 47

Тифлис (совр. Тбилиси), гор. 18, 27

Тобольск, гор. 48

Толбачик, р. 44

Толбачинская, г. (сопка) 44

Торжок, гор. 62

Тула, гор. 187

Тунгуска, р. 48

Турция 22, 154

Узени (Б. и М.), реки 111

Уйкоаль, р. 43

Ука, р. 46

Урал, р. 110

Уфа, р. 111

Феодосиополь, гор. 28

Фермопилы, горный проход 77

Финский залив 189

Франция 13

Хвалынское (Каспийское), 110

Царское Село 71, 210

Чатырдаг, г. 68

Черная, р. 113

Черное, м. 68, 182

Часма, залив 86

Шоумчи, о. 46

Эвксин (Черное), м. 84

Эльба, о. 88

Эльбрус, г. 23

Эривань (Ереван), гор. 119

Эркеть, гор. 186

Эта, г. 84

Юрзуф (Гурзуф) 68

Яик (Урал), р. 110

Якутск, гор. 46, 47, 48, 49

Ямышево, оз. 186

Ярославль, гор. 182

Примечания

1

Арпачай — приток Аракса; во времена Пушкина пограничная река. Название, между прочим, в переводе с тюркского значит «ячменная река» (арпа — «ячмень», чай — «река») — протекает по местности, где сеют ячмень.

2

Гяуры — название немусульман у исповедующих ислам.

3

В журнале «Библиотека для чтения» в 1837 г., в томе 22‑м, была напечатана большая статья Н. И. Надеждина «Опыт исторической географии русского мира», которая, по существу, положила начало русской топонимике. Его фраза из этой статьи: «Земля есть книга, где история человеческая записывается в географической номенклатуре» (названиях) стала у топонимистов крылатой.

4

Кстати, в истории Грузии не было царицы Дарии, а была царица Тамара, жившая в конце XII — начале XIII в. С ней связан сюжет стихотворения М. Ю. Лермонтова «Тамара», основанного на поэтической легенде.

5

О книге этого автора, имевшейся у А. С. Пушкина, см. в главе «Моя библиотека растет и теснится».

6

Правильнее Тбилиси-калаки[2] (Пушкин привел неправильное написание по одному из источников).

7

Это название почвы было предложено М. В. Ломоносовым.

8

А. М. Горький включил его в свой курс истории русской литературы, который прочитал в 1909 г. для рабочих острова Капри в Италии.

9

Очевидно, здесь пропущено слово «плыть».

10

Берег — англ. «coast».

11

Здесь описка (надо — Восточный), которая ни в одном из собраний сочинений А. С. Пушкина не оговорена, тогда как описка при нумерации параграфов оговорена: «В нумерации выписок (после §61) Пушкин допустил описку, перейдя к §79—96 вместо §62—86». (Пушкин А. С. Собр. соч.: В 19‑ти т. М., 1976. Т. 7. С. 354).

В «Описании земли Камчатки» в том месте, где А. С. Пушкин, конспектируя, сделал описку, написано так: «…южную часть Камчатского мыса называют Курильской землицею по живущему там курильскому народу; западный берег от Большой реки до Тигиля просто Берегом; восточный берег, состоящий под владением Большерецкого острога, Авачею по реке Аваче; тот же берег верхнего присуду Камчатского острога Бобровым морем по морским бобрам, которых там больше других мест промышляют; а прочие места от устья Камчатки и Тигиля к северу Коряками по живущим там корякам» (с. 5—6).

12

По современным измерениям, более 750 км.

13

Всего действующих вулканов на Камчатке около трех десятков.

14

Кстати, заметим, что ботаники значительно позже отметили белую березу на северном склоне Крымских гор. О Пушкине как первооткрывателе березы в Крыму говорится не в одной книге.

15

Кстати, в издании «А. С. Пушкин. Евгений Онегин» (М., 1973) в комментарии к «Отрывкам из путешествия Онегина» говорится: «Макарьев — предместье Нижнего Новгорода» (с. 239). В данном случае Макарьев — бытовое название Макарьевской (Нижегородской) ярмарки. А собственно Макарьев — это не предместье Н. Новгорода, а город (ныне поселок городского типа), находившийся без малого в сотне верст от Н. Новгорода вниз по Волге, где первоначально возникла Макарьевская ярмарка. После пожара в 1816 г. была переведена под Н. Новгород и устроена за Окой близ слободы Кунавино (совр. Канавино), сохранив свое название.

16

Камена — муза.

17

Кстати, в примечании к приведенному ниже стихотворению (Пушкин А. С. Собр. соч., М., 1974. Т. I. С. 718) неправильно сказано: «При озере Кагул».

18

Кульмские высоты около Кульма (совр. Хлумеца) в Чехии, в Рудных горах, где в 1813 г. произошло кровопролитное сражение между союзными и французскими войсками.

19

Монмартр — синоним Парижа. Это холм высотой 129 метров, с которого французская столица видна как на ладони.

20

Кстати, женское имя Акулина значит «орлиная».

21

Вертоград (церковное, устаревшее) — сад.

22

В «Примечаниях к истории Пугачева» А. С. Пушкин обращает внимание, что «снег в Оренбургской губернии выпадает иногда на три аршина», то есть более чем на два метра.

23

Кстати, название «Нева» в финских языках означает «болото».

24

Салгир, берущий начало с Крымских гор и впадающий в Сиваш, — главная река Крыма (длина 232 км).

25

Аю-Даг (татарск.) — «Медведь-гора» (похожа на припавшего к воде медведя).

26

«От Тибровых валов» — значит от Рима.

27

Башни Гибралтара — скалы на берегах этого пролива, в древности называвшиеся Геркулесовыми столбами.

28

Интересно отметить, что в одном из примечаний-сносок к «Запискам бригадира Моро-де-Бразе» А. С. Пушкин поправляет их автора: «Степи Буджацкие не песчаные: они стелются злачной, зеленой равниною, усеянною курганами».

29

Правда, не всегда поэту удавалось сразу дать определения рекам: в черновом варианте этого наброска на месте «седого» сделан пропуск — определение еще не было найдено.

30

Дунай впадает в Черное море тремя основными рукавами — Килийским, Сулинским и Георгиевским, которые разбиваются еще на несколько рукавов.

31

Образ Англии, где «торгует Лондон щепетильный» («Евгений Онегин»).

32

Немен — Неман.

33

Она в стихах поэта и «тихая», и «томная», и «холодная»…

34

Неправильное название казахов, бытовавшее в прошлом. Их называли и просто киргизы, а собственно киргизов — кара-киргизы.

35

Тигры здесь уже давно не водятся.

36

Петрополь (греч.) — Петербург — Петроград, подобно Константинополь — Константиноград — Цареград («Твой щит на вратах Цареграда…» — «Песнь о вещем Олеге»).

37

Тритон — морское божество.

38

На Черной речке Пушкины снимали дачу.

39

Поэт вспоминает победы генерала И. Ф. Паскевича в Турции.

40

Эривань — современный Ереван.

41

Имеются в виду победы русских войск во главе с генералом И. Ф. Паскевичем в Персии, Турции и Польше.

42

Флора и Помона — у древних римлян богини цветов (Флора олицетворяет также юность и ее удовольствия) и плодов (Помона).

43

Цирцеи — по древнегреческой мифологии, волшебницы. Здесь — легкомысленные красавицы.

44

Д. Кугультинов обратил внимание на то, что в одном из вариантов было: «и сын степей калмык». «Почему Пушкин заменил слово «сын» на слово «друг»? Здесь сказалось стремление поэта к исторической точности. Он знал, что калмыки пришли в эти степи всего двести лет назад. Значит, правильнее было употребить слово «друг» (Кугультинов Д. Желай мне здравия, калмык! // Огонек. 1986. №52. С. 7). Но ведь калмыки пришли в низовья Волги опять-таки из степей. Поэтому их с полным основанием можно назвать и сынами степей. Очевидно, поэт посчитал, что слово «друг» делает акцент на отношение народа к степям (как друг сердца).

45

Un badaud — ротозей (франц.).

46

Роман Альфреда де Виньи.

47

Но где (итал.) — из арии Дидоны в опере итальянского композитора XVII в. Галиани «Покинутая Дидона».

48

Только не молдавской, а, как свидетельствует И. П. Липранди, турецкой: «Александр Сергеевич одну из турецких песен, петых Калипсой, переложил на „Черную шаль“»[4]. Очевидно, поэтому оригинал ее не найден и искать его надо среди турецких песен.

49

Египтянами цыган называют англичане, а венгры их именуют фараоновым племенем. Египтянами цыган называли и у нас. Стихотворение Г. Р. Державина «Цыганская пляска» начинается словами: «Возьми, египтянка, гитару».

50

Бусурманы (басурманы) в данном случае турки-иноверцы.

51

Делибаш, как объясняется в примечаниях к стихотворению, — «конный солдат турецкой армии (по-турецки буквально: отчаянная голова)». В другом же случае — в примечаниях к повести «Кирджали» — поясняется, что «делибаш — начальник группы отборных воинов у турок», хотя в повести говорится: «Делибаши, увидя это (как майор через реку погрозил им пальцем. — Л. Т.), повернулись и ускакали…» Дело в том, что в разных томах 10‑томного Собрания сочинений А. С. Пушкина (М.: 1974—1977), из которого взяты примечания, они принадлежат разным авторам. Делибаш согласно словарю языка Пушкина — конный солдат турецкой армии.

52

Кунак — у кавказских народов друг, приятель.

53

Согласно современным словарям имеет женский род — арабка.

54

Имеется в виду Ф. Булгарин, реакционный литератор и доносчик, получивший прозвище Видок по имени начальника парижской сыскной полиции, известного своими «Записками».

55

У Пушкина «индийцы», а не «индейцы».

56

Попутно заметим, что в книге Л. А. Черейского «Пушкин и его окружение» (Л., 1975) допущена опечатка — неправильно указан год смерти К. И. Арсеньева — 1863‑й. В действительности он умер в 1865 г. 76 лет (Советский энциклопедический словарь. М., 1980. С. 79).

57

Однако в Собрание сочинений А. С. Пушкина эти отзывы не были включены, подобно тому как не включается обычно приписываемая поэту статья о Татищеве (правда, в 6‑томном издании 1950 г. Полного собрания его сочинений она есть).

58

А. С. Пушкин нередко вместо «читатели» употреблял «публика». Вот и в следующей рецензии на «Историю русского народа» Н. А. Полевого, помещенной в №4 «Литературной газеты» за 1830 г., он пишет: «Мы не охотники разбирать заглавия и предисловия, о коих обязываемся отдавать отчет публике». То же самое в «Отрывке из литературных летописей» говорит, что «„Вестник Европы“ „…объявил… публике“».

59

Эти «Путевые записки» были опубликованы в «Журнале Министерства внутренних дел» в 1833 г. и в «Библиотеке для чтения» в 1834 г.

60

Правда, прямо ему не было отказано в ознакомлении с секретными архивными документами, но они должны были выдаваться поэту по усмотрению Д. Н. Блудова, которому дело было поручено.

61

Кроме отмеченных выше работ, им был написан в двух частях (около 900 с.) учебник «История народов и республик Древней Греции» (СПб., 1825. Ч. 1; 1826. Ч. 2), «Царствование Петра II» (1839), «Статистические очерки России» (1848), «Историко-статистический очерк народной образованности в России» (1854) и др.

62

Кстати, соавтором этой книги следовало бы поставить Ф. Ф. Матюшкина, поскольку часть ее он написал и в нее вошли его отчеты, а также 26 писем к Е. А. Энгельгардту.

63

Кстати, когда писались эти строки (в 1825 г.), исполнилось 60, а не 70 лет со дня кончины Ломоносова. Тут Пушкин обсчитался на 10 лет. Это не оговорено в собраниях сочинений поэта.

64

«Я непременно напишу историю Петра I», — говорил поэт А. Н. Вульфу еще в 1827 г.[1]. Приступил к написанию вплотную в 1834 г. В начале апреля сообщал М. П. Погодину: «К Петру приступаю со страхом и трепетом, как Вы к исторической кафедре». В конце мая писал жене: «Ты спрашиваешь меня о «Петре»? идет помаленьку; скопляю материалы — привожу в порядок — и вдруг вылью медный памятник…» В последующем 1835 г. А. С. Пушкин уже полностью был захвачен этой работой. «Февраль. С генваря очень я занят Петром. На балах был раза 3; уезжал с них рано. Придворными сплетнями мало занят. Шиш потомству», — писал он в своем дневнике.

65

Кстати, вспомним, Петр послал В. Беринга искать, где Азия сошлась с Северной Америкой (см. главу «Огнедышащие горы встречаются на каждом шагу»).

66

В петровское время восточная граница Европы еще не дошла до Урала. Среди выделенных в то время первых восьми губерний была и Сибирская, которая включала три провинции: Вятскую, Соликамскую и Тобольскую.

67

В 1953 г. при входе в канал со стороны Петрокрепости в ознаменование 250‑летия Ленинграда установлен памятник Петру I. Теперь это Староладожский канал. В 1861—1866 гг. параллельно этому обмелевшему каналу был вырыт новый, используемый теперь только для малых судов (большие идут прямо по озеру).

68

В действительности на Урале, который тогда считался уже Сибирью, и здесь, в современной Свердловской области, «в 1701 г. был построен Невьянский завод — первый металлургический завод на Урале»[8].

69

Облагаемый оброком по прихоти и по произволу.

70

Парос — остров в группе Киклад (Циклад — «Круговых») в Эгейском море у юго-восточного побережья Греции, около которого стоял русский флот во время первой русско-турецкой войны 1768—1774 гг.

71

Имя автора этой книги упомянуто в «Евгении Онегине»: «Вы школы Левшина птенцы» с примечанием поэта: «Левшин — автор многих сочинений по части хозяйственной» (в библиотеке А. С. Пушкина была еще книга А. Левшина «Историческое и статистическое обозрение уральских казаков», 1832 г.).

72

Перипл у древних греков — описание морского побережья. А Понт Эвксинский — «море гостеприимное» — Черное море.

73

В библиотеке А. С. Пушкина были и другие книги Яна Потоцкого.

74

О Великой Татарии П. П. Семенов-Тян-Шанский писал: «На полпути из Нижнего в Казань я уже находился в той стране, которая на немецких картах XVII и даже XVIII веков обозначалась надписью „Die Grosse Tatarai“» (Великая Татария)[18].

75

Например, в «Журнале Министерства народного просвещения» в 1836 г. была напечатана статья о Херсоне, с которой знакомился поэт, а в «Журнале Министерства внутренних дел» позднее, в 1844 г., опубликована была большая статья К. А. Неволина «Исследование о городах русских».

76

Первоначально Святые Горы назывались Синичьей Горой со слободкой Тоболенец.

77

Последнюю сломало бурей в июле 1895 г.[3]

Content

ОСТРОВ БУЯН
Пушкин и география
Горький
Волго-Вятское книжное издательство
1987

«Россия слишком мало известна русским»

Путешествие в Арзрум

«Дариал» значит «ворота»

«Кавказ подо мною…»

«Огнедышащие горы встречаются на каждом шагу»

«В пустыню скрыться я хочу…»

«И начал странствия без цели»

Остров Буян

«Олимп и Пинд и Фермопилы»

«Буря мглою небо кроет»

«Шумит, бежит Гвадалквивир»

«Слаще мирра и вина»

«И друг степей калмык»

«Остатки древних обитателей Америки»

«Ученые труды Арсеньева оценены по достоинству»

«О волн и бурь любимое дитя!»

«Был первым нашим университетом»

«Замышлял о соединении Черного моря с Каспийским»

«Моя библиотека растет и теснится»

Имени поэта

Ссылки на источники

Предисловие

«Россия слишком мало известна русским»

Путешествие в Арзрум

«Дариал» значит «ворота»

«Кавказ подо мною…»

«Огнедышащие горы встречаются на каждом шагу»

«В пустыню скрыться я хочу…»

«И начал странствия без цели»

Остров Буян

«Олимп и Пинд и Фермопилы»

«Буря мглою небо кроет»

«Шумит, бежит Гвадалквивир»

«Слаще мирра и вина»

«И друг степей калмык»

«Остатки древних обитателей Америки»

«Ученые труды Арсеньева оценены по достоинству»

«О волн и бурь любимое дитя!»

«Был первым нашим университетом»

«Замышлял о соединении Черного моря с Каспийским»

«Моя библиотека растет и теснится»

Имени поэта

Приложения

Места, где А. С. Пушкин жил или останавливался (не менее месяца)

Основные произведения А. С. Пушкина, созданные в результате поездок по стране

Указатель произведений А. С. Пушкина

Указатель географических названий в произведениях А. С. Пушкина

Примечания