Душан Збавитель

Одно жаркое индийское лето

Предисловие

Об Индии написано много. Кажется, уже каждый знает и об облике ее крупнейших городов, и о чудесах строительного искусства вроде Тадж-Махала, и о красивом, талантливом народе, и о великих сыновьях и дочерях этого народа — Мохандасе Карамчанде Ганди, Джавахарлале Неру, Индире Ганди. У СССР с Индией прекрасные отношения, растет взаимное понимание, уже очень и очень многие советские люди побывали в этой стране, на работе или на отдыхе, и ощутили ее величие и трудности, гостеприимство и жесткость природы, сходство и различия с нашей страной.

Пришло время вглядеться в нее повнимательнее и поглубже. Ведь эта страна огромна и уникальна. В Дели у власти стоит одна партия, а во многих штатах — другие, представляющие принципиально иные классовые силы. Страна довольно динамично развивается, осваивая все новые сферы культуры, науки, техники, включая космические исследования, но она отстает в конкурентной борьбе с другими странами, тоже рвущимися вперед. Она занимает сейчас пятое место по объему сельскохозяйственного производства, но двадцать второе по объему промышленного. В результате — двенадцатое-тринадцатое место по размеру валового продукта.

В Индии появляются трактора, автомобили, вычислительные машины и ракеты собственного производства — и в то же время абсолютно преобладает ручной труд, деревянный плуг и тягловая сила животных. Модернизация сопровождается вестернизацией — меняется образ жизни, особенно в городах. Но тщательно сохраняется традиционная культура: возрождаются и оживают старые обычаи, классическая музыка, танцы, религиозные обряды. Иногда даже стремление к возрождению религии принимает уродливые формы коммунализма («общинности»), когда объявляют одну из религий, существующих па территории Индии (религию большинства — индуизм или религии меньшинства — ислам, сикхизм), безвинно угнетенной и требующей активной защиты, нередко с оружием в руках.

Контрасты в Индии кричащи. Но самый большой контраст, как представляется мне, человеку, изучающему эту страну не один десяток лет, — это противоречие между ее многочисленными неразрешимыми проблемами и тем, что они каким-то образом либо решаются, либо притупляются, хотя бы на время. Почти сорок лет после получения Индией независимости прошли довольно благополучно — без резких социально-политических взрывов.

Взять хотя бы продовольственную проблему. В 50-е и 60-е годы она казалась неразрешимой. Притом что урожайность в Индии одна из самых низких в мире, при постоянном росте населения, отсутствии сколько-нибудь значительных неосвоенных площадей сможет ли эта страна прокормить себя? — спрашивали себя все. Ежегодно увеличивавшийся импорт зерна служил ясным негативным ответом. Однако грянула «зеленая революция» — и вот уже нет дефицита продовольствия, более того, нищее население не может купить всего произведенного, и зерно затоваривается. Конечно, «грянула» — это отражение лишь внешней канвы событий: в 1967 году — еще голод, а в 1968 году — чуть ли не изобилие. «Зеленая революция» готовилась много лет и до сих пор для своего поддержания требует усилий и средств.

«Зеленой революцией» назвали политику правительства, направленную на всемерную помощь «перспективным хозяйствам», т. е. тем крупным крестьянам, которые имеют достаточно земли и нанимают рабочих. Им предоставляется орошение из государственных каналов, новые высокоурожайные семена, удобрения, пестициды — и все за сравнительно низкую плату. И эти хозяйства так увеличили объем производства зерна, что сейчас Индия собирает его почти в 3 раза больше, чем двадцать лет назад.

«Зеленая революция» — решение врёменное, паллиативное, и это тоже признают все. Нельзя угнаться за ростом населения, наращивая производство на небольшой доле площади (15–20 %) и оставляя остальное сельское хозяйство в руках сотен миллионов мельчайших крестьян, неспособных воспринять достижения агрономической науки, потому что они не просто бедны, а нищи, пауперизованы. Выкладки показывают, что продовольственное положение Индии непрочно. Выкладки выкладками, а продовольственной проблемы на сегодня нет.

Относительно проблемы безработицы. Нельзя сказать, что она решена или решение ее где-то близко. Более того, число безработных все время растет. Развивающиеся промышленность, сельское хозяйство, сфера обслуживания, разбухающий государственный аппарат не могут справиться с потоком рабочей силы, ежегодно поступающей на рынок труда. Безработных стало 20 млн. человек, почти столько же, сколько во всех отраслях работает по найму. Но какие усилия тратятся на борьбу с еще более крутым ростом безработицы! Здесь и поддержка кустарных промыслов, и развитие мелкой немеханической промышленности, и разработка «промежуточной» технологии — производительной, но трудоемкой и общественные работы («работа за пищу»), и другие мероприятия. Так что острие вопроса о безработице как бы все время притупляется.

В истории независимой Индии был период, который может быть назван драматическим. Он имеет точные временные рамки — 1974–1980 годы. Как ни крепка индийская социальная система, как ни сильна правившая партия Индийский национальный конгресс, как ни высоко поднялась популярность Индиры Ганди после войны за освобождение Бангладеш в 1971 году, когда ей был присвоен титул «Мать нации», но неблагоприятная экономическая ситуация оказалась сильнее. Расходы на войну 1971 года и на содержание многих миллионов беженцев из Бангладеш; засуха 1972/73 года, приведшая не только к недобору зерна, но и к сокращению выработки энергии на гидроэлектростанциях, а следовательно, и к перебоям в работе промышленности; резкое повышение цен на нефть на мировом рынке (Индия покупала тогда около 2/3 нужной ей нефти) — все это привело к вздорожанию продуктов питания и к довольно резкому ухудшению положения народных масс. За 1973 год цены выросли на 19 %, за 1974 год — на 27 %.

Недовольством воспользовались оппозиционные партии, часто даже более консервативные, чем партия Индийский национальный конгресс. Они сумели одержать несколько политических побед местного значения. Создалась даже угроза потери Индирой Ганди должности премьер-министра.

Она не заставила долго ждать ответного удара. В ночь на 26 июня 1975 года указом президента страны было введено «чрезвычайное положение». Этот указ дал правительству возможность запретить ряд реакционных и левацких экстремистских организаций, арестовать лидеров оппозиционных партий, ввести цензуру печати. Была объявлена программа резкого убыстрения процесса экономического развития и социальных преобразований, известная под названием «20 пунктов».

Но недовольство было не столько подавлено, сколько загнано внутрь. Надежды, порожденные «20 пунктами», оправдались лишь частично. Меры, направленные на «упорядочение» профсоюзного и стачечного движения, вызвали сопротивление рабочих. Попытки поднять социальный статус безземельных сельских рабочих из неприкасаемых каст были весьма настороженно встречены верхним слоем деревни — кулаками и середняками. Наконец, правительство слишком решительно, даже торопливо приступило к насильственным мерам по ограничению рождаемости и по очистке городов от трущоб. Совершенно неожиданно для политических обозревателей основные партии оппозиции сумели оставить на время свои распри и объединиться против правящей партии.

Вот вкратце причины, приведшие к тому, что в марте 1977 года на выборах партия Индиры Ганди потерпела поражение и к власти пришел конгломерат партий, формально объединившихся в «Джаната парти»[1].

От нового правительства одни с удовольствием, другие со страхом ждали многого: сокращения государственного сектора в промышленности и ослабления государственного контроля над частниками, приостановки индустриализации и переброса средств в сельское хозяйство и мелкую промышленность, выпячивания всего индусского в ущерб мусульманскому и европейскому, изменений в политике неприсоединения. Однако ничего существенного не произошло. Сами ожидания были неосновательны — изменить как внутреннюю, так и внешнюю политику Индии нелегко, потому что невыгодно. В то же время у лидеров «Джаната парти» ничего не получилось, потому что они больше думали не об общей программе действий, а о борьбе друг с другом за власть. В конце концов это привело к развалу «Джаната парти», падению правительства, новым выборам в январе 1980 года и триумфальному возвращению И. Ганди к власти, правда во главе партии, которая несколько изменила название. В январе 1978 года Индийский национальный конгресс (ИНК) раскололся, но обе его части сохранили прежнее название, прибавив к нему букву в скобках. Партия Индиры Ганди стала называться ИНК (И), а партия Сваран Сингха — ИНК (С). ИНК(И) правит Индией до сих пор, теперь уже под руководством Раджива Ганди.

«Джанатовский эпизод», как называют иногда с долей юмора период 1977–79 годов, можно было бы приписать какой-то досадной случайности. Однако по мере того как этот период уходит в историю, становится все более ясно, что он служит вехой, водоразделом, началом нового этапа в развитии независимой Индии. Сейчас все еще трудно сформулировать вкратце, чем первый этап (1947–1977 гг.) отличается от второго, но почти все политические силы извлекли уроки из «эпизода». Правящая партия осознала, что центристский курс — наиболее выгодная позиция на выборах. «Закон и порядок» — лозунг ИНК(И) на выборах 1980 года- оказался еще более актуальным впоследствии, когда и закон и порядок были трагически нарушены сепаратистскими и автономистскими движениями.

Партии буржуазной оппозиции в этих новых условиях ищут новые политические позиции и новые идеи. Во всяком случае, им стало ясно, что объединение, основанное только на «антиконгрессизме», не имеет широких перспектив в борьбе за власть, если оно не подкреплено какой-то позитивной программой. Пока положение буржуазных оппозиционных партий довольно плачевно. Они раскалываются и объединяются, как-то беспорядочно бродят по политическому небосклону и неуклонно теряют массовую поддержку. Впрочем, они, может быть, скоро нащупают свою позицию.

Наконец, левые силы тоже извлекли урок из «чрезвычайного положения» и «джанатовского эпизода». Он заключается в необходимости крепить единство левых и демократических сил. Коммунистическая партия Индии и Коммунистическая партия Индии (марксистская), вышедшие когда-то из одного корня, а с 1964 года разошедшиеся и ставшие политическими противниками, с 1978 года стали сближаться. Благодаря их союзу, который служит центром притяжения и других левых партий, демократические силы имеют возможность до некоторой степени влиять на внутреннюю ситуацию в Индии и на ее внешнюю политику.

Известный чехословацкий индолог Душан Збавитель побывал в Индии, в своей любимой Бенгалии, именно в то время, когда в Дели правила «Джаната парти», а в Калькутте — Левый фронт. Благодаря его книге мы имеем возможность внимательно вглядеться в жизнь страны, в жизнь одной из ее наиболее характерных провинций на интереснейшем историческом повороте. У всех еще свежи в памяти эксцессы «чрезвычайного положения». Идут споры (кстати сказать, не утихающие и сейчас) о том, как же оценить «чрезвычайное положение», чего в нем было больше — позитивного или негативного. Новые лидеры пришли к власти в стране, в том числе честный и неподкупный, но суровый и непреклонный Морарджи Десаи, для которого, кажется, нет важнее вопросов, чем вегетарианство и сухой закон. Новый главный министр и в Бенгалии. Его, конечно, знают довольно хорошо. Джьоти Басу уже давно лидер КПИ(м) в штате, несколько раз входил в правительство штата. Но главным министром он стал впервые. И впервые коммунисты прочно удерживают власть и могут до некоторой степени осуществлять свою программу преобразований, которая явно привлекательна. Недаром за них голосует все больше избирателей.

Знающий и вдумчивый наблюдатель много подмечает. Ему доверяют, с ним делятся своими мыслями и простые бенгальцы, и министры. Он находится в это жаркое лето 1979 года не только в Индии, но и живет вместе с индийцами их жизнью. Поэтому так органичны переходы от политических рассуждений и экономической фактологии к быту и обратно.

Даже читатель, знакомый с Индией по личным впечатлениям или по литературе, найдет в книге Д. Збавителя много нового и интересного.

Конечно, книга в процессе перевода и издания сама в какой-то степени ушла в историю. Она служит источником для изучения любопытного периода эволюции Индии, но с тех пор эта эволюция потеряла плавность, новые, недавние трагические события доминируют в сознании, когда думаешь об этой стране.

С приходом Индиры Ганди к власти в январе 1980 года показалось было, что возвращаются прежние времена, когда ИНК безраздельно распоряжался по всей Индии. И действительно, на общеиндийской арене никто не мог бросить вызов ИНК (И). Однако на местах, в штатах, положение было гораздо сложнее. В своем стремлении к политическому укреплению Союза штатов, стремлении законном и вполне объяснимом, правительство в Дели иногда допускало шаги, вроде бы оправданные конечным результатом, но вызывавшие широкое недовольство.

Такого рода конфликты произошли в штатах Джамму и Кашмир, Андхра-Прадеш. Еще более серьезное положение сложилось в штате Ассам, где местные экстремистские партии требуют изгнания из штата «иностранцев», а под ними понимают всех, кто приехал сюда из других мест Индии или перебежал из Багладеш после 1961 года. Выборы в местное законодательное собрание в феврале 1983 года были, по существу, сорваны. Избирательные участки находились в осаде со стороны молодежных отрядов, желающие голосовать подвергались угрозам, побоям, а 1,5 тысячи человек были убиты. Приняли участие в голосовании всего 32,7 % избирателей, главным образом неассамцы. Правительству, пришедшему к власти в результате выборов, вскоре пришлось уйти в отставку. В штате было введено президентское правление. Забегая вперед, скажем, что выборы в Ассаме не состоялись ни в 1984 году, когда они проходили по всей Индии, ни в 1985 году, когда дополнительные выборы состоялись в ряде штатов. Ассам остается нерешенной политической проблемой[2].

Наконец, наиболее тяжелая ситуация сложилась в Пенджабе. Обычная и для других штатов борьба с центром за большую автономию наложилась здесь на то обстоятельство, что большинство населения штата принадлежит к религии сикхизма, отличающейся от религии большинства индийского населения. Сикхов в Индии всего 3 % населения, но они очень заметны во всех городах севера страны. Это механики, шоферы такси, инженеры, бизнесмены. Многие из сикхов — офицеры армии и полиции. В Пенджабе, откуда они происходят, многие из них хотят создать «свой» штат, хотя в нем проживают и говорят на том же языке и индусы.

В политической жизни штата большую роль играет партия «Акали дал», которая считает себя выразителем интересов сикхов. Она давно уже выдвигала некоторые требования по расширению автономии Пенджаба, предоставлению ему привилегий в распределении воды рек, увеличению вложений в промышленность и т. д. Попутно были выдвинуты чисто религиозные требования — объявить Амритсар священным городом, разрешить радиопередачи из Золотого храма, расположенного в этом городе, принять специальный закон об управлении гурдварами (сикхскими храмами). Особенно усилила «Акали дал» агитацию за свои требования после того, как в 1980 году была отстранена от власти.

Напряженной политической ситуацией в штате воспользовались безответственные элементы из сикхской эмиграции в США, Канаде и Англии. Им показалось интересным «поиграть» в несуществующее государство Халистан («Страна хальсы», хальса — название сикхской религиозной общины). «Независимое государство Халистан» было провозглашено еще 16 июня 1980 года в Золотом храме. На деньги богатых американских сикхов были отпечатаны паспорта мифического государства, деньги (банкноты по 5 долларов), в ряде столиц открылись «консульства», которые ставили «визы» в никому не нужные паспорта. Все это было бы забавно, если бы не выяснилось очень скоро, что смешного здесь мало. Халистанские заговорщики стали засылать на территорию Индии, прежде всего в Пенджаб, террористические банды, которые совершали взрывы, поджоги, нападения на автобусы и поезда, убивали индусов, а также сикхов, если они не поддерживали «движение», стремясь запугать население штата и центральное правительство. Террористы воспользовались тем, что по религиозным установлениям в гурдвары нельзя входить никому, кроме сикхов, и именно там, в святая святых, устроили свои опорные базы, склады оружия и взрывчатки, места убежищ.

Такая ситуация продолжалась несколько лет. Террористы совершали кровавые акты и, если их не успевали схватить на месте, скрывались в храмах. Наконец терпение народа и правительства лопнуло. 3 июня 1984 года армейские отряды штурмом взяли Золотой храм и уничтожили всех, кто в нем засел. Одновременно были очищены и другие гурдвары.

Многие вздохнули с облегчением. Жизнь в Пенджабе стала входить в нормальное русло. Но заговорщики не хотели признать, что их дело провалилось. Они подготовили и осуществили акцию, покрывшую их навсегда кровью и позором. 31 октября 1984 года была убита Индира Ганди, ставшая еще при жизни символом прогресса и единства Индии.

Ужас этого преступления не ограничивается тем, что ушла из жизни выдающийся деятель международного масштаба, пользовавшаяся в Индии всеобщим уважением и любовью. Еще страшнее было то, что эта акция отравила отношения между двумя религиозными общинами: одна из них очень важна, потому что это большинство. Другая — тоже не просто конфессия, а часть наиболее динамичного слоя нации. И. Ганди убили сикхи из охраны — и естественный народный гнев получил искривленное направление. Он обратился против сикхов вообще. С 1 по 4 ноября в Дели и в других городах Северной Индии произошли кровавые столкновения — толпы фанатиков резали сикхов. Сейчас работает правительственная комиссия, которая должна установить, кто конкретно виноват в этой провокации. Виновные будут наказаны. Но результат событий начала ноября 1984 года пока крайне отрицателен. Вновь обострилось положение в Пенджабе. Борьба с терроризмом требует все больших усилий со стороны правительства. Значительно усложнилась политика по отношению ко всей сикхской общине, которая, конечно, не может нести ответственность за кровавые деяния нескольких сикхов.

Правда, именно это обстоятельство — наличие сложных политических проблем, угроза, нависшая над единством Индии, — привело к невиданному ранее сплочению народа вокруг правящей партии и ее нового лидера — Раджива Ганди. На выборах в декабре 1984 года партия ИНК (И) набрала беспрецедентное количество голосов (почти 50 %) и одержала ошеломляющую победу над всеми своими оппонентами.

Правительство Раджива Ганди попыталось решить и ассамскую, и пенджабскую проблемы в духе взаимных уступок. Оно удовлетворило большую часть требований «Акали Дал», но в ответ потребовало изоляции террористов и соблюдения в штате закона и порядка. По условиям соглашения город Чандигарх, являвшийся отдельной административной единицей и столицей сразу двух штатов — Пенджаба и Харияны, — должен был быть передан Пенджабу 26 января 1986 г. Харияна получала за это территориальную компенсацию. Но события снова стали развиваться трагично. Террористы объявили Лонговала, председателя «Акали Дал», заключившего соглашение с правительством, предателем и убили его. Несмотря на это, в штате были проведены выборы, прошедшие очень организованно и давшие победу «Акали Дал». За нее голосовали не только сикхи, но и индусы, надеявшиеся, видимо, на установление мирной жизни.

Но этим надеждам не суждено было сбыться. 26 января 1986 г. отряды террористов вновь захватили Золотой храм в Амритсаре. Убийства в Пенджабе продолжаются. Индии предстоит еще много испытаний на пути сохранения единства и сплоченности.

Л. Б. Алаев

Предисловие к русскому изданию

С того времени, как я написал эту книгу, прошло уже несколько лет. В нынешнем мире с его стремительным темпом жизни даже написанные по горячим следам путевые заметки становятся за такой срок чем-то вроде исторических записок. Автор путевого очерка, передающего прежде всего непосредственные впечатления, переживания и наблюдения, подвергается суровой критике времени столь же неумолимо, как и автор документального фильма или публицистического репортажа.

Но и спустя годы мы возвращаемся к произведениям документального жанра, если они воскрешают значительные минуты или интересные эпизоды прошлого. А как мне кажется, жаркое лето 1979 года, атмосферу которого я попытался воссоздать, было одним из ключевых моментов в новейшей истории Индии. В то лето не только достиг кульминации политический кризис правительства «Джаната парти», но и в сознании миллионных масс — как вскоре показали всеобщие выборы — зрело отчетливое представление, что путь, намеченный программой партии Индийский национальный конгресс, лучше и перспективней какой бы то ни было иной альтернативы. Вот почему мои записки, вероятно, и сегодня не лишены интереса.

Читатели, следящие за развитием Индии по страницам ежедневной прессы, видимо, живо помнят сообщения о ряде важных успехов, достигнутых с тех пор этой великой страной. Премьер-министр Индира Ганди была избрана в 1983 году председателем движения неприсоединения, у колыбели которого стоял ее незабвенный отец Джавахарлал Неру; Индия приветствовала своего первого космонавта, что стало символом ее многолетнего плодотворного мирного сотрудничества с Советским Союзом, и т. д. Однако были за это время и трудные минуты испытаний, в особенности когда единство страны было поставлено под угрозу сикхскими сепаратистами и когда поднялась новая волна кровавых столкновений между индуистами и мусульманами. Но одно можно сказать с уверенностью: близящееся сорокалетие своего освобождения от колониального гнета Индия будет отмечать с чувством гордости за свершенное.

Автор книги был приглашен в Индию для получения почетной премии имени Р. Тагора, которую правительство Западной Бенгалии ежегодно вручает зарубежным индологам за успехи в популяризации бенгальской культуры. Среди лауреатов этой премии был первый советский специалист но бенгальской литературе — Вера Новикова из Ленинграда. Русское издание своей книги я посвящаю ее светлой памяти.

Сентябрь 1984 года

Автор

Прага-Франкфурт-Дели

Вы читали «Аэропорт» А. Хейли? Если да, то наверняка вспомнили бы об этой книге, если бы оказались на аэродроме Франкфурта-на-Майне. С первого взгляда аэродром-колосс производит впечатление совершеннейшего хаоса, но все здесь так великолепно организовано, что очень быстро вы начинаете прекрасно ориентироваться. К самолету Чехословацкого аэрофлота, которым вы прилетели, трапа не подают — к нему подведен туннель, и вы пройдете прямо в один из таких длинных коридоров здания, который на всякий случай снабдили «движущимися тротуарами», для того чтобы путешественники не преодолевали пешком километровые расстояния за получением багажа и могли легче добраться к нужному выходу (всего их пятьдесят) прямо к своему самолету.

Мимо вас на велосипедах беззвучно проезжают служащие аэропорта с маленькими радиопередатчиками в руках. Вы сами скоро начинаете понимать, что и велосипеды и радиопередатчики нм действительно необходимы. В огромном зале для транзитных пассажиров на какой-то момент теряешься в лабиринте всевозможных магазинов и магазинчиков, торгующих беспошлинными продуктами и спиртными напитками, секс-шопов[3], застекленных горок с обувью, магазинов игрушек и сувениров и ряда витрин, напоминающих выставку новейших образцов радиоприемников, телевизоров и магнитофонов. Тут вы, разумеется, увидите также бары и рестораны, книжные и журнальные киоски, молельню, детскую комнату и даже последнюю модель мерседеса, не говоря уже о почте, банке или бюро, где вам выдадут напрокат автомобиль или снимут гостиничный номер в любой части нашего старого континента.

Если даже вы должны провести здесь, в зале для транзитных пассажиров, до своего отлета семь долгих часов, скучать не придется. Большое черное информационное табло почти непрерывно «воркует», «смазывая» верхние строчки и добавляя снизу новые к тем примерно тридцати, которые сообщают о рейсах самолетов в города близкие и далекие — в Мельбурн, Найроби и Квебек или в Мюнхен и Ганновер, куда от Франкфурта-на-Майне буквально рукой подать. Глядя на табло, вы можете восстановить в памяти свои знания по географии — где находятся Лагос, Веллингтон или Момбаса — или посочувствовать пассажирам, направляющимся в Кейптаун, чей самолет опаздывает часа на два.

Тем не менее подавляющее большинство самолетов отделяется от земли с механической регулярностью, примерно через каждые пять минут. Впрочем, вы сами можете в этом убедиться, если сядете перед гигантской застекленной стеной, обращенной к взлетным полосам, по которым то н дело с ужасающим громом проносятся крылатые чудища, чтобы тут же взмыть в небо и в течение нескольких секунд исчезнуть из поля зрения. С чуть более длительными интервалами «устья» коридоров со стороны прибытия самолетов выбрасывают толпы пассажиров, столь же экзотических, как и названия городов на информационном табло. Длинные вереницы вечно улыбающихся и щебечущих японок и японцев, небольшие группы арабов в белых бурнусах, смуглые малайцы или индонезийцы рядом с рослыми неграми и стройными черными девушками — и толпы высоких и низких, толстых и худых европейцев; разноголосую смесь языков не смог бы разобрать даже самый одаренный полиглот, а если в этом гаме вы неожиданно услышите несколько сербских или польских слов, то уже готовы броситься на шею земляку. И вдруг вы понимаете, что наша старушка Европа в действительности всего лишь частица большого мира, хотя в тот момент вам кажется, что представители всех населяющих его народов именно здесь назначили свидание друг другу.

Часы бегут стремительно, словно «джамбо-джет»[4], и, хотя уже восемь часов вечера, надпись на табло «AI 124 Kuwait — Delhi — Bombay» (рейс осуществляется компанией «Эйр Индиа») все еще не появляется. Вам повезло: самолет будет последним, который сегодня покинет франкфуртский аэропорт, его вылет назначен на 22 часа 00 минут. Наконец-то и эта строка возникла на табло, в самом низу; между тем как сверху столбец строчек все убывает, ниже вашей строки уже ни одна новая не загорается.

Гигантский зал стихает и понемногу пустеет, магазины один за другим закрываются, и в девять вечера вы уже чувствуете себя как в пражском кафе «Славия» за полчаса до закрытия: уборщики высыпают содержимое урн и подметают пол прямо под вашими ногами, недвусмысленно намекая, что и вам пора освободить место. И вот возле строки с обозначением вашего рейса зажигаются немигающие лампочки, и голос из репродуктора приглашает отлетающих рейсом Кувейт — Дели — Бомбей к выходу № 46. Вы идете, точнее, едете по движущейся дорожке примолкшего коридора, чтобы во второй раз за день подвергнуться придирчивому осмотру, свидетельствующему о том, что теперь везде должны считаться с террористами и возможностью угона самолетов. В большом зале с огромным, теперь уже потухшим телевизионным экраном придется довольно долго ждать толпу будущих спутников, прибывших к рейсу из города, после чего вы пройдете через туннель, — и вот уже в дверях самолета «Боинг-747» вас приветствуют две улыбающиеся девушки в сари, а молодой человек в синей форме показывает вам ваше место. За десять летных часов вы можете припомнить события, которые значительно изменили внутриполитическую обстановку в Индии.

До выборов 1977 года у власти в республике стояла партия Индийский национальный конгресс, за тридцать лет со времени освобождения страны не встретившая ни одного серьезного конкурента, не говоря уже о таком, который был бы способен одержать над ней победу. Почти столетняя борьба за самостоятельность Индии и ее лучшее будущее, великие вожди движения — Мотилал Неру, Махатма Ганди, Субхашчандра Бос, Джавахарлал Неру — все это окружало партию Индийский национальный конгресс ореолом непререкаемого первенства в государстве, хотя уже кое-где, в одном-двух индийских штатах, оппозиции удавалось выбить ее из седла. И вот летом 1977 года на выборах партия Индийский национальный конгресс, руководимая столь популярным премьер-министром Индирой Ганди, потерпела сокрушительное поражение. Почти из пяти с половиной сотен депутатских мест в Народной (нижней) палате парламента ей досталось лишь 153, в то время как большинство (более половины) мандатов получила оппозиционная коалиция, называвшая себя «Джаната парти» (то есть «народная партия»), и ее вождь Морарджи Десаи (тогда ему был восемьдесят один год) стал премьер-министром Индии.

Результаты выборов поразили весь мир, но любой индиец легко объяснит их причину. В 1975 году конгрессистское правительство приняло ряд чрезвычайных мер, которые были суммарно обозначены английским термином emergency — «чрезвычайное положение». Они должны были служить самым похвальным целям: ликвидации черного рынка и устранению всего, что затрудняло экономическое развитие страны, повышало темпы роста инфляции и угрожало бесперебойному снабжению народа продовольствием и предметами первой необходимости. На экономическом фронте «чрезвычайное положение» дало весьма положительные результаты. Индия стала полностью обеспечивать свои потребности в основных продуктах земледелия и даже создала невиданный для нее резерв — восемнадцать миллионов тонн зерна. Это был бесспорный успех, не умаляемый даже тем фактом, что именно в 1975/76 году в силу благоприятных климатических условий по всей стране был собран рекордный урожай.

Хуже было то, что необходимость «выкорчевать» из экономической жизни государства антисоциальные элементы дала полиции и государственным чиновникам небывалые полномочия, и вскоре некоторые из них начали использовать свою власть не только для устранения тех, кто мешал развитию экономики, но прежде всего для сведения счетов с политическими противниками, а нередко и просто с частными лицами. Без суда и формального обвинения за решеткой оказалось свыше ста тысяч человек, в первую очередь руководители политической оппозиции на всех уровнях; будущего премьер-министра Десаи, невзирая на его возраст, тоже более семнадцати месяцев продержали в заключении. В конце концов стали арестовывать всего лишь за высказывания недовольства вслух, за критику правительства и его органов. Вся печать стала подвергаться строгой цензуре.

Разумеется, все это вызвало сильное недовольство, прежде всего в городах, однако трудно предположить, чтобы это само по себе повлекло падение конгрессистского правительства; подавляющее большинство индийских избирателей живет в деревне, а сельских жителей эти репрессии непосредственно не затронули. Но деревню в еще большей степени, чем город, возмутил способ, которым в пору «чрезвычайного положения» начали осуществляться меры по снижению рождаемости. Хотя в директивах, утвержденных всеми органами государственной власти, ясно и однозначно говорилось, что ограничения рождаемости можно добиться лишь в результате регулярного ведения агитационно-просветительной работы, все чаще стало применяться экономическое и социальное давление, а также насильственная стерилизация. Часто все это делалось лишь для того, чтобы какой-нибудь слишком ретивый краевой или окружной чиновник мог похвастать рекордными результатами в борьбе за ограничение рождаемости. В течение каких-нибудь десяти месяцев таким образом были стерилизованы и лишены способности к деторождению семь миллионов восемьсот тысяч человек, среди которых оказались бездетные мужчины и женщины, решительно исключаемые законом из сферы действия кампании, направленной против демографического взрыва.

Люди, с которыми я беседовал в Индии, в большинстве своем сходились во мнении, что злоупотребления периода «чрезвычайного положения» происходили без ведома Индиры Ганди и во многом виноваты люди из ее ближайшего и отдаленного окружения. Ведь личная популярность премьер-министра существенно не пошатнулась даже в пору, когда она была отстранена от руководства государством, и проявилась в ярко выраженной симпатии к ней, когда политические противники, придя к власти, пытались подвергнуть Индиру Ганди судебному преследованию.

Итак, после выборов 1977 года правительство партии Индийский национальный конгресс сменилось в Нью-Дели правительством партии, а по существу — коалиции, «Джаната парти», а в двух штатах Индийской республики, отнюдь не случайно наиболее развитых в экономическом и культурном отношении, — в Керале и Западной Бенгалии — на выборах победила левая оппозиция под руководством Коммунистической партии Индии (марксистской), то есть КПИ(м). Эта партия возникла в 1964 году, отделившись от КИИ. Поначалу для нее были характерны известное левачество в программе и прокитайские симпатии, но в течение последующих лет зга партия настолько утратила и тот и другой оттенок, что в настоящее время отличается от КПП главным образом пониманием вопросов тактики и стратегии политической борьбы.

Центральное правительство партии «Джаната парти» под руководством Морарджи Десаи существенно не изменило ни курса внутриполитического развития, ни внешней политики, основанной на последовательном активном нейтралитете и стремлении к дружбе со всеми странами мира.

Я размышлял обо всем этом, пока однообразный гул моторов не навеял на меня дремоту. Когда мы вышли из самолета и оказались в аэропорту Палам, на нас дохнуло полуденной летней жарой (38° по Цельсию в тени). Не хотелось верить, что еще вчера в ту же пору мы пролетали над заснеженными холмами Центральной Европы. Здесь уже была по-настоящему летняя атмосфера: воздух маревом трепетал над раскаленным асфальтом шоссе. По обе его стороны за окнами нашего автомобиля мелькала выжженная земля, на удивление свежая зелень деревьев и кустов, и лишь изредка попадались пешеходы, которые даже в полдень не сумели укрыться где-нибудь в тени. Еще с аэродрома Палам был виден силуэт Нью-Дели с очертаниями нескольких небоскребов — в последние годы город заметно разросся и вширь и ввысь.

Нью-Дели в Индии пользуется какой-то странной репутацией. Любой уважающий себя житель Калькутты, Бомбея или Мадраса говорит о Нью-Дели пренебрежительно, считая его «вообще не индийским городом», а местом нахождения центрального правительства, иностранных дипломатов, разных учреждений и туристов; но за всем этим проглядывает и некая толика зависти. Да, тут есть чему позавидовать.

Пока иностранный гость курсирует между аэропортом, каким-нибудь фешенебельным отелем и правительственными зданиями или президентским дворцом на Радж Патхе, то есть «Дороге Государства», — разумеется, в автомобиле или в удобном туристском автобусе, потому что преодолеть эти километровые расстояния пешком невозможно, — у него создается впечатление, будто Нью-Дели — город, который не знает, чем заполнить свободные пространства; город парков, садов и аллей, полных буйной зелени даже в самую сильную жару и сушь; радующих глаз вилл и красивых жилых домов, не говоря уже о различных посольствах, при строительстве которых архитекторы словно бы руководствовались единственным стремлением — превзойти друг друга. Если даже турист пустится глубже в изучение индийской столицы, широкие проспекты будут преобладать над узкими улочками, а новые здания над постройками, помнящими старые колониальные времена.

Изменился и старый торговый центр города — Коннаут-плейс — круглая площадь, окруженная аркадой, скрывающей в своей тени множество магазинов, где продается буквально все на свете. Гид приведет вас по лестнице и во вновь отстроенное помещение под землей, где за последние несколько лет возникло нечто, ставшее идеальным решением извечной индийской проблемы базаров, современным индийским вариантом западных универсальных магазинов. Тут выстроили круговой коридор, по обе его стороны разместились маленькие лавочки с различными товарами. Лавочки приткнулись одна возле другой и завлекают всевозможнейшими товарами не только в главном широком пассаже, но и в поперечных проходах и в центральном вестибюле. Тут можно, не страдая от пыли и выхлопных газов, выпить лимонаду или съесть мороженое. И — что еще важнее — все это обширное пространство великолепно охлаждено кондиционерами. Даже не хочется подниматься наверх, на сорокаградусную жару, выходить на раскаленные улицы.

Только узкие улочки за Коннаут-плейсом остались прежними — все те же старые дома, способные вместить на верхних этажах до двух десятков канцелярий всевозможных торговых фирм, крошечные столовые и лавчонки внизу, толпы людей на тротуарах. Здесь на вас снова дохнет прежней Индией с характерными для нее многолюдьем и пестротой одежды.

Все такими же людными и мало изменившимися покажутся вам и уголки Старого Дели, так тесно прилегающие к домам нового города, что границы между ними не заметишь. Но и здесь вы скоро натолкнетесь на новое. Главная торговая артерия старого города — Чандни-Чоук, по которой вы некогда с трудом продирались сквозь толпы людей, между коровами, упряжками буйволов, тяжело нагруженными двуколками и машинами, вдруг покажется чуть ли не современным бульваром, ларьки и разложенные прямо на тротуарах и мостовой товары исчезли — нет их и на пространстве перед Джама-Масджид, одной из самых больших мечетей в мире.

Очевидно, город в процессе реконструкции постоянно стремится к некоему равновесию. И если утратилось что-то из его «восточной экзотики», то вместе с этим, безусловно, исчезло и многое, портящее жизнь не только его жителям, но и и приезжим. Вокруг и внутри Нью-Дели возникли новые большие зеленые пространства ухоженных садов и садиков с огромным количеством цветов и деревьев, круглый год словно бы по заранее намеченному плану сменяющих друг друга в цветении. Сейчас, летом, настала очередь стройных деревьев с гроздьями огненно-красных и оранжевых цветов. Я, естественно, поинтересовался их названием. Чтобы читатель правильно понял, почему я пишу «естественно», следует заметить, что речь шла не только о специальном, ботаническом интересе. Переводчик с индийских языков всегда бывает в незавидном положении, столкнувшись с неисчерпаемыми разновидностями индийской флоры. Сколько раз можно встретить в книгах об Индии названия различных растений, кустарников, деревьев — и, даже когда после сложнейших разысканий выясняются их латинские и чешские ботанические эквиваленты, все равно довольно редко хотя бы примерно представляешь себе, что это, собственно, такое. И потому нужно пользоваться каждым случаем для расширения своего кругозора и в этой области.

Мой услужливый симпатичный провожатый господин Дас сказал, что цветущее красными гроздьями дерево называется fire tree («огненное дерево»). Такое объяснение в общем-то мало что мне дало — я хотел знать его название на хинди. Оно скорее могло навести меня на след обычно сходного с ним бенгальского. К сожалению, Дас его не знал. Не смогли мне ответить ни шофер пашей машины, ни уличный продавец кампа-колы, местного варианта кока-колы, ни еще двое прохожих, к которым я обратился с этим вопросом. Лишь позднее, в Калькутте, я выяснил, что дерево с ярко-красными цветами носит поэтическое название кришначури (то есть «локон бога Кришны»), а его оранжевый вариант — радхачури («локон Радхи», возлюбленной Кришны).

Длинные улицы или, вернее, шоссе Нью-Дели большую часть дневного времени не слишком забиты транспортом. По дорогам мчатся пестро раскрашенные грузовики, много автобусов, переполненных лишь в часы, когда в учреждениях начинается и кончается работа, то есть между девятью и десятью утра и с четырех до шести вечера, по европейским понятиям, довольно скромное количество частных машин, среди которых явно преобладает индийский «амбэсадор», перемежаются такси и рикши на трехколесных мотороллерах, так называемых скутерах, которые хоть и медленнее обычного такси и на вид не так безопасны, зато гораздо дешевле.

Совсем недавно, проведя ряд забастовок, таксисты добились существенного повышения платы за проезд, так что сегодня приходится платить больше того, что указано на счетчике. Эту цифру надо умножить на 2,4. Для столь трудных математических операций служат специальные таблички, которые должны быть у каждого шофера такси, чтобы пассажир мог всегда проверить правильность расчета. При делийских расстояниях поездка в такси теперь значительно вздорожала. За поездку, которая в автобусе обошлась бы в полрупии, вы заплатите рикше пять, а таксисту не менее десяти рупий.

К счастью, всеми этими видами транспорта я пользовался нечасто, потому что пригласивший меня Индийский комитет по культурным связям в любой момент предоставлял мне машину, и я мог предпринимать довольно далекие поездки, чтобы освежить воспоминания о местах, посещенных несколько лет назад, или осмотреть те достопримечательности индийской столицы, которые мне прежде не довелось увидеть. Подробные описания на хинди и по-английски говорят о поре возникновения и гибели частично обрушившихся, а частично более или менее сохранившихся остатков древних строений. Люди встают в очередь перед Кутб-Минаром — стройной башней-минаретом Кутб-ад-дина Айбека, относящейся к XIII столетию, чтобы за полрупии насладиться видом со второго этажа. Вы на миг заколеблетесь, ибо на сорокаградусной жаре как-то не слишком хочется карабкаться по крутым ступеням лестницы, но, увидев, как стремятся попасть в башню даже малые дети, присоединяетесь ко всем. При подъеме вы насчитаете более ста пятидесяти ступеней, однако галерея второго этажа вознаградит вас видом на широкую равнину с типичными мусульманскими гробницами и гладью реки Джамны на заднем плане[5].

Раз уж мы заговорили о посетителях достопримечательностей… В то воскресенье, когда я туда отправился, они приходили толпами. Это были не только горожане и горожанки из Дели, но наверняка и деревенские жители из самых различных уголков Индии. Все большее их число открывает для себя красоты и славное прошлое своей страны, внимательно слушает объяснения экскурсоводов, поскольку тут, пожалуй, встречаются все языки Индии; образованные гиды переводят на их родные наречия тексты на табличках у каждого памятника, посетители дисциплинированно становятся в очередь перед навесом с надписью «питьевая вода» и отдыхают, сидя на газонах в тени цветущих деревьев. Автобусы, ожидающие их перед воротами, украшены опознавательными знаками разных штатов — Пенджаба и Харьяны, Уттар-Прадеша и далекого Андхра-Прадеша.

Сюда приезжают, чтобы познакомиться с древними памятниками. С не меньшим интересом посетители осматривают и памятники значительно более поздних периодов истории Индии, такие, например, как Раджгхат, где было предано сожжению тело Махатмы Ганди, или Гандисмрити (Музей Ганди), находящийся в доме, в саду которого великий индийский политик пал от пули убийцы. Когда-то это здание называлось по имени своего владельца-миллионера «Бирла-Хаус». Сейчас здесь музей, явно предназначенный и для самых простых обитателей этой обширной страны. Биография М. Ганди представлена тут рядом вмонтированных в стену застекленных макетов, где фигурки миниатюрного паноптикума изображают все значительные события из жизни Мохандаса Карамчанда Ганди от дня его рождения до торжественных похорон. Стены увешаны фотографиями и фотокопиями различных документов, а в темном зале непрерывно демонстрируются фильмы, повествующие о его жизни и разносторонней деятельности. Разумеется, есть тут и бережно сохраняемая спальня, где стоит кровать, в которой Ганди провел свои последние ночи. Из окна спальни виден сад и то место, где в Ганди стрелял религиозный фанатик. В целом перед вами наглядный урок новейшей истории Индии, который, судя по количеству посетителей, охотно повторяют и люди старшего поколения — живые свидетели тех времен, — и с не меньшим интересом молодежь, родившаяся уже в независимом государстве.

Имеются здесь и другие памятники нашего времени — больницы и клиники, научно-исследовательские институты, культурные учреждения, и прежде всего новый Университет имени Дж. Неру, занимающий территорию большую, чем аэродром; тут, казалось бы, без всякого плана рассеяны отдельные факультеты, научные лаборатории и институты, общежития и административные здания. Все это построено в том весьма целесообразном и производящем сильное эстетическое впечатление стиле современной индийской архитектуры, который, на мой взгляд, значительно превосходит средний европейский архитектурный уровень.

Но как и где живут в городе шесть миллионов человек? Так же как и во всех крупных городах мира, одни — в стандартных жилых домах, расположенных преимущественно на городских окраинах, где вырастают все новые и новые кварталы, другие — в разбросанных по всему Дели небольших собственных домиках. Жители окраинных районов города прежде всего сталкиваются с проблемой транспорта: как добраться до места работы и затем вернуться домой. В часы пик переполненные автобусы с трудом справляются с толпами осаждающих их пассажиров. Многие решают эту проблему простейшим способом: появляется все больше велосипедов, мотоциклов и мотороллеров.

Небольшие частные домики превосходят европейские дома такого типа разнообразием форм и красок. Для них характерны — помимо садов и садиков с буйной растительностью и множеством цветов — плоские крыши, на которых так хорошо спать в душные летние ночи до наступления сезона дождей, и почти обязательные веранды или большие балконы, нередко защищенные от палящего солнца и горячих ветров тростниковыми шторами или жалюзи. Даже в самых современных виллах кухня традиционно размещается в задней части первого этажа — в индийских домах тысячелетиями готовили еду на задних огороженных дворах под навесом.

Столь же традиционен, как мне кажется, и обычай принимать гостей в комнате, расположенной у самого входа. Когда-то это помещение представляло собой так называемый внешний дом, за которым уже начиналось женское «царство», куда посторонним мужчинам вход был строго запрещен. Эта комната, как, впрочем, и весь дом, даже в относительно богатых семьях обставлена весьма неоднородно. Мебельные гарнитуры здесь почти неизвестны, и потому рядом стоят кресла и деревянные стулья, плетеные табуреты, а подчас и пляжные шезлонги, ибо целесообразность и удобства ценятся больше, чем внешний вид. В таких комнатах вы всегда увидите какой-нибудь стол и непременные шкафчики и горки, заставленные всевозможнейшими сувенирами, фигурками, блюдами и чашками. Не раз бросается в глаза какой-нибудь предмет, кажущийся на первый взгляд крикливой безвкусицей, однако почему европейскими критериями вкуса должны руководствоваться и сотни миллионов людей, населяющих другие континенты?

Очевидно, индивидуальность хозяина более всего проявляется в том, что висит на стенах в комнатах. В Индии вы лишь изредка увидите подлинники картин. Вместо них гораздо чаще, чем в европейских домах, на стенах — фотографии в рамках, причем не только семейные, а в основном портреты различных исторических деятелей — от М. Ганди и Дж. Неру, В. И. Ленина и многих павших в революционной борьбе героев до Свами Вивекананды или «гуру» (вождя) сикхов Нанака. Здесь вы встретите также настенные популярные олеографические изображения различных богов, святых и религиозных деятелей, как будто сошедших с цветных рекламных календарей. Тут и весьма разнообразные «народные изделия» — нарисованные батиком картинки на полотне или на шелке, деревянные маски или плоские фигурки, раскрашенные чрезвычайно живо и пестро и нередко с большим вкусом.

Мне всегда нравились интерьеры с наименьшим количеством мебели. К примеру, один-два книжных шкафчика по углам и раскладной столик у стены, а остальное — свободное пространство с тонким ковриком на глиняном полу да иногда с несколькими подушками, на которые можно откинуться. В доме сидят на полу, тут же сервируют чай и закуски; это создает непринужденную атмосферу, особенно подходящую для дружеских бесед.

Разумеется, мы не должны забывать и про уборные (по одной на каждом этаже) в большинстве своем с традиционными дощечками для ног вместо унитазов. Современные частные дома нередко могут похвастать и душем, но ванны почти никогда не бывает; в большинстве случаев индийцы довольствуются умывальником и свободным помещением, где вы просто в свое удовольствие и по своей потребности обливаетесь из кувшина. Прежде всего — по потребности, ибо летом в Индии вы скоро поймете, почему индийцы моются ежедневно, а подчас и по нескольку раз в день. Они не привыкли к вечерней ванне перед сном, лучше обольются утром перед едой и уходом на работу, чтобы нырнуть в жару освеженным, с максимальным резервом сил и энергии.

И наконец, тут есть еще одна вещь, значение которой вы полностью оцените, лишь когда у вас выключат электричество. Это охладительная установка. В то время как холодильник постепенно становится обычным явлением даже у средних городских слоев, так называемый воздушный кондиционер, нечто вроде шкафа, вмонтированного в стену, который и в разгар жаркого лета способен снижать температуру в комнате до двадцати градусов, — все еще остается большой роскошью. Установка кондиционера так же дорога, как и его эксплуатация. И потому всюду, куда проникло электричество, существуют куда более простые и дешевые вентиляторы, называемые по-английски фенами. В большинстве случаев это два огромных металлических пропеллера, в размахе лопастей превышающие метр, крепятся они на мощных скобах под потолком; быстроту их вращения вы можете регулировать; при полной скорости они действительно создают в комнате сильный ветер да еще отгоняют мух и комаров.

Давайте покинем делийские дома и еще раз отправимся в правительственное учреждение. Я посетил д-ра Пратапчандра Чандра, который был министром школ и просвещения в тогдашнем центральном правительстве Индии.

Сейчас в Индии более ста университетов самого различного уровня и технической оснащенности. Большинство из них находится в ведении правительств отдельных штатов индийской федерации, но некоторые — в первую очередь старейшие и обладающие наиболее квалифицированными кадрами — подчинены непосредственно министру школ и просвещения центрального правительства в Дели. За три прошедших десятилетия значительно увеличилось количество всякого рода учебных заведений, а также учащихся и преподавателей, но главное — качественная перестройка школьного образования и воспитания — еще впереди. Решение этого вопроса начиналось в Индии с простого копирования британских школ, однако всем давно уже ясно, что развивающаяся страна нуждается в собственной системе образования, которая исходила бы из местных потребностей и условий. Все еще чувствуется отставание технического образования от гуманитарного (это проявляется в количестве учебных заведений, слушателей, оснащенности современным оборудованием и в самом содержании педагогического процесса), да и система экзаменов никого не приводит в восторг. В конце 60-х — начале 70-х годов практически по всей Индии прокатилась волна студенческих забастовок, волнений и манифестаций, участники которых требовали радикальных перемен в системе образования. Эта волна полностью не улеглась и по сей день.

Студенты не удовлетворены прежде всего тем, что высшая школа недостаточно готовит их к практической жизни, и, разумеется, тем, что не все, оканчивающие ее, могут получить работу по своей или близкой специальности. При большом числе учащихся выпускные экзамены подчас превращаются в настоящие «массовки», во время которых нередки ошибки и несправедливости, а ведь при этом вся дальнейшая жизнь выпускника целиком зависит именно от результатов заключительных экзаменов и количества баллов, которые он наберет. Ибо при такой большой конкуренции на все места принимаются лишь те, кто может предъявить лучший диплом.

Вскоре разговор перешел на проблемы, связанные с ограничением торговли спиртным, потому что министр просвещения индийского центрального правительства должен заниматься и этим. По правде сказать, ни в один из моих довольно частых визитов в Индию у меня не возникало впечатления, будто алкоголизм представляет для этой страны актуальную проблему. Однако думаю, иностранец не может в полной мере понять и оценить религиозное и нравственное значение этого вопроса. Ибо при всей модернизации быта, при всем техническом прогрессе Индия сохраняет, особенно в образе мышления, больше традиционного, чем это представляется стороннему наблюдателю; а в последнее время все чаще сталкиваешься со своеобразным ренессансом старых традиций, с попытками программно их выдвигать и подчеркивать — не всегда на благо общества и государства.

Это касается не только таких внешних моментов, как одежда, манера приветствовать друг друга, традиционно складывая ладони, привычка сидеть не на стуле, а на полу, скрестив ноги, или есть руками. В Индии еще с начала прошлого столетия ведется упорная борьба между «модернистами», которые в большинстве случаев предлагают брать пример с Европы, пытаясь устранить из общественной и семейной жизни все то старое, что, по их мнению, служит препятствием на пути к стиранию различий между Западом и Востоком, и любителями старины, будь то ортодоксальные индуисты или правоверные сторонники ислама. Последние зачастую идеализируют индийское прошлое, считая священным и неприкосновенным все, что унаследовано от предков, постоянно подчеркивают «моральный упадок» Запада и иные отрицательные явления, которыми Европа вынуждена платить за современный прогресс в технике и цивилизацию. Эти противоречия отражаются практически на всех сторонах развития Индии, возникая вновь и вновь в самых различных подобиях.

Об этом свидетельствует, в частности, и характерное для Махатмы Ганди неприятие машин или выступление бывшего премьер-министра Десаи против участия женщин в общественной и политической жизни, вызвавшее такие бурные протесты, что через несколько дней премьеру пришлось публично отказаться в парламенте от своих требований. Эти противоречия проявляются во время любой дискуссии, напоминая о себе демонстрациями и митингами протеста, направленными то против дискриминации неприкасаемых и людей без кастовой принадлежности, то против неуклонного вытеснения религиозных традиций из общественной жизни страны. Часто речь идет о самых важных проблемах, то или иное решение которых ощутит на себе каждый. В экономике это, в частности, вопрос: нужно ли Индии стремиться к скорейшему созданию промышленной базы и концентрировать свои человеческие и довольно скромные финансовые ресурсы на выполнении этой задачи или всеми доступными средствами поддерживать развитие земледелия и способствовать подъему деревни, где живут четыре пятых всех индийцев? Говоря практически — вкладывать ли больше средств в строительство гигантских комбинатов типа «Ранчи» или в модернизацию земледельческого труда и строительство небольших мастерских?

Достаточно побеседовать с несколькими представителями разных слоев индийского населения, чтобы понять, насколько различны их мнения на этот счет. Различия во взглядах, естественно, сказываются на парламентских дебатах и правительственных решениях. Пожалуй, проще было бы считать, что истина находится где-то посередине, но как это конкретно воплотить в бюджетах и экономических планах? Большую нищету и много нерешенных проблем оставили после себя англичане, покидая самую богатую свою колонию, а то, что за три последних десятилетия население Индии более чем удвоилось, ситуацию отнюдь не упростило. Именно под таким углом зрения нужно судить обо всем, что делается в Индии, оценивая каждый, пусть даже на первый взгляд незначительный ее успех. Ведь тут решаются проблемы одной шестой всего человечества!

Из Дели я уезжал с приятным сознанием, что Индия с момента своего освобождения достигла уже многого.

Трехсотлетний гигант

Аэробус авиационной компании «Индиэн Эйрлайнс», обслуживающей внутренние воздушные линии Индии, приближался к земле. Под крылом самолета показалась Калькутта, залитая жарким предполуденным солнцем. Необозримое множество домов, широкое русло реки Хугли, зеленые трясины и снова дома, дома…. Словно им нет конца.

В который раз я пытался понять, что заставило англичанина Джоба Чарнока поселиться именно в этом негостеприимном месте и основать здесь, среди болот, где водились крокодилы, и джунглей, самый большой город Южной Азии. Скоро исполнится три столетия с тех пор, как это произошло. Калькутта принадлежит к немногим городам мира, которые могут гордиться тем, что знают точный день своего рождения. Причем произошло это событие столь недавно, что даже буйная индийская фантазия, которая всегда любит смешивать историческую действительность с легендами и мифами, еще не успела окутать реальные факты дымкой преданий и вымыслов.

24 августа 1690 года возле небольшой деревеньки Сутанути, расположенной на восточном берегу одного из самых могучих рукавов дельты Ганга — Хугли, — пристал корабль Ост-Индской компании. Ни история, ни сказания не сохранили известий о том, привиделся ли капитану британского купеческого судна «Град великий», как легендарной основательнице Праги княгине Либуше, или он внял «наитию свыше», но и то и другое сомнительно. Джоб, человек деловой и хороший торговец, перед любым «наитием» отдавал предпочтение трезвой действительности.

Место, куда пристал его корабль, явно не было ни особо привлекательным на вид, ни удобным для жизни. Сезон дождей как раз подходил к концу, и сильные ливни вместе с речными разливами превратили весь край в сплошные озера. По берегам Хугли, в бамбуковых рощах и в тени кокосовых пальм были разбросаны глиняные домишки трех маленьких деревень — Сутанути, Гобиндапура и Калькутты. Вся дельта Ганга представляла собой гигантский рассадник малярийных комаров. Ртуть термометра и ночью замирала где-то возле сорока градусов, а гигрометр сообщал о почти стопроцентной влажности. И все же Джоб Чарнок обосновался со своими подопечными именно в этом негостеприимном уголке. В глазах капитана все его недостатки перевешивало единственное преимущество, которое в век мореплавания нельзя было не оценить: у Хугли широкое и глубокое русло, позволявшее кораблям с самой большой осадкой проходить сюда — более чем за пятьдесят километров от залива. Вскоре на левом берегу Хугли выросла первая британская фактория. Тут же, разумеется, возникли жилища для белых торговцев и их военной охраны. Англичане присвоили своему новому поселению имя одной из трех здешних деревень — Калькутта.

В те времена Бенгалия принадлежала империи Великих Моголов. Их резиденцией был Дели, и о восточных окраинах своего обширного государства они не слишком заботились, будучи вполне удовлетворены, если их здешний наместник, называемый навабом, исправно платил высокую ежегодную дань; в остальном же он мог делать тут все, что хотел. Англичане прекрасно это знали, и не исключено, что именно потому и сделали базой экспансионистской политики область, где не ожидали встретить большого противодействия. Они уговорили бенгальского наместника просто-напросто продать им Калькутту со всеми ее окрестностями, заплатив наличными 16 000 рупий, и, таким образом, буквально за бесценок приобрели территорию, ставшую зародышем их самой богатой колонии. На берегах Хугли была построена небольшая крепость, получившая название Форт-Уильям. Крепость имела скорее символическое, чем реальное, военное значение. Из ее пушек так по-настоящему ни разу и не стреляли — только в дни торжеств. Зато она привлекала под свою защиту беженцев из самых отдаленных уголков страны. Они спасались здесь и от разбойничьих наездов, ибо разбойникам было предоставлено в Бенгалии широкое поле деятельности, и от португальских пиратов, захвативших побережье Бенгальского залива.

В 1699 году Совет директоров Ост-Индской компании в Лондоне получил из Калькутты сообщение, в котором говорилось: «Располагая ныне сильными укреплениями и значительной территорией, мы решили именовать Бенгалию президентством, а здешнего уполномоченного компании — президентом и губернатором нашей крепости, коей мы дали название Форт-Уильям».

Калькутта была отнюдь не первым опорным пунктом британцев на Индийском субконтиненте. Однако по размерам и значению она вскоре оставила далеко позади все остальные английские торговые центры в Южной Азии. Корабли Ост-Индской компании переправляли сюда из Англин все новых торговцев и солдат, дабы новое владение процветало и имело надежную охрану. Буквально день ото дня возрастало число бенгальцев, которых гнали сюда нужда, голод и страх смерти. Для строительства города англичанам нужны были наемные рабочие, множество ремесленников и, пожалуй, еще больше домашней прислуги. Вокруг крепости бенгальцы возвели для белых господ дома, расширяя границы города все дальше на север, вдоль реки. Они вырубали джунгли, а для себя строили простые жилища, к каким привыкли в своих деревнях: вбивали в землю несколько бамбуковых столбиков, оплетали их соломой, обмазывали глиной, сверху сооружали соломенную крышу — и вот уже жилище готово. Построить такой дом нетрудно, несложно и разрушить его, если нужно освободить место для складов, канцелярий и других каменных зданий британцев, захватывавших все больше и больше земли.

В середине XVIII века в Калькутте, по некоторым сведениям, было уже около ста тысяч жителей — неплохой прирост за каких-то пятьдесят лет! — а британская торговля в Бенгалии достигла годового оборота в один миллион фунтов стерлингов. Ту Калькутту мы знаем по старым гравюрам и описаниям ряда белых поселенцев и путешественников. В центре города возвышались двухэтажные дома европейцев и нескольких наиболее богатых местных торговцев, построенные в пышном колониальном стиле. По немощеным улицам — в сезон дождей они превращались в болотистые русла — катили легкие коляски и многочисленные рикши.

К востоку и к северу от центра, насколько хватало глаз, тянулись хижины и домишки бедноты, над которыми высился лишь знаменитый Калигхат. На подворье этого индуистского храма в прошлом, точно так же как и сейчас, резали козлят для жертвоприношений в честь богини Кали. Левый, восточный, берег Хугли обрамляли обширные склады Ост-Индской компании, где хранились полотно, шелк, джут, пряности, рис и другие товары, вывозившиеся в Англию. По крепостным стенам Форт-Уильяма маршировали караулы, но никто не верил, что и вправду необходимо охранять спокойный сон жителей Калькутты.

И все же англичан в Калькутте еще ждала катастрофа. В 1756 году новый наваб Бенгалии Сирадж-уд-доуле рассудил, что богатства, которые англичане вывозят, больше пригодились бы его собственному двору, и неожиданно выступил против них с большим войском[6]. Нападение настолько застигло англичан врасплох, а воинские силы наваба были так многочисленны, что до сражения дело не дошло. Большинство белых жителей покинули Калькутту на кораблях, которые стояли в порту. Оставшиеся 164 человека (мужчины, женщины и дети) были взяты в плен, индийские воины согнали их в Форт-Уильям и в жаркую июльскую ночь заключили в небольшую крепостную тюрьму, знаменитую Блэк Хоул, или Черную дыру, где к утру 123 узника будто бы задохнулись. Британские историки рассказывают об этом так.

Во всяком случае, очень скоро последовал жестокий контрудар англичан. Вернувшись через несколько недель со значительными подкреплениями и воспользовавшись разногласиями среди индийских военачальников, они и подкупом, и различными обещаниями склонили часть из них на свою сторону. В сражении под Плесси разбили армию Сираджа. Так еще в 1757 году англичане практически оказались единственными хозяевами всей Бенгалии и прилегающих к ней областей Бихара и Ориссы. Крепость Форт-Уильям, которую войско Сираджа перед отступлением полностью уничтожило, была вновь отстроена, и Калькутта стала разрастаться еще быстрее, занимая все большую площадь.

Этому способствовала прежде всего катастрофическая ситуация, сложившаяся в бенгальской экономике во второй половине XVIII века, когда уже в полной мере проявились разрушительные последствия британской «индийской политики»: неупорядоченность во владении землей и все учащающиеся разорения мелких крестьян, обнищание местных ремесленников, в особенности ткачей. К тому же в 70-х годах разразился страшный голод, сгубивший почти треть всего деревенского населения. В Калькутте царила относительная уверенность в сегодняшнем дне, безопасность и спокойствие. Здесь всегда можно было найти какой-нибудь источник пропитания… Все это ускоряло приток в столицу новых жителей, чьи жилища заняли весь левый берег Хугли на протяжении нескольких километров и уже перекинулись на правый, где возник сестринский город Хаура.

Примерно в начале XIX века английская политическая стратегия в отношении индийского населения изменилась. Британским колонизаторам теперь мало было территории Бенгалии, а неурядицы в остальной Индии, быстро приходившей в упадок под властью бездарных потомков всемогущих Моголов, подталкивали англичан на продолжение экспансии, на поход в глубь субконтинента. Однако они понимали, что не смогут руководить обширной империей сами, без помощи местного населения. И хотя Индия все еще не была британской колонией в полном смысле слова — формально она превратилась в таковую лишь в 1858 году, — Королевская Ост-Индская компания давно уже была здесь самой могущественной силой. Она могла не слишком считаться с местными правителями и другими европейскими захватчиками и с первых лет XIX столетия проводила в этой стране колониальную политику в ее наиболее классической форме.

До того времени можно было по пальцам пересчитать индийцев, владевших английским языком; англичанам же, чтобы договориться с местным населением, хватало упрощенного хинди, поскольку в подлинном, более глубоком взаимопонимании они не нуждались. Однако вечно так продолжаться не могло. Англичане поняли, что им необходимо иметь среди индийцев чиновников, переводчиков и людей, способных обеспечить колонизаторам контакт с самыми широкими слоями населения. Пришлось открыть несколько школ, где индийцы могли бы научиться английскому языку, но ничему больше. Пускай себе индуисты продолжают корпеть над своими священными книгами, а мусульмане заучивать наизусть Коран — для чего им более серьезные знания европейской науки и культуры? Вполне достаточно, если к традиционным предметам обучения они присовокупят английский язык.

Однако первых овладевших английским языком индийцев это не удовлетворяло. Они хотели узнать все, что сделало современную Европу тем, чем она стала, и посредством английского языка получить доступ к европейской образованности в самом широком смысле слова. Так по инициативе индийцев в Калькутте начали возникать первые современные школы европейского типа, которые наряду с обучением английскому языку знакомили индийскую молодежь с европейскими достижениями в области науки и искусства, открывали индийцам «окна» в иной мир.

Это был поистине другой мир, очень непохожий на тот, в котором индуистское общество жило на протяжении многих столетий, сохраняя твердую убежденность в превосходстве своего мировоззрения и своей кастовой социальной организации над всеми прочими.

Столкновение с европейским обществом, представленным могущественной Великобританией, подействовало на вдумчивых индийцев той поры как шок. Чем глубже они знакомились с Европой и ее всесторонними успехами, тем быстрее рушился многовековой миф об абсолютном совершенстве индуизма. Каждый, кто не был ослеплен некритическим отношением к старине, не мог не видеть, что европейское бескастовое общество давно уже добилось огромных преимуществ по сравнению с индийским. Европейский прогресс в технике, особенно в военном деле, в торговле и культуре был настолько очевидным, что вынуждал просвещенных индийцев той поры ставить перед собой вопрос, на чем зиждутся основы этого прогресса, с одной стороны, и что является причиной отсталости в Индии — с другой, и, разумеется, делать из этого необходимые практические выводы.

Когда в 1814 году в Калькутту переселился Рам Мохан Рай, названный позднее соотечественниками «отцом современной Индии», то эти умонастроения под его руководством приобрели характер движения, которое в последующие десятилетия все разрасталось и усиливалось. Но Индия не была бы Индией, если бы в духе своего традиционного тысячелетнего мышления не искала ответа на любой вопрос, прежде всего в области религии. В результате возникло требование очистить индуизм от всего, что устарело и тормозит развитие индийского общества, мешает успешному соперничеству с англичанами во всех областях человеческой деятельности.

Рам Мохан Рай и его последователи отвергли не только многобожие и поклонение статуям и прочим изображениям, но и, например, сати (сожжение заживо вдов вместе с трупом мужа), многоженство, замужество в детском возрасте, запрещение для вдов второго брака и другие древние, прочно укоренившиеся обычаи, связанные со старой верой и несовместимые с современным образом жизни и мышления, а значит, и с каким бы то ни было подлинным прогрессом.

Некоторые наиболее радикальные сторонники европейского просвещения, пытаясь разрешить поставленную временем проблему, шли значительно дальше. Они напрочь отвергали индуизм, демонстративно переходили в христианство и утверждали, что необходимо подражать Европе во всем — вплоть до английского языка, которым они стали пользоваться вместо родного бенгальского даже в общении друг с другом. Они демонстративно ели говядину, строго запрещаемую индуизмом, публично поносили брахманов и объявляли старые индуистские традиции ненужным балластом. Но все это было лишь временным явлением, крайностями, которые вскоре исчезли.

Просвещенные реформисты добились некоторых успехов. В результате широких кампаний, посредством индивидуальной агитации, но главным образом через просветительские общества, вновь открываемые газеты, литературу и театры они, например, искоренили кулинизм, т. е. такую практику, когда брахман из высшей кастовой группы заключал до нескольких сотен брачных союзов, не беря на себя никаких обязательств в отношении своих жен и детей. Они добились также запрещения сати и вынудили англичан издать соответствующий закон. В полном смысле слова «вынудили», поскольку те всегда провозглашали свое «невмешательство» в религиозную сферу, и потому потребовались широкие пропагандистские акции, множество петиций и личных обращений, прежде чем Великобритания решилась на столь радикальный шаг.

Казалось бы, движение, ограниченное одним городом в Индии и, естественно, не слишком многочисленным кругом образованных людей, не могло иметь крупного, а тем более всеиндийского значения. И все же оно обрело такой характер. Калькутта стала для всех индийцев, разделявших подобный образ мыслей, Меккой. Впоследствии возник афоризм: «То, что нынче думает Бенгалия, завтра будет думать вся Индия». Многие бенгальские патриоты убеждены, что он не утратил силы и в наши дни.

Тогда в калькуттских школах учились молодые люди из далеких Дели, Мадраса, Бомбея и других индийских городов. Они несли по всей стране зародыши современного мышления, проекты реформ старого образа жизни, свидетельства о достойном подражания примере Бенгалии.

Постепенно такие же движения стали возникать и в других индийских городских центрах, подготавливая тем самым почву для столь необходимой духовной и общественной перестройки всей страны. В этом смысле Калькутта действительно стала колыбелью современной Индии.

Одним из плодов «бенгальского ренессанса», как не совсем точно называют это движение, были новые по духу бенгальская литература и просвещение. Рождалась эта литература довольно трудно и медленно, поскольку ей приходилось преодолевать груз старой традиции, ограничивавшей древнебенгальскую словесность исключительно религиозным содержанием.

Первые опыты были не столь интересны, сколь поучительны. Рассказывались «случаи из жизни», и из них выводились соответствующие наставления. Так возникла и современная бенгальская — и вообще индийская — драма. В 1853 году один просвещенный землевладелец объявил конкурс и обещал премию в пятьдесят рупий писателю, который «возвысится над остальными тем, что напишет на благозвучном бенгальском языке очаровательную пьесу о том, каким злом является старый обычай кулинизма». Призыву внял некий Рамнарайон Таркоротно. Его драма имела огромный успех и вызвала такой сильный резонанс, что в течение двух последующих десятилетий появилось более семисот пьес, обличающих различные социальные злоупотребления и общественные пороки, включая пьянство и проституцию. Вскоре после этого в Калькутте возникли и первые постоянные театры, ибо в городе с преимущественно неграмотным населением театр был, несомненно, самым доходчивым средством воздействия на широкие народные массы и их мышление.

То было время, когда не только драма, но и вся литература преданно и непосредственно служила общему делу — воспитанию и образованию индийцев. Эти произведения малоинтересны по своему содержанию и не обладают высокими художественными достоинствами, но свою задачу они все же выполняли.

С удивительной оперативностью эта литература реагировала на события своего времени. Приведем в качестве примера так называемый «таракешварский» скандал, разразившийся в 1873 году. Не менее двух лет судьба его «героев» волновала общественность Калькутты.

Таракешвар — знаменитый центр паломничества индуистов, расположенный близ Калькутты. Таракешварский махант (главный жрец) был известный распутник, пользовавшийся своим положением. В упомянутом году он соблазнил, пообещав вымолить ей у богов потомка, Элокеши, жену некоего Набина, рабочего калькуттской типографии. Муж, узнав правду от соседок, убил оскверненную жену. Суд приговорил Набина к пожизненному заключению. Драматическим сюжетом тотчас воспользовались литераторы и журналисты. В течение года появилось не менее двадцати пяти пьес, а также немало поэтических и прозаических произведений, авторы которых, стремясь воздействовать на общественное мнение, воспроизводили эту историю и обличали греховодника-брахмана как истинного виновника убийства. Резонанс был настолько сильным, что дело пересматривалось Верховным судом, и приговор был изменен: наказание Набину было смягчено, а распутный жрец тоже попал в тюрьму.

В тот год «таракешварские» пьесы с успехом шли и на сценах калькуттских театров. Этот же сюжет лег в основу знаменитых народных рисунков, так называемых «калигхатских» картин, которые продавались паломникам возле Калигхата в Калькутте. Здесь можно было приобрести и очень дешевые брошюры, содержавшие изложение этой истории в форме театральных пьес, стихотворений или рассказов. Они издавались десятитысячными тиражами, что, несомненно, свидетельствует об их популярности и способности влиять на общественное мнение.

В т, у пору Калькутта уже стала подлинной столицей Британской Индии. Именно тогда некоторые небольшие районы этого обширного города обрели почти европейский, более того, английский вид. Был построен кафедральный собор св. Павла, до малейшей детали интерьера похожий на английские готические соборы; здание Верховного суда казалось перенесенным сюда прямо из сердца Лондона, и даже время отсчитывал некий местный Биг Бен. Англичане делали все, чтобы чувствовать себя в Калькутте как дома. На большом травянистом Майдане, простиравшемся между главной торговой артерией Чоуринги и набережной Хугли, они построили ипподром, отгородили забором корты для игры в гольф, создали несколько клубов с «тактичными» надписями «индусам вход запрещен» и украсили парк Иден-гарден с бирманской пагодой европейскими деревьями, в тени которых под вечер играл для белых господ военный оркестр в шотландских юбочках. Только беломраморное здание — памятник королеве Виктории, который должен был стать вечным монументом британского господства над Индией и современным собратом знаменитого Тадж-Махала, выглядит в Калькутте каким-то инородным телом.

Однако все равно англичане вскоре потеряли какое бы то ни было доверие к населению Калькутты. Город стал не только центром британской колониальной администрации и торговли, но после основания партии Индийский национальный конгресс еще и средоточием национально-освободительного движения. Все громче звучали голоса, призывавшие установить в стране более справедливые порядки, прекратить политическую и экономическую дискриминацию индийцев.

Британский вице-король лорд Керзон применил испытанное оружие. Чтобы ослабить единство антианглийского движения и вызвать религиозные распри, он провозгласил раздел Бенгалии на религиозной основе. Восточную Бенгалию, где значительный численный перевес имели мусульмане, в 1905 году предполагалось отторгнуть от западной провинции с ее административным центром в Калькутте, где по преимуществу жили индуисты. Необходимо подчеркнуть, что, кроме нескольких подставных лиц, никто из индийцев с таким требованием не выступал.

Однако реакция бенгальцев на эту меру неприятно поразила колонизаторов. Против раздела поднялась вся страна — и индусы и мусульмане. Демонстрации протеста, во главе которых шли и такие выдающиеся сыновья бенгальского народа, как поэт Рабиндранат Тагор, вскоре вынудили англичан отказаться от идеи раздела Бенгалии. Тем не менее они на всякий случай лишили Калькутту статута столицы Британской Индии и перенесли свои центральные учреждения в более спокойный и безопасный Дели.

Однако антибританское движение в Калькутте и во всей Бенгалии продолжалось. Появились и первые группы анархистов и террористов, в Читтагонге — в юго-восточном уголке Бенгалии — дело дошло до попытки организовать вооруженное восстание. Не один высший британский чиновник и служащий полиции пал от пули террориста, и не один молодой индийский патриот был казнен англичанами.

Хотя с развитием промышленности в Индии англичане никогда не торопились, но полностью обойтись без нее в Калькутте и окрестностях они не могли. Еще в XIX веке здесь возникали железнодорожные мастерские, судоремонтные доки и фабрики по обработке главного бенгальского богатства — джута. Позднее к ним присоединились другие мастерские, фабрики и заводы. Разумеется, одновременно рос и набирал силу индийский пролетариат, а вместе с ним неизбежно ширилось рабочее движение, что привело к образованию Коммунистической партии Индии, которая именно здесь, в Калькутте, имела самое большое число сторонников.

Затем наступили 40-е годы, о которых Калькутта наверняка никогда не забудет.

В 1942–1943 годах Бенгалия пережила последний катастрофический голод. Он вошел в историю как «величий бенгальский голод» и, по самым скромным подсчетам, унес около трех миллионов человеческих жизней. Больше всего — в Калькутте.

Как только начали проявляться первые последствия неурожайного года и полного безразличия британских властей к нуждам гражданского населения (у самых границ Индии в то время стояли японские войска, угрожавшие крупнейшей английской колонии), деревенские жители массами стали перебираться в Калькутту. Крестьяне надеялись, что тут, в городе, легче пережить критическое время. Но большинству пережить не удалось. Катастрофическая нехватка продуктов, прежде всего риса, распространилась и на Калькутту, причем в таких масштабах, что люди тысячами умирали от голода. Каждое утро калькуттские улицы были завалены трупами, которые едва успевали отвозить к месту сожжения.

Но голод прошел, миновала и японская угроза, закончилась вторая мировая война, и наступили новые заботы. Непрекращающееся освободительное движение вынудило англичан выполнить свои обещания и окончательно покинуть Индию. 15 августа 1947 года над всей Индией затрепетали оранжево-бело-зеленые флаги, под которыми М. К. Ганди и Дж. Неру вели страну на борьбу за самостоятельность. Флаг развевался и над бывшим губернаторским дворцом в Калькутте, но вскоре послышались взрывы, началась стрельба, снова погибали люди. Индия получила независимость ценой разделения страны на преимущественно индуистскую Индию и мусульманский Пакистан. Бенгалия вместе с Пенджабом относилась к областям, которых этот раздел коснулся самым жестоким образом.

Восточная половина Бенгалии в течение одной ночи превратилась в мусульманский Пакистан, но еще до того и долго после миллионные толпы индуистов шли из Восточной Бенгалии в Индию, и прежде всего в Калькутту, чтобы спасти хотя бы свои жизни. Количество жителей в Калькутте сразу выросло более чем на миллион бедняков, которые в массе своей пришли сюда без всякого имущества. Им негде было даже приклонить голову. И без того обширные районы печально прославившихся трущоб — сооруженных на скорую руку временных жилищ — невероятно разрослись. Лачуги из жестяных банок, картона и досок росли, словно грибы, не только на окраинах Калькутты, но и в самом ее сердце — возле вокзала Шиалда, где располагались беженцы из прибывших с востока поездов, возле губернаторского дворца, в каждом парке или садике перенаселенного города.

Решить вопрос с беженцами городской администрации оказалось не под силу, и он стал одной из долговременных калькуттских проблем, о которую сломало зубы множество городских магистратов. Наиболее логичным казалось решение выселить беженцев за городскую черту и расселить по западнобенгальским деревням. Но деревни и так уже были до предела перенаселены: Бенгалия всегда относилась к областям с самой высокой плотностью населения во всем мире — для новых людей здесь просто не было места. На переселение куда-либо за пределы Бенгалии беженцы упорно не соглашались. Не одно семейство, насильственно вывезенное в отдаленный штат Мадхья-Прадеш, в центре Индии, после месяцев странствий вновь возвращалось во временные жилища на калькуттских улицах. Подобные побеги, всегда кончающиеся насильственным водворением на новое место жительства, совершаются еще и поныне.

В первые два десятилетия индийской независимости Калькутта заслуженно прославилась по всей стране как «город демонстраций». Шествия протеста, манифестации, публичные собрания и голодные стачки в общественных местах стали такой привычной частью повседневной жизни, что без них Калькутту трудно себе представить. Фабричные рабочие, служащие контор и государственных учреждений бастовали, добиваясь повышения расценок и жалованья, студенты — реформы устаревшей системы обучения, докеры — лучших условий труда. Квартиросъемщики протестовали против высокой платы за жилплощадь, женщины из предместий — против нерегулярной выдачи дешевых продуктов по карточкам. Вагоновожатые и шоферы автобусов также бастовали, ибо пассажиры нередко срывали на них зло за дефекты в работе городского транспорта. Возникла даже особая форма стачечной борьбы, названная гхерао (дословно «окружи!»), когда служащие запирали или окружали хозяина или директора предприятия — или, например, студенты декана факультета — в его кабинете и не отпускали, пока тот не соглашался с их требованиями[7].

В 1971 году в Калькутту перенесли центр своей экстремистской деятельности так называемые наксалиты, террористы, прикрывавшиеся маоистскими лозунгами; единственной их целью было до такой степени подорвать порядок в стране, чтобы искусственно вызвать в ней «революцию». Сначала они пытались провести в деревне своеобразную «земельную реформу»: убивали помещиков и членов их семей, подстрекали крестьян и безземельных бедняков захватывать и делить помещичьи земли. Однако у деревенских жителей необходимой поддержки они не нашли. В то же время они подвергались неустанным преследованиям полиции. Это и заставило их перенести центр деятельности в Калькутту.

Достаточно просмотреть калькуттские газеты тех дней. 30 декабря 1970 года среди бела дня прямо в университетском парке был заколот ножом д-р Гопал Сен, проректор Джаббалпурского университета, человек, который за всю жизнь и мухи не обидел. 12 января 1971 года в одну из аудиторий политехнического института «Миссии Рамакришны»[8] проникли четверо вооруженных мужчин и на глазах у студентов убили профессора С. Ч. Чакраварти. 15 января на калькуттских улицах были застрелены два ведущих деятеля Коммунистической партии Индии; в тот же день в одном из калькуттских предместий взорвалась бомба. 28 января в результате террористических актов погибли три кандидата, которые на предстоящих всеобщих выборах должны были представлять различные политические партии. 1 февраля число лиц, убитых в Калькутте за один день, достигло рекордной цифры — 25 человек. Спустя десять дней несколько человеческих жизней унесла бомба, брошенная террористами в гущу предвыборного собрания, созванного членами Коммунистической партии Индии. 25 февраля на улице был заколот Хеманта Бошу, старый популярный лидер партии Индийский национальный конгресс…

Мы могли бы еще продолжить перечень подобных новостей. Согласно отчету, представленному Законодательному собранию западнобенгальским министром внутренних дел, с 1 января 1971 года по 31 марта 1972 года в Западной Бенгалии — и большей частью непосредственно в Калькутте — было совершено 2315 убийств, из них 1222 политических.

В конце концов удалось погасить и этот очаг опасности. Еще в том же, 1971 году в Восточном Пакистане, граница которого, если считать по прямой, проходила примерно в 30 километрах от Калькутты, началось народное восстание против правительства Пакистана. Освободительная война и страх перед жестокостями западнопакистанских солдат изгнали из Восточной Бенгалии десять миллионов человек, и, разумеется, это опять легло тяжестью в первую очередь на Калькутту, поставив перед ней новые проблемы. Возникли и опасения перед возможной пакистанской агрессией и бомбардировкой города; в декабре 1971 года на военный аэродром в Калькутте действительно было сброшено несколько пакистанских бомб. Но главное — пришлось ограничить и без того более чем скромные запасы продовольствия, предназначенного для местного населения, чтобы миллионы беженцев не погибли от голода.

Однако война за освобождение Бангладеш окончилась, беженцы постепенно были репатриированы на родину, и жизнь в Калькутте снова вошла в нормальную колею. Начался новый период попыток решить, казалось бы, неразрешимую проблему, носящую невинное название «калькуттская ситуация». Что сделано здесь за последнее десятилетие? Изменилось ли что-нибудь в облике города? Произошли ли какие-либо перемены и в самом важном — в жизни его многомиллионного населения?

Это были вопросы, ответы на которые я приехал искать в Калькутте тем жарким летом.

Уже само новое здание аэропорта, разительно отличающееся от прежнего уродливого корпуса, недостойного крупнейшего города Южной Азии, предвещало много неожиданностей. Еще красивее оказался вид, открывавшийся из окон нашей машины, пока мы ехали по автостраде, ведущей к аэродрому и получившей в народе название «Ви Ай Пи Роуд», то есть «Шоссе для весьма важных особ». Десять лет назад большая ее часть была окаймлена голыми полями и лугами, а ныне — это густо застроенные кварталы новых жилых домов и вилл.

Удивляться приходилось буквально на каждом шагу К первым трем небоскребам конца 60-х годов прибавились десятки новых. Восточная и южная окраины Калькутты протянулись на несколько километров дальше, а свободные пространства заполнились большими и малыми зданиями, прежде всего жилищами для тысяч новоселов. Строят здесь много и быстро. В середине мая один мой приятель с гордостью показывал мне голые стены жилого дома, в котором он купил себе квартиру (для создания «квартирного кооператива» достаточно иметь нескольких знакомых, желающих строиться, и необходимую сумму денег), а в конце июня он уже вселился в этот дом. Калькутта растет на глазах.

Однако нужда в квартирах велика. Неотъемлемой частью Калькутты стала не только расположенная на западном берегу Хугли Хаура с почти миллионным населением, но и ряд других «городов-спутников» с собственными муниципалитетами, которые разделяют административную ответственность за судьбу гигантской метрополии. Все эти районы связаны с собственно Калькуттой городским транспортом, общей водопроводной и канализационной системой и переходят один в другой без каких бы то ни было границ. В результате трудно определить реальное число жителей Калькутты. Однако компетентные работники городского управления, которые должны это знать лучше других, уверяли, что цифра восемь с половиной миллионов отнюдь не была бы преувеличением.

Прибавьте к этому еще миллион, а то и полтора миллиона людей, которые ежедневно приезжают в город на работу из ближних и дальних окрестностей. Огромные людские потоки движутся по городу во всех направлениях на территории примерно 15x20 километров. Представьте себе, что в Прагу и ее окрестности съехалось все население Чехии и Моравии. Обыкновенная улица в центре Калькутты в самый обычный день выглядит так, точно вы находитесь близ стадиона «Спарта» сразу же после окончания матча «Спарта» — «Славия»; только в Калькутте толпы движутся навстречу друг другу непрерывно в течение всего дня.

И вдруг вы осознаете: все эти люди должны есть и иметь над головой крышу, ездить на работу или в школу и возвращаться домой, делать покупки и где-то проводить свободное время. В городе должно быть соответствующее количество школ и больниц, воды и электричества, магазинов со всем необходимым для жизни, кинотеатров и театров. И вы, очевидно, скажете: нет, не хотел бы я быть членом калькуттского муниципалитета!

Однако никто не может отрицать, что в муниципалитете делают все, что в человеческих силах. Особенно в вопросе строительства Калькутты, которое до недавних пор протекало довольно стихийно. В управлении городского строительства вам с охотой покажут планы, на которых обозначены сразу три новых района: Кона — на западной окраине Хауры и два больших центра новостроек на востоке — один из них занимает площадь в 376 акров, а другой, самый большой из новых городов-спутников — Байшнабгхата-Патули — даже 426 акров; каждый из этих районов рассчитан на 40 тыс. жителей. Работы по подготовке участков уже начаты, и впервые в истории Калькутты тут заранее предусматривается все. Почву поднимают на метр, чтобы дома оказались выше границы подъема воды во время частых наводнений в периоды муссонов, заранее прокладывают водопровод и канализацию, не забывая и о специальных трубах для отвода воды при наводнениях; в углублениях, возникающих при выемке земли, под надзором специалистов по рыбоводству закладываются пруды; и, что особенно важно, свыше 80 % всех новых строительных участков предназначено для бедных семей с доходом ниже 350 рупий в месяц, которым государство предоставит заем под низкие проценты с уплатой в течение 20 лет. Расходы — они должны составить более чем 210 миллионов рупий — поможет покрыть Международный банк. На плане будущего Байшнабгхата-Патули обозначены новая больница на 200 коек и новое шоссе, которое одновременно улучшит транспортную связь перенаселенного центра города с его южными и северными окраинами.

Новой чертой, говорящей о том, что план был выработан под руководством левого правительства Западной Бенгалии, являются и меры, предусмотренные для того, чтобы эти районы е беднейшим населением не превратились вскоре в новые скопища временных лачуг; Калькутта до сих пор не избавилась от этих трущоб, уродующих ее облик. Городской муниципалитет сам заложит фундамент каждого нового домика и на собственные средства обеспечит его подключение к канализации, к водопроводной и электрической сети. В здешних многоквартирных жилых домах заранее установлена действительно низкая квартирная плата — 20 рупий в месяц за каждую комнату.

Конечно, никто не строит иллюзий, будто катастрофический жилищный кризис в Калькутте, где доныне столько людей не имеет крыши над головой или с многочисленными семьями теснится в душных каморках старого центра, может быть разрешен за несколько лет. Но кое-что и весьма существенное все-таки делается. И делается именно для тех, кто особенно в этом нуждается. Это признает ныне каждый житель Калькутты. Никогда еще в свои прежние приезды не слышал я столько похвал в адрес правительства штата и муниципалитета. А ведь жители Калькутты всегда были скорее склонны к критике и брюзжанию. Тем убедительнее сейчас звучат их похвалы.

Как живет город

— Маркет, сэр? — кричит кули с жестяным номером на слишком широкой рубахе и тычет вам под нос свою плетеную корзину, едва вы свернете к большому одноэтажному кирпичному зданию за главным проспектом Чоуринги, где помещается крупнейший калькуттский торговый центр. Таким кули может быть старик, или мальчик, которому еще положено сидеть за школьной партой, или, к примеру, мусульманин Абдул Ислам по прозвищу Кана (Одноглазый). У него, правда, вместо одного глаза нечто бесформенное и, разумеется, ничем не прикрытое — зачем прикрывать то, что может пробудить сострадание и склонить заказчика из множества носильщиков выбрать именно его.

Если вы торопитесь и ищете что-то конкретное, спокойно доверьтесь ему. Это имеет свои выгоды — он приведет вас прямо на место, которое вы сами в таком лабиринте улочек и лавчонок утомительно и долго искали бы. Однако есть в этом и невыгода: у каждого кули «свои» торговцы, и человек, пришедший сюда впервые, будет немало удивлен, почему кули тащит его мимо магазинчиков, в которых продается как раз то, что ему нужно. Разумеется, вы все-таки доберетесь до цели своего многотрудного путешествия. И конечно же, кули не отдает предпочтение одному торговцу перед другим только ради того, чтобы вы приобрели вещь самого лучшего качества.

Перед вами на первый взгляд хаотично дефилируют прилавки с различными товарами, предлагаемыми прохожим с громкими выкриками и оживленной жестикуляцией. Товары эти никто не взялся бы перечислить, ибо значительно легче назвать то, чего здесь нет, чем то, что можно купить. Вы можете приобрести тут транзисторный магнитофон новой марки и маленьких попугайчиков, крокодиловую кожу и доллары.

Таков знаменитый калькуттский Нью-Маркет. И хотя его уже довольно давно нельзя считать новым, он все еще остается тем, чем был в течение десятилетий. Отнюдь не «чревом Калькутты», хотя тут продаются и самые разнообразные продукты и деликатесы. За провизией местные жители чаще отправляются на базары, которых тут, вероятно, сотни. Однако нигде больше не найти такого пестрого и богатого выбора товаров, как в Нью-Маркете. Этот индийский вариант универмага занимает огромное пространство. Здесь вы можете купить и дешевле, чем в магазинах с твердыми ценами, если только сумеете набраться терпения переходить от лавки к лавке и торговаться.

Маленьких рынков, как уже сказано, великое множество. Они оживают главным образом по утрам, около восьми часов. В это время дня отцы семейств отправляются за покупками — такова традиционная и по сию пору сохраняемая статья неписаного закона разделения домашних обязанностей, по которой мужчина должен не только заработать на пропитание, но и каждый день сам доставить продукты домой. Если покупок много, он наймет рикшу или просто заплатит торговцу, чтобы тот доставил их на дом. Покупки обычно делаются ежедневно. Овощи, рыба, реже — баранина и фрукты, топленое масло (гхи) или растительное, бобы — вот, пожалуй, и все. Основной продукт питания — рис покупают в специальных магазинах по карточкам не потому, что его не хватает. Индия сейчас не испытывает недостатка в этой непременной составной части ежедневного рациона. Но пайковый рис дешевле; вы можете прикупить еще сколько угодно риса, но по более высоким ценам, которые колеблются в зависимости от результатов последнего урожая и от времени года. По карточкам также выдается кусковой сахар, а иногда горчичное масло и бобы, из которых бенгальцы варят свою любимую жидкую кашу — дал.

Каковы же цены на базарах? Вопреки колебаниям и возможности торговаться они, естественно, подчиняются некоей внутренней закономерности. Так, например, в начале июня цена одного килограмма баранины была 14 рупий, свинины (для христиан и безбожников) — 10 и говядины (для мусульман) — 6–8 рупий. Курица средней величины стоила 12–13 рупий, один килограмм бобов для приготовления дала — 4–5 рупий и сахар — 3 рупии. Цены на рыбу (в Калькутте ее едят очень много) зависят от ее качества; дороже всего стоила хилса, излюбленнейшее лакомство бенгальцев, — 25 рупий. Правда, можно было купить килограмм рыбы и за 10 и даже за 8 рупий. Зато крабов было мало, и цена на них подскочила до 25 рупий за килограмм.

Картофель, разумеется сладкий, употребляемый лишь как гарнир, стоил 1,10–1,40 рупии; лук тоже — 1,40 рупии; помидоры — около 3 рупий, а салат — 30 пайсов за пучок. Фрукты были довольно дороги — особенно перед наступлением сезона дождей. За дюжину бананов вам пришлось бы заплатить 5 рупий, столько же стоил и килограмм не слишком качественных манго (культура эта сильно пострадала от длительной засухи), и один плод манго обошелся бы примерно в рупию. На одну рупию можно было купить 5 мелких лимонов.

Очень подорожал лед, пользующийся большим спросом в пору летнего зноя, — он стоил 1,20 рупии за килограмм. На всех ценах отразились последствия неблагоприятной погоды и неурожая.

Рост цен на продукты питания, естественно, сказывался и там, где иностранец платит за них чаще всего, — в ресторанах и столовых. В Калькутте их огромное множество — от самых шикарных ресторанов при отелях, где за обед, сервированный толпой официантов во фраках, вы платите 50–100 рупий, до обыкновенных забегаловок со скромной едой за две рупии. В китайских ресторанах, количество и популярность которых все возрастают, или в удивительно чистых ресторанах фирмы «Куолити» можно вкусно и сытно поесть и за десять рупий.

Однако подорожали не только продукты. Данные официальной статистики свидетельствуют об общем повышении цен на 8,2 % сравнительно с тем же сезоном прошлого года, а это — свидетельство быстрого роста инфляции. Отсюда непрекращающиеся забастовки с требованиями повысить заработную плату, демонстрации на калькуттских улицах. В летние месяцы 1979 года, например, по всей Индии прокатилась волна стачек и манифестаций протеста, проводившихся профессиональной группой, от которой менее всего этого ожидаешь, — полицейскими.

Разумеется, повышалась и оплата труда. По сообщениям печати, в 1977–1979 годах средний заработок достигал 1163 рупии в месяц (при 1081 — в предшествующие годы); однако тут слишком велики различия между отдельными категориями населения, и много тех, для кого минимальная нижняя граница заработка (400 рупий) остается недостижимой мечтой.

Я имею в виду не только миллионы безработных, но и полубезработных, обилие которых столь характерно для всех развивающихся стран. Безработица свирепствует как в самых низших слоях калькуттского населения, так и среди выпускников высших и средних школ. Еще несколько лет назад их количество достигало сотен тысяч, и, хотя нынешнее западнобенгальское правительство заметно преуспело и в этом направлении, проблема все еще не решена. Мест чиновников и учителей недостаточно, и потому до сих пор вы можете встретить какого-нибудь бакалавра за баранкой такси, а то и продающим в поезде шнурки для ботинок или арахис.

А полубезработные? Вы увидите их теперь, летом, стоящими на каждой улице, на каждом углу. В большинстве своем это — молодые крестьяне, которым нечего делать дома, пока не наступит сезон дождей и не начнутся полевые работы. Они возят по Калькутте массивные двуколки, переносят различные грузы, помогают на стройках, при ремонте канализации или водопроводной сети, а теплыми ночами спят прямо на тротуарах. Разумеется, они еще более усугубляют проблему перенаселенности города.

Полубезработные, особенно женщины, находят своим рукам и иное применение. Мой приятель, работник системы социального обеспечения, однажды привел меня в дом, затерянный в сплетении улочек старого центра Калькутты. На втором этаже располагалась канцелярия, комбинированная с магазином, в витринах и вдоль стен были выставлены красивые скатерти, покрывала, фартуки и лежали огромные рулоны тканей. В соседнем помещении стрекотали швейные машинки, в еще одной комнате я увидел 12 женщин — они вышивали, а на крыше здания — миниатюрный домашний ад: в полуденную жару одни женщины вываривали в котлах материю, другие — развешивали ее, чтобы просушить. Небольшой кооператив, как информировала нас молодая, энергичная заведующая и художница по тканям в одном лице, объединяет сейчас 50 работниц. Некоторые из них — жительницы Калькутты, остальные — из ближайших деревень. Последние вернутся домой, как только начнется сезон дождей, зато принесут несколько заработанных тяжелым трудом рупий, столь необходимых в пору, когда в крестьянском хозяйстве припасы часто на исходе.

Таких новых мелких предприятий и разного рода мастерских в Калькутте теперь тысячи. Иногда они частные, но обычно это кооперативы, поддерживаемые и субсидируемые правительством. Они выполняют директиву центральных органов государства — посильно способствовать развитию «мелкого предпринимательства в промышленности и ремесленном производстве» — и одновременно социальные установки западнобенгальского правительства Левого фронта: дать работу и пропитание максимальному количеству людей, постепенно включая в производственный процесс как можно больше женщин. Чтобы никому не приходилось просить милостыню ради хлеба — вернее, риса — насущного.

А вот и еще одна бросающаяся в глаза новая черта — Калькутта уже не город нищих, как десять лет назад. Правда, на Чауринги, Парк-стрит, а порой и еще где-нибудь вас может остановить женщина в рваном сари с младенцем на руках, да и калеки до сих пор протягивают руку на улицах, где больше всего туристов и иностранцев. Но количество просящих милостыню явно уменьшилось. Я вспомнил, как двадцать лет назад в некоторых местах Чауринги, например, перед Национальным музеем или на углу Парк-стрит, невозможно было пройти сквозь лес протянутых рук. Ныне вы опускаете руку в карман без опасения, что тут же вас окружит толпа страждущих.

Конечно, полностью нищие не исчезли. Вы увидите их по утрам в окраинных районах — это прежде всего старые женщины, судя по белой одежде — вдовы, с жестяным горшочком или миской бродящие от дома к дому. Но у прохожих они не просят — навещают одну за другой лавочки в своем районе, чтобы собрать достаточно еды на день. Пора, когда Калькутту окончательно покинет нищета, еще далека.

Борьба с нищетой стала теперь и главной темой самого распространенного вида калькуттской литературы — надписей на стенах. Их количество достигает апогея перед всеобщими и местными выборами, но поток не скудеет и в обычные дни. Они повсюду, куда ни взглянете. Большинство — на бенгальском языке, но порой вы увидите и надпись на английском или на хинди.

Создается впечатление, что никто их не уничтожает, даже те, в которых содержатся грубые нападки на правительство и его органы. Я видел такую надпись на площади, где находятся все министерства западнобенгальского правительства, на Б.Б.Д. — сквере, название которого состоит из первых букв имен трех мучеников времен борьбы за индийскую независимость. Надпись на заборчике парка обвиняла правительственную партию, КПИ(м), в том, что она «продалась капиталу и мировому империализму», и была даже подписана аббревиатурой маоистски ориентированной КПП (мл)[9]. Тем не менее она оставалась там вплоть до моего отъезда из Индии и, очевидно, и поныне украшает пространство перед правительственными зданиями.

Отдельные политические партии и группы словно сговорились, что будут бороться с лозунгами друг друга не иначе как словесно. И потому на одном недавно побеленном здании — а такие дома точно дразнят авторов надписей — вы можете прочесть: «Уничтожьте капитализм! Революционная партия» — и рядом: «Да здравствует Индира Ганди, предводительница бедных и эксплуатируемых!» Однако значительно чаще встречаются надписи, отражающие результаты последних всеобщих выборов, — лозунги в духе программы правящей в Бенгалии КПИ(м). Они призывают к единству трудящихся, к борьбе против всех антисоциалистических сил, ратуют за широкое включение женщин в политическую жизнь.

Немало и надписей, которые сообщают прохожим, почему закрыто то или иное предприятие, магазин: «Бастуем, требуя повышения жалованья», «Требуем надбавок на дороговизну», «Боремся за повышение жизненного уровня». А чаще — лаконичное: «Забастовка».

За последние месяцы в спор калькуттских настенных надписей включилась новая группа, которая, не являясь политической партией, тем не менее хотела бы существенно изменить политическую карту Индии. Ее последователи называют себя «Амра Бангали» (буквально: «Мы бенгальцы»). Группа эта весьма радикальна и воинственна. Она претендует на роль самозваного выразителя интересов множества бенгальских меньшинств в прилегающих областях, прежде всего в Бихаре, Ассаме, Трипуре и Манипуре, требуя их присоединения к Бенгалии. В ее долговременные замыслы входит отторжение Западной Бенгалии от Индийской республики и образование единого, более чем стомиллионного государства бенгальцев путем соединения с соседней Бангладеш.

Последователи этой агрессивной группы провоцируют в смешанных областях национальную рознь и столкновения, подчас со смертельными случаями, а в Калькутте и ее окрестностях они занимаются прежде всего тем, что пишут на стенах различные лозунги и замазывают все, что написано не по-бенгальски, в том числе, например, названия железнодорожных станций, общественных зданий и улиц на английском языке или на хинди. Так что если вы не знаете бенгальского языка, то не поймете, на какой железнодорожной станции находитесь.

Май и июнь — это месяцы, на которые приходятся празднества, прежде всего время свадеб. Согласно индуистским поверьям, не каждый месяц благоприятен для заключения брачного союза, и потому год делится на сезоны свадебные и несвадебные. Лето относится к свадебным сезонам, и вечернюю иллюминацию Калькутты очень часто дополняет пестрое, бросающееся в глаза освещение бийе-бари, дома отца невесты, где происходит свадьба. Прежде жених приезжал за своей суженой на коне в нарядной сбруе; нынче его заменил не менее нарядный автомобиль, а сам обряд нисколько не утратил пышности.

Индуистская свадьба была уже столько раз описана, что мы лучше рассмотрим социальные аспекты этого важного момента в жизни человека.

Индийское кастовое общество в последние десятилетня покинуло многие из своих некогда неприступных позиций. Прежде всего в крупных городах, но кое-где уже и в малых городках и в деревнях современный образ жизни поколебал не одно древнее предписание, столетиями неукоснительно соблюдавшееся. Современные транспортные средства поставили под угрозу запрет слишком тесного соприкосновения представителей высших и низших каст и в особенности каких бы то ни было контактов с людьми, стоящими вне каст и носящими столь характерное наименование — «неприкасаемые». Совместная работа в заводских и других трудовых коллективах разрушила и множество других преград, а совместное питание в ресторанах, заводских, студенческих и прочих столовых все больше делает невозможным соблюдение строгого кастового сепаратизма в еде, которому еще недавно придавалось исключительное значение. Только в вопросах брака, оставшихся своего рода последней крепостью индуистской ортодоксальности, старая система держалась особенно упорно.

Это были указания весьма категорические и однозначные. Запрещались браки между отдельными кастами или по крайней мере между кастами, далеко стоящими друг от друга. Предписывалось выдавать дочь замуж до достижения половой зрелости, т. е. в детском возрасте, и сверх того требовалось, чтобы гороскопы, без которых ни один правоверный индус не сделает значительного жизненного шага, у жениха и невесты «совпадали». Если мы добавим к этому вполне естественное стремление учитывать социальный престиж и имущественное положение обеих семей, то легко поймем, что свадьба не была, да при таких условиях и не могла быть, результатом взаимного тяготения молодой пары и тем более взаимной любви, а становилась всего лишь итогом продуманной калькуляции.

Однако последнее десятилетие и тут во многом нарушило кастовую систему, причем в больших городах — весьма существенно. Все чаще при заключении брака решающее слово принадлежит жениху и невесте, а не их родителям, как было еще совсем недавно. В образованных слоях общества невеста сейчас уже редко, а жених еще реже безропотно подчиняются решению старших. Статистика в этом вопросе отсутствует, но достаточно поговорить с большим числом людей, чтобы понять, какие глубокие и далеко идущие изменения произошли и в этой древнейшей и тщательно поддерживаемой традиции.

Особенно красноречивое свидетельство новых веяний — брачные объявления, прежде всего в мадрасских газетах, ибо дравиды Южной Индии всегда были самым надежным бастионом индуистской ортодоксальности. В прежних объявлениях на первом месте указывалась искомая кастовая группа будущего жизненного партнера и подчеркивался юный возраст невесты. Теперь вы все чаще можете прочесть, что ищут жениха для девушки, которой «за двадцать», что каста жениха не является решающим моментом или что требуется «образование, а не приданое». Если же мы учтем, что объявления даются родителями молодых людей, которых хотят женить или выдать замуж, нам станет ясно, что новый образ мышления затронул уже и старшее поколение, всегда стремившееся скрупулезно выполнять все требования тысячелетнего свода законов Ману.

Впрочем, защитники старой системы не преминут обратить ваше внимание на то, что в Индии теперь все больше разводов, которые прежде были редким исключением. И верно, хотя количество разводов здесь несравнимо с их количеством в Европе или Америке, все же они имеют место. Случаются и вторые браки женщин, которые развелись или овдовели.

Возможно, Бенгалия, и в особенности модернизированная Калькутта, представляет собой исключение; об этом говорят и некоторые публикации в периодической печати. Так, например, комментатор делийской газеты «The Times of India» в номере от 4 мая 1979 года сетует по поводу того, что меньше недели назад в западноиндийском штате Раджастхан за один день было заключено около десяти тысяч детских браков, хотя закон установил нижнюю возрастную границу для вступления в брак у девушек — 18 лет и у мужчин — 21 год; еще больше автора возмущает, что это делалось не исподтишка, а было прямой и наверняка заранее подготовленной акцией, которую местные власти не могли не заметить. Однако сам он тут же справедливо добавляет, что насильственное вмешательство в подобных случаях значительно менее эффективно, чем метод терпеливого убеждения, неразрывно связанного с расширением грамотности и общего уровня образования. В доказательство достаточно привести тот факт, что в штате Керала, занимающем по уровню грамотности первое место, уже длительное время не было зарегистрировано ни одного случая заключения детского брака.

Раджастханский пример может быть сигналом чего-то более симптоматичного, нежели простая отсталость и приверженность религиозной ортодоксальности; об этом говорит демонстративный характер упомянутой акции. Ныне повсюду в Индии значительно настойчивее, чем прежде, ведется борьба между правоверными приверженцами старины и модернизаторами, преисполненными решимости окончательно устранить из индийской общественной жизни все предрассудки и пережитки прошлого. Трудно сказать, вдохновлялись ли индуистские консерваторы примером мусульман в некоторых исламских странах, словно бы попытавшихся повернуть развитие вспять, к средневековью, возвращаясь в судопроизводстве к бичеванию и отрубанию рук или стараясь приостановить процесс эмансипации женщин. Так, много шуму и раздоров вызвала в Индии кампания некоторых элементов индуистского общества, требующих узаконить почитание коровы и ее абсолютную неприкосновенность. И хотя реакция прессы и общественности показывает, что на большей части индийской территории это требование не пройдет, поддержка его поразительно велика.

Кажется, в ближайшем будущем в Индии окончательно завершится борьба, которая решит, склонится ли здесь общее развитие к старым образцам и традициям, или эта страна энергично пойдет на сближение с остальным миром.

До известной меры это относится и к современной культурной жизни Индии, хотя и не в столь значительной степени. В тех областях культуры, которые ориентированы на широкие, т. е. неграмотные, слои населения, проявляются попытки некоего возврата в прошлое — будь то в тематике (например, в кино) или в других наиболее устоявшихся формах искусства. Последнее относится прежде всего к возрождению старого народного театра джатры с репертуаром, состоящим из мифологических и псевдоисторических пьес, с песнями и танцами. Корни этого театра уходят по меньшей мере в XV столетие. Ныне возникают и пользуются большим зрительским интересом джатры, в максимальной мере сохраняющие старую песенно-танцевальную форму, но с совершенно современными сюжетами. Такова, к примеру, пьеса «Гитлер», изображающая успехи и падение диктатора Третьей империи, далекая от неукоснительного сохранения всех исторических деталей и непомерно выпячивающая любовное начало — взаимоотношения фюрера с Евой Браун, — но отнюдь не превозносящая нацистского вождя. Джатры когда-то не только развлекали, но и поучали и воспитывали зрителей — нынешние продолжатели народной театральной традиции тоже пытаются соединить обе эти функции.

Впрочем, по богатству и оживленности культурной жизни Калькутта все еще значительно опережает все остальные крупные индийские города. Речь, однако, идет не о количестве кинотеатров, которые одинаково многочисленны и любимы по всей Индии. Зато лучшая бенгальская кинопродукция стоит выше среднего индийского уровня, прежде всего социальной значимостью тематики. Один из примеров — фильм «Побег», где рассказывается история из недавних времен — времен «чрезвычайного положения». Молодой, совершенно аполитичный чиновник неожиданно теряет работу, потому что полиция спутала его с однофамильцем, активным политическим деятелем левого направления, и распорядилась на основе закона о государственной безопасности уволить со службы. Молодой человек с помощью друзей пытается добиться справедливости и при этом получает возможность глубже заглянуть за кулисы полицейских методов и политиканства. Когда наконец полиция готова отменить приказ об его увольнении, если он согласится стать осведомителем, герой фильма отвергает это предложение и активно включается в политическую борьбу.

Но такие фильмы в Бенгалии, да и во всей Индии, составляют незначительную часть кинопродукции. Преобладают безвкусные коммерческие ленты, сентиментальные любовные истории, наивные приключенческие и псевдоисторические кинобоевики. Кино в индийских условиях — прежде всего большой и выгодный бизнес, соответствующим образом оно себя и проявляет.

В Калькутте есть и нечто такое, чем вообще не могут похвастать другие индийские города, — несколько постоянных театров, посещаемых большим количеством зрителей. Характерно, что по крайней мере три из каждых пяти пьес современного репертуара имеют левую или социально-критическую направленность. Некоторые из кинозрителей, очевидно, еще помнят актера Саумитра Чаттерджи — Апу из последней части знаменитой кинотрилогии Сатьяджита Рая. На этот раз я увидел его на сцене в пьесе «Имя — Жизнь», которую он написал, поставил и в которой сам играл. Это отнюдь не выдающаяся драма, но автор позволяет нам увидеть жизнь и проблемы беднейшей части средних слоев населения и не боится рассказать обо всем, что заслуживает критики.

Еще более четкую политическую направленность имели две другие пьесы, которые шли в то время в Калькутте, — бенгальская театральная версия «Броненосца Потемкина» и впечатляющее повествование о борьбе безземельного крестьянина за право на жизнь.

Однако в начале мая, когда я приехал в Калькутту, все отодвинул, как и каждый год в эту пору, некий полуфестиваль, приобретающий все более широкий размах. Связан он с годовщиной рождения крупнейшего индийского поэта нашей эпохи Р. Тагора и сопровождается рядом акций, а также вручением выдаваемых западнобенгальским правительством литературных премий имени Р. Тагора, одна из которых на сей раз досталась и мне.

Вручение этих премий главным министром западнобенгальского правительства и министром высшего образования ежегодно открывает серию культурных мероприятий и потому носит торжественный характер. И на сей раз эта церемония транслировалась по телевидению и радио, а за ней последовал вечер поэзии, где поэты декламировали свои новые стихи. Затем несколько дней подряд собиралось множество зрителей, чтобы увидеть в исполнении профессиональных и любительских ансамблей пьесы Тагора, прежде всего танцевальные драмы, интерес к которым все возрастает, послушать его песни и чтение его стихов.

9 мая праздник превратился в настоящий фестиваль, продолжавшийся, невзирая на сорокаградусную жару, с утра до ночи. Открылся он небольшой книжной ярмаркой. Уже перед входом в просторный Рабиндра-садан молодые люди предлагали посетителям, которых оказалось больше, чем могло поместиться, новые книги и журналы, в первую очередь самые различные издания поэзии. Как поэтический центр Калькутта, безусловно, занимает первое место в мире. Количество сборников, печатающихся тут ежегодно, исчисляется сотнями, популярность поэзии нагляднее всего доказывает тот факт, что здесь регулярно издаются не только десятки литературных журналов, в которых стихи занимают значительное место, но и специальный поэтический еженедельник «Кабита сабтахик». Некоторое время выходила даже поэтическая ежедневная газета, а несколько лет назад в один из дней тагоровского юбилея ее издатели попытались осуществить небывалый эксперимент — издать «Поэтический ежечасник»: с утра до вечера каждый час рой продавцов газет разлетался во все стороны с новым номером, заполненным только поэзией и статьями о ней. Добавим еще, что двухнедельный тагоровский фестиваль во второй половине мая сменили вечера воспоминаний о революционном поэте Нозруле Исламе, первом великом представителе мусульманского большинства нации в современной бенгальской литературе, а затем…

Но нет смысла перечислять бесконечный ряд акций и мероприятий, в результате которых в течение всего мая каждый вечер заполнялись публикой залы Рабиндра-садана и других культурных центров Калькутты. И хотя количество публики не показалось бы европейцу слишком большим, Калькутта в этом отношении значительно превосходит все остальные крупные города Индии.

Есть в Калькутте и одно из новейших развлечений — телевидение. Я имел возможность основательно познакомиться с ним даже изнутри, когда через несколько дней после вручения тагоровской премии меня пригласили на получасовое интервью перед телевизионными камерами. В Калькутте ведутся только прямые передачи, причем практически все — за исключением репортажей из-за границы, главным образом спортивных, — транслируются из одного не слишком большого помещения. Тут стоят искусно расставленные столики, столы и кресла, а между ними движутся две камеры. Передачи ведутся только вечером (примерно по четыре-пять часов в сутки).

Телевизионные спектакли здесь редкое исключение, основную часть программы составляют фильмы, различная информация и беседы. В такую передачу, называвшуюся «Мир культуры», было включено и мое выступление. У одного столика сидела женщина-диктор, у другого находился диктор-мужчина, читавший сообщения, у третьего — репортер, бравший у меня интервью, и я, естественно, в индийской одежде — в рубахе курта без воротничка, в пайджама — белых широких штанах и накидке через плечо, называемой чадар. Первые два предмета одежды я еще успел купить себе сам, а накидку мне одолжили. За сообщениями, во время которых нам все время напоминали, приложив палец к губам, что мы не смеем даже шепотом произнести ни словечка, последовало несколько информационных документальных кадров (с паузой, позволившей нам набрать воздух), затем объявили о нашем интервью. Разумеется, говорили мы по-бенгальски, причем без малейшей паузы. Вопросы касались не только моей работы и переводов из бенгальской литературы, но часто носили сугубо личный характер. Мне пришлось показать фотографию своей дочери и несколько открыток с видами Праги, одолженных секретаршей нашего консульства в Калькутте, а под конец интервьюер даже попросил меня что-нибудь спеть. Я откупился словацкой народной песней и в душе радовался, что благодаря иной музыкальной системе индийцы не понимают, когда европеец поет фальшиво. Трудно было привыкнуть к присутствию нескольких десятков людей за стеклянной полустенкой, которые явно не имели никакого отношения к телевидению и были приглашены просто так, чтобы «посмотреть». Но все прошло хорошо, и, как я смог в ближайшие дни убедиться, интервью имело успех. Не раз на улице меня останавливали незнакомые люди, желавшие сообщить, что «они тоже это видели», и добавляли к двум дюжинам вопросов, на которые мне пришлось отвечать перед камерами, еще несколько своих.

Это сулило и неожиданные выгоды. В кафе ко мне подсели два господина из какого-то института, имевшего что-то общее с земледелием, и предложили передать в мое распоряжение джип, если я захочу когда-нибудь съездить в провинцию. Особенно интересна была встреча в южнокалькуттском отделении Государственного банка. Пока я ждал оплаты чека, ко мне подошли два просто одетых местных жителя, узнавшие меня, как они сказали, по телевизионной передаче, осыпали меня похвалами по поводу моего знания бенгальского языка, а потом спросили:

— Не могли бы мы что-нибудь для вас сделать?

Я ответил скорее в шутку, чем серьезно:

— Пожалуй, помочь мне отыскать такси.

Было уже около одиннадцати часов утра, когда найти такси порой истинная мука. Они тут же с восторгом согласились, вывели меня из банка, усадили в какой-то лавочке под электрическим вентилятором, разбежались в разные стороны и вскоре вернулись не с одним, а с двумя такси.

Хотелось бы пояснить читателю, что подавляющее большинство бенгальцев — великие патриоты, гордящиеся своим языком и культурой. Хотя на этом языке говорят более ста миллионов человек и по своей распространенности он занимает восьмое место в мире, изучают его за границей очень мало. Вот почему бенгальцы так восхищаются всяким, кто владеет этим очень мелодичным и выразительным языком. Если добавить к этому и то, что в Чехословакии вышло, как они узнали из телевизионной беседы, уже около пятидесяти бенгальских книг, т. е. значительно больше, чем во многих других странах, вы поймете, откуда появился у них столь непомерный интерес к человеку, сделавшему половину этих переводов.

Не считая крайних проявлений типа вышеупомянутого «Амра Бангали», бенгальский национализм отнюдь не агрессивен, и все же нельзя утверждать, что бенгальцы пользуются у остальных индийцев особой любовью. Возможно, дает себя почувствовать и капля зависти. С самого начала британского колониального господства Бенгалия так долго была культурным авангардом всей Индии, что бенгальцы получили значительные преимущества по сравнению с остальными индийцами. Несколько лет назад в Праге Всемирная организация здравоохранения проводила специальные трехмесячные курсы для врачей, приехавших со всех концов света, преимущественно из развивающихся стран. Как принято в подобных случаях, индийское правительство выбрало трех участников из трех различных штатов Индии — и все трое оказались бенгальцами.

Это не простая случайность. Если бы в Индии публиковались статистические данные о процентном соотношении участия представителей отдельных народов в общественной, культурной, научной и художественной жизни всей страны, бенгальцы, безусловно, оказались бы на первом месте, значительно опережая все остальные индийские нации и народности. Вы встретите их во всех штатах и крупных городах Индии. Они занимают там посты высших чиновников, выступают в роли юристов, врачей, ученых, т. е. везде, где требуется образование выше среднего.

Один житель Калькутты, не бенгалец, долгие годы проведший в этом городе, сказал мне:

— Здесь может жить только тот, кто согласен с тремя основными символами бенгальской веры: Рабиндранат Тагор — крупнейшая фигура индийской культуры всех времен; «то, что сегодня думает Бенгалия, завтра будет думать вся Индия»; и наконец, Калькутта — самый индийский город Индии.

Но, поговорив на эту тему еще немного, мы сошлись на том, что первое и третье положения, бесспорно, справедливы, а второе было справедливым по крайней мере до недавних пор. Так что бенгальской национальной гордостью и возмущаться особенно не приходится.

Стоит ли после этого удивляться, что бенгальский патриотизм проявляется и в области, где патриотический энтузиазм способен до крайности возбудить и более хладнокровные нации, — я имею в виду спорт.

Обширное, растянувшееся на несколько километров травянистое пространство между проспектом Чауринги и набережной реки Хугли от своей южной оконечности у памятника королеве Виктории до входа в губернаторский дворец на севере большей частью заполнено различными спортивными сооружениями. Тут есть и ипподром, и площадки для гольфа, игры в бейсбол и крикет, и теннисные корты, и несколько футбольных стадионов. Как это ни удивительно, они ежедневно оживают именно теперь, в разгар жарчайшего лета. Ведь с приходом мая в Калькутте начинается почти четырехмесячное бенгальское футбольное первенство.

В Калькутте две команды-фавориты — «Моханбаган» и «Эст Бенгал», и их ведущее положение в футбольной таблице непоколебимо.

Если рано утром вы увидите перед воротами одного из стадионов, принадлежащих этим извечным соперникам, огромную очередь, значит, предстоит матч, на который попадет лишь сорок тысяч счастливцев; больше ни один из двух стадионов не вмещает. Но и те, кому не удастся попасть на стадион, не останутся «вне игры». Во-первых, состязания транслируются по радио, а порой и по телевидению, и, во-вторых, одна сторона стадиона лишена трибун и не отгорожена высокой стеной, так что за происходящим на травяном поле могут издалека наблюдать с возвышенных мест еще тысячи болельщиков. Однако каждый, разумеется, хотел бы попасть внутрь, на трибуны. Входные билеты дешевы — от шестидесяти пайсов до одной рупии десяти пайсов, и, только когда сбор от встречи идет на благотворительные цели, цена билетов повышается до двух и даже до трех рупий.

Игры проводятся с начала мая до второй половины августа каждый день, кроме воскресенья, всегда с половины пятого вечера, когда солнце палит еще довольно сильно. Но выхода нет: искусственное освещение еще только монтируется. После окончания первенства начинается розыгрыш кубка, а поскольку в первой лиге 22 участника, надо использовать каждый день. Победитель — почти всегда одна из двух названных команд — принимает участие во всеиндийских соревнованиях. Как и везде на свете, ежегодно последние 2–4 клуба спускаются в более низкую лигу, а на их место приходят победители других соревнующихся групп.

Считается, что футбол здесь — любительский вид спорта. Игроки имеют какую-то работу, но ни для кого не тайна, что, с одной стороны, на своих рабочих местах они подчас вовсе не появляются, а с другой — получают денежные премии за победные встречи и забитые голы. Но есть и еще специфически калькуттский фактор, повышающий в глазах множества молодых людей притягательность футбольной карьеры. При высоком уровне безработицы хороший футболист может не опасаться, что ему будет трудно найти место; кроме того, хороший игрок за несколько лет заработает значительно больше, чем обыкновенный смертный.

В последние годы калькуттские футбольные болельщики берут пример с английских или западногерманских. Они так активно поддерживают «свой клуб», что нередко приходится вмешиваться полиции — во время матчей и после них, когда тысячи зрителей заполняют оживленные перекрестки центра, находящегося всего в нескольких десятках метров от стадиона, и дело доходит до эксцессов. А с тех пор как к «сильной паре» присоединился еще третий конкурирующий клуб, пользующийся симпатиями калькуттских мусульман, — «Мухаммеда Спортиа», столкновения между сторонниками соперничающих клубов и даже нападения на судей участились, бывают случаи, когда встреча надолго прерывается, чтобы можно было убрать все, что набросали на зеленое поле разбушевавшиеся зрители.

В сравнении с европейским стандартом уровень футбола в Калькутте не слишком высок, хотя здешние клубы и относятся к лучшим в Индии; но нельзя не восхищаться выносливостью игроков, бегающих за мячом под палящим солнцем и, несмотря на это, способных провести весь матч в довольно быстром темпе.

Спортом номер два стал в Калькутте крикет. По соседству с футбольными стадионами в Иден-гардене расположен стадион даже еще больших размеров, принимающий семьдесят тысяч зрителей и тоже очень часто заполняющийся до последнего места, как только в августе футбольное первенство сменится крикетным. Нам этот вид спорта чужд, но калькуттские зрители живо болеют за свои команды, а у членов заграничных клубов, которые часто приезжают сюда на встречи, местные зрители пользуются репутацией весьма зрелой спортивной публики, способной объективно оценить достижения соперника.

Зима — сезон травяного хоккея. В этом виде спорта Индия до недавних пор собирала все олимпийское золото. Играют и в Калькутте, но уровень игры и интерес зрителей все время падают.

Ни один другой вид спорта нельзя назвать в Калькутте массовым. Калькуттцы занимаются спортивной гимнастикой и легкой атлетикой, плаванием и теннисом, баскетболом, волейболом, настольным теннисом, а в последние годы довольно широко распространились поднятие тяжестей и культуризм. Но в своем большинстве эти виды спорта находятся в ведении различных специальных школ, и количество активных спортсменов во всех этих дисциплинах незначительно. И дело не только в том, что не хватает спортивных сооружений или спортинвентаря. Преимущественно вегетарианская пища индийцев и высокий процент лиц, живущих на грани недоедания, а то и вовсе голодающих, заставляют ждать времени, когда поднимется общее физическое состояние народа.

Но и в области спорта приехавший в Индию человек может увидеть поразительные вещи. Прямо напротив окон общежития, где я провел весь последний месяц своего пребывания в Калькутте, — это был миниатюрный отель одного исследовательского института — стояло довольно большое здание с надписью: «Байранга Вьяьямагар, Weight Lifting, Body Building and Yoga Centre». Первые два слова дословно обозначают: «Обитель для тренировки алмазного тела». Нетрудно было понять, что под этим «алмазным телом» подразумевается обожествляемая человекообразная обезьяна Хануман, один из героев древнеиндийского эпоса «Рамаяна», а также перевести английский подзаголовок: «Центр для поднятия тяжестей, для занятий культурой тела и йогой». Но как все это связано с Хануманом?

Вскоре я заметил, что каждое утро у бокового входа в этот загадочный дом царит оживление. Сюда являлись люди самые разные, большей частью мужчины — от мальчишек до стариков. Перед порогом, еще на улице, каждый разувался, а когда выходил, кланялся, набожно сложив руки, в сторону здания. Кроме спортзала там было большое святилище Ханумана, поклониться которому приходили перед началом трудового дня верующие со всей округи. Это объяснил мне возглавлявший заведение брахман, с которым я вскоре познакомился. Физические упражнения, которыми тут занимались, как и йога, были в Индии нераздельно связаны с медитациями и религиозной философией. Центр принадлежал Арья самадж, реформистской секте, которая давно, еще в пору колониального гнета, помимо прочего провозгласила необходимость физического развития индуистов, чтобы они были хорошо подготовлены к задачам, которые предстоит им решить в жизни, например к участию в антибританском движении. Эта традиция местами жива и поныне, а в последнее время даже переживает некое возрождение.

Многочисленным поклонникам йоги, вероятно, интересно будет узнать, что и в больших индийских городах типа Калькутты она все еще очень популярна. Однако и здесь йога шаг за шагом утрачивает свой изначальный характер предварительной тренировки и физической подготовки тела для чисто духовной медитации, какой она имела в древней Индии, и все больше, как в Европе, воспринимается как средство физиологического и психотерапевтического воздействия на человеческий организм.

Таким образом, и спорт в Калькутте имеет перспективу, а тяготение к нему все возрастает. Особо успешно развиваются спортивные соревнования школьников, растет популярность кроссов. Приобрели известность состязания в беге на длинную дистанцию, проводимые в Муршидабаде, и прежде всего бег на шестнадцать миль, — т. е. почти на двадцать пять километров, — в Бахрампуре, где в соревнованиях принимают участие и зарубежные бегуны.

Когда в 1982 году Индии была доверена организация Азиатских спортивных игр, Калькутта упорно добивалась права стать их центром. Но это ей не удалось — Азиатские игры проводились в столице Индии Дели. Жители Калькутты аргументировали свои претензии прежде всего тем, что могут гарантировать самое большое количество зрителей, и рассчитывали, что игры дадут им возможность построить множество спортивных сооружений, стадионов и бассейнов. Будем надеяться, что когда-нибудь и этот огромный шумный город дождется достаточно крупного начинания, которое станет импульсом для еще большего размаха его спортивной жизни.

Города и городишки, или неделя в Мединипуре

Их сотни и тысячи, разбросанных по всей Индии, и десятки — по Западной Бенгалии, каждый в своем роде и все же со множеством общих черт. От деревень, в которых жителей подчас больше, чем в иных городах, их отличает преобладание каменных домов над глинобитными, от крупных городов — прежде всего значительно меньшее количество транспорта на улицах и более спокойная общая атмосфера.

Я столько их посетил за эти годы, что, пожалуй, уже и не сосчитать. Большие окружные города: Бурдван с новым университетом; Муршидабад с пышным дворцом когда-то живших здесь навабов и широко развитой шелкопрядильной промышленностью; старый центр вишнуизма Надиу, родину средневекового религиозного предводителя и святого Чайтаньи; Кришнанагар, Банкуру, где делают прославленные глиняные банкурские лошадки; предгималайский Силигури, соединенный узкоколейкой со знаменитым дачным местечком Дарджилингом; бедный Болпур, блеск и известность которому придает лишь близость тагоровского университетского городка Шантиникетана; некогда принадлежавший Франции Чандорнагор и соседний с ним Шри-Рампур, где была напечатана первая бенгальская книга; Кальяни с новой высшей школой земледелия и пивоваренным заводом, который построили чехи. И тем не менее охотнее всего я вновь и вновь возвращался в Мединипур, главный город второго по величине западнобенгальского дистрикта, хотя в сравнении с перечисленными соперниками он ничем особенным не выделяется. Но так уж бывает — какой-то город просто прирастет к вашему сердцу, и вы чувствуете себя в нем как дома. Точно такое ощущение я испытывал в Мединипуре, очевидно, потому, что тут мне не нужно было скитаться по отелям или различным инспекторским домикам, которые заменяют отели всюду, где их нет, я просто поселялся здесь у своего многолетнего бенгальского «названого» младшего брата.

В Миднапур Колледже, мединипурском лицее, он преподает уже почти пятнадцать лет, в городе и окрестностях немало его учеников. Только приехав сюда, вы сможете оценить, как много это значит. Перед вами раскрываются любые двери, упрощается знакомство с людьми, которых вы хотите узнать, появляется возможность пользоваться разными служебными транспортными средствами и другими выгодами, что позволяет вам чувствовать себя здесь не чужим.

Однако начало недельного пребывания в Мединипуре на сей раз как-то не слишком удалось. «Брат» Анимеш уверял, что повезет меня к себе — это примерно в ста пятидесяти километрах к западу от Калькутты в сторону границ Ориссы — на служебном джипе. Мы должны были выехать в пятницу, когда, по его словам, кто-нибудь из мединипурского ирригационного или другого областного управления, побывав в Калькутте, к вечеру непременно будет возвращаться домой в пустой машине.

Но у нас ничего не получилось. Как раз за день до этой пятницы меня лишил джипа тогдашний премьер-министр Республики Индии Морарджи Десаи. Дело в том, что он изъявил желание посетить Западную Бенгалию и программа визита включала ночевку в Дигхе, прекрасном приморском дачном поселке, расположенном в Мединипурском крае, и потому в рамках организации приема и охраны важного гостя все местные служебные машины были конфискованы полицией. Оставались, таким образом, лишь две возможности — отправиться поездом через Кхарагпур, где нужно делать пересадку (весь путь, если не учитывать опозданий, продолжается часов пять), или прямым автобусом Калькутта — Мединипур. За последние годы Индия создала густую сеть междугородных автобусных трасс. Когда выяснилось, что в автобусе можно заранее заказать место, я принял эту альтернативу как более удобную и быструю.

Наше такси вместе с моим двадцатикилограммовым чемоданом подъехало к автобусному вокзалу на Эспланаде заблаговременно, что, как оказалось, было просто необходимо. Автовокзал в Калькутте не похож на европейские. Это просто большое пространство с несколькими чуть приподнятыми над землей посадочными площадками, между которыми еще проходят трамвайные рельсы. Никакого расписания, никакого справочного бюро, никаких перронов, номеров или обозначений маршрутов — абсолютно ничего. И в этой неразберихе к любому освободившемуся местечку подъезжают автобусы — на первый взгляд ветераны бесчисленных дорожных передряг, обшарпанные и явно непригодные для употребления, — а поскольку они возвращаются с маршрута, то выбрасывают такие толпы приехавших, что вы только диву даетесь, как все эти люди там умещались. Приходится вглядываться в таблички над ветровым стеклом, где большей частью по-бенгальски написано название конечной станции, нередко совершенно неразличимое под слоем пыли и грязи.

После довольно длительного ожидания наконец появился и наш автобус. Он приехал прямо из гаража, и потому в нем сидело лишь несколько служащих, которые тут же вышли, и мы могли занять забронированные места. Но что делать с большим чемоданом? Багажника не было, пришлось сунуть чемодан под сиденье (будь мой чемодан на два-три сантиметра выше, он бы уже туда не влез) и не обращать внимания на то, что пассажир, сидящий сзади, в течение нескольких часов не сможет вытянуть ноги. Во-первых, как выяснилось, это был еще один мединипурский ученик Анимеша — в автобусе их оказалось несколько человек, — а во-вторых, в Индии это никому не доставляет неудобства. Пассажир обычно разувается или сбрасывает сандалии, надетые на босу ногу, и усаживается на своем месте со скрещенными ногами или упершись коленями в подбородок — как ему удобней. За рулем сидел старый седобородый сикх в тюрбане. При виде такого шофера сердце каждого путника возрадуется, ибо сикхи, особенно старые, известны как лучшие шоферы, они могут проехать миллион километров без аварии даже в невообразимом хаосе калькуттского транспорта.

Ожидать отправки в автобусе — дело не из приятных. Было четыре часа дня, термометр показывал 41 °C в тени, и раскаленная жесть дышала жаром, как доменная печь. Но тут в автобус втиснулся продавец пластмассовых вееров, и за несколько пайс мы смогли вооружиться этим все еще наиболее действенным орудием борьбы с духотой, которое зависит лишь от силы ваших запястий и не боится причуд электричества.

Наконец шофер-сикх нажал на допотопный клаксон — и наш автобус стал лавировать среди людских толп и сутолоки машин. Первые метры пути подтвердили мои опасения — автобус давно уже утратил последние остатки рессор и на каждой выбоине бренчал, как средневековый рыцарь доспехами. Но все же ехал.

Прежде чем мы выбрались из калькуттского центра, именно во второй половине дня переживающего часы пик, переехали по гигантскому стальному мосту им. Тагора через реку Хугли, пропетляли по узким улочкам Хауры, где как раз проходила ежегодная ярмарка, и оказались на свободном шоссе, прошел почти час из запланированных четырех с половиной, отделявших нас от цели путешествия. Однако мы успели. Перед нами открылась дорога, гордо названная моим спутником «National Highway № 6» («Государственная автострада № 6»). Покрытие ее было вполне сносным, но ширина явно не соответствовала моим представлениям о настоящей автостраде. Только когда мы повстречали несколько других автобусов и грузовиков, я догадался, почему эту дорогу называют автострадой; мы могли разминуться, не убавляя скорости, хоть и впритык, тогда как на обычной дороге, не заслужившей названия «автострада», одной из машин не остается ничего иного, как съехать с проезжей части на пыльную обочину, чтобы пропустить другую.

Я с облегчением вздохнул: худшее позади. Однако я поторопился. Несколькими минутами позже мы уже стояли в безнадежной очереди перед железнодорожным шлагбаумом. Веер, надобность в котором отпала благодаря притоку свежего, хотя и слишком горячего воздуха из окна, снова пригодился. И пользоваться им пришлось довольно долго — около получаса. Ведь железнодорожные шлагбаумы, притом что их и обслуживают вручную, подчиняются лишь сигналам, поступающим задолго до появления поезда. Шоферы развлекаются, нажимая на клаксоны, знают — это не поможет, но что делать, когда ожидание длится бесконечно? Под окно автобуса приковыляло несколько убогих нищих, очевидно просиживавших здесь с утра до ночи в ожидании такого удобного момента. Но вот наконец показался и протащился мимо длинный товарный состав, и мы смогли двинуться дальше.

Старик сикх за рулем не посрамил славу шоферов в тюрбанах. Он мчался по довольно свободному шоссе (еще одно преимущество автострад — по ним не имеют нрава передвигаться повозки, запряженные буйволами), местами доводя скорость до восьмидесяти километров в час. Иностранцам это делать не рекомендуется: в совершенно неожиданных местах вдруг на гладкой поверхности обнаруживается глубокая трещина или выбоина. Но наш водитель на этой трассе явно чувствовал себя как дома и мог себе позволить соревнование с ветром.

По расписанию за всю дорогу полагалась всего одна остановка, а дорожные правила требуют, чтобы в проходах никто не стоял, но что значит серая теория предписаний перед зеленеющим древом индийской жизни? Мы останавливались в каждой второй деревне, у дверей автобуса стояли люди — и ни то, ни другое ни у кого не вызывало возражений. Впрочем, автобус каждый раз делал остановку лишь на секунды, чтобы кто-то вскочил на его подножку, — и уже снова дребезжал по шоссе.

Запланированная пятнадцатиминутная остановка была на середине пути, на оживленном базаре, над которым сияли электрические и керосиновые лампы. Было уже около семи часов вечера, а в Индии переход от дневного света к полной тьме не длится и получаса, наступает по сравнению с нашими краями очень рано, еще около шести часов. Мы тоже вышли из автобуса, чтобы размять одеревеневшие ноги и утолить жажду. Я молниеносно осушил бутылку неприятно теплой кампа-колы и выпил освежающий сок двух кокосовых орехов, и у меня осталось время, чтобы теперь, когда темнота хоть немного умерила жару, как следует осмотреть людный базар, кишевший продавцами и покупателями. Но тут снова раздался жалобный призыв нашего клаксона, мы сели на свои места и пустились в путь, одолевая последний этап маршрута.

В Мединипур мы приехали примерно с получасовым опозданием в глубокой тьме. Я имею в виду не только темноту естественную, но и городскую. Незадолго до нашего приезда, когда мы уже приближались к освещенному городу, вдруг все огни на горизонте погасли — выключили электричество. Мы пробирались от остановки автобуса к дому Анимеша на велорикше в кромешной тьме, и я до сих пор никак не могу понять, как рикша — разумеется, без фонаря — благополучно доставил нас на место. Но он сумел это сделать великолепно.

На другой день столбик термометра показывал уже 47 °C, а в последующие дни — еще на один-два градуса выше. В Мединипуре жарче, чем в Калькутте, где жару как-то немного снижает влажность воздуха, даже летом подчас достигающая более девяноста процентов, — но это лето было воистину рекордным. В газетах начали появляться сообщения о первых жертвах необычайной жары: их число до температурного спада достигло трехсот тридцати. Только ночью становилось немного прохладней.

Из окна моей спальни на втором этаже город ближе к полудню казался словно вымершим. Всякая жизнь прекращалась, магазины закрывались, лишь изредка показывалась какая-нибудь фигура с огромным черным зонтом над головой. Не оставалось ничего иного, как приспособиться к этому укладу жизни. Мы поднимались в пору наибольшей «прохлады», около пяти утра и еще раньше, а примерно с десяти до пяти не высовывали носа из комнат. Порой, когда прерывалась подача электричества, приходилось обходиться ручными веерами, но, как правило, это продолжалось не более получаса, и до следующего выключения тока мы всегда успевали достаточно охладить помещение вентиляторами.

К тому же мы сидели без воды. Не потому, что в Мединипуре ее не хватало, просто хозяин дома, живший над нами, решил, что должен выселить моего друга, поскольку захотел повысить плату за пользование квартирой на втором этаже, а закон по охране квартиросъемщиков не позволял ему это сделать, раз договор был заключен давно. В свою очередь, Анимеш переезжать в другое место не желал. Даже в провинциальном городе не просто найти хорошую квартиру, причем она явно обошлась бы ему намного дороже. Вот почему хозяин, не долго думая, перекрыл воду. Не помогли ни ходатайства, ни знакомства в местных учреждениях, ни их вмешательство — Анимешу пришлось подать на хозяина судебный иск. Да только колеса справедливости вертятся довольно медленно, и все время моего пребывания в Мединипуре водопровод бездействовал. Лишь недели через две после моего отъезда обе стороны предстали перед судом и примирились, договорившись, что мой приятель в течение двух лет переселится в другое место, — после этого из кранов снова потекла вода.

А до тех пор каждое утро водоносы доставляли нам поду из пожарного крана на улице и наполняли все имеющиеся в квартире сосуды, а из водопровода в соседнем доме приносили еще и воду для питья. Вместо душа пришлось, как это здесь принято, обливаться из кувшина, причем по возможности экономя воду. Однако без трех омовений в день такую жару не вынести.

Немного помогло «открытие». Оказывается, всего в каких-нибудь пяти минутах от города протекала удивительно чистая глубокая река Касай. Несколько раз мы отправлялись туда под вечер или утром за освежающей купелью. Обычно мы оказывались у реки (она чуть шире Влтавы в Праге) одни. Лишь изредка появлялись тут несколько мальчишек, а когда однажды мы пришли туда утром, недалеко от нас возле берега купались девушки и женщины, чья почти черная кожа выдавала их принадлежность к какому-нибудь местному племени. Никто из городских жителей купаться не приезжал. Более того, когда я во время бесчисленных разговоров со старыми и новыми друзьями из Мединипура несколько раз упоминал, что часто скрашиваю таким приятным образом пребывание в их жарком городе, в ответ всякий раз следовала удивлявшая меня реакция:

— Купание? В реке? Да ведь тут нет никакой реки!

— Касаи? Да ведь летом она пересыхает!

— Река наверняка грязная, правда?

Одинаково реагировали и молодые студенты, и люди солидного возраста, и старожилы, и те, кто провел здесь всего несколько лет в ожидании служебной вакансии в родной Калькутте. Это резко противоречило общепринятому представлению, что индуисты купаются не реже одного раза в день и, очевидно, относятся к числу самых чистоплотных людей на свете.

Однако между омовением, которое предписывает религиозная традиция, и спортивным плаванием, гигиеническим душем или купанием ради освежения — большая разница. Если через город не протекает Ганг или другая священная река, утреннее омовение верующих почти всегда происходит в каком-нибудь прудике возле дома — человек постоит какое-то мгновение по колено в воде, молитвенно сложив руки, а затем, не снимая одежды, погрузится в воду. Сейчас в городах это делает все меньшее и меньшее число людей. Зато утром каждый горожанин, прежде чем отправиться на работу, освежится, щедро обольется несколькими кувшинами воды — в ванной или в огороженном дворике за домом. Разумеется, мылом он при этом не пользуется.

Мне вспоминается один разговор с дамой лет сорока. Она закончила высшее учебное заведение и отнюдь не была ограниченной провинциалкой, не имеющей представления о том, как живут люди в остальном мире.

Госпожа: — Мне давно хотелось кого-нибудь спросить, только некого было (перед говорящим по-бенгальски иностранцем исчезает стеснение, мешающее индийцу, когда ему приходится говорить по-английски). Скажите, сколько раз в день вы купаетесь?

Автор: — В зависимости от погоды — сейчас, в такую жару, готов купаться пять раз в день.

Госпожа: — Нет, я имею в виду не здесь, в Индии, а дома, в Европе. Как часто совершаете омовение вы, европейцы?

Автор: — По-разному, это зависит от времени года, потребности, температуры воздуха и личных склонностей. Но не ежедневно, как вы.

Госпожа: — А это правда, что вы каждый раз намыливаете тело мылом?

После того как я ответил утвердительно, она недоверчиво улыбнулась. Дело в том, что индиец этого никак понять не может. Ведь пользоваться мылом дорого, к тому же в этом нет необходимости, и, по мнению некоторых из них, мылиться даже неприятно. Пыль легко смывается водой без мыла, а в волосы перед каждым омовением все равно втирается немалая доза растительного масла. К чему же тогда мыло? При омовении в местах паломничества пользование мылом вообще запрещено.

Спортивное плавание существует лишь в больших городах, причем умеют плавать — даже среди молодежи — очень немногие. Омовение — это нечто предписываемое индуизмом.

Чем глубже проникаешь в повседневную и праздничную жизнь индийцев, особенно в провинции, тем больше убеждаешься, что индуизм — это не только храмы, брахманы и священные коровы, касты и вера в перевоплощение душ. Даже долгих лет изучения и долгих месяцев непосредственных наблюдений недостаточно, чтобы познать все его аспекты и частности. На каждом шагу сталкиваешься с чем-нибудь, чего до сих пор не встречал ни в практике, ни в литературе.

На нашем излюбленном месте, где мы обычно купались в Касайе, еще совсем недавно, до того как неподалеку выстроили мост, был перевоз. Напротив небольшого песчаного пляжа и сейчас стоит какая-то часовенка с пестро раскрашенной статуей. Даже Анимеш, прекрасный знаток индийской иконографии, не был абсолютно уверен, кого изображает эта статуя — то ли богиню Дургу, то ли какое-то другое божество, которое должно «охранять» тех, кто вверил себя неустойчивой ладье перевозчика. В сезон дождей, когда река широко разливается, особенно стоило поклониться милостивой богине, для того чтобы живым и невредимым переправиться на другой берег. Под деревом у пыльного проселка, ведущего в сторону от шоссе, вы увидите конусообразный камень. Это символ Манасы, дочери бога Шивы, божественной покровительницы змей. А их в этом жарком крае всегда было великое множество, причем ядовитые подчинялись Манасе, по милости которой деревенский фельдшер дханвантари умеет лечить и от укуса кобры. Но для того чтобы надежнее снискать ее благосклонность, следует делать ей жертвоприношения, которые местные жители каждое утро возлагают перед ее символом.

Молодая женщина, которая собирает на дороге коровий навоз, чтобы потом облепить им какую-нибудь стену, высушить на солнце и продать как самое дешевое топливо, — вдова. В середине лба, там, где начинается пробор, у нее нет красной отметинки замужних женщин. Одежда на ней белая, без цветной оторочки, а на руках она не носит даже простых стеклянных браслетов. Все эти внешние признаки вдовства предписала ей индуистская традиция.

Один из водоносов, ежедневно снабжавших нас водой, однажды утром не явился. Нет, он не болен — но сегодня вторник, по его личному гороскопу — «опасный день», и, кроме того, утром, едва выйдя из дверей, он встретил беременную женщину, а это, как известно каждому ребенку, дурное предзнаменование. Так что на всякий случай…

Преподаватель калькуттского университета, любивший похвастать тем, что читал лекции о бенгальском фольклоре во всех пяти частях света, был вынужден весьма долго ждать, когда получит звание профессора. Однажды я увидел у него на запястье шнурок от амулета. Ученый — не правоверный индуист, но раз не помогло даже ходатайство и поддержка одного из министров, вдруг поможет амулет?

Таких примеров мы могли бы привести множество и все равно не исчерпали бы перечня того, что относится к индуизму. Ведь существуют еще локальные варианты и традиции, областные особенности, родовые обычаи — и все их можно объединить в понятие «индуизм». Это не более и не менее как образ жизни и мышления.

С индуистскими верованиями связаны и достопримечательности Бишнупура, куда я совершил свою первую прогулку из Мединипура сразу же после того, как полиция спустя два дня вернула конфискованные автомобили и мы смогли одолжить у областного управления мелиорации и водного хозяйства обещанный нам джип. Впрочем, это не была частная поездка, с нами выехал служащий управления, который вблизи цели нашего путешествия должен был проконтролировать источник подземных вод — узнать, как продвигаются работы по обводнению земельных участков.

Бишнупур — центр терракотовых храмов — расположен примерно в восьмидесяти километрах от Мединипура. Мы выехали утром, в половине шестого. Хотели отправиться еще на час раньше, но в Индии назначенное время никогда не соблюдается с буквальной точностью, и опоздание всего на час можно рассматривать как относительный успех. Перед домом нас уже ждал джип, а в нем сидел молодой инженер.

Мы отправились на север. Разумеется, на сей раз мы ехали отнюдь не по «государственной автостраде», а по обыкновенному шоссе, однако с довольно приличным асфальтовым покрытием. Несмотря на множество выбоин и ухабов и столь же часто попадавшихся на пути буйволовых упряжек, дорога позволяла нам ехать с большой скоростью.

Как гость, я занял привилегированное место возле шофера — Анимешу с инженером пришлось расположиться сзади, на боковых сиденьях. Воздух поутру был еще приятно свеж и прохладен (около 30°), и джип бодро одолевал километр за километром. Деревня, разумеется, давно уже была на ногах, но людей возле сельских строений я заметил не много. Более людно оказалось в маленьких городках, расположенных вдоль дороги; прямо у проезжей ее части стояли деревянные киоски, там продавали дешевые конфеты и индийские сигареты биди, готовили чай и бетель. Возле водопроводных колонок умывались люди. Женщины с кувшинами на головах направлялись к колодцам, чтобы перекинуться словцом с соседками, пока подойдет их очередь, а затем несли домой дневной запас воды для питья и приготовления пищи. Поминутно мы проезжали типично индийские прудики и лужи — то прямо у дороги, то немного поодаль. Мальчишки и старики пытались ловить в них рыбешку, чтобы как-то разнообразить обед, а мужчины и женщины совершали предписываемое омовение, т. е. бродили по колено в грязной воде.

На дороге поражало количество указателей с надписями: Бишнупур 60, 50, 40 километров и т. д. Да, километров — Индия уже десятилетие назад отказалась от британских миль, так же как и от галлонов и фунтов, и перешла на международную систему мер и весов. Анимеш каждую минуту обращал мое внимание на различные новинки последних лет: строящуюся кооперативную птицеферму, столбы новой линии электропередачи, а чаще всего — на поля, то маленькие, то побольше, на которых и теперь, во время сухого лета, зеленели всходы нового урожая. Инженер объяснял, куда и откуда ведут обводнительные каналы, чтобы поля давали два урожая риса в год вместо обычного до сих пор одного, а мой названый брат, преисполненный гордости за свою страну, предрекал, что когда-нибудь Индия будет снабжать продуктами и опустошенную промышленностью Европу.

Часа через полтора показался Бишнупур, на первый взгляд обыкновенный городишко, такой же, как и все остальные. Но в нем есть нечто, чем может похвастать далеко не всякий провинциальный городок, — благоустроенный центр со старыми зданиями, Vishnupur College of Music, Высшая музыкальная школа, прославившаяся на всю Бенгалию, вполне современный гест-хаус, нечто вроде отеля для посетителей со всей Индии и иностранцев. И прежде всего — знаменитые терракотовые храмы.

В Бишнупуре и ближайших окрестностях их около тридцати, однако они не выделяются ни древностью, ни формами, ни занимаемой площадью. Одни укрыты между домишками, и вы обратите на них внимание, только когда подойдете к ним вплотную. Другие стоят на свободном пространстве — почерневшие и местами пострадавшие от времени, с типичными закругленными крышами и каменными портиками вокруг всей постройка. Нужно подойти совсем близко, чтобы заметить главную их достопримечательность — наружные терракотовые украшения.

У большей части этих храмов стены — иногда три, иногда только две — сверху донизу покрыты своего рола облицовочными плитками величиной с кирпич. Это рельефы из обожженной глины, каждый из которых представляет собой самостоятельное миниатюрное художественное произведение с самой различной тематикой. Тут вы можете, например, восхищаться стеной, украшенной сценами из древнеиндийского эпоса «Махабхарата» и «Рамаяна». Но чаще всего отдельные «картинки» друг с другом не связаны. На них дефилируют различные индуистские боги и богини, а также музыканты и танцовщицы, раджи со своей свитой, различные животные, в особенности слоны, и простые люди во время работы или солдаты (даже английские) во время походов и сражений.

Одни рельефы до неузнаваемости разрушены временем или вандалами, другие сохранились в первозданном виде. Вам больно от немого упрека, с которым смотрят на вас зияющие просветы там, где когда-то, видимо, была особенно красивая «картинка»; очевидно, вы могли бы найти ее в каком-нибудь музее или частной коллекции в Европе или Америке. Ведь такую плитку не так уж трудно выколупнуть и за большие деньги продать туристу, который легко спрячет ее от таможенного досмотра в чемодан. К счастью, теперь возле большинства храмов стоит охрана, значит, можно надеяться, что эти неповторимые украшения увидит еще и следующее поколение.

Издали храмы производят довольно монотонное впечатление, но при ближайшем рассмотрении вы заметите, что в каждом есть нечто особенное и своеобразное. Кроме терракотовых украшений — разумеется, они не на всех храмах — бросается в глаза сосредоточение столь большого количества храмов на одном месте. Например, чуть поодаль от города на пространстве, меньшем, чем пражская Карлова площадь, возвышаются семь храмов, называемых экаратна, что означает «одна драгоценность», причем словом «ратна» («драгоценность») обозначается одно святилище с отдельной крышей; таким образом, постройки в архитектурном отношении представляют некое целое, объединенное под общим куполом. Все они вишнуистские и по назначению тоже никогда не могли резко отличаться друг от друга.

Зачем же столько храмов на таком малом пространстве? Очевидно, они никогда не предназначались непосредственно для богослужения, а были памятниками религиозного рвения состоятельных жителей Индии, которые повелели построить их двести-триста лет назад и украсить в меру своей набожности и богатства. Ибо Бишнупур был в ту пору богатым центром торговли. Когда-то между маленькими храмами протекала река, ставшая теперь высохшим руслом, и отдельные святилища стоят на небольших возвышениях, довольно точно соответствующих максимальной высоте прежних затоплений в сезон дождей. Как свидетельствует само название города (Бишну — бенгальский вариант имени одного из самых могучих и почитаемых индуистских божеств — Вишну, а пур — «город»), когда-то это был религиозный центр вишнуизма, который как раз с XVI столетия получил в западнобенгальских землях небывалый размах.

Самыми богатыми терракотовыми украшениями может похвастать храм Панчаратна («Пять драгоценностей»), который, как говорит само его название, имеет пять внутренних святилищ и соответственно пять округлых крыш. Это храм Шьяма Раи, или Темного Господина, как именуют воплощение бога Вишну в образе пастуха Кришны. В богатом терракотовом украшении храма мотивы прекрасной легенды о Кришне занимают ведущее место: Кришна — мальчик, дразнящий свою кормилицу или, точнее, воспитательницу; юноша, играющий на знаменитой флейте, с помощью которой он умеет свести с ума любую женщину; пастух среди коров и во время веселых игр с пастушками в бриндабанской роще; отважный герой, танцующий на раздутом капюшоне покоренной им гигантской кобры Калихо; волшебный Силач, поднявший к небу гору Гобардхан и державший ее как зонт, чтобы защитить от ливня девушек и их стада; и прежде всего — возлюбленный прекрасной Радхи, чье сердце он долго завоевывал и наконец завоевал, несмотря на то что она была замужем за другим. Для посвященного и для верующих индуистов эти «картинки» не нуждаются ни в каких надписях, примерно так же как иллюстрации к сказке о пряничном домике или о Красной шапочке для наших малышей.

Жаркое солнце, палившее все сильнее, невзирая на зонты, которыми мы пытались от него защититься, не позволило нам слишком долго блуждать по раскаленным пустырям среди храмов, а десятилитровая канистра питьевой воды, предусмотрительно захваченная нами из Мединипура, вскоре совсем опустела, хотя вода за время пути стала неприятно теплой. Даже самые прекрасные памятники теряют прелесть, когда вас обжигает солнце. И потому, прежде чем пуститься в путь, который еще далеко не был окончен, нам пришлось повернуться к храмам спиной и хотя бы на минутку воспользоваться тенью и прохладительными напитками в лавочке на рыночной площади.

Примерно полчаса мы ехали назад по тому же шоссе, но потом свернули на пыльную проселочную дорогу — местами она походила на пересохшее русло реки, — надо было проверить, как работают землекопы на строительстве новой оросительной системы. Еще не было одиннадцати часов утра, а рабочие уже отдыхали в тени деревьев. Затем мы проехали в расположенную неподалеку деревню Панчмуру. Джип остановился на узенькой улочке между глиняными домиками — чтобы мы смогли туда проникнуть, местным мальчишкам пришлось оттащить мешавшую проезду повозку — перед знаменитой мастерской, где делают банкурских лошадок, фигурки из глины, первоначально предназначавшиеся для жертвоприношений. Их и сейчас можно увидеть кое-где в деревнях стоящими под баньяном — священным деревом. Однако в основном теперь они попадают в калькуттские магазины сувениров, а оттуда распространяются по всему свету как типичные образцы бенгальского народного искусства. Да и местные гончары делают сейчас не только лошадок различных размеров, но и другие фигурки, занятные угловатые пепельницы с рельефными стенками, похожими на уменьшенные плитки терракотовых храмов, и выполненными уже не с таким вкусом настенные украшения.

Мы направились прямо к Ганапати Кумбхакару, председателю местного гончарного кооператива и члену семьи знаменитейших банкурских гончаров. Он с гордостью показал нам фотографии и диплом на стене лавки. Его отец — Рашбихари Кумбхакар — в 1969 году получил от президента Индийской республики почетный диплом, нечто вроде титула заслуженного деятеля искусств в области народных художественных ремесел, каким пока в Западной Бенгалии могут похвастать лишь два человека. После Рашбихари Кумбхакара мастерской руководит его сын Ганапати, учитель местной начальной школы. Он не жаловался на недостаток работы, спрос на их изделия все растет, и здешний кооператив вместе с несколькими другими, находящимися в соседних деревнях, едва успевает этот спрос удовлетворить.

Члены кооператива делают также различные сосуды, украшенные, как и фигурки, характерной черной или цвета охры глазурью, однако размеры тесных мастерских вовсе не соответствуют их известности и значению.

Когда мы уезжали из Панчмуры, близился полдень; но на этот раз нам не оставалось ничего иного, как сделать исключение из правила не выходить днем из дому. Впрочем, во время быстрой езды в открытом джипе жара не кажется такой невыносимой, как при ходьбе, хотя вас и хлещет раскаленный поток воздуха. Мы вновь выехали на главное шоссе и во втором часу дня вернулись в Мединипур.

В следующие дни по утрам мы совершали короткие поездки. Сначала мы предполагали также посетить Дигху, приморский курорт на побережье Бенгальского залива, где за последние годы выросло несколько новых отелей, поскольку курорт этот медленно, но верно превращается в главное место отдыха жителей Калькутты. Там есть прекрасный пляж с живой изгородью из совершенно уникальных хвойных деревьев. Пока из Калькутты добираться сюда приходится довольно долго, но, когда достроят мост, поездка автобусом-экспрессом наверняка уже не будет отнимать, как сейчас, четыре часа, а после того как введут и обещанное воздушное сообщение, Дигха станет привлекать массу посетителей. Впервые я посетил Дигху еще в ту пору, когда там был всего один-единственный ресторан, где вкусно готовят рыбу, и несколько сдаваемых внаем домишек. В то время побережье принадлежало рыбакам, там находится один из старейших в этих местах рыболовецких кооперативов, и мне захотелось узнать, какие же в нем произошли перемены. Но мысль о том, что добираться туда нужно не менее четырех часов по все усиливающейся жаре да еще четыре часа уйдет на обратную дорогу, в конце концов заставила меня отказаться от задуманного.

Несравнимо ближе было до Кхарагпура, по количеству жителей превосходящего областной центр Мединипур; с холмов, где некогда стояли мединипурские глинобитные городские стены, силуэт Кхарагпура хорошо просматривается. В нем не только больше жителей — около семидесяти тысяч, — но и облик у него более городской. Во-первых, связано это с тем, что здесь находится важный железнодорожный узел с огромным вокзалом и ремонтными мастерскими, а также несколько небольших фабрик, а во-вторых, в Кхарагпуре расположен технологический институт, один из пяти, которые были основаны после получения Индией независимости. У этого технологического института — его открывал еще сам Дж. Неру — есть существенная особенность: если остальные четыре построены и работают под руководством иностранных экспертов из СССР, США, Великобритании и ФРГ, то кхарагпурский носит чисто индийский характер. Судя по результатам, институт преуспевает. А город он украсил не только просторными зданиями, где помещаются отдельные факультеты, но и очень красивыми жилыми домами и виллами для сотрудников. По размеру и внешнему виду виллы можно судить, живет ли в ней кто-нибудь из представителей средних научных кадров или из верхушки руководства. Так что иерархия здесь соблюдается во всем.

В Кхарагпуре есть на что посмотреть. Одна из достопримечательностей — бывший британский концлагерь для политических заключенных Хиджили; после исторической голодовки протеста в 1931 году и последовавшей за ней резни Рабиндранат Тагор написал известное стихотворение «Вопрос», в котором отвергал гандистские ненасильственные методы борьбы перед лицом террора и винтовок. Сейчас в Хиджили находятся мастерские технологического института, и о прошлом напоминает лишь памятная доска перед зданием.

Иной характер имеет совсем недавняя достопримечательность. Один из весьма способных кхарагпурских архитекторов на каком-то подворье размером с футбольное поле осуществил интересный эксперимент — построил семейные домики. Каждый из них обойдется хозяину не дороже восьми тысяч рупий. Эти домики каменные, привлекательные на вид, с двумя небольшими комнатами, кухонькой и непременной ванной, и результаты пока соответствуют запланированным показателям. Лишь бы такое строительство не остановилось на стадии чистого эксперимента. Для индийской деревни это было бы идеальным решением на будущее.

Вас поразит винный магазин с богатым ассортиментом, где продаются пиво и спиртные напитки, какие можно увидеть лишь в большом городе. Индийские «технари» явно не абсолютные трезвенники. Впрочем, в этом вас убедит и посещение квартиры любого местного инженера, где вам вместо непременного чая предложат рюмку чего-нибудь покрепче.

Кхарагпурские улицы — за исключением старого города — тоже широки и просторны, окаймлены аллеями и своей зеленью немного напоминают Нью-Дели. По этому признаку вы с первого взгляда отличите новую, плановую застройку от современной части старого города. И хотя в таком городе нет восточной «экзотики», зато в жаркое лето он особенно приятен глазу и дарит прохладу.

Деревушка Маланча — почти предместье Кхарагпура. Среди глинобитных домиков, пальм и бананов там прячется прекрасный, хорошо сохранившийся шиваистский храм богини Кали. Он украшен такими же терракотовыми плитками, как его вишнуистские «братья» в Бишнупуре, и, хотя относится он к XVII веку, до сих пор ни один из кирпичей с рельефом не вывалился. Ими украшен лишь фасад, но исполнение их просто филигранно. Храм бдительно стережет местный брахман, который тут же прибежал, едва мы успели выйти из джипа и пройти через узкую калитку в заборе. С Анимешем, не принадлежащим к касте брахманов, он говорил с величайшим почтением: ведь именно Анимеш несколько лет назад «открыл» это маленькое сокровище бенгальской храмовой архитектуры и обратил внимание калькуттского Археологического департамента на необходимость проведения некоторых охранных работ. Дело в том, что этому храму в отличие от других подобных памятников угрожают не туристы или слишком ретивые любители искусства, а нечто совсем иное. На довольно высокой осьмиверхой крыше постоянно вырастают побеги кустов и деревьев, грозящие разрушить кладку. Когда мы были там, какой-то «вредитель» уже снова достигал почти полуметровой высоты.

На каждую из таких поездок, которые мы совершали по утрам, обычно уходило часа четыре, а затем следовал вынужденный послеобеденный отдых. Но и во время отдыха мы не скучали. Ежедневно к нам приходили различные гости, чтобы побеседовать и выпить с нами чашечку чая. К вечеру мы сами отправлялись навестить кого-нибудь. Едва хватило недели, чтобы посетить всех, кто нас приглашал, особенно после моей непременной лекции в местном клубе и вечера, открывавшего двухдневный «фестиваль» чехословацких фильмов, которому я тоже должен был предпослать вступительное слово. В Мединипуре весьма деятельное отделение киноклуба, которое один-два раза в месяц демонстрирует своим членам (их здесь около трехсот) фильмы, взятые напрокат в Калькутте, в различных консульствах. Демонстрация одного-единственного чешского фильма на этот раз продолжалась часа четыре. Дело в том, что через полчаса отключилось электричество, еще через полчаса — снова, и так с почти регулярными интервалами продолжалось до конца сеанса. Но зрители на это реагировали спокойно. Каждый раз, когда отключалось электричество, они выходили во двор клуба, а поскольку уже наступил вечер, сидеть и беседовать при лунном свете было даже приятно.

К таким «происшествиям» во время киносеансов здесь уже привыкли. Исключение составляют лишь вечера фильмов из ФРГ — представители консульства привозят пленку на машине вместе с киноаппаратурой и показывают картину на свежем воздухе, не завися от капризов местной электростанции; однако, как считают члены клуба, качество фильмов не стоит таких забот и затрат.

С тем, что электричество часто отключается, приходится считаться и принимая гостей. Так, однажды на ужин нас пригласил к себе симпатичный Двираджмохан Дас, инженер местного ирригационного управления, и сразу же, как только мы вошли в дом, предложил расположиться на веранде, объяснив, что «свет все равно скоро погаснет». И он погас, а хозяйке дома пришлось готовить ужин при свете керосиновой лампы. Когда электричество наконец зажглось, она заторопила нас к столу, «пока оно снова не погасло». Кофе после ужина мы и правда пили уже в полной темноте на веранде.

Были у нас и другие развлечения. Жена Анимеша Снигдха — прекрасная исполнительница классического индийского танца бхарат-натьям. После рождения двух детей сама она танцует, к сожалению, очень редко, но учит этому искусству новое поколение. Однажды, когда мы сидели у нее в гостях, пришли девочки лет десяти, в другой раз — пятнадцатилетние девушки, и довольно просторная столовая каждый раз превращалась в танцевальный зал. Я наглядно увидел, как в Индии девушки становятся танцовщицами, хотя обучение сводилось к бесконечному и терпеливому повторению вариаций шагов и мудр, особых движений рук, заключающих древнюю символику.

Дом замирал лишь на какой-то час после обеда — все отдыхали. Не только ради младшего четырехлетнего члена семьи Пупу, но и ради взрослых. Они редко ложатся спать раньше одиннадцати, а поднимаются здесь, как я уже говорил, ни свет ни заря. Кроме того, окна по ночам обычно остаются открытыми, а прямо под ними расположен Сипахи Чок Базар, местный рынок, откуда порой и глубокой ночью доносятся различные звуки, мешающие спать: музыка из транзисторов или какая-нибудь перебранка. Вот почему так необходим был послеобеденный сон.

Дочь Анимеша мы звали Муму (ей было лет пятнадцать), а младшего сына — Пупу, но это не были их настоящие имена. Каждый индийский ребенок имеет помимо своего «официального» или так называемого «хорошего» имени еще и дак-нам — в буквальном переводе — «имя, которым зовут». Это имя, обычно нисколько не похожее на официальное, — плод фантазии родителей, и старшие родственники или друзья семьи зовут им маленького человечка еще долго после того, как он вырастает из пеленок. Здесь сказывается и любовное отношение старшего поколения к детям, которое на наш вкус порой кажется чуть приторным, но это — неотъемлемая часть индийской семейной жизни. Семейные связи в Индии и поныне значительно крепче, чем у европейцев, и зиждутся на иной экономической и социальной основе. Ведь нередко старший брат бывает вынужден долгие годы содержать младших братьев и сестер и их семьи, пока они сами не встанут на ноги, и воспринимает это как вполне естественную обязанность.

Когда-то (еще не так давно) индуисты жили большими семьями; десятки, а то и сотни родственников обитали в одном большом доме или конгломерате деревенских домишек — такие случаи не были исключением. Современный жизненный уклад уже разбил подобные большие семьи и разъединил их членов. Но окончательно прочные родственные узы не разорвал.

В деревне

По последним сведениям, в Индии великое множество деревень и живет в них около 75 % всего населения. Простой арифметический подсчет убедит вас в том, что это составляет 540 миллионов человек.

Подобные гигантские числа, сухо констатирующие размеры деревенской Индии, всегда меня поражали. Вы сто раз можете повторять, что политическим и экономическим развитием каждой страны руководят большие города, и прежде всего столицы, и именно в них решаются судьбы государств и определяются дальнейшие направления их жизненных тенденций и поисков. Но тут, в индийской деревне, просто-напросто обитает полмиллиарда людей, все они живут по-своему и согласно своим весьма ограниченным возможностям. А при этом — взять хотя бы нас, европейцев, — мало кто интересуется, как, собственно, они живут.

Сельская Индия по большей части остается вне поля зрения иностранцев, туристов и путешественников. Лишь изредка они проезжают по индийским деревням и выносят мимолетное, беглое и совершенно поверхностное впечатление, обычно не слишком благоприятное. Это Индия бедняков — малоземельных и безземельных крестьян, батраков, ремесленников, — так она и выглядит. Не раз приходится слышать обобщающие суждения о грязных деревнях, заброшенных детях, отсталых, неприветливых крестьянах и примитивных условиях жизни. Иностранец здесь ни с кем не договорится — в отличие от больших городов английский язык в деревне почти никто не знает, — и вот он едет по этому обширному царству странного и непонятного, и его память фиксирует лишь то, что особенно бросается в глаза, прежде всего вещи причудливые и экзотические.

А между тем деревня остается и еще долгое время пребудет истинным сердцем Индии. Тут живет подавляющее большинство ее жителей. Здесь же решается важнейшая проблема всей страны — вопрос о пропитании сотен миллионов ее обитателей.

Еще неполную четверть века назад все эти люди были частицами гигантского механизма, который в Бенгалии назывался заминдарской системой. Центральной фигурой в этой системе был крупный помещик, называемый заминдаром. Однако он никогда не отдавал поле непосредственно внаем крестьянам; земли, которые находились в его владении, обычно были огромны. И потому каждый заминдар имел своих посредников — приказчиков и управляющих, сдававших внаем все меньшие и меньшие участки земли, пока цепь не замыкалась на крестьянине, который своим потом и урожаем со «своего» поля должен был кормить всю стоящую над ним пирамиду.

В прошлом оплата каждого земельного участка зависела от реального ежегодного урожая, а тот в немалой степени — от погодных условий. При англичанах эта зависимость от реального урожая была ликвидирована, и заминдар должен был платить установленную сумму вне зависимости от размеров собранного урожая. Сам он, разумеется, от этого не страдал, а просто перекладывал бремя на плечи крестьян, которые ежегодно вносили одинаковые суммы, даже если весь их урожай унесла вода или сожгла засуха. Последствия были катастрофическими. Каждую неурожайную осень целые области лишались всех продовольственных запасов, крестьяне оказывались в долговой кабале у деревенских ростовщиков, тысячи семейств сгоняли с земли. Отсюда массовая гибель людей в голодные годы, постоянное недоедание, на которое были обречены миллионы деревенских жителей. Естественно, что эта бесчеловечная система не могла сохраниться и не сохранилась в свободной Индии. Ликвидации заминдарской системы добились сами крестьяне в результате упорной борьбы.

Были и типично индийские методы решения аграрного вопроса. Наибольший интерес, пожалуй, представляет собой доныне не завершенное движение под названием бхудан — буквально «дарование земли». Основателем его был старый верный ученик и последователь Махатмы Ганди — Ачарья Виноба Бхаве, который в духе учения своего великого наставника и гандистских доктрин призывал заминдаров добровольно, из индусской любви к ближнему отказываться от излишков земли и бесплатно отдавать ее безземельным крестьянам. Движение ширилось. Бхаве нашел немало последователей и учеников, которые оказывали на владельцев больших земельных участков исключительно моральное давление и все же достигали каких-то ощутимых результатов. Однако вскоре выяснилось, что заминдары обычно отказываются от совершенно бесплодной земли или от такой, которая требует слишком больших расходов, чтобы ее можно было возделать и культивировать.

Повышенное внимание, особенно с конца 50-х годов, государство уделяло и модернизации земледелия, экспорту и созданию современной сельскохозяйственной техники, производству и доставке потребителям широкодоступных искусственных удобрений, распространению новых методов селекции и прежде всего новых посевных культур, приспособленных к местным природным условиям. Первые результаты превзошли все ожидания: уже в начале 70-х годов Индия впервые стала самостоятельно удовлетворять свои потребности в сельскохозяйственной продукции, хотя и на весьма низком уровне. Тенденция к росту сельскохозяйственного производства продолжалась и в последующие годы.

Об этом свидетельствовали статистические данные и сообщения в печати, за которыми можно было следить и из нашего далека — из Европы; но все же мне хотелось собственными глазами увидеть, как выглядит трезвая реальность, а не только данные официальных сводок и цифр. И я использовал каждую возможность, чтобы посетить деревню, особенно в Мединипуре, где я мог сравнить современное положение дел с тем, что застал три года назад.

Бенгальским деревням нельзя отказать в живописности и фотогеничности. Как бы густо ни была она заселена, домики тут никогда не лепятся один к другому; пространства между ними в любое время года заполнены зеленью, и эта густая растительность скрывает от глаз многое из того, что могло бы произвести неблагоприятное впечатление. Причем деревья, кустарники и травы в большинстве случаев полезны и съедобны. Не одну хижину прикрывают своей тенью светло-зеленые бамбуковые рощицы; под широкими листьями бананов приютились гроздья плодов; летом отливают золотом, свешиваясь со стройных деревьев, манго, в зимнее время вы увидите на многих деревьях апельсины, а в течение всего года — маленькие зеленые лимоны. На грядках в непосредственной близости от домиков рдеют помидоры, темнеют сочно-зеленые островки шпината, вьются побеги различных бобовых, огороды изобилуют всякого рода овощами, для которых у нас даже нет названий. Не говоря уже об огурцах и гигантских тыквах, часто служащих своеобразным украшением соломенных крыш.

Да и в самих домиках, правда обычно крайне примитивных и однотипных, есть своя прелесть. Для их постройки в Бенгалии достаточно иметь бамбук, глину и рисовую солому да в крайнем случае помощь нескольких родственников или соседей, не имеющих никакой профессиональной подготовки. Чаще всего домик состоит из одной комнаты, без окон, только с дверным проемом, и его внутреннее убранство ограничивается каким-нибудь сундуком, где хранится самая необходимая утварь и одежда, несколькими циновками, соломенными или деревянными скамеечками да иногда плетеными чарпаи на четырех ножках, заменяющими кровать. Соломенная крыша продолжена в виде навеса перед домом и прикрывает порог, а главное — за домом, нависая над частью огражденного забором и всегда тщательно выметенного дворика, где расположена кухня: простой очаг, который топится хворостом, древесным углем или чаще всего сушеным коровьим навозом. Для приготовления пищи служит несколько кастрюль и сковород. Вместо тарелок используются широкие листья банана, нарезанные квадратами, а вместо ложек, вилок и ножей — чисто вымытая правая рука. Едят, разумеется, сидя на полу.

Только богатому крестьянину нужен сарай для орудий земледелия. Плуг — и поныне иной раз целиком деревянный, — несколько мотыг с характерной короткой рукоятью и другие необходимые орудия труда большинство землевладельцев держат где-нибудь под навесом или в хлеве с коровой — мечтой каждого индийского крестьянина, ведь она дает молоко для семьи и на продажу. Для полевых работ ее никогда не используют. В плуг или в двуколку запрягают волов или буйволов, черных, приземистых, с могучими, угрожающе изогнутыми рогами, терпеливых тягловых животных, которые могут тащить на массивной телеге весьма внушительный груз, но отличаются непредсказуемыми реакциями и настроениями. Буйволы — одна из привычных примет индийского деревенского пейзажа: запряженные в плуг или повозку, отдыхающие где-нибудь в жидкой грязи пруда, где они готовы пролежать в жару хоть целый день.

Кстати, об этих прудах и прудиках. В каждой деревне их несколько, иной раз — довольно много. В них совершают омовение и ловят рыбу, у их гхатов — кирпичных, каменных или просто утрамбованных глиняных ступенек — почти всегда что-нибудь происходит. Одна жительница деревни придет сюда что-либо выстирать, другая прибежит набрать воды для мытья посуды, часто — особенно жарким летом — тут шалят и плещутся дети. Воду для приготовления пищи и для питья женщины носят в кувшинах на голове и берут ее из колодца, как правило общественного или принадлежащего ряду хозяйств. Из-за длительных засушливых периодов такой колодец должен быть достаточно глубоким, а это стоит дорого, так что одному человеку его не «поднять». Питьевая вода сохраняется на удивление холодной в простом кувшине из обожженной глины с узким горлышком, который называется кальси.

Пища здесь чрезвычайно простая и состоит главным образом из тех продуктов, которые крестьянин выращивает на собственном поле, в саду, на грядках возле домика, а иногда и из того, что ему удается поймать в пруду. Основа питания — рис. Его готовят разными способами и приправляют множеством пряностей, подчас весьма острых, и овощами. Мясо — баранину и изредка дичь — здесь употребляют очень редко, обычно лишь по праздникам. Чаще на стол попадает рыба. Меню дополняют мучные лепешки, фрукты и сладости, в Бенгалии весьма любимые; чаще всего они приготовляются из молока, финикового сахара и кокосовой муки или творога. Из жиров преобладает самый дешевый — горчичное масло. Его не слишком приятный запах вместе с дымом от сушеного коровьего навоза постоянно стоит над каждой деревней и представляет собой ее характерную ароматическую черту. Единственная роскошь, которую обычно позволяют себе жители деревни, — это бетель и табак. Бетель жуют чаще всего после еды и приготовляют его сами из листа бетелевого перца, растертого с пастой из негашеной извести и смесью толченых орешков и кореньев; это способствует пищеварению и действует как весьма умеренный и совершенно безвредный наркотик. Табак курят или в маленьких самокрутках, называемых биди, или из водяной трубки — хука. Алкоголь здесь встретишь редко — на такую роскошь не хватает средств. Зато часто курят коноплю или опиум, однако настоящих наркоманов мало. Чаще, как ни странно, наркоманами становятся бродячие «святые люди» — садху.

Деревни и их жители отличаются и местными особенностями, которые не заметишь с первого взгляда, потому что для правильного их понимания одного зрения недостаточно. В мединипурском крае, например, много деревень разных автохтонных индийских племен, совокупно называющихся адиваси, т. е. «первые жители», от остальных индийцев их отличают этническое происхождение, внешний облик, привычки. Больше всего тут санталов. Хотя их выдает более темный цвет кожи, но и некоторые бенгальцы ненамного светлее. Легче узнать санталов по одежде их женщин — конец сари у них переброшен через грудь и засунут за пояс — и по визгу поросят почти в каждом домишке; свинина, строго запрещенная индусам и мусульманам, для санталов — одно из наиболее желанных блюд.

Мусульманскую деревню обычно определишь по небольшой мечети. Мусульманки в этой части Индии не отличаются от индусок ни пардой — покрывалом, ни прочей одеждой; зато мусульмане-мужчины носят бороду и усы и никогда не надевают дхоти — кусок полотна, который индусы обматывают вокруг талии и бедер, что напоминает какие-то широкие, открытые сзади штаны. Вместо этого они обматывают вокруг бедер такой же кусок материи наподобие длинной юбки, во время работы его стягивают между ног, и получается нечто похожее на весьма удобные шорты.

Индусская деревня разделена улочками на части, населенные представителями отдельных каст; и тут нелегко отличить, где какая каста живет — в каком пара, или квартале, живут молочники, рыбаки, пастухи, различные ремесленники или брахманы. В центре деревни всегда бывает некое пространство с постоянными лавочками или временными ларьками, оживающими по торговым дням.

Ритм жизни задают времена года, и многое зависит от того, имеют ли здешние поля искусственное орошение. Еще недавно что-либо подобное было тут исключительной роскошью и преимуществом немногих счастливцев, чья земля располагалась в непосредственной близости от реки, но число владельцев орошаемых полей довольно быстро растет. Поскольку крестьяне целиком зависят от влаги, которую дают регулярные июньские, июльские и августовские дожди, то вместе с порой осенней жатвы это практически составляет единственный период, когда вся деревня напряженно грудится на полях.

Весной и летом крестьянам почти нечего делать дома, и нередко они уезжают в окружной центр или чаще в далекую Калькутту, чтобы раздобыть хоть немного денег случайными приработками.

Зато в пору муссонов приходится напрягать все силы и заставлять работать даже детей. Рис требует постоянной заботы, начиная с рыхления почвы и посева и кончая трудоемкой пересадкой побегов на залитые водой поля. Да и сбор урожая — дело нелегкое. Рис жнут серпом, полуприсев на корточки или низко склонившись, а большая часть крестьян должна еще снести его домой, в амбар, на собственных плечах — в мединипурском крае обычно на шесте, на оба конца которого насаживают огромные снопы.

Что, собственно, переменилось в жизни бенгальских крестьян за последние годы? И вообще изменилось ли в ней что-нибудь существенно?

Нет, не ожидайте никаких переворотов. Глинобитные домишки с соломенными крышами не сменились каменными зданиями, на поля не выехало множество тракторов и комбайнов. На первый взгляд деревня живет по-прежнему, как двадцать лет, как, возможно, столетия назад. И все же появляются черты нового, на которые стоит обратить внимание.

Это прежде всего уже упомянутое значительное расширение искусственно орошаемых земель. Для крестьянина, который должен урожаем с этой земли прокормить всю семью, это означает переход от полуголодного существования с постоянной угрозой полного разорения к более сносной жизни. Последние два года, когда у власти в штате находится правительство Левого фронта, крестьяне не должны целиком нести бремя высоких расходов на строительство оросительных каналов. Государство финансирует строительство или выдает на него значительные субсидии, а это, безусловно, желанная помощь.

Те же крестьяне, кто большую часть года вынужден ждать дождей, чаще используются на общественных постройках и строительстве коммуникаций в своем крае, чтобы им не приходилось на долгие месяцы оставлять семьи. Они ремонтируют и строят новые дороги и мосты, помогают при сооружении государственных зданий, выполняют дренажные работы и т. п. При этом они обычно могут жить дома, даже если стройка находится довольно далеко, — автобусов уже всюду немало, а подчас крестьян доставляют к месту работы и на грузовиках.

Улучшилась и организация домашнего ремесленного производства, растет его продукция, и расширяется сбыт — идет ли речь о ткачестве, прядении, плетении изделий из прутьев и соломы или о различных художественных ремеслах. Это еще один источник приработка.

Существенно расширилась сеть начальных школ. Еще недавно они были в деревне скорее исключением, чем правилом, сейчас же школа, но обычно такая, где все классы учатся в одном помещении, есть почти в каждой сколько-нибудь значительной деревне. Посещаемость представляет здесь большую проблему, чем возможность учиться. Дети постарше бросают школу, чтобы помогать деньгами родителям, а в сезонных полевых работах нередко вынуждены участвовать и младшие школьники.

Расширилось и медицинское обслуживание, добившееся первых примечательных успехов. Увеличилось число врачей и больниц. Практически исчезли малярия и некогда столь губительные эпидемии чумы и оспы, делаются прививки против холеры и тифа. Наряду с кампанией по ограничению рождаемости проводятся и мероприятия, способствующие распространению более широкого медицинского просвещения, и результаты уже заметны как в значительном снижении смертности в младенческом возрасте, так и в быстрой локализации каждого очага какой бы то ни было опасной инфекции.

Все это глаз замечает не сразу. Зато ухо сразу же услышит почти в каждой деревне нечто новое — звуки транзисторных приемников. Сейчас они практически распространены повсюду, став неким символом современной эпохи. Немалое значение таких новшеств замечаешь очень быстро во время разговоров с деревенскими жителями. Прежде у них было весьма смутное представление о мире за пределами их родины, да, в сущности, и об остальной Индии, ее правительстве и современном положении. Теперь они слушают сообщения по радио и всевозможные общеобразовательные программы. Их информированность и политические знания углубляются, а политическая активность уже не ограничена предвыборной кампанией раз в четыре года, как это было недавно.

Но и глаз может заметить нечто необычное, если вы посетите деревню вечером, — с наступлением темноты зажигается электрический свет. Примерно 225 тысяч, т. е. почти половина индийских деревень, получают электричество. Правда, электрификация не всюду проводится одинаковыми темпами и не всегда равномерно. Некоторые штаты индийского союза, такие, как Хариана и Пенджаб, электрифицированы уже почти стопроцентно, в других местах дело идет медленней. Западная Бенгалия скорее относится ко вторым, электричеством тут обеспечены пока лишь 32 % деревень.

Оптимистическую перспективу, которая возникает в результате поездок по мединипурским деревням, нарушают другие сведения. Вспомним, например, июльское сообщение о результатах обследования, проведенного «Миссией Рамакришны» в пурулийском округе, лежащем к северо-западу от Мединипура. Больше одной пятой из 5517 обследованных семейств вообще не имеет земли; почти половина семей имеют только одну комнату. 44 % жителей этой области пользуются для всех нужд, в том числе и для питья, не слишком чистой водой из прудов и искусственных водоемов. И что хуже всего — почти 90 % населения страдает от анемии, авитаминоза и недоедания.

Таким образом, остается еще очень много работы для всех, кого волнует жизненный уровень крестьян. К ним прежде всего относится Кришак сабха — Крестьянский союз, организация, многие годы боровшаяся за преобразование бенгальской деревни. Меньше чем за месяц до моего приезда именно здесь, в Мединипуре, состоялся XXIII съезд Кришак сабхи. А поскольку председатель этой организации тоже родом из Мединипура, я быстро нашел дорогу к его дому.

Зовут его Ананта Маджи, ему шестьдесят лет. Он больше похож на директора деревенской начальной школы, чем на революционера, который значительную часть своей жизни перед освобождением Индии, а затем и после него провел в тюрьме. Его жена — красивая женщина, настоящая мать семейства. Трудно поверить, что ей много раз приходилось скрываться от полиции, поскольку она принимала такое же активное участие в политической жизни, как и ее муж. С улыбкой она рассказывала мне, что в начале 50-х годов снова был выдан ордер на ее арест, как раз в то время, когда она ждала своего первенца. Ей удавалось так часто менять место жительства, что до самых родов полиция не сумела ее задержать, а потому сына, который тогда родился, до сих пор все называют Биплоб (Революция). Сейчас он учитель, пишет стихи и недавно издал книгу о своем годичном пребывании в Советском Союзе. Их младшая дочь учится в Польше.

Ананта Маджи великолепно разбирается в проблемах земледелия, которые стали содержанием и смыслом всей его жизни, и с удовольствием о них говорит. Начинал он с политической работы среди крестьян вскоре после войны и незадолго до освобождения Индии, во времена известного движения тебхага, главным лозунгом которого было: не более трети урожая — землевладельцам, не менее двух третей — арендаторам-издольщикам. До той поры издольщики обычно отдавали половину, а нередко и больше половины того, что собрали на полях. Движение оказалось успешным сразу в нескольких отношениях, хотя семьдесят человек были убиты и около пятидесяти тысяч попали в тюрьмы: еще в 1950 году оно вынудило правительство издать закон в защиту реальных возделывателей земли. Этот закон легализовал главное требование движения. Другим результатом мощного давления крестьянских масс было проведение земельной реформы 1955 года. Кроме того, движение объединило бедных и безземельных крестьян с сельскохозяйственными рабочими, указало им путь, по которому следует идти, чтобы добиться осуществления своих требований, заложило традиции крестьянской борьбы нового типа.

— С того-то времени Бенгалия и стала левой, — сказал, улыбаясь, Ананта Маджи.

Глаза его горели восторгом, когда он говорил о южном штате Керала, где уже несколько раз на выборах побеждала коалиция левых партий. Левое правительство Кералы практически единственное во всей Индии завершило земельную реформу[10]. Оно гибко реагировало на инфляцию, гарантируя крестьянам заготовительную цену в 120 рупий за центнер риса, тогда как в других штатах Индии цена эта достигает лишь 85 рупий, то же происходит с закупкой каучука и других сельскохозяйственных культур. Для людей без крыши над головой построено почти пятьдесят тысяч домов. Правительство Кералы заботится о том, чтобы каждый получал определенную законом минимальную оплату. Были созданы государственные пункты закупки риса и других продуктов, чтобы организовать устойчивое снабжение населения. И наконец, правительство Кералы обеспечило молодых безработных пособием до четырехсот рупий в год. Такое другим штатам страны еще и не снилось!

— А как идут дела здесь, в Западной Бенгалии? — задаю я вопрос, который меня особенно интересует.

Пока что я слышал от разных людей довольно противоречивые ответы. Здесь, в Мединипуре, более оптимистические, в Калькутте порой весьма пессимистические. Только в одном все сходились: никто уже тут не умирает с голоду, как было в еще относительно недалеком прошлом. Но этого, разумеется, еще недостаточно.

Ананта Маджи достал из ящика письменного стола папку с бумагами.

— Цифры надежнее и объективнее всего, — деловито сказал он. И тут же привел некоторые из них.

До сих пор в Индии 48 % деревенских жителей пребывают в состоянии официально признанной бедности. Это означает, что 280 миллионов людей не едят досыта. Количество сельскохозяйственных рабочих, вообще не имеющих земли, в 1961 году достигло в Западной Бенгалии 1 миллиона 770 тысяч, десятью годами позднее их было уже 3 миллиона 272 тысячи, сейчас их около четырех миллионов. Это, в свою очередь, означает, что все больше и больше мелких крестьян погрязает в долгах, теряет надел и становится наемной рабочей силой. Безусловно, в целом сельскохозяйственное производство в Индии значительно возросло, земельная реформа почти за четверть столетия с начала своего осуществления сделала для деревни немало. Модернизируются методы обработки почвы, улучшаются сорта посевных культур, более рационально используются земельные фонды. Однако результаты этих улучшений не всегда достаются тем, кто больше всего в этом нуждается. Мы — капиталистическое государство, и потому во всех отраслях нашего хозяйства, а значит и в земледелии, основные доходы идут в карман богатых.

Именно поэтому и существует крестьянское движение. Оно приобретает все большее влияние, организуя жителей деревни на борьбу с бедностью и с деревенскими богачами, которые умеют обратить в свою пользу даже установления, первоначально принятые для охраны мелких земледельцев и безземельных крестьян.

— Возьмите хотя бы такую важную вещь, как финансовые ссуды, — продолжал Маджи. — Вы прекрасно понимаете, что значило когда-то для индийского крестьянина задолжать ростовщику. Мало кто из попавших в долговую кабалу мог из нее выбраться. Проценты оказывались столь высокими, что большинство бедных крестьян вскоре окончательно разорялись. А потому было установлено, что деньги крестьянам в долг будет давать Государственный банк, разумеется под разумные проценты. А ныне? По всей Индии примерно 70 % этих ссуд получают богатые крестьяне и середняки, и только неполная треть остается для самых нуждающихся.

Затем Ананта Маджи перешел к положению в своем родном штате. В Западной Бенгалии уже два года находится у власти правительство Левого фронта во главе с КПИ(м), много сделавшее для бедняцкой части деревни. Оно снизило максимальные размеры частного владения землей до 25 бигхов, т. е. примерно до 20 акров, покончило с произволом полиции, которая в деревне часто старалась угодить местным богачам, в законодательном порядке приняло ряд мер в защиту деревенской бедноты.

— Однако этих мер недостаточно, — продолжал Маджи, — ведь в стране инфляция — цены на сельскохозяйственные орудия, посевной материал и па товары первой необходимости растут так быстро, что мелкие крестьяне и арендаторы вынуждены продавать урожай сразу же после его сбора или даже на корню, разумеется, относительно дешево, а потом значительно дороже прикупать продукты для собственных надобностей. Не получая от Государственного банка ссуд, они вынуждены вновь обращаться к ростовщикам, и со временем многие оказываются на мостовой.

Ананта Маджи печально улыбнулся:

— Как видите, мы — развивающаяся и очень бедная страна, но проблемы наших земледельцев все больше приближаются к проблемам крестьянства в Западной Европе. Так что прогресс несомненен, не так ли? Однако нас больше устроил бы прогресс иного рода — не капиталистический.

И потому число тех, кто вступает в Крестьянский союз, все растет. К сожалению, крестьянское движение не едино. Почти каждая крупная политическая партия основывает собственные деревенские организации и собственные крестьянские союзы. Социалистическая партия создала Объединенный союз крестьян, партия Индийский национальный конгресс — Федерацию крестьян и сельскохозяйственных рабочих, помимо этих организаций существует еще полдюжины других. И сотрудничать с ними непросто.

— Мы стремимся к единству хотя бы при конкретных акциях, — закончил Ананта Маджи. — Порой достигаем хороших результатов, потому что у нас левое правительство, в других штатах Индии дела обстоят гораздо хуже.

Это была интересная беседа за чаем с печеньем и бананами.

Нельзя забывать и то, что в самой Западной Бенгалии мединипурский дистрикт — один из наиболее благополучных, что положение в других округах, наверное, значительно хуже. Это подтвердили и три студента отделения бенгальского языка и литературы Калькуттского университета, которые нашли меня вскоре после моего выступления на телевидении. Студенты явились ко мне однажды вечером с изрядной ношей. У одного был диапроектор, у другого — магнитофон, третий нес внушительную кипу бумаг.

Зная о моем интересе к бенгальскому фольклору и местным диалектам, они захотели познакомить меня с результатами работы своей научной группы. Хотя это всего лишь небольшая группа, они пытаются вести некое комплексное изучение западнобенгальской деревни. В основном их интересует лингвистика и фольклор. Один член группы фотографирует, другой записывает народные песни и предания на магнитофон, еще несколько делают записи местных диалектов; но при этом ведется некое целостное изучение культурного уровня и образа жизни, отмечаются трудности и недостатки.

Студенты показали мне десятки диапозитивов — по счастью, на этот раз электростанция взялась за ум и не прерывала подачу энергии, — проиграли на магнитофоне несколько народных песен, показали записи специфических диалектных выражений и, главное, рассказали немало интересного о том, что слышали от жителей деревни.

Население северных районов Западной Бенгалии, доходящих до предгорий Гималаев, не может похвастать ни высоким жизненным уровнем, ни образованностью. Отдаленные деревни живут в большой нужде и отсталости, перераспределение заминдарской земли продвигается слабо. Во многом крестьяне зависят от богатых торговцев рисом и ростовщиков. Школ здесь меньше, чем в других областях страны, дети посещают их весьма нерегулярно, а в некоторых небольших деревеньках грамотных людей до сих пор можно пересчитать по пальцам. Врачей и прививок крестьяне часто боятся, и поныне для них гораздо больше значат древние суеверия и слово брахмана.

У меня не было оснований не верить тому, что рассказывали студенты. Однако они сами признавались, что по понятным причинам выбирали для обследования в первую очередь самые отдаленные деревни, где цивилизация менее всего затронула культуру и традиционный образ жизни. И потому неудивительно, что общая картина здесь гораздо мрачнее, чем в менее отсталых районах.

Пожалуй, еще более заметные перемены к лучшему, чем в мединипурских деревнях, произошли в различных местечках, которые не назовешь ни деревнями, ни настоящими городами с современным комфортом. Взять, к примеру, хоть Рахару — в часе езды на север от Калькутты. В городке едва наберется двенадцать тысяч жителей, и все же некоторые его кварталы больше напоминают районы вилл, чем бедную деревню. Дело в том, что местное население извлекает двойную выгоду: от переживающего подъем земледелия и от близости промышленных предприятий на окраине Калькутты, куда ездит на работу большинство здешних мужчин. Кроме того, в последнее десятилетие тут возникло заведение, ставшее гордостью городка, — «Миссия Рамакришны» построила большой детский дом почти на тысячу воспитанников и еще некое подобие техникума, где воспитанники детского дома и мальчики со всей округи посвящаются в тайны электротехники, авторемонтного дела и других полезных производственных отраслей. На такие профессии даже в Индии не распространяется безработица.

«Миссия Рамакришны» возникла по инициативе знаменитого Вивекананды (кстати, уроженца Калькутты) много десятилетий назад, но только в последнее время достигла небывалого размаха. Эта по своей сути благотворительная организация лишь в незначительной степени субсидируется правительством; основной источник ее доходов составляют взносы и дары богатых индийцев. Миссия открывает больницы, различные просветительные учреждения, где в духе учения Вивекананды без различия каст и без устаревших кастовых запретов индийцев приучают к самостоятельности, физическому и интеллектуальному труду. Рахарский детский дом имеет, например, не только собственный земельный участок, коровник с довольно большим излишком молока, которое поставляется на рынок, и овощную ферму, но также столярные и слесарные мастерские, где ежегодно проходят производственное обучение десятки будущих квалифицированных ремесленников, и библиотечное училище. И как бы сверх всего — собственную среднюю школу, колледж, пользующийся отличной репутацией. Деятельность подобного типа школ оценивается по количеству выпускников, успешно сдающих приемные экзамены в университет. Рахарская школа в этом отношении принадлежит к числу самых результативных во всем крае. Ее директор, разумеется, член миссии, или, как их здесь называют, свами. Это молодой человек с наголо обритой головой, в оранжевом монашеском одеянии, но с весьма современными взглядами. Он прекрасный художник, отличный музыкант и знаток музыки — хорошо знает и Яначека и Сметану. Иногда он играет со своими учениками в футбол. Мальчишки его в полном смысле слова боготворят, и неудивительно, что директор достигает в их воспитании таких хороших результатов.

Провинциальный городок Колагхата расположен на полпути, если вы едете по шоссе из Калькутты в Мединипур, и, хотя насчитывает шестнадцать тысяч жителей, скорее напоминает большую деревню, чем город. Не знаю, кто надумал именно здесь организовать нечто вроде литературного вечера в мою честь и в честь полученной мной премии имени Р. Тагора; как мне говорили, эта идея возникла, когда передавалось мое телевизионное интервью. И потому пришлось еще в Калькутте пообещать колагхатской депутации, что я заеду к ним на обратном пути из Мединипура.

Торжество проходило в местной средней школе, просторном, но довольно ветхом здании, к тому же еще пострадавшем от прошлогоднего разлива реки. Мы приехали сюда вместе с Анимешем, когда уже стемнело, и нас тут же повели в школьный зал, где на полу сидели местные жители самого разного возраста — мужчины и женщины, — всего человек триста. Электрических вентиляторов не было, и потому, как это ни смущало меня, о «прохладе» заботились маленькие ученики школы: стоя по обе стороны сцены, где я сидел, они старательно обмахивали меня большими веерами и сменялись на этом посту весь вечер.

Прежде всего я получил непременный венок на шею и букет в руку, капельку сандаловой пасты на лоб и подарок — большого резного павлина из дерева и кости, характерное изделие местного народного искусства.

Затем прозвучали соответствующие случаю речи, были спеты тагоровские песни, прочтено несколько стихотворений, и развернулась совершенно неформальная беседа, во время которой и я свободно мог задавать какие угодно вопросы, чем и не преминул воспользоваться. Люди непринужденно говорили о своих радостях и трудностях, о заботах, связанных с длительной засухой, и об ужасном половодье, которое в прошлом году постигло эти места, о хорошем городском управлении, сделавшем для жителей больше, чем все прежние, вместе взятые. Беседа затянулась до поздней ночи.

После обильного ужина под широкими ветвями папайи во дворике одного местного профсоюзного лидера мы совершили незабываемую прогулку по ночному городку к здешнему инспекторскому бунгало, славящемуся по всей Западной Бенгалии открывающимся из него видом. Дорога большей частью шла по берегу реки Рупнараян, над гладью которой на пологом холме стоит бунгало. По индийским масштабам Рупнараян — всего лишь скромная речушка, но ширина ее — добрых двести метров, а вода в полнолуние кажется серебристо-зеленой. По реке, словно призраки, скользили рыбацкие парусники. Был прилив, который в этой совершенно плоской местности доходит даже сюда, за более чем сто километров от побережья Бенгальского залива, и загоняет далеко в глубь континента стаи морских рыб. Несмотря на поздний час, мы с друзьями еще довольно долго сидели на каменной веранде бунгало и смотрели на чистую гладь реки.

Когда не наступают или не прекращаются дожди

Индийский год характеризуется несколько иным ритмом, чем европейский. Словно в этой стране всего должно быть больше, чем у других, — даже времен года. Еще в V в. н. э. крупнейший поэт древней Индии Калидаса свой знаменитый, написанный на санскрите сборник стихов, где воспеваются красоты разных времен года, составил из шести частей — соответственно тому, как с незапамятных времен делят год в Индии.

Начинается год с лета — в начале лета празднуется и индийский Новый год. Это происходит первого числа в месяц байшакх (по-нашему — около 15 апреля). Начала индийских месяцев совпадают примерно с серединой европейских. Затем через два месяца наступает сезон дождей, а за ним ранняя осень, поздняя осень и холодное время года. Годовой цикл замыкает весна.

Правильнее было бы, однако, начинать индийский год с сезона муссонных дождей. Это истинное предзнаменование того, каков будет весь последующий год. В этот период решается судьба урожая, от которого зависит, хватит или не хватит пропитания всей стране в целом и разным ее районам. Ибо дожди идут не с такой регулярностью, о какой мечтал бы каждый индийский крестьянин. И неудивительно, что индусы и их предки всегда считали дождь неким даром богов, к коим нужно обращаться с молитвой, чтобы дожди и впрямь настали и их было бы достаточно, но не слишком много. Важно еще и чтобы они вовремя прекратились. Только в таком случае вырастет и созреет на полях хороший урожай риса.

Индийская природа, бесспорно, щедра, а порой даже в полном смысле слова расточительна, но бывает и капризна и жестока. В период начиная с ранней осени 1978 года и до сезона дождей 1979 года в этом можно было убедиться весьма наглядно.

Сразу после моего приезда в Калькутту друзья показывали мне в самых разных местах города следы, оставшиеся от прошлогоднего осеннего наводнения. На стенах домов снаружи и изнутри отчетливо видимая линия, подчас на двухметровой высоте, отмечала уровень подъема воды. Многие старые здания жителям пришлось поспешно покинуть, несколько памятников старины обрушилось. Улицы до сих пор были раскопаны, и ямы то на тротуарах, то посреди мостовой мешали уличному движению; вода сильно повредила канализацию и водопровод, и все это нужно было привести в порядок до начала нового муссона.

В провинции дела обстояли еще хуже. Даже через восемь месяцев не удалось полностью возобновить движение на некоторых участках дорог, особенно в непосредственной близости от рек и мостов. Правда, могучий, незадолго до наводнения законченный бетонный мост через Касай неподалеку от Мединипура устоял перед напором воды, однако вода взяла реванш в другом месте: совершенно размыла десятиметровой высоты насыпь по обе стороны моста и унесла ее, отрезав таким образом мост от шоссе.

— Это случилось в прошлом году 27 сентября, но я все помню, будто это произошло вчера, — рассказывал мне один знакомый из Мединипура. — Мы с женой возвращались домой из Калькутты поездом через Кхарагпур. Весь день лил сильный дождь, и, когда вечером мы с двухчасовым опозданием добрались до кхарагпурского вокзала, последний поезд на Мединипур уже ушел. Тогда мы отправились на автобусную остановку, но там сказали, что сегодня больше автобусов не будет — дороги слишком опасны, потому что уровень воды в реке поднялся. Случайно мы схватили такси со знакомым шофером, который возвращался в Мединипур и был рад, что есть пассажиры. Без конца шел дождь, на одном из поворотов, довольно далеко от Касай, вместо обычных нолей мы увидели огромное озеро — оно доходило до самой дороги, вот-вот перехлестнет через нее. Но мы все же проехали и успели благополучно перебраться через мост, где вокруг быков гудело, как в заводском цеху. Мы были последними, кто попал на эту сторону, — после нас уже долго никто не мог проехать.

— В тот день еще утром пришла депеша со станции, — вспоминал инженер из мединипурского водного управления, — эта станция дает сведения о приближении наводнений, — сообщалось, что идет большая вода и, возможно, через несколько часов доберется до нашего города. Однако окружного административного начальника (коллектора), который в подобных случаях сам должен руководить спасательными работами, нигде не было. А потому сообщение оставили у него на столе, и больше об этом никто не заботился. Поскольку начальник не появился в канцелярии в течение дня, то никаких мер вообще не было принято. Наводнение докатилось до города к шести часам вечера. Все еще шел дождь, вода быстро поднималась. В городе уже собралось много беженцев из окрестных деревень. Они рассказывали, что дороги местами залиты водой и множество селений начисто отрезано наводнением. Лишь через два дня прилетели военные вертолеты, и появилась возможность начать спасательные работы, наладить снабжение продуктами жителей тех деревень, к которым по суше вообще добраться было невозможно.

Перед мостом через Касай недавно поставили колонну в память о погибшем студенте. Вечером 27 сентября к нему с плачем прибежала жена его друга, работавшего сборщиком мостового мыта. То ли сборщик не заметил, какая опасность ему грозит, то ли побоялся без приказа оставить рабочее место, но вечером он домой не вернулся. Тогда студент с небольшой группой добровольцев пошел искать пропавшего приятеля. Они выяснили, что мост вместе с будкой сборщика уже отрезан от дороги; бедняга не умел плавать да к тому же очень боялся воды. Студент привязал к толстому канату, который держали его помощники, маленькую плоскодонку и с трудом добрался до моста.

Там он помог другу сесть в лодку, но, когда буксировал ее назад, волна сбила его в бурлящую реку, и больше его никто не видел.

Подробности и масштабы страшной катастрофы, которая постигла практически всю Западную Бенгалию, выяснились значительно позднее. Дожди в тот год были исключительно обильные, и еще в августе и начале сентября некоторые районы Западной Бенгалии в результате наводнений были затоплены. Вопреки правилам и ожиданиям за несколько дней до конца месяца снова пошли дожди. Намокшая земля не могла впитать и малой толики обрушившихся на нее ливней, и все реки вышли из берегов. Между 26 сентября и 1 октября, когда обычно с неба и капли не прольется, на этот раз выпало от 400 до 750 мм осадков. В южных районах Западной Бенгалии дожди продолжались вплоть до второй недели октября. А в текущих с севера реках вода все прибывала.

Не помогли и плотины, которые в таких случаях местами удерживают значительную часть излишков воды. Дургапурская плотина вынуждена была пропускать 380 тысяч, а тилпарская даже 400 тысяч кубометров воды в секунду. Разбушевавшиеся реки прорывали местные насыпные дамбы, сносили берега и заливали огромные пространства земли. Километры дорог оказались под водой, скрылись под ней и железнодорожные рельсы на высоких насыпях. Каждый ручеек неожиданно превратился в неистово бурлящий стремительный поток. Особенно сильно разлились реки Хугли, Касай и Рупнараян.

В ночь с 26 на 27 сентября река залила и большую часть Калькутты, особенно некоторые ее низко расположенные кварталы, остававшиеся под водой еще три-четыре дня. На целых двадцать четыре часа прекратилась подача питьевой воды, поскольку насосные станции в Палде и Талу были затоплены. Из семнадцати калькуттских канализационных станций шесть оказались под водой и бездействовали. Обитатели первых этажей вынуждены были взобраться на плоские крыши более высоких зданий, расположенных поблизости, и ожидать там помощи.

Затопленным оказалось пространство почти в 30 тысяч квадратных километров, где жили более 15 миллионов людей. Нормальная жизнь нарушилась, прервалось почти всякое шоссейное и железнодорожное сообщение, были повреждены телефонные провода и кабель. В бурдванском округе сильно пострадали восемьдесят угольных шахт. Они надолго вышли из строя, так же как и большинство промышленных предприятий в южных округах Западной Бенгалии.

Разумеется, особенно пострадали от наводнения крестьяне. Урожай джута и риса, созревание которых начинается в эту пору, в основном погиб. Огромное число сельских жителей лишилось крова, скота и сельскохозяйственных орудий.

И все же количество человеческих жертв было значительно меньше, чем при других наводнениях. Погибли 813 человек, а это, если учесть масштабы и интенсивность наводнения, не так уж много. Зато значительно внушительнее оказались цифры, говорящие о других потерях. Более двухсот тысяч голов скота, один миллион 107 тысяч полностью разрушенных домов и хижин, 700 тысяч сильно пострадавших жилищ — таковы итоги подсчетов, проведенных после катастрофы правительственными органами. Экономический урон составил примерно 750 кроров, или семь с половиной миллиардов рупий.

К счастью, не везде на сигналы службы предупреждения отреагировали так халатно, как в Мединипуре; во многих местах вовремя была проведена эвакуация населения. Пострадавшим оказывалась энергичная помощь. Особенно много сделала для них армия. Около ста моторных лодок подбирали людей, спасавшихся на возвышенностях, на крышах домов и на деревьях, а когда яростному напору воды не могли противостоять даже моторные лодки, выручали вертолеты. Очень оперативно были мобилизованы врачи, как военные, так и гражданские. Всюду, где необходимо, экстренно проводились массовые прививки против инфекционных заболеваний, так что не вспыхнуло ни одной эпидемии. То, что отрезанные от всего мира населенные пункты снабжались продуктами с воздуха, также наверняка спасло не одну человеческую жизнь.

Незамедлительной и щедрой была и международная помощь. В первую очередь ее оказали Советский Союз и Великобритания, откуда в пострадавшие районы экстренно доставили моторные катера, брезент, медикаменты, порошковое молоко и другие непортящиеся продукты питания.

Однако все это могло лишь уменьшить и смягчить губительные последствия катастрофы — против самих наводнений до сих пор нет никакой действенной защиты. Лишь своевременно сообщить в районы, которым грозит опасность, — вот и все, что может сделать служба предупреждения.

В начале мая следующего года Западную Бенгалию чудом миновала не менее страшная угроза — тайфун, от которого довольно часто страдают разные районы побережья Бенгальского залива. Прошлогодний тайфун обрушился на прибрежную полосу штата Андхра-Прадеш, расположенного южнее, на западном берегу залива. Уже за два дня до этого в печати появились сообщения о грозящей опасности и о своевременной эвакуации населения из районов, где предполагалось появление тайфуна. И все же беспощадный вихрь унес более шестисот человеческих жизней, не говоря уже о причиненных им огромных материальных убытках.

За этими сообщениями я следил уже непосредственно в Индии и вместе с индийцами переживал еще один каприз природы — обрушившийся на Бенгалию в мае и июне муссон.

Обычно у муссона бывает свое расписание, которого он довольно точно придерживается. «Стартует» он ежегодно в юго-западном уголке индийской территории — в Керале около 1 июня, спустя два дня муссон уже в Бомбее, а через неделю в Бенгалии — восточной оконечности субконтинента. Перед этим, в разгар лета, жара всегда достигает своего годового максимума: в Калькутте около 40 °C в тени, а в некоторых континентальных районах, не охлаждаемых близостью моря и ветром, температура воздуха примерно на 5–8 делений выше. В летний период дождевых осадков бывает довольно мало. Они выпадают лишь изредка в виде коротких сильных ливней, обычно сопровождаемых бурей. Только за несколько дней до начала сезона дождей эти ливни, называемые предмуссонами, учащаются, как бы возвещая о наступлении поры, с нетерпением ожидаемой не только крестьянами, но и буквально всеми жителями Индии. И неудивительно, ибо после изнурительной жары сухого лета муссон всегда приносит приятную прохладу.

В год моего пребывания в Индии нормальная смена летней погоды начала нарушаться еще в апреле, а затем еще более — в мае. Метеорологи зарегистрировали существенное снижение осадков в сравнении с нормой. В некоторых местах, как, например, в Кришнанагаре, за все лето вообще ни разу не было дождя, в Западной Бенгалии дождей прошло на 50–80 % меньше, чем в это время в другие годы. Столбик ртути в термометре неумолимо полз вверх. Следить за температурой воздуха в Индии не составляет труда. На первых полосах всех газет печатается ежедневная метеорологическая сводка, где сообщаются максимальная и минимальная температура и влажность воздуха за прошлый день, прогноз погоды, а также сведения о времени восхода и захода солнца и луны, о морском приливе и отливе; периодически публикуются и сопоставительные данные по всей Индии. Эти сводки читаются с не меньшим интересом, чем внутрииндийская и международная информация, потому что состояние погоды непосредственно, касается каждого.

Уже 17 мая термометр показывал максимальную температуру 40 °C, а двумя днями позднее метеорологи объявили калькуттский рекорд за последние пять лет — 43 °C. При этом влажность воздуха не опускалась ниже 90 %. В результате возникла в полном смысле слова парниковая атмосфера — влажная, насыщенная испарениями духота. Через несколько минут при ходьбе даже в самой легкой одежде человек становится мокрым. 21 мая наступило временное облегчение. Разразилась сильная гроза. Примерно полчаса бушевала неистовая буря (вскоре к ней присоединился сильнейший ливень), ветер срывал листья с деревьев, солому с крыш; но люди, особенно дети, не прятались от непогоды, а, наоборот, выбегали из домов и с нескрываемой радостью подставляли тела освежающему душу, посланному самими богами. Через час небо вновь совершенно расчистилось, и в последующие два дня термометр остался на приятно прохладном уровне, не поднимаясь выше 37–38 °C.

Вторая волна жары последовала через неделю и продолжалась почти полмесяца. Даже старики сетовали, что такой жары они не помнят. Максимальная дневная температура в Калькутте была около 42 °C, причем я на собственном опыте мог убедиться, что в Мединипуре благодаря близости засушливых бихарских областей температура действительно всегда на добрых четыре градуса выше. Однажды в полдень наш термометр показывал 49 °C в тени. Такая температура уже поистине убийственна. В то лето, по сообщениям печати, от жары в Восточной Индии погибло более трехсот человек, не меньше смертных случаев было и в соседней Бангладеш. Погибал и скот: во время утренних поездок по окрестностям мы нередко видели возле дороги трупы коров, павших от жары, а вокруг — неотъемлемая подробность пейзажа — стан грифов. Воздух струился и трепетал, как над раскаленной плитой, а на горизонте возникали причудливые миражи — картины далеких краев. Если порой поднимался ветер, на коже, словно ожоги, оставались красные пятна. А потому в течение дня все ставни в домах держали закрытыми.

Рекорд этого столетия Калькутта отметила 5 июня — 43,8 °C. Для деревенских жителей наступили черные дни — продолжалась небывалая засуха, стали пересыхать источники воды, особенно колодцы. В первую очередь от этого пострадали сельскохозяйственные районы с искусственным орошением, для которого не хватало воды. Резко сократилось снабжение городов свежими овощами, под угрозой оказался и так называемый летний урожай, зависящий от регулярной подачн воды в оросительные каналы.

Только в такие дни хорошо понимаешь, почему прежде так часто свершались молитвы и приносились жертвы, чтобы боги ниспослали на высохшую землю дождь. Когда в невыносимую жару и духоту на небе собираются черные тучи, предвещающие сильный ливень, и вы часами напрасно ждете, что он наконец-то прольется, а тем временем тучи на небе начинают рассеиваться и вместе с ними надежда на освежающий душ, — вы и сами готовы пасть на колени и воззвать к какому-нибудь из могущественных индуистских богов, чтобы он смилостивился и открыл наконец своей баджрой[11]«шлюзы небесных прудов».

В понедельник 11 июня, т. е. в пору, когда обычно на этот край уже давно низвергаются потоки дождевой воды, палящий зной наконец прекратился. Это было драматическое окончание затянувшейся засухи. К ночи разразился освежающий ливень, неожиданно сбивший температуру до «прохлады» — до 28 °C. Этой ночью я впервые за долгое время хорошо спал, ни разу не проснувшись и даже не включая электрического вентилятора, а когда около шести часов утра меня разбудил какой-то автобус, прогромыхавший под окнами своими скрепленными проволокой частями, я увидел, что небо затянуто тучами. Несколько раз раскатисто прогромыхало, и прошел еще один короткий дождик. В восемь часов снова и уже по-настоящему полил дождь. Сильный порыв ветра чуть не разрушил дом до основания, с неба спустилась непроницаемая завеса воды. Так лило почти три четверти часа. Широкая проезжая часть улицы под моей террасой превратилась в сплошной поток, который в более низких местах стал захлестывать края тротуаров.

Калькутта — равнинный город без единого холмика или возвышенности, и обычно вы только во время дождя понимаете, какая из улиц имеет легкий наклон. Наша, очевидно, была расположена довольно низко. Через минуту под водой уже скрылись все тротуары. Пешеходы брели почти по колено в воде с засученными штанинами или с высоко подоткнутыми краями дхоти, неся сандалии в руках. Посреди того, что некогда было проезжей частью дороги, словно плывя, двигались частные автомашины, неосмотрительно осмелившиеся ехать по высокой воде; одна за другой они останавливались с заглохшими моторами и упрямо, но тщетно пытались сдвинуться с места. Автобусам, разумеется, было лучше. Они мчались по стремящемуся потоку, обдавая беззащитные легковые автомобили каскадами грязной воды. В нишах домов на противоположной стороне улицы ежились от холода те, кто в предыдущие ночи спал на тротуарах, и уныло поглядывали на свои затопленные «спальни». Всюду стало непривычно тихо; утренний «концерт», который обычно устраивали вороны, в тот день из-за неблагоприятной погоды не состоялся, а вечно лающие псы спрятались в домах.

Только теперь я вдруг понял, чего не было в калькуттских домах — подвальных окон. Но здесь нет и подвалов. Да и зачем они, если при каждом сильном ливне и в течение всего долгого периода муссонов они превращались бы в бассейны, полные стоячей воды.

Утром, примерно в половине десятого, небо уже снова стало абсолютно ясным. Лишь изредка проплывало облачко, все в солнечных лучах, да от воды поднимались клубы белого пара. Всюду вокруг ослепительно сверкала водная гладь. Эта «венецианская» обстановка была очень на руку кули и рикшам, которым ливень сулил дополнительные заработки. По двое и по трое, полуобнаженные, в подвернутых коротких штанах, толкали они автомобили с середины мостовой на места, где можно было вылить из карбюраторов воду или хотя бы переждать какое-то время в сторонке, не опасаясь, что машину унесет водой. У рикш карбюраторов нет, да и колеса их повозок достаточно высоки. Обычно рикши, бездействуя, стоят кучками на каждом углу, но теперь они были нарасхват. Ведь на работу надо ехать и в дождь, а люди хотят как можно скорее оказаться там, где можно хотя бы попытаться штурмовать автобусы, и без того увешанные гирляндами пассажиров.

Нет, до начала сезона дождей оставалось еще много времени. Это был всего лишь предмуссон — некоторые бенгальцы называют его чхотабарша, т. е. «малые дожди». Однако в действительности дожди оказались отнюдь не малыми. До полудня, когда и я волей-неволей должен был выйти на улицу, всюду стояла вода. И потому не оставалось ничего иного, как последовать примеру других — засучить штаны до колен, взять сандалии в руки и пробираться вброд по так называемому тротуару. Вода, разумеется, теплая, так что идти было даже приятно. Представительницам слабого пола приходилось куда труднее. Добропорядочной индийской женщине не пристало показывать мужчинам даже кусочек ноги. Вот и брели они, таща за собой по воде концы сари. Но теплое солнце быстро высушивает мокрую одежду.

С того дня температура в Калькутте не поднималась выше 40 °C. По сообщениям печати, жара перекинулась дальше, на запад, доставляя мучения Бихару, Уттар-Прадешу и столице Индии Дели. Градусники показывали там температуру еще на градус-другой выше, чем п Бенгалии. Здесь жара несколько спала, но дождей не было, и, по мере того как проходили дни и недели, напряжение и нервозность все возрастали. Что, если в этом году дождей вообще не будет? Иногда случается и такое. У всех индийцев еще в памяти ужасающее бедствие, постигшее около десяти лет назад западные области их страны, — из некоторых районов ввиду катастрофической нехватки воды пришлось временно эвакуировать население. Урожай погиб. Даже опоздание дождей часто приносит неисчислимые народнохозяйственные потерн. Особенно пагубно сказывается это на урожае джута, нуждающегося в своевременном увлажнении.

Лишь в последнюю неделю июня прогнозы погоды улучшились. Керала сообщила о начале с такой надеждой ожидаемого сезона дождей, и действительно, в самом конце месяца, т. е. с более чем трехнедельным опозданием, муссон пришел и в Бенгалию, хотя и не с такой интенсивностью, как в другие годы. Тем не менее он принес великое облегчение.

Для калькуттского городского управления муссонные дожди — лишь ежегодный источник сплошных неприятностей, потому что они требуют постоянного ремонта канализационной системы, которая часто не способна вместить количество поступающей воды, и создают перегрузку массового городского транспорта. И все же население их ждет не дождется. Прежде всего они приносят ощутимое облегчение после иссушающего летнего зноя; температура падает на несколько градусов и останавливается на вполне приемлемых 30 °C. Вопреки еще более повышающейся влажности воздуха дышится значительно легче. Муссоны способствуют интенсивному развитию растительности, так что даже серая Калькутта вдруг начинает выглядеть нарядной и привлекательной. В изобилии появляются овощи и фрукты, прежде всего излюбленные плоды манго, которые без дождей сильно теряют во вкусе.

Самое большое лакомство для бенгальца, неразрывно связанное с представлением о сезоне дождей, — рыба хилса, считающаяся одной из вкуснейших в мире и отдаленно напоминающая форель. Во время дождей эту рыбу можно купить всюду, на любом рынке. Ее ловят в местных реках или привозят из соседней Бангладеш, где ею в эту пору, и верно, хоть пруд пруди. Цена на нее в течение всего года довольно высокая, но в период дождей она падает до уровня, доступного и беднейшим слоям населения.

Муссоны действительно приносят природе Индии обновление, делают ее еще более пышной и щедрой. Вода заливает рисовые посевы, окруженные высокими межами, позволяет зазеленеть рисовым побегам, что предвещает богатый урожай этого основного продукта питания всех индийцев. Выжженные солнцем пустыни покрываются травой, бамбук и разные сорта овощей начинают расти прямо на глазах, как у нас в парниках. Да здешняя атмосфера мало чем и отличается от парниковой, разница лишь в том, что ее создает сама природа.

Но и в период муссонных дождей потоки воды с неба льют не беспрерывно. Бывают дни, когда на землю не упадет ни капли воды, но случаются и такие дни, когда дождь моросит не переставая двадцать четыре часа в сутки. Однако для периода муссонов особенно характерны сильные дожди, настоящие ливни; порой они длятся всего несколько минут, а иногда и целый час. В это время довольно тепло, так что стоит дождю на минутку перестать, как озера воды начинают быстро испаряться, и вскоре на небе возникают новые, напоенные влагой черные тучи. И такое продолжается недель восемь-десять.

Нередко дождь сопровождается резким, порывистым ветром. В более длительные перерывы между дождями на всех свободных пространствах, а порой и на улицах, и на плоских крышах домов появляются мальчишки с бумажными змеями самой различной формы. Часто возле мальчика можно увидеть и отца, столь же увлеченного этой излюбленной здесь забавой, как и его европейский собрат пусканием электрического паровозика, который он подарил своему сыну на Новый год. Запуск змея тут мало чем напоминает то скучное занятие, когда человек сидит на одном месте с веревкой в руке, обратив глаза к небу. Как только рядом показываются два «воздухоплавателя», сразу завязывается напряженное состязание. Перерезать специально насмоленной бечевкой бечевку соседа и намотать ее на свою — дело нешуточное. Тут нужна серьезная тренировка и большая ловкость, которая высоко ценится всеми мальчишками от пяти до восемнадцати лет. А потому неудивительно, что подобным искусством рады похвастать и взрослые мужчины, особенно перед собственными детьми, ибо это, безусловно, поднимает их родительский авторитет.

По мере того как проходят дни и недели сезона дождей, возникает и достигает все большего напряжения новое испытание для нервов. Окончатся ли дожди вовремя? Прекратится ли муссон как в обычные годы или надо ждать нового наводнения? Разумеется, напряженнее всего следят за этим крестьяне. Они облегченно вздыхают, когда черные тучи начинают наконец исчезать с неба. Теперь можно готовиться к апогею земледельческого года — жатве.

Но еще до этого нужно торжественно отметить созревание нового урожая — наступает главный праздник индуистского года в Бенгалии — Дурга-пуджа. Характерная особенность индуизма восточноиндийских областей заключается в том, что во главе пантеона здесь поставлены богини, существа женского пола, очевидно, еще доарийские культовые олицетворения плодородия, которые почитаются здесь ревностнее, чем главные божества мужского пола — Шива и Вишну. Богу Вишну дали в супруги Лакшми, богиню семейного счастья, дарительницу благополучия и благосостояния под семейным кровом, к культу Шивы присовокупили культ его наиболее почитаемой жены, будь то Парвати, дочь божественного повелителя Гималаев, или — гораздо чаще — Дурга, могущественная охранительница от демонов, беспощадная к воплощаемому ими злу, или Кали, которой надо приносить в жертву козлят, чтобы она не покарала мир неурожаем, стихийными бедствиями и голодом. Многодневные осенние празднества в честь милостивой Дурги стали одновременно и праздником грядущего урожая.

Прежде имело силу изречение: каковы виды па урожай, такова и Дурга-пуджа. Теперь этот праздник повсеместно отмечается одинаково пышно каждый год, особенно в городах, какой бы урожай ни ожидался. Десятки тысяч статуй богини, ежегодно изготовляемые лишь для этой цели из глины, взятой со дна священной реки Ганг, нарядно раскрашенные и разодетые, расставляются повсюду, куда ни глянешь, — в специальных шатрах на улицах и площадях, в тупиках и перед домами, — и люди целыми днями, а особенно по вечерам ходят от одной к другой, чтобы увидеть их как можно больше. Ибо даршан — лицезрение священной статуи — считается религиозной заслугой, которая зачтется в будущих перевоплощениях индуиста.

Сказать по правде, нынче в соблюдении этой старой традиции уже не столько набожности, сколько радостного предвкушения общей забавы и необычного зрелища. «Владельцы» статуй Дурги, словно бы соревнуясь друг с другом, стараются одеть богиню понаряднее, а вечером — ярче и изобретательнее всех украсить ее гирляндами разноцветных фонариков; у многих с утра до позднего вечера для увеселения могущественной богини и всех набожных и безбожных посетителей играет духовой оркестр. Школьников, чтобы они могли участвовать в общем веселье, отпускают на каникулы, длящиеся не менее недели. Организуются разные театральные и танцевальные представления. Все поют песни. Редакции бенгальских журналов выпускают специальные пуджасанкхья — праздничные номера в несколько сот страниц, где сосредоточено лучшее, что в течение года было создано в области поэзии и прозы. А когда в конце пятидневных празднеств все статуи свозят к Хугли или другой реке, чтобы глина вновь вернулась туда, откуда ее взяли, разыгрывается продолжающееся до глубокой ночи пестрое зрелище с фейерверком и петардами.

Тесную связь индийца с силами природы выявляют и другие индуистские божества, а также способ поклонения им. И удивляться тут нечему. Природа в Индии всегда была тем могущественнейшим фактором, который решал, как люди будут жить на протяжении всего года. Еще ведийский предок нынешних жителей Северной Индии три тысячелетия назад воплощал ее сокрушительные силы в культе сверхъестественных существ, обладающих божественным могуществом, и взывал к Индре — повелителю богов как к владыке погоды, грома и молнии и к Варуне — не только стражу небесного порядка, но и блюстителю закономерной смены времен года и характера погоды, заботящемуся о том, чтобы все это происходило без каких-либо катастрофических нарушений, несущих голод и смерть. А когда ведийский брахманизм постепенно превратился в индуизм, некоторые из бесчисленных его божеств получили в свое ведение отдельные природные явления, чтобы верующему было к кому обратиться, когда нужно испросить защиту от засухи, тайфуна, наводнения и необходимо гарантировать деревне богатый урожай.

Индуистские боги и богини день за днем утрачивают свои позиции и авторитет, но природа вопреки техническому прогрессу по-прежнему определяет здесь судьбы людей. Полное использование ее даров и максимальное ограничение ее разрушительных сил — задача, выполнить которую Индии еще только предстоит. О том, что Индия уже приступила к решению этой непростой задачи, свидетельствуют не только плотины и ирригационные системы, но и метеорологические спутники собственного производства, а также другие достижения самой современной техники, служащие человеку в его борьбе со стихиями. А это, безусловно, еще одно обнадеживающее доказательство правильности индийского пути в лучшее завтра.

Горсть калькуттских неприятностей

Когда я искренне хвалил Калькутту и называл ее самым симпатичным и живым городом Индии, куда всегда охотно снова приезжаешь, мне доводилось не раз встречать недоверчивую реакцию иностранцев, проживших там довольно долго, и даже туристов, проведших в западнобенгальской столице всего несколько дней и в ужасе оттуда сбежавших.

— Да это самый грязный город на свете, — утверждали одни.

— Город, где нельзя ни жить, ни передвигаться, — спешили заверить меня другие.

«Бедность», «голод», «нищета», «преступность», «грязь», «беспорядок» — вот слова, которые чаще всего слышишь при упоминании Калькутты.

В какой-то мере все это правда. Калькутта — огромный город; в нем, как в фокусе, сконцентрированы недостатки, свойственные всем многонаселенным метрополиям, и тот, кто не видит или не способен увидеть не менее значительные ее достоинства, полностью подпадает под воздействие негативных впечатлений.

Однако я вовсе не пытаюсь утверждать, будто жизнь в Калькутте лишена каких-либо недостатков. Должен признать, что в каждый из своих приездов сюда я переживал нелегкие минуты и сам себе твердил: «С какой стати я тут торчу? Почему не еду в какой-нибудь другой город? Ведь жить тут невозможно!»

Поэтому в интересах объективности следует рассказать и о менее приятных сторонах калькуттской жизни и вспомнить о вещах, которые при всем желании не могут нравиться.

Я провел несколько первых дней в Калькутте в качестве гостя Индийского комитета по культурным связям с заграницей и остановился в великолепной гостинице «Гранд-отель». Вы найдете ее в самых старых «бедекерах». Стоит «Гранд-отель» уже добрых несколько десятков лет на Чауринги — главном проспекте Калькутты. Здесь есть прекрасный плавательный бассейн, ресторан, где готовят фирменные тихоокеанские блюда, здесь постояльцев обслуживают, вероятно, несколько тысяч одетых в ливреи слуг, коридорных, официантов и швейцаров, правда, оборудование отеля уже весьма устарело. Мне дали номер (такого я бы себе никогда не мог позволить, потому что он стоил 250 рупий в день без завтрака), в котором интенсивно работающий кондиционер или электрический климатизатор никакими силами нельзя было ни выключить, ни переставить на другой режим работы. Вот почему в первую же ночь при тридцатиградусной жаре на улице я порядком продрог.

На следующий день кондиционер дважды подряд часа на два-три самопроизвольно отключался. Сначала по своей неискушенности я решил, что аппарат перегрелся, позвонил коридорному и сказал о неисправности.

— Вовсе это не неисправность, саб, а «лоуд-шеддинг», — последовал ответ коридорного.

Такое слово бесполезно искать в словаре бенгальского языка. Коридорный и я объяснялись по-бенгальски, хотя он был ория, а я чех, и все же в последующие два месяца я слышал это слово от своих бенгальских друзей не реже, чем приветствие номошкар или непременное кемон ачен (как поживаете?). Load-shedding по-английски означает «снижение нагрузки», т. е. временное падение напряжения в сети, и индийцы, страдающие от этого явления, которое без преувеличения можно сравнить с извержением вулкана, позаимствовали слово у англичан.

Живя в «Гранд-отеле», я еще в полной мере не осознал, что может означать это столь невинно звучащее слово. За время, пока ток отсутствовал, температура в моем переохлажденном номере успела подняться лишь до вполне приемлемого уровня, так что я, пожалуй, был единственным человеком в Калькутте, который не ощущал столь резко, что такое «лоуд-шеддинг».

Через несколько дней я на неделю переселился в одну из четырех «мужских» комнат, расположенных на первом этаже в женском общежитии международной Христианской ассоциации молодых женщин (YWCA). Там, конечно, кондиционеров уже не было, а под потолком висели простые электрические вентиляторы, и только тогда я сразу понял, почему «лоуд-шеддинг» — предмет стольких разговоров и причина стольких нареканий и жалоб.

Около четырех часов пополудни, когда температура воздуха достигла 41 °C и я прилег с книгой в руке под крутящимся пропеллером, его мощные лопасти неожиданно остановились. Из комнаты, где есть кондиционер, холод выходит постепенно — окна и двери, разумеется, должны оставаться закрытыми, — но там, где воздух освежает лишь вентилятор, после его отключения почти мгновенно становится душно и жарко. Моя комната на первом этаже, за которую женщины-христианки не по-христиански запросили 66 рупий в день, вообще не имела окон, в ней была лишь дверь, ведущая на широкую крытую галерею, а перед ней — два раскаленных солнцем теннисных корта.

Как только я открыл дверь, мне в лицо в полном смысле слова ударил обжигающий воздух. Но выбирать не приходилось — лучше печься в горячей тени галереи, чем задыхаться в комнате без окон и вентилятора. И потому я сидел в луже собственного пота и каждые полчаса уползал в ванную, чтобы принять душ, в этакую жару, разумеется, совершенно теплый. Нечего и говорить, что в подобной ситуации нелегко сосредоточиться даже на самом легком чтении.

После шести часов вечера совсем стемнело и стало чуть-чуть прохладнее, но для меня почти ничего не изменилось. На каменные плиты галереи вышли женщины и девушки со всего общежития. Они устроились прямо на плитах и стали громко щебетать, стараясь перекричать друг друга. Из двух или трех транзисторов, разумеется настроенных на разные станции, неслась пронзительная музыка. Среди женских голосов — сопрано и альтов — порой слышался и более низкий мужской — скучающих девушек развлекали несколько пришлых кавалеров. Так продолжалось почти до половины двенадцатого ночи, когда наконец снова зажглись лампочки, завертелись вентиляторы и все разошлись по своим комнатам. Но к тому времени я уже готов был согласиться с киплинговской характеристикой Калькутты из одного очень старого очерка об этом городе, который писатель назвал «City of Dreadful Nights» — «Город кошмарных ночей».

До конца моего пребывания в Калькутте ток изо дня в день подавался с коварной и совершенно непостижимой произвольностью. Иногда электричество пропадало на час днем и на час ночью. Однажды тока не было в течение дня четыре часа кряду. Случалось, что вентиляторы послушно крутились целый день, но вознаграждали себя ночным простоем, причем трижды подряд. «Лоуд-шеддинг» стал предметом каждодневных разговоров, фельетонов, критических заметок, писем читателей, газетных комментариев. Вместо того чтобы спрашивать о здоровье, измученные люди задавали друг другу вопрос: «Как у вас дела с, лоуд-шеддингом“?» или: «Сколько часов у вас вчера не было тока?»

Ведь эти перебои в подаче тока происходят по-разному в различных частях города и даже на соседних улицах; мы не раз сидели во тьме и смотрели на освещенные окна дома, который стоял совсем недалеко, за теннисными кортами.

Житель Европы не может себе представить, какие страдания причиняет отключение электричества. Так, калькуттская газета «Стейтсмен» ввела новую рубрику и каждый день сообщала о тех неприятностях, которые терпят от этого люди разных профессий, включая самые скромные. К примеру, красноречив был рассказ медицинской сестры из одной небольшой калькуттской больницы, тоже не избавленной от «лоуд-шеддинга». Однажды здесь пришлось завершать трудную операцию при свете керосиновых ламп, которые держали над операционным столом мокрые от пота медсестры. Впечатляющим было и описание работы в швейной мастерской, которая после выключения тока буквально превращалась в камеру пыток. Интересны и другие зарисовки. Вот одна из таких заметок, весьма выразительная именно благодаря своей обыденности и типичности.

Харипада, чиновник, герой поэмы Р. Тагора «Флейта», проводил вечера, прогуливаясь по перронам вокзалов, чтобы сэкономить деньги за электричество. Харипрасаду, пятидесятисемилетнему чиновнику из Калькутты, «сегодня уже не надо пользоваться выключателем, — сообщала газета, — за него это сделает сама электростанция». Когда он утром встает, то временное падение тока в сети часто сказывается и на подаче воды. Она течет тонкой струйкой, которой не хватает, чтобы как следует почистить зубы, не то что воспользоваться душем. Герой очерка написал жалобу в городское управление, после чего в их квартале сменили водопроводные трубы, но вода снова бежит из крана тоненькой струйкой.

В снабженной кондиционером конторе на улице Шекспира, где служит Харипрасад, не больше комфорта, чем в его невыносимо душной двухкомнатной квартире на улочке, почти сплошь состоящей из трущоб, в Багх-базаре. В до отказа набитом автобусе, буквально вися на подножке, он добирается до здания, где расположена его контора. Там выясняется, что лифт не действует и надо подниматься на пятый этаж по лестнице пешком. Бывает, что из восьми часов рабочего времени он отработает всего три, так как электричество отключается надолго.

Возмущенный, он задает вопрос: можно ли в таких условиях требовать, чтобы люди хорошо выполняли свою работу? Его коллега — худой человек с запавшими щеками. У него больное сердце, и каждое утро он вынужден ждать в подъезде, пока снова начнет действовать лифт. О сверхурочной работе не приходится и думать, поскольку по вечерам тока тоже не бывает.

— И тем не менее мои счета за электричество не уменьшаются. К тому же еще нужно потратить восемь с половиной рупий на пакет свечей, который еще три года назад стоил всего три рупии, да разыскивать по всему городу керосин для своей лампы…

Ночью, разбуженный «лоуд-шеддингом», он лежит в поту и вспоминает, как еще мальчиком готовился к экзаменам:

— Я вырос в бедной семье, и родители не могли позволить себе такую роскошь, как электричество. Но не помню, чтобы когда-нибудь нам приходилось так мучиться.

Эта статья из «Стейтсмена» явно повествует о типичном случае — о мучениях не одного человека, а миллионов калькуттских жителей.

Но каковы, собственно, причины этих каждодневных мучений граждан Западной Бенгалии, будь то горожане или жители самой маленькой деревеньки? Ответить на вопрос не так уж просто. В течение многих недель я пытался найти разгадку; куда бы я ни приходил, я спрашивал об этом каждого официального деятеля или инженера, но ответы получал весьма противоречивые.

Конечно, все это не следствие какого-то энергетического кризиса в стране. Хотя Индия и не имеет избытка угля и других топливных ресурсов, однако большинство электростанции старого типа снабжаются топливом достаточно регулярно, чтобы не прекращать подачу энергии. Кроме того, именно Западная Бенгалия получает основную энергию от новых больших гидроэлектростанций, построенных возле речных плотин.

Таким образом, дело, видимо, в том, что машины постоянно пребывают в неисправном состоянии. Некоторые утверждают, что они устарели и уже несколько лет назад надо было произвести капитальный ремонт электростанций, но этого не было сделано, и теперь машины выходят из строя одна за другой. Есть люди, которые считают, что всему виной новое оборудование гидроэлектростанций, созданное в самой Индии; говорят, перед пуском в эксплуатацию оно не прошло достаточно серьезных испытаний, и теперь выявляются большие недоделки. В официальных отчетах часто упоминаются повреждения старых кабелей, которые необходимо целиком менять.

Но слышатся и другие очень настоятельные голоса. И опять же — высказывающие противоположные мнения. Считают, что аварии на электростанциях совершаются умышленно и преднамеренно.

— Это делают люди Конгресса, оппозиционной партии в нашем штате, — уверял меня корреспондент бенгальского официоза «Басумати». — Они хотят вызвать в широких кругах населения недовольство правительством Левого фронта, которое не может справиться с этими трудностями. Вы наверняка заметили, что перебои в подаче тока обычно случаются как раз в самые жаркие дни.

Доводилось мне слышать и о саботаже, совершаемом ультралевыми организациями, стремящимися вызвать в стране беспорядки и создать предпосылки для «революции». 13 июня в газетах писали о случае несомненного саботажа. Кто-то перерезал главный кабель, но отыскать виновника полиции не удалось.

И чтобы еще усилить эту разноголосицу, один мой собеседник высказал мнение, что все это, мол, на совести самого правительства, которое таким образом хочет добиться полного государственного контроля над электростанциями.

Такая нерегулярная, постоянно прерываемая подача тока, которая, по всем прогнозам, будет продолжаться еще немалое время, приводит к чрезвычайно неблагоприятным экономическим и социальным последствиям. Фабрики обычно работают лишь часть смены. Магазины вынуждены рано закрываться — например, базар «Нью-Маркет» иногда не работает и по воскресеньям, а вечером торговлю здесь прекращают значительно раньше, чем прежде. Кинотеатры возвращают деньги за билеты, если сеанс прерван, и люди подчас просто перестают ходить в кино. Полиция зарегистрировала наибольшее количество ограблений на узких улочках старой Калькутты, где тьма хоть глаз выколи, если гаснет уличное освещение. Врач одной калькуттской больницы даже утверждал, что существенно возросло число тяжелых увечий в результате семейных и соседских ссор — «лоуд-шеддинг», безусловно, не успокаивает нервы.

На рынке большим спросом стали пользоваться дизельные генераторы; хотя они и не могут полностью заменить электричество, но, например, большому ресторану позволяют получать прибыль вместо убытка, ибо дают свет в лампочках и крутят лопасти вентиляторов в течение тех двух-трех часов, когда менее удачливые заведения попросту вынуждены закрываться. Однако такой роскошью может похвастать лишь редкий счастливец ресторатор и еще меньше — частные дома.

Самое неприятное, если лоуд-шеддинг настигает вас посреди жарких, душных ночей. В помещении, где нет вентилятора, спать невозможно, а если прекращается подача тока, когда вы уже погрузились в сладкий сон, жара наверняка вас разбудит. И потому все больше людей перед сном переселяется на плоские крыши домов и на тротуары, где можно хотя бы не опасаться неожиданного пробуждения от духоты.

Мысль, что все эти мучения совершенно напрасны и их довольно просто, без больших усилий и изобретательности можно было бы избежать, приводит вас в негодование. Такого же характера, хотя и совсем иного происхождения, неприятности, которые подстерегают каждого, кто отправляется, например, на почту.

Как-то я зашел в прекрасное новое здание почтамта на южнокалькуттской улице Лейк Роуд, чтобы послать в Прагу всего-навсего заказное авиаписьмо. Наученный неоднократным горьким опытом с покупкой марок у постоянно осаждаемых окошек, я предпочел наклеить дома больше марок, чем обычно. Если нужно было наклеить марок на две рупии сорок пайсов, сколько требовало тогда, как правило, авиаписьмо в Европу, то я прилепил их на четыре с половиной рупии.

Здание почты было уже открыто, хотя рабочий день еще не начался — часы показывали без десяти минут десять. Я обрадовался, когда, оглядев просторный зал, убедился, что тут на удивление мало народу. Только у перегородки, за которой принимались ценные отправления, была очередь, состоявшая, судя по одежде, из кули и поденщиков, в основном деревенских жителей, которые временно работали в Калькутте и теперь ценными письмами высылали домой, своим семьям, какие-то заработанные ими крохи.

Вскоре я понял, что радовался преждевременно. За одной только перегородкой, где принимался налог на автомашины, по неизвестной причине сидел и скучал какой-то человек; платить налог никто не рвался. Других служащих не было видно. Я взглянул на часы и, никого ни о чем не спрашивая, понял, в чем дело. У остальных окошек работать явно начинали — как, собственно, и почти во всех индийских учреждениях, институтах и организациях — лишь в десять часов утра. Ну что ж, десять минут можно и подождать, хотя именно в этот момент, как назло, отключили электричество, и в помещении воцарилась влажная духота.

Итак, я встал первым к окну с надписью «Заказные отправления» и стал терпеливо ждать. Бабу[12]пришел в десять часов двенадцать минут. Не спеша доплелся до своего стула, так же не спеша смахнул с него краем дхоти пыль и сел. Еще медлительнее он открыл ящик и стал вынимать из него различные формуляры, книги и тетради. Аккуратно разложив перед собой письменные принадлежности и бросив выразительно-печальный взгляд на неподвижный вентилятор над своей головой, он наконец молча протянул ко мне руку. Я подал письмо с уже наклеенными марками и сказал:

— Авиа, заказное.

Добрую минуту он рассматривал адрес на конверте, потом стал подсчитывать общую сумму наклеенных марок и никак не мог сосчитать стоимость двух марок по четверть рупии и двух марок по две рупии. Когда он пересчитывал, наверное, в десятый раз, я нетерпеливо выпалил:

— Четыре рупии пятьдесят пайс.

Этого мне делать не следовало, — видимо, я прервал его в самый неподходящий момент. Он начал считать заново, на всякий случай записал сумму на бумажке, затем спросил с укоризной:

— Почему вы наклеили именно четыре пятьдесят?

Только теперь я понял, какую ошибку допустил по легкомыслию и неосмотрительности: я грубо нарушил служебные предписания.

Следуя им, сразу же, как войдешь в здание почты, нужно совершить три «священнодействия», первые два из которых я вероломно хотел опустить. Прежде всего надлежит встать в очередь к окошку с надписью «Справки и информация». Там почтовое отправление проверят, и служащий определит, сколько следует наклеить марок. Он даже напишет эту сумму на конверте. Затем надо выстоять, как правило, еще более длинную очередь к окошку, где продаются марки. После этого надо пройти в угол помещения, где находится какая-нибудь старая жестянка с водой. Наклеив там марки на конверт, можно направиться к основной цели своего почтового странствия — к окошку для заказных отправлений, возле которого, разумеется, стоит очередь.

Чтобы не слишком затягивать повествование, скажу, что я- как и следовало ожидать — был отослан к окну для справок. А тут уже собралась очередь — только за перегородкой никто не сидел. Оказывается, бабу на минутку вышел. Нас стояло человек двадцать, кое-кто довольно громко роптал. Но пожилой господин, стоявший передо мной, их одернул:

— Радуйтесь, что тут вас вообще обслуживают — служащие банков отказываются работать, когда отключают электричество.

И особенно упрекать банковских чиновников не приходится: работа с деньгами действительно требует внимания, которое в духоте и жаре быстро ослабевает.

Наконец служащий появился и установил, что я недоплатил за письмо пять пайс. Ради них я должен был отстоять еще один «хвост», чтобы купить марки, и только после этого с выражением раскаяния на лице посмел вернуться к окну для заказных отправлений, где тем временем, конечно, тоже скопился народ. Почту я покинул ровно через час.

Этот сложный ритуал я вынужден был повторять многократно, и, когда собирался отправить на родину, к примеру, бандероль с книгами, мне уже ночью мешала спать мысль о том, какие мучения ждут меня завтра на почте. Тут к обычным процедурам добавлялись новые: кто-либо из компетентных служащих должен был пакет взвесить (весы, разумеется, находились не там, где им положено находиться по всем правилам логики, т. е. не под рукой, а где-то на другом конце почты); поскольку марок требовалось больше, служащий, продающий знаки почтовой оплаты, отправлялся за новыми марками в сейф, который, судя по тому, сколько времени он пропадал, помещался где-то в самом отдаленном уголке здания. И пока служащий за последним окном тщательно, буква за буквой, копировал на квитанцию — ее вы не можете, как у нас, заполнить сами — такое сложное слово, как «Тчекословэкиа», в Хугли успевало утечь немало воды.

Как тут не предаться ностальгическим воспоминаниям о родине, где вам в одном месте определят, сколько стоит посылка, наклеят марки и отошлют. Несколько раз я говорил об этом с жителями Калькутты как о примере, которому недурно было бы последовать. Иные из моих собеседников лишь пожимали плечами — куда спешить? Другие ссылались на бюрократизм и наследие колониальных времен. Но мне довелось услышать и весьма оригинальный аргумент, на который сам я не нашел возражений. Если все эти процедуры упростить и сосредоточить в одном месте, вы и представить себе не можете, сколько людей потеряет работу, которую в Индии так трудно найти. Из каждого почтового отделения уволили бы минимум одного человека — да и не только это! При нынешних правилах каждое более или менее крупное учреждение вынуждено держать особого работника, единственная обязанность которого — ходить на почту и отстаивать там в очередях необходимое время. Если упростить операции на почте, что стало бы со всеми этими людьми?

Не могу достаточно компетентно судить, какой процент индийского бюрократизма — наследие колониальных правителей, и какой — результат административной неопытности молодого самостоятельного государства. Но что явно осталось от англичан — это поздние часы начала рабочего дня в государственных учреждениях, которые если и годятся для прохладной Англии, то отнюдь не для жаркой Индии.

Работа начинается в десять часов утра. Летом к этому времени становится уже порядком жарко, и проехать в эту пору из одного района Калькутты в другой для каждого, у кого нет собственной машины, — большая проблема. Да в конце концов немногим проще это и для владельца машины: калькуттский утренний час пик — для европейца нечто трудно вообразимое. То же повторяется и около пяти часов вечера.

Поздно начинает работать и большинство так называемых «первоклассных» магазинов. Как хорошо было бы, если бы магазины открывались часов в семь-восемь утра, когда воздух еще довольно свеж и прохладен! Но в это время открыты лишь базары, и вы можете приобрести там товары первой необходимости.

Некоторые владельцы уже пренебрегли традицией и открывают двери своих магазинов раньше. Но как об этом узнать? Телефоны тут функционируют весьма спорадически, да и найти в калькуттской телефонной книге нужный номер можно лишь после того, как потратишь несколько часов на ее усердное и терпеливое изучение. В результате натыкаетесь на запертые двери в самое различное время — в одном магазине утром, потому что он открывается лишь после полудня, в другом — в довольно ранние послеобеденные часы, потому что здесь торгуют с утра.

Практически порой это означает не один час потерянного времени. Будто в этой стране оно вообще не ценится. Но редко кто здесь сердится, когда вынужден выстаивать длинную очередь или ожидать перед запертыми дверьми. Индийцы посмеиваются, глядя на нервничающего европейца, не умеющего скрыть свое нетерпение. Ведь длительное ожидание неотъемлемо от повседневной жизни. И тут ничего не изменишь. Так зачем же расстраиваться?

Если вы собрались пойти к кому-нибудь в гости и не обладаете иной путеводной нитью, кроме адреса, то рискуете не попасть туда, куда вас пригласили. На больших калькуттских улицах номера домов следуют по порядку, но за многими зданиями скрываются небольшие лабиринты из нескольких улочек, на которых проживают сотни жителей. Порой дома обозначены не только номером, но еще и буквой — допустим, 234-А или 13-Д, иногда под одним номером значатся сразу три входа; ни о каких списках жильцов здесь и не помышляют, только представители разных фирм, адвокаты, врачи и вообще люди, занимающиеся дома каким-то доходным делом, помещают у входа табличку со своим именем и сведениями, как к ним попасть. Обычно не остается ничего иного, как ходить по коридорам, взбираться по лестницам, стучать в разные двери и терпеливо искать. Со мной дважды случалось, что вопреки довольно простому на первый взгляд адресу я просто не находил нужного мне человека и возвращался ни с чем из отдаленной части города, где тем временем меня напрасно ждали.

Спрашивать людей чаще всего бесполезно. Как-то меня пригласили в гости к одному молодому доценту Джадавпурского университета. Названный им номер дома был с той самой зловещей литерой «Б», под которой могло скрываться все что угодно. И действительно, у дома под этим номером вообще не было с улицы никакого входа, там располагалось лишь несколько магазинов и лавчонок. Никто моего доцента не знал, но мне посоветовали попытать счастье с боковой или с задней стороны дома. Только тогда я обнаружил по обе стороны дома узенькие улочки и несколько домов с подъездами. Попробовал зайти в один — безрезультатно. Из другого дома как раз в то время, как я туда попал, выходили две пожилые дамы. Я спросил, не знают ли они моего знакомого. Они даже не поняли, о ком я спрашиваю. Тогда па всякий случай я поднялся этажом выше, постучал в дверь — как ни странно, открыл ее сам доцент. Я стал рассказывать ему, как долго мне пришлось искать его жилище и расспрашивать разных людей, в том числе и его соседок снизу. Он этому нисколько не удивился и даже сказал, что и сам не знает, кто живет в квартире под ним. Я спросил, как давно он здесь поселился. Оказывается — лет пять назад.

Люди в этом муравейнике действительно не знают друг друга. У каждого свой круг знакомых и приятелей, но это отнюдь не всегда его соседи. Плохо, если вам точно неизвестен номер дома. Так я искал, например, одного писателя, о котором знал лишь, что он живет «напротив дома главного министра». Дом главного министра мне действительно показали, но напротив него возвышался ряд трехэтажных строений, разделенных узкими улочками. Я расспросил не менее дюжины человек. Жители Калькутты услужливы, а если вы еще говорите по-бенгальски, они- сама предупредительность и готовы помочь советом даже в тех случаях, когда сами толком на ваш вопрос ответить не могут. Меня посылали то в одну сторону, то в другую. Наконец спасение пришло в буквальном смысле слова свыше. Я как раз выспрашивал в одном из боковых проходов какого-то пожилого господина, с которым нужно было говорить довольно громко, когда из окна второго этажа выглянула женщина и крикнула:

— Я видела вас по телевидению! Кого вы ищете? Пулинбабу? Вторая дверь слева.

Действительно, он жил именно там.

Главное здесь — не торопиться. Никто вас не упрекнет, если вы опоздаете на час в гости. Порой во время своих поисков вы можете прекрасно с кем-нибудь побеседовать, а подчас узнать от него и нечто неожиданное. Остановленный мною пожилой господин хотя и не знал человека, которого я ищу, однако, заинтересовавшись тем, что я владею бенгальским языком, стал меня обстоятельно расспрашивать, из какой страны я приехал, а затем рассказал о своей большой семье и о племяннике — тот служил когда-то в посольстве Индии в Праге, и ему там «очень понравилось».

Как-то в поисках нужного мне адреса я на всякий случай позвонил в одну дверь. На мой вопрос, не здесь ли проживает тот, кого я ищу, меня тут же пригласили в квартиру. Я вошел с чувством радостного облегчения, что наконец-то нашел нужного человека. Но нет — хозяева просто хотели, чтобы я с ними немного посидел, поговорил, выпил чаю и отдохнул, — очевидно, они подозревали, что мне немало еще предстоит блуждать по улицам.

Прекрасные комнаты для приезжих, или общежитие института, где я провел последние месяцы своего пребывания в Калькутте, имели лишь один небольшой недостаток. В оборудовании ванной была какая-то неисправность, и вода текла непрерывным потоком. Поэтому в целях экономии воду перекрывали и давали всего на час утром и на час вечером. При такой жаре это очень неприятно — нельзя воспользоваться душем в удобное для тебя время, надо подстраивать распорядок дня к пуску воды. Но меня заверили, что слесарь уже вызван и скоро придет.

Однако слесарь так и не появился, не пришел он ни на второй, ни на третий день. Оказывается, в стране не хватает квалифицированных мастеров. Притом что в Индии большое количество безработных, такое положение дел поразительно, но, к сожалению, это так. Слова лок наи («нет людей») я слышал в Калькутте почти так же часто, как у себя на родине. Слесарь появился лишь через неделю.

Можно было бы как-то выйти из положения, будь у меня ведро побольше, куда я мог бы набирать воды для обливания. Но в перечне инвентаря оно, увы, не числилось. Сначала я хотел предложить, чтобы ведро купили, но потом сообразил, как мое ходатайство пойдет путешествовать от инстанции к инстанции, постепенно обрастая печатями и подписями, — и предпочел купить ведро сам. Это обошлось мне всего в три рупии, и я мог обливаться водой, когда хотел.

Однажды вечером я сидел в своей комнате под работающим в эту минуту вентилятором и читал книгу. Вдруг что-то стремительно закружилось возле моей головы и упало на пол возле стола. Там оно осталось неподвижно сидеть. Я пригляделся — это был коричневый таракан с первую фалангу большого пальца, с крыльями и длинными ногами. Я его тут же растоптал. Но не успел я вернуться к чтению, как прилетел второй. Вскоре и третий сел мне на рубаху. А следующий сел прямо на лицо. Привлеченные светом, они один за другим лезли снаружи через щель под дверью, проникали между створок закрытого окна. В тот вечер я убил их более тридцати, но утром по углам и на полу обнаружил еще больше живых. Подобных «вторжений» я пережил в Индии немало. Один раз это были крылатые муравьи, в другой — какие-то зеленые поденки, в третий —. жуки, их названия мне так и не удалось выяснить. По ошибке я принял их за тараканов. Как позднее объяснил мне специалист, это была особая разновидность сверчков.

Впрочем, от этого маленькие «агрессоры» ничуть не стали симпатичнее. Они быстро бегали, высоко подпрыгивали, бестолково метались по комнате и садились прямо на меня. На другой день лестница и коридоры дома буквально ими кишели. Когда я пошел ужинать в ресторан, расположенный на веранде второго этажа одного из зданий, которое находилось за несколько улиц от общежития института, то увидел, что коридоры там тоже усеяны такими же сверчками. А посреди этого живого ковра, блаженно раскинувшись, лежала кошка, в тот день явно неплохо закусившая — брюшко у нее раздулось, словно шар.

Дня через четыре сверчков и след простыл. Они исчезли так же быстро, как прилетели. А поскольку было сухо и жарко, никакие новые насекомые больше не показывались.

Наконец-то — впервые за все свои восемь приездов в Калькутту — я смог спать без москитной сетки, хотя последний проведенный здесь месяц жил в непосредственной близости от южнокалькуттских озер, где после дождей даже зимой комаров тьма-тьмущая. Москиты теперь уже не так опасны, как прежде. Современная Индия почти покончила с такой болезнью, как малярия. Но укусы назойливых комаров все равно не дают спокойно спать, и потому от них защищаются москитной сеткой с густо расположенными ячейками. Она имеет форму параллелепипеда и закрепляется на особых рамах в головах и в ногах постели или просто привязывается шнурами к скобам в стене. Сетка — надежная защита от москитов и других летающих насекомых; утром, проснувшись, вы увидите всех их восседающими на сетке снаружи, это утешает, ибо вы можете живо себе представить, что было бы с вами ночью без такого великолепного защитного приспособления.

Однако нужно заметить, что иностранцы, приезжающие в Калькутту, обычно несколько преувеличивают «зоологическую опасность». Так, например, никакой опасности не представляют милые маленькие ящерицы тактики, бегающие по стенам и потолкам всех жилищ. Они подстерегают комаров и других насекомых, а потому даже полезны. И я не удивился, когда узнал, что услышать при утреннем пробуждении характерный чмокающий звук, давший этим ящерицам их бенгальское название, считается у индуистов хорошей приметой.

Да и змеи — прежде всего вызывающие всеобщий страх кобры — не представляют в Калькутте никакой опасности. Пожалуй, лишь за исключением пригородных домов и вилл с садами, где порой появляются ядовитые змеи и скорпионы. Но подлинные трагедии случаются чрезвычайно редко.

До поездки в Индию я бы не поверил, что когда-нибудь буду испытывать такую неприязнь к собакам, которых ранее очень любил. В Калькутте их бесчисленное множество. Лишь меньшую часть люди держат у себя, как это принято и у нас, большинство же собак бездомные. Это — плебеи без роду и племени, маленькие, светло-коричневые, с острыми мордами и быстрыми лапами. Вы найдете их всюду. Жарким летом они чаще всего удобно располагаются на прохладных плитках тротуара или на каменных ступеньках домов. Они питаются отбросами, и, судя по тощим бокам, никто их не прикармливает, но и не преследует, и не истребляет. Индийцы традиционно склонны не убивать живые существа, что выражено в требовании ахимсы — не обижать животных. Даже больных животных здесь оставляют умирать естественной смертью, в некоторых местах Индии вы встретите предписываемые религиозными верованиями больницы для разных тварей, наиболее известная из них — приют для больных и раненых птиц в Дели.

Расскажу в этой связи о таком случае. Я ехал в джипе из Мединипура в Бишнупур, и прямо под колеса нашей машины, мчавшейся на большой скорости, бросился один из четвероногих бродяг. Наш шофер успел нажать на тормоз и повернуть руль, так что не задавил пса. Поскольку я сидел впереди, то все видел и успел вовремя ухватиться за перекладину над головой; но двух моих друзей, которые сидели на заднем сиденье, так крепко тряхнуло, что у них вскочили большие шишки. Я ожидал, что они накинутся на шофера и мне удастся обогатить свой словарный запас несколькими новыми бенгальскими ругательствами. Но один из них, увидев, как от джипа в канаву бежит невредимый пес, сказал шоферу:

— Боги воздадут тебе, ты спас живое существо от смерти.

Честно говоря, эти калькуттские шавки не всегда так уж безобидны. Судя по газетам, примерно тридцать раз в месяц какая-нибудь из них кого-то укусит, чаще всего — если взбесится, но такое может случиться где угодно в мире, и никто не обращает на это серьезного внимания. Однако ночью калькуттские псы становятся хуже чумы. Днем они отсыпаются в холодке, а когда темнеет, в них вселяется бес — собаки начинают бегать по улицам, дерутся, лают друг на друга и воют. По ночам меня будили их яростный лай и завыванье, особенно в полнолуние, когда они, можно сказать, соревнуются в исполнительском мастерстве. Видно, сон у индийцев крепче, чем у европейцев, — я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь пожаловался, что собаки мешают спать.

Под утро собираются стаи ворон, и по непонятным причинам они начинают так громко ссориться, что трудно услышать самого себя. «Будильничек» не из самых приятных.

Это лишь некоторые из калькуттских неприятностей. Их, безусловно, гораздо больше, и что именно следует причислить к ним — часто вопрос личных претензий того или иного иностранца. Кое-кто, например, боится нищих-прокаженных, но в последнее время их стало тут значительно меньше. Большинство европейцев с недоверием относятся к калькуттской воде, однако то, что течет здесь из водопроводных кранов, — действительно питьевая вода, а по вкусу она даже лучше пражской. Правда, вскипятить ее и остудить в холодильнике не помешает. Но когда в жаркие летние дни приходится восстанавливать много литров вышедшей с потом жидкости, это покажется вам чересчур сложным. Впрочем, воду вам поднесут в качестве первого знака внимания в любом ресторане, в кафе или столовой, иногда приятно охлажденную, иной раз — прямо из-под.<рана; и вряд ли в сильную жару вы устоите перед таким искушением.

Если из вышесказанного у вас возникнет представление, будто жизнь в Калькутте не слишком легка, вы не будете так уж далеки от истины. Но за все неприятности этот удивительный город щедро вознаградит каждого, кто хочет почувствовать, что он действительно в Индии, посреди бьющей ключом жизни. Даже жители других областей Индии признают, что в их стране Калькутта — самый индийский город, микрокосм и концентрат проблем всего государства. Здесь на каждом шагу вы невольно узнаете об Индии больше, чем где бы то ни было, познакомитесь с ее заботами и трудностями (их предостаточно) и еще с тем, куда она идет и какой будет, когда современная цивилизация достигнет отдаленных уголков этой страны. А ради этого стоит смириться с кое-какими неприятностями.

Путешествия короткие и длинные

Может быть, большую часть материала, касающегося транспорта в Индии, и особенно в Калькутте, стоило включить в предыдущую главу, посвященную неприятным страницам тамошней жизни, но я этого не сделал.

Каждый раз я восхищаюсь тем, что в этом огромном, перенаселенном городе вообще еще что-то ездит, и с уважением констатирую, что по всей стране транспорт делает замечательные шаги к лучшему и становится все более удобным, увеличиваются скорости передвижения. Это проявляется и в сотнях километров новых шоссе, и в увеличении количества самолетов, поездов и автобусов.

Еще лет пятнадцать назад, когда впервые стали серьезно задумываться над тем, как решительно модернизировать калькуттский транспорт (для осуществления этого проекта обещали финансовую поддержку и Международный банк, и Всемирная организация здравоохранения, и Фонд Форда, и международный Клуб помощи Индии), было проведено основательное обследование калькуттской транспортной сети, к сожалению с той же тщательностью больше уже никогда не повторявшееся.

Если набраться терпения и простоять перед калькуттским вокзалом Хаура целый день, то можно насчитать 620 трамваев и автобусов, которые на 31 маршруте совершают за день в общем пять тысяч рейсов и перевозят около полумиллиона пассажиров. Еще тогда на один этот вокзал ежедневно прибывали или уезжали примерно 180 тысяч человек, которые едва вмещались в 280 поездов. Эти немалые цифры с той поры порядком устарели; увеличилось число пассажиров, возросло количество массовых транспортных средств, а также легковых и грузовых автомашин. Но радикальное и плановое решение проблемы калькуттского городского транспорта до сих пор не осуществлено.

Когда я возвращался из Мединипура в Калькутту, наш поезд пришел на вокзал Хаура после девяти часов утра, в самое неподходящее время. Именно в эти часы в Калькутту начинают прибывать поезда с сотнями тысяч людей, которые должны попасть на работу. Из дверей вокзала на улицу текли вереницы пассажиров. Мне нужно было с объемистым чемоданом добраться до противоположного конца города, но как? О трамвае или автобусе нечего было и помышлять — они отъезжали, так густо обвешанные гроздями людей, что от одного их вида мороз пробегал по коже.

Тогда я направился к стоянке такси перед зданием вокзала. Вместо машин тут стояла огромная очередь. Не спеша, через большие интервалы к стоянке подъезжали такси. Под строгим надзором полиции люди из очереди садились в машины, обычно в каждую по пять-шесть попутчиков-пассажиров, едущих в одном направлении. Плату за проезд они обычно делили поровну.

В очереди было человек триста. Какое-то время я терпеливо стоял в ее конце, который быстро превращался в середину, но вскоре мое терпение лопнуло — слишком медленно двигалась очередь. Здесь надо было простоять по меньшей мере два часа, и я уже решил сдать чемодан в камеру хранения и идти пешком в направлении центра, где, может быть, скорее удастся раздобыть машину. Но со мной рядом оказался один из жителей Колагхаты, которому, очевидно, поручили доставить меня до моего калькуттского прибежища в целости и сохранности, и он счел это делом чести. Ни за что на свете не хотел он допустить, чтобы я ушел с вокзала пешком, и чуть ли не силой потащил меня к дежурному полицейскому. Там он обрушил на пожилого капитана лавину слов: мол, перед ним важный гость, которому несколько недель назад вручил государственную премию сам главный министр, он отлично говорит по-бенгальски, у него тяжелый чемодан, и гость никак не может с ним выбраться отсюда. Приветливый капитан решил все же убедиться, владею ли я бенгальским, затем предложил мне чашечку чаю и послал двух подчиненных отыскать для меня какой-нибудь транспорт. Минут через двадцать полицейский отвел меня в сторонку, куда въезд машинам был запрещен и где уже стоял не слишком обрадованный таксист. Полицейский заставил его заехать сюда, чтобы нас никто не видел, иначе разъяренная толпа ожидающих разорвала бы его в клочья.

Притом что в Калькутте изрядное количество такси, в часы пик их не хватает. У водителей тоже есть свои причуды. В полдень нередко может случиться, что вас откажутся везти в нужное вам место, потому что шофер едет обедать совсем в другую сторону. Вечером же водители не хотят ехать в некоторые районы Калькутты, пользующиеся дурной репутацией, ибо опасаются грабителей; на шоферов такси действительно порой нападают, поэтому многие ездят с «напарником». В ночные часы водители такси обычно отказываются от дальних поездок, поскольку там трудно найти пассажиров на обратный рейс. Вы не раз прочтете в газете, в рубрике «Письма читателей», жалобы на подобное поведение водителей такси и тут же — ответы компетентных лиц, что, мол, это недопустимо и у шофера, который так поступает, в наказание может быть отобрана лицензия. Но на практике это не слишком помогает.

Зато нельзя не восхищаться людьми за рулем, которые обладают поистине крепкими нервами. Они ездят главным образом на машинах индийской марки «амбэсадор», по виду которых никто бы не сказал, что они сравнительно новы. Пожалуй, я ни разу не видел, чтобы спидометр, приборы, показывающие количество горючего и температуру воды, работали. Рессоры разбиты, «дворников» не существует, мотор при каждом нажатии на стартер жалобно взвывает. Но они ездят — и еще как! Калькуттский шофер проведет машину по самой узкой улочке, проберется между рикшами и двуколками, между пешеходами и скотом с акробатической ловкостью, минуя глубокие ямы и абсолютно игнорируя дорожные знаки. Редко когда он держится предписанной левой стороны дороги — в Индии до сих пор левостороннее движение, как в старой Англии, — а мчится в лоб машинам, едущим навстречу, и в последнее мгновение всегда успевает увернуться.

Лучшими шоферами считаются более пожилые, особенно старые, сикхи; не потому, что они ездят осторожнее или медленнее, чем их младшие коллеги. Но их возраст говорит о ничем не восполнимом жизненном опыте — если уж кто-то дожил, сидя за рулем да еще в Калькутте, до седин, он должен быть поистине чародеем.

Шоферы калькуттских такси — в основном бородатые сикхи в тюрбанах. Некогда они имели здесь на эту профессию, можно сказать, монополию; ныне к ним уже присоединилось великое множество не сикхов, прежде всего бенгальцев. Но если бы я жил в Калькутте и искал шофера для своей машины, то непременно отдал бы предпочтение сикху, причем самому старому, какого только сумел бы отыскать.

Разумеется, для большей части городских жителей такси — роскошь. Плата за проезд теперь, после забастовки шоферов и последовавшего за ней повышения таксы, довольно высока, особенно на большие расстояния — из одного конца города в другой. Отсюда и постоянная давка в более дешевых видах транспорта — автобусах и трамваях.

Автобусов на калькуттских улицах вы насчитали бы великое множество. То тут, то там промелькнет какой-нибудь «лакшари бас»[13], в котором гид демонстрирует иностранным туристам, удобно рассевшимся в салоне с кондиционером, прелести и достопримечательности города. Довольно прилично выглядят и автобусы разных фирм, привозящие по утрам служащих на работу, чтобы они вовремя были в своих канцеляриях, а в предвечерние часы доставляющие их домой. Школьные автобусы с яркими надписями вдоль всего корпуса развозят детей, но это, разумеется, могут позволить себе лишь частные школы, где в достаточно высокую плату за обучение включаются и расходы на транспорт.

Вот типичное объявление: «Для доставки ребенка в школу ищу владельца автомашины, который ежедневно ездит по трассе Рашбехари Авеню — Парк Сёркас. Отвечать под девизом: соответствующее вознаграждение».

Городские автобусы имеют довольно обшарпанный вид — и неудивительно. Они должны вмещать невероятное множество пассажиров и не раз в день наполняются в прямом смысле слова до отказа. Поэтому они так быстро ветшают снаружи и изнутри. Среди них есть и старенькие двухэтажные автобусы лондонского типа, которые в часы пик под тяжестью висящего на дверях и даже на боковых окнах живого груза клонятся набок, как Пизанская башня. Случается, что они и переворачиваются, но это бывает не так уж часто. Кондукторы строго следят, чтобы не перегружался верхний этаж, где даже не разрешается стоять. Если вам посчастливится занять сиденье наверху, вы совершите очень приятную поездку. Перед вами будет отличный вид на улицы с их сутолокой и оживленным движением.

Разумеется, гораздо больше обычных, не двухэтажных автобусов. С грохотом и бренчанием, непрерывно сигналя, ползут они со скоростью улитки по улицам, перегруженным транспортом от тротуара до тротуара, и каждые сто метров делают остановки… или не останавливаются вовсе. Очевидно, это зависит от темперамента и настроения шофера. Бывает, что он лишь слегка притормозит, и люди вскакивают в автобус на ходу, виснут на подножках или, махнув рукой, ожидают следующего. Автобусы недороги — за полрупии вы можете проехать почти восемь километров. А то и вообще ехать даром — и не по собственной вине.

Дело в том, что билеты продает кондуктор, на месте которого я не хотел бы оказаться ни за что на свете. В автобусе, где между прижатыми друг к другу пассажирами, как говорится, и яблоку негде упасть, он должен пробираться из конца в конец и собирать плату. Неудивительно, что ему это не всегда удается. Да еще он должен следить за тем, чтобы на местах, отведенных для женщин, не сидели мужчины. На остальных женщин уже ни кондуктор, ни пассажиры внимания не обращают. Если все женские места в автобусе заняты, никто не сочтет нужным усадить старушку, которая едва держится на ногах, или беременную женщину.

Правда, последние ездят в автобусе лишь в пору, когда люди не спешат на работу или с работы, например рано утром. К полудню толпы на автобусных остановках тоже редеют, но стоит одному автобусу увязнуть в каком-нибудь заторе, как уже несколько следующих и в это время будут набиты по самую крышу.

Замечательная новинка, введенная во всех больших городах Индии несколько лет назад, — маршрутные такси, о которых мы уже упоминали ранее. Их называют здесь минибасы. На стенах низенького микроавтобуса обозначены исходная и конечная остановки, например Гарнахат Роуд — Хаура Стейшн, чтобы дать примерное представление о маршруте машины.

На этой трассе по вашему требованию микроавтобус остановится где угодно. Строгое предписание требует, чтобы в нем никто не стоял, так что шофер берет нового пассажира лишь в случае, если освободится место. Да стоять здесь и невозможно — потолок такой низкий, что стоять во весь рост может лишь ребенок или карлик. Проезд на маршрутном такси в два раза дороже, чем на других средствах городского транспорта, но относительное удобство многократно перевешивает этот недостаток.

Есть тут, разумеется, и старенькие трамваи. Они тихоходны, скрипучи и неуклюжи. Эти серые вагоны с трудом продираются через центр Калькутты, но задень перевозят немалое количество пассажиров. Среди переполненных трамваев порой можно увидеть более свободный — по этому признаку вы уже издалека определите, что он предназначен только для женщин; мужчин этот трамвай не повезет ни в коем случае, даже если вагоны совершенно пусты, а на остановке толпится добрая половина мужского населения города.

В списке транспортных средств Калькутты мы найдем и местную достопримечательность. Это пешие рикши, какие сегодня уже редко где увидишь. И таких рикш здесь несколько десятков тысяч. Сфера их деятельности ограничена лишь центральной частью города, в окраинных районах и по всей провинции их давно вытеснили велорикши. Однако для велорикш центр Калькутты закрыт, чтобы они не создавали уличных заторов. Пеший рикша в самом деле может со своей двуколкой пробраться всюду, и средство его заработка по размерам значительно меньше и короче того, на каком обычно перевозит пассажиров его коллега-велосипедист.

Я живо помню, какое неприятное впечатление произвел на меня двадцать лет назад первый взгляд на этих несчастных. В большинстве своем они полуобнажены — только повязка вокруг бедер да полотенце вокруг лба — и довольно темнокожи — это профессия неприкасаемых и представителей самых «низких» каст. Особенно возмущает европейца вид какой-нибудь толстой супружеской пары, усевшейся в маленькой коляске еще и с детьми на коленях и торгующейся с тощим работягой за каждую пайсу. И все же вопрос, ездить или не ездить на рикше, не так прост. Европеец обычно почти инстинктивно отказывается от такого средства передвижения — но чем бы прокормился этот бедняк, если бы так поступали все? А потому изредка в случае необходимости пользовался рикшей и я, но сидеть, сгорбившись под навесиком, смотреть, как у старого или, наоборот, слишком молодого бедняги по спине стекают струйки пота, — ощущение не из приятных. Я всегда старался заплатить рикше больше, чем он просит.

На таком рикше, разумеется, можно ездить лишь на очень небольшие расстояния — с тяжелыми покупками с базара, с большим пакетом на почту или каких-нибудь два квартала по затопленной дождем улице. У рикш-велосипедистов в предместьях и в провинции радиус поездок гораздо шире. За две-три рупии они отвезут вас в соседнюю деревню, их пестро размалеванные серебристые коляски с откидными навесами от дождя и солнца вы можете увидеть и в весьма дальних краях, где такси еще невидаль. Но работа таких рикш непроста; лучше всего вы поймете это, когда дорога хоть самую малость пойдет в гору, — пассажирам приходится слезать, а рикша, соскочив на землю, с трудом толкает свою коляску. И все же так тяжко зарабатывают на пропитание подчас и очень молодые рикши, совсем мальчишки, которым следовало бы сидеть за школьной партой или гонять мяч.

Как уже было сказано, заезжать в калькуттский центр эти «деревенские такси» не смеют. Зато там беспрепятственно и неограниченно курсируют массивные, не менее трех метров длиной, двухколесные тележки для доставки разнообразных грузов, а нередко и стародавние конные дрожки. И потому не стоит удивляться, если здесь часто становишься свидетелем того, что калькуттцы метко называют английским словом «джем», т. е. «пробка», «затор».

Чаще всего он возникает на перекрестке. Возможно, в индийских правилах уличного движения и существует нечто, называемое преимущественным правом в езде, но на практике в Калькутте я ни с чем подобным не встречался. Все шоферы с разных сторон, без ладу и складу въезжают на перекрестки, точно они единственные хозяева улицы; все равно кто-нибудь в последний момент притормозит или остановится. Автомобили обгоняют друг друга слева и справа, и в малейшую щель, образовавшуюся в мчавшихся навстречу друг другу потоках, немедленно всовывается новая машина. Нередко случается, что три машины, из которых одна широким поворотом собиралась свернуть в боковую улочку, беспомощно стоят лоб в лоб посреди перекрестка и вплотную к каждой из них сразу же останавливается еще несколько новых. И в этом клубке беспомощно оглядывается по сторонам, размышляя, как бы проскользнуть, какой-нибудь рикша. Он спешит выбраться отсюда не только для того, чтобы побыстрее доставить по назначению своего пассажира, но и чтобы ускользнуть от ругани шоферов, а то и от удара полицейской дубинки. Ибо рикшу проще всего объявить виновником «джема».

И вот на перекрестке стоят уже не менее дюжины всякого рода драндулетов, крыло к крылу, бампер к бамперу, и гудят. Такова, как мне кажется, первая реакция всех индийских шоферов на любой транспортный конфликт. Стародавние ручные гудки и современные клаксоны надрываются в трогательном согласии, их вопли заглушают даже ругань пострадавших. Однако нужно признать, что шоферы в Индии ругаются куда приличнее, чем, например, у нас, в Чехословакии. Большинство их в подобной ситуации терпеливо сидят за рулем, тешась надеждой на то, что какая-нибудь таинственная сила сама собой размотает этот транспортный клубок, — хотя среди многочисленных индуистских богов до сих пор не появилось такого, в чьем ведении находился бы городской транспорт и порядок на улицах.

Если поблизости оказывается полицейский, которому ликвидировать затор предписывает служебная обязанность, он тут же начинает бегать между машинами, энергично размахивать руками и пронзительным свистом увеличивать шум. Через некоторое время ему обычно удается заставить одного отъехать от края «пробки», другого — подать назад, третьего — чуть продвинуться вперед, и вот уже машины начинают потихоньку трогаться с места. Если полицейского не найти, его роль вынужден взять на себя кто-либо из пострадавших — вероятно, тот, кто больше торопится. Но дело уже не идет так быстро и просто — не хватает авторитета полицейской формы и дубинки.

Более сложные «джемы» случаются в узких улочках. Сколько раз приходилось беспомощно сидеть в машине, пристроившейся в хвост бесконечной очереди; по другую сторону — такая же вереница автомобилей, едущих в противоположном направлении, и нигде ни единого зазора, куда можно проскользнуть. Приходится стоять несколько томительных минут, полчаса, а то и больше. Однажды я поставил рекорд — полтора часа. Большей частью даже не узнаешь повода незапланированной остановки. Лишь изредка причиной тому бывает какая-то действительно серьезная поломка, сошедший с рельсов трамвай, столкновение двух грузовиков, один из которых загородил мостовую, или что-нибудь в таком роде. На узких улочках достаточно одному шоферу остановиться в самом неподходящем месте и забежать куда-то по делу, как через минуту образуется пробка. А это, право же, бывает весьма часто, ибо на запреты парковать машины калькуттские шоферы редко обращают внимание.

Если же «джем» случается на каком-либо из главных проспектов города, особенно на Чауринги, среди машин, которые тут стоят примерно в шесть рядов (точнее, в шесть замысловато переплетенных косичек), между ними сразу же начинают шнырять продавцы с самыми различными товарами и совать их под нос шоферам и пассажирам, сидящим у открытых окон. Один предлагает венки из живых цветов, другой шариковые ручки, третий какие-то брошюры. Еще один хочет во что бы то ни стало прикрепить к вашей рубахе миниатюрный бумажный флаг Индии и энергично добивается, чтобы вы пожертвовали денег на какое-то благотворительное начинание. Порой в окно машины протянется ладонь нищенки или калеки — в этой сумятице они могут не бояться полицейского. А в «щелях» между бамперами и крыльями машин шныряют пешеходы; воспользовавшись заминкой в движении, они спешат перебраться на другую сторону улицы.

Просто удивляешься, как сравнительно редко происходят здесь дорожные аварии, т. е. настоящие катастрофы, а не легкие столкновения, в результате которых появляются царапины на поверхности машин, вдавливаются крылья, гнутся бамперы. В Калькутте на транспорте, по статистике, каждый месяц бывает примерно сорок несчастных случаев со смертельным исходом. Это не так уж много, если соотнести эту цифру с количеством населения и невероятно беспорядочным движением машин и пешеходов.

Шоферы очень внимательны и ни о чем так не заботятся, как об исправности тормозов. К этому их вынуждает и солидарность пешеходов, которые, ведя повседневную войну с автомобилистами и мотоциклами, подчас расправляются с виновным прямо на месте и достаточно жестоко. Если машина сбивает пешехода, никто не пытается выяснить, по чьей вине это произошло. Тут же собирается толпа, шофера вытаскивают из машины и избивают. Люди явно не слишком доверяют авторитету полиции, тем более что далеко не всегда полицейских можно обнаружить на месте.

Подобная же судьба, как это ни странно, порой ожидает и машинистов так называемых «местных» поездов. Они доставляют в Калькутту людей, работающих в городе, но проживающих нередко более чем в часе езды от него. Такие местные поезда, например, из Чандарнагара или Баракпура к северу от Калькутты в часы пик ходят с получасовым интервалом, битком набитые рабочими, которые вовремя должны попасть на свои предприятия. Местные поезда соединяют и отдельные вокзалы внутри города — в Калькутте их более двадцати, — и потому не успевает поезд остановиться, к примеру, на Шиальдском вокзале, как в него кидаются толпы желающих попасть в Балигандж или Джаббалпур в южной части Калькутты. Люди висят не только на подножках, но и между вагонами, на окнах, а нередко даже вскарабкиваются на единственное никем не занятое место — на крышу вагона.

Перегруженная линия не всегда свободна, и, если семафор прикажет машинисту сделать остановку, он, разумеется, обязан подчиниться. Но кто объяснит тысячам едущим, почему они опаздывают на работу? В газете вы можете прочесть: «Вчера поезд из Кхасры опоздал на час. После получасового ожидания на колее, занятой грузовым составом, рассвирепевшие пассажиры атаковали локомотив, машинисту удалось убежать, кочегар избиг. Только вмешательство полиции позволило машинисту вернуться на локомотив, порядок был восстановлен, и поезд смог продолжить путь. Кочегару пришлось прибегнуть к медицинской помощи».

Если вы едете из Калькутты в какой-нибудь не слишком отдаленный город или городок, не следует забывать о часах пик. Возможно, что и в другое время дня вам придется в поезде стоять; порой поезда переполнены до отказа и без явных причин. Однако вне часов пик путешествие в них обычно не связано с какими-либо исключительными неудобствами.

В местных поездах нет первого класса, только третий, да совсем мало вагонов второго класса. Это имеет свою причину. Билеты второго класса стоят примерно в два раза дороже билетов третьего, мало кто их покупает, но никакая сила на свете не помешает толпе заполнить вагоны второго класса точно так же, как третьего. Билеты проверяют только при выходе с вокзала, а там уже не выяснишь, кто в каком классе ехал.

Если вы отправляетесь в Калькутту с более далекой станции, в местном поезде билет второго класса дает единственное преимущество — вы сядете: поезда заполняются ближе к городу. Возвращаясь из Колагхата, я в виде исключения предусмотрительно купил билет второго класса (всего в отделении нас было пятеро, в том числе трое полицейских). На следующей же станции площадка между половинами вагона, где стоят пассажиры третьего класса, была заполнена. Каждый входящий первым делом вопросительно смотрел на полицейских, не возражают ли они, затем большинство попросту присаживалось на корточки на полу. За пять остановок до Калькутты вагон второго класса был уже полон, а под конец набит точно так же, как и остальные вагоны третьего класса.

В скорых поездах дальнего следования, разумеется, ситуация совсем другая. Там билеты проверяют в пути, наряду со вторым классом существует еще более удобный первый, а кроме того, и класс «люкс» — причем весьма дорогой, — вагоны которого снабжены кондиционерами. В таких поездах больше багажа, чем пассажиров. Каждая семья путешествует с массой вещей, количество и разнообразие которых просто поражают. Нередко видишь металлические сундуки с тяжелыми висячими замками, с пестро размалеванными крышками и стенками. Найдешь тут и «беддинги», т. е. матрацы, подушки, простыни и одеяла в непромокаемом мешке или в другой упаковке соответствующего размера. Друг на друге громоздятся металлические судки с едой, кувшины с водой и различными напитками, всевозможные ранцы и узелки. Все это образует на полу вагона солидную гору; вместо багажных полок вагоны оснащены откидными верхними полками, так что для багажа не хватает места.

Если принять во внимание, что экспрессы часто обслуживают почти тысячекилометровую трассу, то количество багажа не должно удивлять. Нередко путь длится полных сорок восемь часов, а ведь не каждый любит искать еду на станциях или заказывать ее из вагона-ресторана, не все доверяют качеству воды на остановках или готовы довольствоваться чаем в глиняных мисочках, которые после питья выбрасывают через окно вагона. Спят в поезде и на нижних, и на верхних полках, но, кроме пассажиров класса «люкс», железная дорога никого постельными принадлежностями не обеспечивает. С доставкой в вагон и из вагона всей этой горы тюков проблем никогда не возникает: непременной принадлежностью каждого, даже самого маленького вокзала являются кули, которые носят на головах все, что людям заблагорассудится привезти, и особенно багаж иностранцев, за который в буквальном смысле слова дерутся, ибо груз тут бывает полегче, а плата выше.

В целом дальние поездки в Индии относительно удобны, довольно дешевы и достаточно быстры. Но нередко тут возникают проблемы иного рода — вы должны вовремя достать билет. Пожалуй, самые большие и самые длительные очереди во всей Калькутте — в кассах предварительной продажи железнодорожных билетов, так что иной раз для поездки, например, в Дели или Бомбей о билете с плацкартой надо позаботиться за несколько недель.

С подобными же трудностями сталкиваешься, даже если захочешь воспользоваться самым современным видом транспорта — самолетом. Хотя на главных линиях, соединяющих крупнейшие индийские города, монопольная государственная авиакомпания «Индиэн Эйрлайнс» ввела ежедневные рейсы нескольких аэробусов, принимающих свыше двухсот пассажиров, спрос на авиатранспорт еще превышает — и во все большей мере — вовможности индийского летного парка. Полет из Калькутты в Дели длится два часа, а в очереди за билетом вы порой простоите дольше. Если добавить к этому время, необходимое, чтобы добраться до аэродрома Дам-Дам, значительно удаленного от городского центра, то такой способ преодоления огромного пространства не покажется вам таким уж скорым.

Но авиатранспорт быстро растет, количество самолетов увеличивается, открываются новые аэропорты в городах, где их прежде не было, и пассажиров становится все больше. Интересен пестрый состав путешествующих, которые ждут на каждом аэродроме оформления или вылета. Здесь вы увидите рядом с богатыми коммерсантами и профессорами в очках довольно просто одетых деревенских жителей. Сын, служащий в далеком Бомбее, послал старикам родителям в западно-бенгальскую или ассамскую деревню билеты на самолет, чтобы они могли навестить его; деревенская делегация летит к своему депутату в Дели; представители местной профсоюзной организации вместе с делегатским мандатом на съезд получили билеты на самолет. Но о самой прелестной комбинации старого с новым я слышал от одного приятеля, который живет неподалеку от калькуттского аэропорта. Недавно он летел на научную конференцию в Мадрас, а поскольку не смог найти такси, да еще вез тяжелый чемодан, то нанял до аэропорта велорикшу. С сиденья коляски велорикши, передвигающейся силой человеческих мускулов, прямо в реактивный самолет — не правда ли, порядочный скачок?!

Не столь фантастичной, зато гораздо более сложной комбинацией транспортных средств я воспользовался в одну из своих коротких поездок, отправившись на воскресенье в гости к приятелю в Шри-Рампур. Это небольшой город, расположенный километрах в пятидесяти к северу от Калькутты на правом берегу реки Хугли. Я намеренно выбрал для поездки воскресенье, поскольку поезда по воскресным дням все же чуть свободнее, чем в будни; традиция загородных вылазок на субботу п воскресенье в Индии еще не получила распространения.

На вокзал Хаура в то воскресное утро мы без затруднений доехали на такси. В обычные же дни прорваться через узкий въезд на стальной мост через Хугли, недавно названный именем Р. Тагора, бывает отнюдь не просто. Очереди у касс тоже были не слишком велики. Разумеется, мы выбрали местный поезд и третий класс — даже в нем не все скамейки были заняты. Пока мы стояли, жару смягчали небольшие вентиляторы под потолком, а как только поезд тронулся, нас стал овевать приятный ветерок, дующий из окон. Это было вполне комфортабельное путешествие.

Бенгальцы в своем большинстве дружелюбно настроенные люди и с удовольствием вступают в разговор с иностранцем, который владеет их языком. Они откровенно говорят о своих повседневных заботах и радостях, о новостях и о столь банальных вещах, как нынешняя невыносимая летняя жара, которая просто нескончаема. Почти на каждой остановке в вагон заскакивал какой-нибудь разносчик. Они предлагали арахис, жвачку, дешевые конфеты, шариковые ручки, чудодейственное лекарство от ревматизма или жидкость для ращения волос, и каждый, чтобы в громыхающем поезде его было хорошо слышно, расхваливал свой замечательный и исключительно дешевый товар высоким голосом, как некогда кричали торговцы на наших ярмарках. Порой это бывают выдающиеся ораторские и литературные выступления. Я слышал, например, продавца, рекламировавшего шоколад в складных стихах, которые текли из его уст, как строфы прославленных эпосов из уст профессиональных сказителей. На одной станции в поезд вошла слепая женщина с маленьким мальчиком-поводырем. Она встала на площадке посреди вагона и густым альтом начала петь трогательную песню со множеством куплетов, а когда допела, мальчик обошел с миской пассажиров, после чего они направились в следующий вагон.

Когда меня не отвлекали разговоры и подобные развлечения, я присматривался к пейзажам, которые довольно быстро менялись за окном вагона. Сначала мимо проплывали высокие жилые дома, потом низкие домики и виллы калькуттских предместий, а затем замелькали деревенские виды. Прудики, сверкающие на солнце среди бананов и пальм, приземистые коричневые хижины под соломенными крышами, нагие дети, играющие на дороге с мячом, черные буйволы (верхом на одном из них, пригнувшись к гриве, как складной перочинный нож, сидел мальчонка), зеленые грядки с овощами, высохшие неуродившие поля. И широчайший, необозримый горизонт бесконечной равнины, где земляная складка в несколько метров уже кажется холмом, а фабричная труба — доминантой целого края. Вот именно: фабричная труба — чаще, чем где бы то ни было в Индии, здесь нарушали идиллию крестьянской деревни неприглядные фабричные здания.

К северу от Калькутты сосредоточено особенно много промышленных предприятий — очевидно, потому, что доставка товаров и угля по реке обходится дешевле. Тут выросли обширные мастерские, вырабатывающие различные металлические изделия, автомобильный завод, завод боеприпасов и химический с желтыми клубами дыма над высокими трубами, а также низкие строения прядилен. А вокруг них всегда несколько красивых маленьких вилл и простых домов для рабочих.

Через час поезд остановился на шрирампурском вокзале, и мы сменили железнодорожный вагон на велорикшу. Шри-Рампур — город, сыгравший известную роль в повой истории Восточной Индии. Двести лет назад тут ненадолго закрепились датчане, прежде чем были вытеснены англичанами. Здание, где помещалось датское колониальное управление, стоит и поныне — неподалеку от христианского храма с датой «1802» на фронтоне. Немного дальше находится уже наполовину развалившаяся бывшая резиденция шрирампурских баптистских миссионеров. Они вошли в историю, создав первую во всей Индии современную типографию с индийским шрифтом. Здесь в 1800 году возникла первая вышедшая не из рук древних переписчиков, а из рук современных наборщиков бенгальская книга — поэма Криттибаша «Рамаяна». Множество каменных зданий доныне напоминает о значении прежнего Шри-Рампура.

Хотя дом моего приятеля не принадлежал к числу исторических достопримечательностей, но все же заслуживал внимательного осмотра. Двухэтажное строение с двумя флигелями и высокими потолками — настоящий лабиринт комнат, каморок и коридоров. Дом построен в середине прошлого столетия, и порой в нем размещалось до ста пятидесяти человек. Теперь здесь живет лишь мой приятель, какая-то старая женщина (она почти уже не выходит из своей комнаты во флигеле) и ее служанка.

Под влиянием климата все строения в Индии гораздо быстрее приходят в негодность, чем в Европе. Стены домов трескаются, штукатурка осыпается, любая краска выгорает под воздействием муссонных ливней и лучей безжалостно палящего солнца. То же произошло и со зданием, в котором я был гостем. Однако стены в нем оказались достаточно массивными, и хозяину не приходилось опасаться, что в один прекрасный момент все это обрушится. Из бесчисленных комнат для жилья он выбрал себе всего три. Столовая расположена на первом этаже. Говорят, прежде здесь помещалась конюшня. Стены в столовой увешаны фотографиями и картинками, верно отражающими столетие славы рода и разнообразную деятельность, склонности и пристрастия его представителей. Тут висела картина с изображением университета в Глазго, где тридцать лет назад учился мой приятель, рядом — фотография гордой дамы в старинной европейской шляпке, его тетушки, которая первой среди индийских женщин достигла положения директора средней школы в Калькутте. Чуть поодаль — плакат Пикассо, на котором был изображен голубь мира, а рядом — календарь с цветными иллюстрациями.

Крест и картинка с религиозным сюжетом свидетельствовали, что в семье было и несколько христиан — доказательство скромных успехов шрирампурских миссионеров. Из столовой дверь вела в большой заброшенный сад с глубоким колодцем и множеством роз за старой, ветхой оградой с металлической решеткой и коваными воротами.

За беседой мы провели несколько часов; как всегда при заранее оговоренных визитах, вскоре после нашего приезда появилось несколько приглашенных, и среди них бывший директор (сейчас он на пенсии) знаменитого шрирампурского колледжа — средней школы высшего типа, которая, судя по дате своего основания — 1818-й год, — относится к старейшим заведениям подобного рода во всей Индии. Обед нам подавала какая-то женщина, и он был отменным. Затем мы еще поговорили с садовником о неприятностях, которые причиняет людям его профессии жаркое лето, и отправились назад, в Калькутту. Чтобы путешествие не было слишком однообразным, мы выбрали другой вид транспорта — большой моторный катер, на котором можно переправиться на другой берег реки. Хугли тут примерно в километр шириной, но плавание было отнюдь не таким приятным, как я предполагал. Пассажиров оказалось слишком много. Пришлось спуститься в тесный и душный трюм и терпеливо ждать, пока катер доберется до противоположного берега, потому что стоять на палубе запрещено. Тут были и матери с маленькими детьми. В голову лезли страшные мысли: что произошло бы с ними, случись беда?..

Однако мы благополучно причалили к шаткой пристани в Баракпуре и направились через городок со старым колониальным прошлым к стоянке автобусов, чтобы еще одним видом транспорта вернуться в Калькутту. Эта идея пришла в голову моему приятелю: он утверждал, что отсюда в Калькутту ходят и двухэтажные автобусы и сидеть наверху приятно. Мои опасения, что наверх мы не попадем, приятель рассеял, заверив: автобус наверняка отойдет от конечной остановки полупустым. Но двухэтажный автобус ушел перед нашим носом — мы, правда, успели увидеть, что в нем действительно было всего несколько человек. Следующий прибывал лишь через час. Не оставалось ничего иного, как довольствоваться обыкновенным автобусом, в котором ехать не слишком приятно. Воскресенье не воскресенье, а через несколько остановок мы получили наглядный пример того, какое великое множество людей может уместиться на совсем небольшом пространстве.

Мы обрадовались, когда автобус добрался до конечной станции в Шьям-базаре (северная часть Калькутты). Но что делать дальше? Ведь было уже около семи вечера. Добрых полчаса мы понапрасну метались в поисках свободного такси. Автобусы, направлявшиеся в центр, были переполнены, словно в обычный час пик. Наконец удалось втиснуться в минибас, где как раз освободились два места, но он вскоре повернул в другом направлении, и нам снова пришлось выйти. Выручил бренчащий трамвай — он доставил нас довольно близко к моему южнокалькуттскому жилищу.

Итак, это была поездка в такси, поезде, автобусе, микробасе, на рикше, на катере и на трамвае, причем большая часть этих транспортных средств даже в воскресный день работала с перегрузками. Поистине наглядная иллюстрация к проблеме калькуттского «городского и пригородного массового транспорта»; слово «массовый» тут объясняет очень многое.

И все же теперь здесь не так часто, как прежде, можно услышать: «Власти не принимают никаких мер, чтобы улучшить работу городского транспорта».

Никто теперь не может пожаловаться, что не делается даже попыток действенного решения. Любой может собственными глазами убедиться, что сейчас стремление решить транспортную проблему — не пустые обещания и остающиеся на бумаге планы, а ощутимая реальность.

Из центра города исчезли вошедшие в легенду коровы, еще недавно в глазах потрясенных туристов бывшие самой характерной для Индии помехой транспорту. Хотя эти животные по-прежнему разгуливают по мостовым в окраинных районах и в предместьях, но количество их значительно уменьшилось. Стада коз с козлятами, которых в самое неподходящее время и по самым оживленным улицам гнали на Майдан, служивший для них местом выпаса, и обратно, в результате энергичных мер теперь можно увидеть лишь в ранние утренние часы, когда движение в центре города лишь начинает оживать.

Во многих местах в самом центре Калькутты тротуары были буквально перегорожены лотками, очень часто «выползавшими» и на мостовую, мешая движению транспорта и пешеходам. Не скоро удалось их выгнать отсюда в места, где у лоточников явно меньше шансов на выгодную торговлю, но там лотки не мешают транспорту. Некоторые лоточники и поныне упрямо возвращаются на тротуары Чауринги и других главных проспектов, но стоит им расположиться там, где они мешают ходить и ездить, как полицейские спешат их прогнать.

Особенно остро эта многолетняя проблема ощущалась на самом оживленном перекрестке Калькутты — перед большим Шиальдским вокзалом, где сходятся бывшая Нижняя Окружная улица, ныне переименованная в проспект Ачарья Джагдиш Чандры Боса[14], и улица Махатмы Ганди. С незапамятных времен это был котел, в который с вокзала и еще с трех сторон беспрестанно вливались потоки людей и все виды транспорта, а в центре этого бурления царили лоточники. Они превращали тротуары в узенькие улочки и занимали часть без того перегруженной мостовой. Некоторые городские трассы, в том числе и дорога к аэропорту, никак не могут миновать этот перекресток. И когда застреваешь в потоке машин посреди «транспортного джема» и печально созерцаешь, как стрелки часов неумолимо приближаются к сроку твоего отлета, — это, откровенно говоря, не слишком приятные минуты. Знакомые рекомендовали мне выезжать на аэродром на час раньше. Только тогда можно быть уверенным, что самолет без вас не улетит.

Переместить лотки с их владельцами подальше от вокзала оказалось делом чрезвычайно трудным. Торговцы объединились и сообща противодействовали всем попыткам мирного решения. Наконец был найден остроумный выход: решили перекрыть главный проспект перед вокзалом огромным виадуком, под которым лотки никому не помешают. Прежде чем приступить к сооружению виадука, по решению городских властей на проспекте Боса, примерно в сотне метров к северу и к югу от вокзала, построили ряды деревянных ларьков, куда временно переместились торговцы; когда виадук будет закончен — а это должно произойти через год, — они смогут вернуться на отведенное им перед вокзалом место.

И наконец, тут осуществляется строительство метро, которое должно кардинальным образом помочь решению вопроса. Долго считалось, что построить здесь метро с технической точки зрения просто невозможно. Калькутта и ее окрестности стоят не на твердой почве, а на слоях глины и песка, за тысячелетия нанесенных Гангом, и в них, как полагали, вообще нельзя соорудить подземный туннель.

Однако технический прогресс позволил решить и столь сложную задачу. Международный банк предоставил для реализации этого проекта заем на головокружительную сумму, и калькуттское метро уже строится.

В разработку проекта внесли вклад специалисты, особенно из Советского Союза, и первые результаты уже видны. Значительная часть широкого Майдана превращена в строительную площадку — местами выросли огромные холмы вынутого грунта, кое-где перегорожены дорожки парка и перемещены трамвайные рельсы, и с юга на север протягивается широкий ров. Метро в Калькутте строится открытым способом, и горожане с интересом наблюдают, как эта гигантская борозда шаг за шагом удлиняется. Поначалу калькуттское метро будет иметь одну линию длиной более двенадцати километров, которая поведет от Балиганджа на юге через центр к одному из северных вокзалов в Дам-Даме. Только слепой может не видеть, как решительно ускорит это перевозку по городу сотен тысяч человек. И потому горожане и журналисты спорят лишь о том, удастся ли выполнить работу в срок и будут ли жители Калькутты еще до наступления 1985 года ездить под землей[15].

Ведь в проекте пришлось учесть и ежегодные муссоны, бесконечно затрудняющие работы, а кроме того, уже сейчас ясно, что инфляция явно пошатнет финансовые расчеты.

Таким образом, делается много — и делать все это нужно. Такой колоссальный организм, как Калькутта, не может ни на мгновение приостановиться в решении своих все множащихся проблем, среди которых одна из важнейших — городской транспорт. Иначе весь город может погибнуть в едином гигантском «транспортном джеме».

Адда

Под словом «адда» бенгальцы подразумевают организованную беседу в более или менее широком кругу, так сказать, посиделки. В Европе люди отправляются на прогулку или сидят у телевизора, в Бенгалии «мелется» адда.

Стоило нам с приятелем вступить на порог его дома в Рахаре, освежиться стаканом охлажденного шербета или воды с лимоном и сахаром и уютно устроиться в небольшой «передней» комнате на расстеленном на полу ковре, как стали появляться первые посетители. Одних мой приятель Сушиль пригласил заранее, другие видели, как мы возвращались с вокзала, и зашли на огонек. Появились преподаватель местного лицея, студентка калькуттского университета и две учительницы, затем — бухгалтер, он же замечательный певец и домашний учитель музыки и пения дочери моего друга. Вслед за ним пришли молодой профсоюзный деятель с двумя приятелями и какая-то женщина, о которой я так ничего и не узнал. Возле двери каждый гость сбрасывал сандалии, войдя, присаживался на корточки у стены и терпеливо ждал, пока хозяин, воспользовавшись паузой в беседе, его представит. Затем следовали хотя бы совсем краткое обоюдное приветствие сложенными перед лицом руками и дружеская улыбка. Больше ничего — бенгальцы явно не сторонники формальных ритуалов.

Разговор вели о самом разном. Время от времени жена или дочь Сушиля приносили несколько чашек чаю, кто-нибудь просил стакан воды. В комнате появилась непременная фисгармония — сундучок с клавиатурой и резной крышкой высотой примерно сантиметров двадцать. Бухгалтер (он сидел на полу на ковре) поставил ее перед собой, левой рукой привел в движение заднюю дощечку, накачивая в инструмент воздух, и посреди беседы стал петь. Разумеется, он пел песни Рабиндраната Тагора. Одни гости слушали его, другие продолжали беседу. Калькуттская студентка прочла стихотворение бенгальского Волькера[16] — поэта Шуканто Бхоттачарджо, скончавшегося в двадцать один год от туберкулеза. И снова полилась беседа. Так продолжалось все утро.

Около двенадцати часов гости один за другим стали подниматься. Никто их не провожал, достаточно было улыбки и простого: «Абар декха хобе» («Снова увидимся»).

Я, правда, сомневаюсь, что когда-нибудь мне доведется кого-то из них увидеть. У моего брата Анимеша в Мединипуре было то же самое — пожалуй, с той разницей, что там сидели на стульях, плетеных скамеечках и в шезлонгах, а вместо пения время от времени включали магнитофон. И снова разговоры, разговоры…

Адда — наилучший способ познать современную Индию. Люди говорят открыто, без стеснения, вы узнаете много интересного и можете спросить о чем угодно. Порой взгляды присутствующих значительно расходятся, но тем оживленнее становится адда. Темы, разумеется, ничем не ограничиваются. Старый чиновник из мединипурского налогового управления принес мне собственную книгу об эпохе вед, древнейшем периоде истории этой страны. Вероятно, чтобы освободить меня от чтения, он тут же начал подробно излагать свои довольно фантастические теории. Все, в том числе два преподавателя с ученым званием, терпеливо и вежливо его выслушивали, даже не слишком возражая. Позднее, когда гости разошлись, я высказал некоторое удивление, но мой приятель сказал:

— Он человек старый, все равно его не переубедишь. А ты заметил, как он был счастлив, что может изложить свои мысли европейцу-индологу?

Дать людям возможность хотя бы на минутку получить удовольствие и как-то развлечься — вот главный смысл адды. Причем это развлечение — удовольствие дешевое. Каждый может выговориться и в то же время узнать что-то новое. Именно поэтому иностранец, который говорит по-бенгальски, — здесь желанный гость. А если он еще публично, перед телевизионными камерами, провозгласил, что любит адду, тогда он «наш человек».

Ему можно задавать самые различные вопросы. Как живется там, в экзотических краях Центральной Европы, каковы цены, есть ли там деревни или только города с фабриками, имеются ли неграмотные и сколько получает рабочий или учитель.

— Вы поедете и в Бангладеш? — довольно часто спрашивали меня индийцы.

Ведь из Калькутты до Дакки неполный час лету, а поездка по железной дороге до Раджшахи занимает всего лишь несколько часов. Я объяснял, что не поеду, так как слишком долго придется ждать визы. Тут непременно следовали горькие сетования: как ухудшились отношения Индии с этой страной после убийства премьер-министра Бангладеш Муджибур Рахмана[17], как трудно теперь туда попасть даже самим жителям Западной Бенгалии и как мало людей приезжает оттуда, какая там дороговизна — «знаете, бангладешская рупия (така) уже не стоит и трети нашей» — и как Бангладеш не может справиться с политической и хозяйственной депрессией, которая царит там после смерти Муджибура и захвата власти военными.

Простые жители Бангладеш и их братья из индийской части Бенгалии прекрасно понимают друг друга, но в мусульманской Бангладеш явно кто-то опасается большего сближения жителей обеих стран, вероятно, чтобы не слишком усилились тенденции, которые могли бы когда-нибудь вновь привести к их объединению. И вот происходят неожиданные вещи. Долгие годы в Западной Бенгалии не было никаких столкновений между индуистами и мусульманами, некогда трагической тенью лежавших на этой части Индии. Но незадолго до моего приезда в Надии, совсем неподалеку от Калькутты, вспыхнула братоубийственная резня, жертвами которой оказались почти сто человек. Кто-то снова пытается разжечь старую религиозную вражду, которая почти уже было заглохла.

Естественно, в разговоре затрагивались политические проблемы, современное положение Индии. Бенгальцы, которые на последних выборах высказались за правительство Левого фронта и, как уже отмечалось, вполне им довольны, скептически высказывались о перспективах «Джаната парти», правившей в Дели.

Говорили и об индийской медицине. Тут и я могу поделиться совсем свежим опытом. Как-то сын моих калькуттских друзей заболел легким гриппом, но через два дня температура у него поднялась выше 39°. Как раз в этот день я был приглашен к ним на ужин, и хозяйка попросила меня немного подождать, она собиралась съездить на такси к врачу.

— Вероятно, за врачом? — переспросил я.

— Нет, к гомеопату за лекарствами, — заверила она меня.

Вскоре она действительно вернулась с какими-то лекарственными отварами и сказала, что сын должен принимать их каждые три часа и еще дважды в день. Через два дня молодой человек был абсолютно здоров и собирался на работу. Гомеопату не нужно было даже видеть пациента — с него достаточно было информации о симптомах заболевания. Безусловно, в этом прежде всего сказывается тысячелетний опыт лечения наиболее распространенных болезней и знание разнообразнейших природных средств борьбы с ними. Но участники адды припомнили и конкретные трудные случаи, с которыми справлялись народные индийские лекари.

Впрочем, мои собеседники были беспристрастны. Они говорили и о трагедиях, виной которых оказалась излишняя вера во всемогущество народной медицины там, где для спасения пациента достаточно было простейшего хирургического вмешательства в современной больнице.

Традиционная, так называемая аюрведическая индийская медицина ни в коей мере не является в Индии всего лишь частью мертвых атрибутов славного прошлого. Бок о бок с «западной» медициной она поныне борется с болезнями и привлекает к себе все большее внимание западных специалистов, высоко оценивающих ее поразительные результаты в лечении ревматических, нервных н кожных заболеваний, а также болезней мышц и костей.

Кабираджи — так называют в Бенгалии этих современных врачей без университетских дипломов и медицинских званий — пользуются лишь естественными (растительными, животными и минеральными) лекарствами. Говорят, они знают свыше трех тысяч видов лечебных трав. Еще одна жизненная область, в которой Европе есть чему поучиться у Индии.

Во время одного из визитов, как всегда сопровождавшегося аддой, я заметил, что у хозяев, людей уже немолодых, всего двое детей. Я завел разговор на эту тему, которая, разумеется, интересует не только меня, а огромное число людей во всем мире. Как, собственно, обстоят сейчас дела с ростом населения в Индии? Ведь еще не так давно делались прогнозы, будто к 2000 году население Индии возрастет до миллиарда человек. Что в этом направлении делалось и что делается?

На мой вопрос хозяева реагировали очень живо, и мнение пх было удивительно оптимистическим. Нет, наш хозяин со своими двумя детьми теперь вовсе не исключение. Постепенно в больших городах многодетные семьи оказываются в меньшинстве. Калькуттская интеллигенция и многие жители провинциальных городов приняли дело ограничения рождаемости близко к сердцу.

— Мы завели некий неофициальный учет, у кого сколько детей, — сказал мне один из многих сотен служащих большого учреждения. — И делается это здесь отнюдь не для того, чтобы в праздники, как принято у нас, преподнести детям коллег какие-нибудь подарки. Когда у кого-нибудь рождается третий ребенок, все урезонивают отца, посмеиваются над ним, при рождении четвертого ребенка он уже становится предметом всеобщего осуждения.

Чтобы лучше оценить это поистине новое явление в жизни индийского народа, надо вернуться назад, в недалекое прошлое этой страны. Традиционно в Индии всегда были многодетные семьи. Правда, точные сведения получить непросто. Чем дальше углубляешься в историю, тем скуднее и ненадежнее становятся факты и данные, с которыми мы можем сравнить нынешнее положение вещей. Однако в глаза бросается, что когда в древней или средневековой литературе говорится о семьях, то там почти всегда упоминается большое количество детей. И нет ни малейших причин не доверять этим свидетельствам.

Английский демограф, проводивший незадолго до второй мировой войны социологическое изучение индийской семьи, пришел к выводу: лишь наличие в семье семи-восьми детей дает родителям уверенность, что у них будет хотя бы один наследник и продолжатель рода. Слишком много детей умирало при рождении или в младенческом возрасте, большинство из них не доживало до зрелых лет. А если из общего числа детей мы вычтем дочерей, которые не могли быть кормильцами и продолжателями рода, то убедимся, что выкладки английского ученого — отнюдь не преувеличение.

Так было в пору британского колониального господства, но и в предшествующие ему столетия положение явно не менялось к лучшему. Это вытекает хотя бы из анализа некоторых установлений, которыми до недавнего времени руководствовалось в своей жизни большинство индийского населения, исповедующего индуизм, и в первую очередь из «Законов Ману», которые относятся к началу нашей эры и всегда воспринимались во всех вопросах общественных и семейных взаимоотношений как высший авторитет. Все эти правила и предписания словно специально направлены лишь на то, чтобы члены индуистского общества старались как можно больше иметь детей.

Индийская религиозная традиция никогда не освящала целибат. Хоть она и не могла категорически запретить аскетическое отшельничество одиночкам, склонным служить духовным целям, однако священные книги такой образ поведения в течение всей жизни человека решительно не поддерживали. Пожалуй, известным исключением в этом вопросе был буддизм со своими общинами неженатых монахов, но и тут речь шла о небольших группах — обычным же смертным, которых всегда было абсолютное большинство, буддизм, наоборот, рекомендовал вести упорядоченную семейную жизнь, рожать и воспитывать потомство. Индуизм даже в еще очень древние времена создал для мужчин, принадлежащих к высшим кастам, идеал четырех стадий жизни, так называемых ашрамов: каждый мальчик должен был учиться у своего духовного учителя (гуру) выполнению практических обязанностей и знанию священных текстов, затем вернуться домой, жениться и основать многочисленную семью. Только по исполнении этого долга он мог в одиночестве предаться духовным размышлениям и, наконец, если уже внутренне достаточно созрел, закончить жизнь пустынником.

Однако, по всей вероятности, таков был лишь идеал. Весьма сомнительно, чтобы подавляющее большинство индийских мужчин, которых эта теория касалась, достигало двух последних ступеней. Но по опыту совсем недавних времен мы знаем, как строго соблюдались религиозные законы относительно дочерей, недвусмысленно повелевавшие каждому отцу выдать замуж свою дочь до достижения половой зрелости, т. е. до тринадцатичетырнадцати лет, чтобы она как можно раньше начала выполнять главное свое предназначение — роль матери. Если супружеский союз не был в короткий срок благословлен детьми, мужчина не только имел право, но и просто обязан был жениться снова, оставив первую жену — или, что, вероятно, случалось гораздо чаще — взяв вторую, а то и третью. Такое многоженство никогда не было в Индии массовым явлением; лишь самые богатые люди, особенно правители, могли себе позволить содержание знаменитых гаремов с сотнями наложниц. Однако многоженство широко распространялось в случаях, когда супружеской паре грозила бездетность.

Все эти строго соблюдаемые предписания преследовали одну главную цель: поддерживать рост населения, обеспечить рождаемость, чтобы население Индии хотя бы не убывало, ибо жертв разных болезней, природных катастроф, войн, голода и нищеты всегда было с избытком.

Древняя социальная организация большинства индийского населения, освященная индуизмом, существует и поныне. Бесспорно, современный образ жизни все более оттесняет ее на задний план и все более ограничивает некогда универсальную сферу действия и авторитет. О некоторых фактах вмешательства в старые предписания мы уже упоминали. Неприкасаемость париев, взаимная изоляция членов различных каст, недопустимость их совместной трапезы и особенно запрет заключения межкастовых браков — все это шаг за шагом исчезает из жизни индийцев. Старая кастовая структура постепенно распадается, и задача современного государства — без серьезного урона и потрясений взять в свои руки прежние функции этой древнейшей организации общества и во всех областях жизни создать для населения страны более надежную систему защиты его интересов и более прогрессивные формы существования.

Правительственные учреждения Индии действительно прилагают в этом направлении большие усилия. Не всегда это происходит так быстро и легко, как желали бы некоторые индийцы, однако прогресс очевиден. Пожалуй, наиболее красноречиво об этом свидетельствует быстрый количественный рост населения, поскольку он доказывает, что индийскому правительству всего за три десятилетия самостоятельности страны удалось справиться с задачей обеспечения основных жизненных потребностей для всех гораздо успешнее, чем пользовавшейся таким авторитетом старой индуистской системе за три тысячелетия.

Еще в 1920 году из каждой тысячи родившихся здесь детей умирало 250, т. е. четверть. Ныне эта цифра снизилась до ста. И хотя это все еще значительно больше, чем среднее число новорожденных, которые умирают в европейских государствах, достигнутый в этом вопросе прогресс несомненен.

Не менее выразительны данные о средней продолжительности человеческой жизни. В начале нашего века индийцы в среднем жили 20–21 год. Еще задолго до окончания британского колониального господства эта цифра не превышала тридцатилетнюю отметку. Ныне средняя продолжительность жизни индийского мужчины — 44,2 года, а индийской женщины — 42,5 года[18].

Навсегда покончено с голодной смертью, эпидемиями опасных болезней и массовой смертностью от малярии. Значительно уменьшилось количество людей, больных типичной «социальной» болезнью — туберкулезом. Борьба с ним была начата еще в 1949 году, и с той поры соответствующее медицинское обследование пройдено 250 миллионами индийских граждан и 140 миллионам индийцев были бесплатно сделаны прививки.

Подобных цифр и данных мы могли бы привести гораздо больше. В результате успехов в заботе о здоровье человека кривая численности населения стремительно поползла вверх — Индию постиг демографический взрыв. Цифры говорят сами за себя. В 1951 году в этой стране был 361 миллион жителей, десятью годами позднее — уже 439 миллионов, то есть на 21 % больше, а в 1971 году — уже 547 миллионов, так что прирост составлял 24,7 %.

Безусловно, это слишком много. Если бы так продолжалось и дальше, одной из крупнейших стран мира грозило бы непомерное перенаселение и прогноз, предвещавший, что в Индии к концу нашего века будет миллиард жителей, мог бы стать печальной реальностью. Поэтому индийскому правительству не оставалось ничего иного, как сделать из этого соответствующие выводы: по-прежнему способствуя увеличению продолжительности жизни индийских граждан путем улучшения и расширения сети здравоохранения и повышения общего жизненного уровня, активнее проводить всеми доступными средствами программу регулирования рождаемости.

И вот Индия приступила к «планированию семьи» — как в официальной речи именуется ограничение рождаемости, — сначала весьма неуверенно и без заметных результатов, но затем гораздо энергичнее и действеннее.

Главными методами стало просвещение, объяснение механизма зачатия и способа, как его избежать. Многочисленные группы врачей, медицинских работников и специально обученных пропагандистов посетили даже самые отдаленные деревушки, чтобы по возможности охватить кампанией всех граждан государства. Но этого было мало: против обычаев, освященных религиозной традицией, такое оружие действовало слишком медленно и слабо. И вот по отношению к мужчинам и женщинам — разумеется, на основе строгой добровольности — начали проводить операцию стерилизации, поддерживаемую специальными «премиями». В основном это были люди, имевшие не менее двух детей и признавшие убедительность аргументов антипопуляционной кампании. В 1973 году уже рождалось «всего лишь» около сорока детей на каждую тысячу жителей. Но план требовал снизить эту цифру к концу минувшего десятилетия до двадцати пяти.

Затем настал 1975 год, а с ним и «чрезвычайное положение» — ряд экстраординарных мер в самых различных областях общественной жизни. И тут мы можем снова вернуться к нашей адде — все ее участники живо помнят ту пору, но говорят о ней с нескрываемым чувством отвращения.

— Какой-то умник сообразил, — рассказывает инженер Дас, — что особыми полномочиями «чрезвычайного положения» можно воспользоваться и для активизации борьбы с чрезмерным ростом населения. Правительство планировало цифры ограничения рождаемости по отдельным штатам Республики Индия, те — по областям, области — по округам. Цифры были довольно высокие, но реальные. Однако во многих местах люди, ответственные за проведение кампании, желая отличиться в глазах начальства, вопреки собственным интересам эти цифры завышали. Стали прибегать к недемократическим средствам, к принуждению. В ряде случаев государственным служащим, не желавшим подвергаться стерилизации, грозили увольнением, а тем, кто на нее соглашался, обещали быстрое продвижение по службе и повышение жалованья. Различным просителям отказывали во всевозможных разрешениях и лицензиях до тех пор, пока они не согласятся на эту меру, многих лишали права на приобретение нормированных дешевых продуктов. В нашем крае тоже были такие чиновники — сколько вреда причинила их деятельность!

— Сложная обстановка создалась в некоторых северных штатах — в Пенджабе, Уттар-Прадеше и Бихаре, — вступает в разговор следующий участник адды. — После выборов в газетах еще долго появлялись статьи о том, как в отдельных деревнях насильственно проводились операции, при содействии полицейских и солдат. Местами деревенские жители, узнав, что в их деревню собирается приехать группа по стерилизации, бежали из дому, скрывались в лесах и полях, чтобы избежать насилия. И неудивительно — было отмечено немало случаев стерилизации совсем молодых, неженатых мужчин и не рожавших еще женщин.

Именно в этих трех наиболее населенных штатах партия Индийский национальный конгресс потерпела самое сокрушительное поражение на выборах 1977 года.

После смены правительства борьба с ростом населения, разумеется, продолжалась, но без насилия и принуждения. Многие опасались, что падение рождаемости приостановится, но вместо этого был отмечен обнадеживающий прогресс. В 1978 году на каждую тысячу индийских граждан рождались уже только тридцать три ребенка, и можно было ожидать, что в 1979 году эта цифра снизится до тридцати. Успех в значительной мере объяснялся тем, что все больше людей в Индии понимало, насколько непосредственно решение этого вопроса касается каждого гражданина государства и его собственных детей; ведь если решить проблему не удастся, повышение жизненного уровня в самом ближайшем будущем окажется под угрозой.

Кроме того, как и во всем мире, сказывается воздействие современной цивилизации. Общеизвестно, что современный образ жизни сам по себе на всем земном шаре способствует естественному снижению прироста населения, а значит, не может стать исключением и Индия. Не случайно среднее число членов семьи в индийской деревне и поныне гораздо больше, чем в городах, где уровень цивилизации и образования значительно выше, и именно самые развитые в экономическом отношении и по уровню распространения образованности штаты — Керала и Западная Бенгалия — дают самые благополучные цифры.

Впрочем, мы можем ознакомить читателя с результатами социологической анкеты, проведенной несколько лет назад среди пятидесяти представителей образованных калькуттцев среднего достатка. Это мужчины в возрасте от 30 до 60 лет. По роду занятий — чиновники, учителя, преподаватели высших учебных заведений, журналисты, писатели и депутаты парламента. Все они имели высшее или среднее образование, у всех жены были грамотны. Среднее количество детей в таких семьях — всего 2,2.

Всех их опросили, почему у них, по индийским понятиям, так мало детей. Вот некоторые ответы:

— Большая семья обходится нынче в крупном городе очень дорого, — сказал сорокалетний учитель средней школы, имеющий одного ребенка. — А жена при большем числе детей не могла бы заниматься своим любимым делом — она обучает пению и танцам.

— Индия и без того уже перенаселена. Мы, интеллигенция, и в этом отношении должны быть примером для всех остальных, — заметил шестидесятилетний писатель, отец двух детей.

— У нас главной помехой стали жилищные условия и финансовые трудности. А двух детей вполне достаточно, — заявил тридцатилетний журналист, отец двух детей.

— Я не зарабатываю столько денег, чтобы иметь много детей.

— Правительство призывает к ограничению рождаемости, а я государственный служащий.

— Мы оба еще молоды и хотим сэкономить на поездку в Европу.

— Это слишком трудно в материальном отношении и требует слишком много забот по воспитанию и образованию детей…

Итак, перед нами ответы, которые можно услышать в любом уголке света. Такие или подобные этим аргументы звучали и на аддах, в которых я участвовал и где вопрос о планировании семьи бывал частой темой.

Адда — вероятно, лучший способ проникнуть в сущность натуры бенгальцев, в первую очередь интеллигентных бенгальцев из больших и малых городов. Если вы имели возможность участвовать в адде неоднократно и со значительными промежутками времени, то можете проследить, как меняется образ мыслей индийцев, как постепенно они отказываются от давних, переживших столетия предрассудков и все больше по своей натуре и взглядам сближаются с европейцами. Причем этот процесс протекает отнюдь не автоматически и не просто.

Профессор одного из трех калькуттских университетов, образованный шестидесятилетний человек абсолютно современных воззрений, однажды не пришел на условленную встречу. Дал он о себе знать лишь через десять дней — и появился с головой, обритой наголо.

Ему не пришлось долго объяснять: это был не вызывавший сомнений знак, что умер кто-то из его родителей, и он, как старший из живых сыновей, должен совершить заупокойный обряд, так называемую шраддху. Тут же он и сам подтвердил мое предположение.

— Я тогда не смог прийти, у меня умер отец, — сказал он и провел рукой по бритой голове. — Разумеется, все это мне уже чуждо, но, сами понимаете, пришлось. Что сказали бы члены нашей семьи?

Эта семья, как я сам через несколько дней убедился, посетив его дом (что, разумеется, было связано с новой аддой), состояла из трех младших братьев (все они учителя). Их взгляды явно не более старомодны, чем у их старшего брата. Но ведь есть и более дальние родственники, а у брахманов, каковым был и этот профессор, всегда найдется в семье и несколько правоверных, которые стали бы порицать пренебрежение старыми обычаями. Так многих индийских традиций подчас придерживаются и люди, которые давно уже внутренне от них отрешились.

Как и везде в мире, быстрее всего в Индии меняется облик младшего поколения. По внешнему виду девушек это не так заметно, они продолжают носить традиционные красивые сари, но на мужчинах перемены видны сразу. Я имею в виду не длинные волосы, бороду и усы, какие носят молодые европейцы или американцы. Этим у себя на родине молодые индийцы напоминали бы скорее поклоняющихся Шиве аскетов и других «святых мужей», на которых они наверняка походить не желают. Пожалуй, ни разу за свое последнее пребывание в Калькутте я не увидел молодых людей в дхоти и свободной рубахе панджаби. Все они носят европейские брюки или джинсы. Их идолы — не столько современные эстрадные певцы, сколько кинозвезды. Но стремление подражать этим героям не всегда дает положительные результаты.

Разумеется, это касается не всех молодых людей в Калькутте. Больше тех, которым недостает того, что превращает человека в личность. Как и везде на свете.

Студенты явно не обожествляют героев индийских коммерческих фильмов. И хотя тоже не носят дхоти, как это делают их отцы, но умеют иными способами проявить национальное своеобразие и собственное представление о жизни. Они не утратили наследственного бенгальского пристрастия к адде, только предаются ей несколько иначе, преимущественно в кафе. Калькуттские кафихаусы с утра до вечера набиты битком, прежде всего кафе на втором этаже скромного дома на Колледж-Сквер перед Калькуттским университетом. Уже на пороге вас оглушит оживленный, ничем не приглушаемый говор. Студенты сидят вокруг столиков группами от трех до десяти человек, покачиваются на неустойчивых стульчиках, попивают фирменный напиток этого кафе — холодный кофе со сливками — и разговаривают. Они страстные, а порой и довольно резкие, бескомпромиссные спорщики, в чем я имел неоднократную возможность убедиться на собственных лекциях и беседах.

Их интересы меньше связаны со спортом, больше — с литературой, но прежде всего они дискутируют о политических проблемах, в которых удивительно хорошо разбираются. Лишь изредка вы встретите студента консервативных взглядов. Большинство придерживается левой ориентации, а порой даже экстремистской. В том году самой частой темой дискуссий стали китайско-вьетнамский конфликт и политика Китая вообще; даже те, кто был явно отмечен воздействием маоистских идей, не принимали сторону Китая. Повсюду в Индии еще слишком хорошо помнят вторжение китайских войск на индийскую территорию во время пограничного конфликта 1962 года.

Из бесчисленных визитов, сопровождавшихся длительными беседами, я охотнее всего вспоминаю два. Первый был связан с письмами, которые мне принес Аджит, увлеченный своим делом работник системы социального обеспечения. Письмо было написано детской рукой на почтовой бумаге с типографским штампом «Детский реабилитационный центр». Я прочитал: «Дорогой дядя, кланяемся вам. Дядя, как вы поживаете? Мы все хотели бы вас видеть. Если бы вы как-нибудь пришли к нам в больницу, все мы были бы очень рады. Мы слышали от дяди Аджита, что вы знаете много языков. Мы хотели бы послушать эти языки и увидеть вас. Когда получите наше письмо, дядя, придите взглянуть на нас! Если придете, мы с вами поговорим. Больше писать не будем, только приходите! Харипад, Мантал и Прасанта».

Окажись вы на моем месте, то наверняка тоже пошли бы к ним. Вот и мы с Аджитом на следующее же утро отправились на южную окраину Калькутты. Большие и маленькие дома тут утопают в зелени бананов, пальм и цветущих кустарников, в одной из таких вилл посреди обширного сада и разместился «Детский реабилитационный центр». Уже восемь лет им руководит молодая англичанка. Ей помогают несколько бенгальских медиков и учителей. Тут находится более сорока детей, перенесших полиомиелит; они получают медицинское обслуживание, выполняют реабилитационные упражнения и ежедневно учатся, чтобы как можно лучше подготовиться к поступлению в нормальные школы, потому что они — мальчики и девочки дошкольного и младшего школьного возраста.

Мальчиков мы застали как раз во время занятий в палате. Одни сидели на кроватях, другие расположились на полу с букварями в руках. Младшему было шесть, старшему — одиннадцать. Разумеется, учение было приостановлено, вместо него снова началась адда. У мальчишек глаза горели от радости — ведь что-то новое нарушило повседневную скуку уроков. Сначала они расспрашивали, перебивая друг друга, так что я не знал, на какой вопрос отвечать раньше. Все ли люди в Чехословакии белые? Правда ли, что в Европе круглый год очень холодно? И падает снег? А по нему ходить можно? Добрались и до иностранных языков.

— Скажите что-нибудь по-французски! А по-русски! А по-немецки! — просили меня ребята.

Потом они похвастались, что кто умеет делать. Харипад красиво рисует — учитель считает, что хорошо бы ему продолжить это занятие и после того, как он покинет больницу; но тут уж «Детский реабилитационный центр» ничем помочь не в силах. Маленький Аджай научился уже читать и писать. Прасанта даже играет на скрипке — он исполнил мне два этюда из самой распространенной индийской школы скрипичной игры, а затем песенку, которую сам подобрал по слуху.

Ничего сверхъестественного и гениального во всем этом не было. Но радость и восторг детей доказывали, как прекрасно помогает им пребывание в этом медицинском учреждении переносить постигшее их несчастье. Я вспомнил маленьких калек-нищих с калькуттских улиц — этих детей уже не ждет подобный удел. И снова меня согрело чувство, о котором я неоднократно говорил в этой книге: немало доброго и полезного уже сделано и делается в Индии! В том числе и для самых несчастных и нуждающихся в помощи…

Директор провела нас по заведению, рассказала о проделанной работе и ее результатах, о планах расширения медицинской помощи. Похвастала и отпечатанным на гектографе бюллетенем, который они рассылают главным образом родителям больных детей, — он информирует о состоянии здоровья отдельных воспитанников и о применяемых к ним методах реабилитации. Этим преследуется двойная цель. С одной стороны, бюллетень, несомненно, успокаивает родителей, большинство которых живет в провинции и лишь изредка может приехать в Калькутту, с другой — помогает обрести доверие тех родителей, которым еще предстоит вручить больных детей заботам реабилитационного центра; большинство таких родителей и не подозревают о существовании этого заведения и о том, что после полиомиелита вообще еще можно что-то сделать, да к тому же бесплатно.

На детей было грустно смотреть, особенно на четырех совсем маленьких девочек с ножками в аппаратах, и все же здесь царило приподнятое настроение. Самые маленькие лишь смущенно улыбались, с любопытством рассматривая экзотического гостя. Две учительницы пришли взять у меня автограф. Когда мы медленно возвращались назад, к воротам, нас догнала пациентка постарше, девочка лет четырнадцати, с букетом цветов, которые она сама нарвала в саду.

— Приходите еще! — кричали мальчики, чуть не вываливаясь из окна своей палаты.

Совсем иного характера был визит к профессору Сурешу, которым я, собственно, завершил свое пребывание в Калькутте. Вечером накануне моего отъезда «брат» Анимеш, в прошлом ученик Суреша, привез в Калькутту из Мединипура свою семью, чтобы все могли проститься со мной — кто знает, свидимся ли еще когда-нибудь? После обеда мы все вместе отправились в пригородную виллу в северокалькуттском районе Баранагар.

Встреча началась абсолютно традиционно. Две дочери хозяина (им было около двадцати лет) торжественно «взяли прах от моих ног» — глубоко поклонившись, кончиками пальцев дотронулись до моих щиколоток, а потом до своих голов. Когда же я сделал неуверенную попытку избежать таких знаков уважения, которых удостаиваются лишь старшие родственники и учителя, Суреш сказал:

— Так положено. Ведь вы их дядя.

И я действительно сразу почувствовал себя здесь как дома.

Как только мы сели в плетеные кресла в «наружной» комнате, стали сходиться семьи трех братьев Суреша, здешних учителей. Каждая из этих семей живет в собственном домике поблизости, чтобы вся большая семья могла держаться вместе, как в старые времена, когда женатые сыновья еще не покидали своих родителей. Женщины сели, скрестив ноги, на широкой чарпаи, дети убежали в сад — и вот уже полилась оживленная адда, ввиду профессиональных интересов всех присутствующих мужчин постоянно возвращавшаяся к вопросам образования, воспитания молодежи и культуры. Все четыре брата преподают бенгальскую литературу, и сумма их знаний в этой области составила бы внушительную энциклопедию. Человек, интересующийся бенгальской литературой, мог бы узнать здесь больше, чем из немалого количества книг и брошюр.

Более активно и живо, чем в других домах, включились в адду и женщины. Праотец Ману, давший индуистам кодекс их обязанностей и бесчисленные указания, регулирующие их общественные и семейные отношения, вряд ли порадовался бы такому поведению. Они непринужденно смеялись и говорили, без стеснения обращались к обоим чужим мужчинам и спрашивали их о вещах, которые, согласно традиции, должны были бы служить темой исключительно мужских разговоров. Одна из них несколько дней назад даже приняла участие в проходившем на Майдане стотысячной демонстрации калькуттских женщин, которые выступили в поддержку бенгальского правительства, борющегося против неравноправной оплаты женского труда и дискриминации женщин в ряде профессий. Она рассказывала об этом с воодушевлением и ничем не напоминала миллионы индусок, некогда покорно таившихся в дальних уголках дома, где на них ни один мужчина, кроме ближайших родственников, не смел взглянуть и краешком глаза.

Мы пили чай, щелкали орешки и семечки, съели немалое количество творожного печенья сандеш и говорили обо всем, что приходило в голову. Пожалуй, так можно сидеть, говорить и слушать хоть целый день. Но время неумолимо летело, и пришла пора прощаться. Дочери снова подоспели с пранамом, наиучтивейшим приветствием — касанием ног гостя; сложенные руки прикоснулись ко лбам, и все мы принялись заверять друг друга, что это не последняя встреча:

— Авар декха хобе! И напишите, как вы долетели домой.

Когда я расставался с ними, прощание относилось не только к гостеприимным хозяевам этого дома, но и ко всей Калькутте с ее аддой, которая была одной из приятнейших страниц моего пребывания.

Возвращение

Аэробус из Калькутты в Дели, который должен был вылетать в воскресенье в восемь вечера, опаздывал часа на два. Меня это не волновало, все равно мне еще пять часов ожидать на делийском аэродроме, пока с него поднимется самолет «Эйр Индиа», направляющийся во Франкфурт. Я запасся газетами и стал изучать, что интересного произошло в Индии и во всем мире.

На первой же странице калькуттской газеты «Джугантар» мое внимание привлекла статья, посвященная запуску второго индийского искусственного спутника «Бхаскара», поднятого несколько дней назад советской ракетой на околоземную орбиту.

«Бхаскара», получивший название по имени знаменитого средневекового индийского астронома, жившего в XII веке, будет пролетать над Индией четырежды в день на высоте пятьсот километров и за неполных восемнадцать дней облетит всю индийскую территорию от Гималаев на севере до мыса Коморин на юге. Спутник оснащен двумя телевизионными камерами, которые передают в центр на Земле снимки одного квадратного километра индийской земли за другим. Цель полета — изучение гидрологических и метеорологических условий, почвы и ее затопляемости, растительного и — в Гималаях — снежного покрова. За исключением поставленных Советским Союзом батарей, спутник целиком создан индийскими техниками, обработку и оценку всех поступающих на землю сведений тоже ведут индийские ученые в индийском научном центре.

Спутник должен выполнить ряд чрезвычайно важных заданий. Впервые в истории он позволит получить точное и полное представление о возделываемой и невозделываемой почве в Индии. Ученые ждут от него серьезной помощи при разработке стратегических планов борьбы с песчаными бурями, которые ежегодно ставят под угрозу урожай на искусственно орошаемых землях Раджастхана.

Он даст точную и объективную картину урожая по всей стране и поможет предупреждать распространение болезней злаковых культур, как только они возникнут в каком-либо из уголков Индии. Спутник обнаружит все изменения в окраске речных вод, возникшие от осадков, откроет новые подземные источники и поможет в планировании новых речных плотин.

Спутник поможет составить карту всех лесных богатств Индии и уточнить потребность в защитных мерах всюду, где возникнет серьезная угроза сохранности деревьев; будет предупреждать о слишком интенсивном таянии снегов в Гималаях, которое часто приводит к разрушительным наводнениям; отметит теплые течения в Индийском океане и поможет в поисках больших косяков рыбы. И наконец, будет служить геологам при поисках неизвестных источников нефти, еще наверняка таящихся под землей.

Давно уже Индия построила свою первую атомную электростанцию и провела в пустыне Тар мирное испытание своего первого ядерного устройства. Очевидно, это была наиболее эффективная демонстрация зрелости индийской науки и техники.

Я разговаривал на эту тему со знакомым индийцем-физиком. Он сказал:

— Знаю, что людям в Европе и Америке это в какой-то степени кажется игрой — мы расщепляем атомы, но еще не сумели построить достаточного количества фабрик по производству искусственных удобрений или металлообрабатывающих станков. Однако индийцы должны идти в ногу со временем во всех отраслях науки и техники. Цивилизация развивается столь стремительно, что малейшее опоздание наверстывается с величайшим трудом. В XXI столетие нас никто не перенесет на своей спине.

Значительно сильнее, чем когда-либо прежде, почувствовал я на сей раз в Индии, что вопреки всем бесчисленным и при индийских масштабах, казалось бы, непреодолимым трудностям, внутренним противоречиям и раздорам, вопреки все еще преобладающему отставанию этот колосс неудержимо движется вперед и уже в пути упорно пытается залечивать старые недуги, но одновременно создает предпосылки для достижения целей далекого будущего. И особенно радует, что и то и другое этой гигантской стране удивительно удается.

Еще двадцать лет назад «европейские» магазины на Чауринги были выставкой импортного (нередко и контрабандного) товара. Обладая каплей терпения и большими деньгами, вы могли приобрести здесь все что угодно — западногерманские лекарства и батарейки, английскую шерстяную ткань, швейцарские часы, японские транзисторы и игрушки, — но за цены, совершенно недоступные большинству жителей Индии. А сегодня?

На Парк-Стрит недавно открыли новый большой магазин часов. Индийских часов. По заверениям многих, это часы отличного качества. Когда я заболел, подхватив желудочную инфекцию, врач выписал мне три лекарства. Все они были индийского производства, очень дешевые и мгновенно помогли. Проблему — кипятить или не кипятить питьевую воду — разрешил простой фильтр за несколько рупий, насадишь его на водопроводный кран, и воду можно тут же пить. Это индийское изобретение и индийское производство. Опускаемый в воду электрокипятильник за двенадцать рупий тоже производит какая-то индийская фабрика. Индийского происхождения были и бесчисленные транзисторы, с которыми я так часто встречался в деревнях, и джип, который возил нас по мединипурской округе, и мотоциклы, и мотороллеры, все чаще помогающие людям преодолевать большие расстояния. И разумеется, электрические вентиляторы и высококачественные кондиционеры, велосипеды и электровозы, магнитофоны, диапроекторы, фотоаппараты и бог знает что еще. Трудно найти более убедительное доказательство того, что Индия не хочет полностью зависеть от импорта ни в одной отрасли, в которой может обеспечить свое все более требовательное население собственной продукцией.

Когда после двухчасового ожидания в калькуттском аэропорту нас наконец пустили в самолет, я оказался рядом с симпатичным молодым человеком, который, к большой моей радости, был служащим лесничества в Шундорбонском заповеднике. Пожалуй, это последнее белое пятно на моей личной карте Западной Бенгалии. Хотя Шундорбон и расположен довольно близко от Калькутты, мне еще ни разу не удалось побывать там. Запланированное в этом году посещение заповедника сорвалось из-за жары и моей болезни.

Шундорбон, или «Красивый лес», покрывает дельту Ганга в Западной Бенгалии и в соседней с ней Бангладеш. Это один из почти тридцати национальных парков и заповедников в Республике Индия, где находятся под охраной некоторые редкие виды животных и птиц. Шундорбонской гордостью является прежде всего тигр, некогда столь бездумно истреблявшийся, поскольку махараджи, колонизаторы и богатые заграничные туристы считали его самым ценным трофеем. Ныне тигров в Индии охраняют, как и ряд других животных, которые без этого вряд ли смогли бы выжить. Результаты обнадеживают. Так, например, в заповеднике Канха в Мадхья-Прадеше, в сердце Индийского субконтинента, число тигров с 1972 года до наших дней возросло с 40 до 61, а количество антилоп-читалов — с шести до пятнадцати тысяч.

Два часа полета за беседой промелькнули быстро? и ровно в полночь я уже покидал аэробус на аэродроме в Дели, чтобы дождаться здесь самолета, который доставит меня в Европу. Жара тут стояла, после того как ее пик переместился с востока в эти края, значительно большая, чем в Калькутте, а всякого сидящего в ресторане на втором этаже аэропорта еще осаждали тучи всевозможнейших насекомых. И все же пора ожидания, сокращенная за счет опоздания калькуттского аэробуса, кое-как миновала. Толпа желающих лететь во Франкфурт и Лондон наконец двинулась в помещение, где ее ожидал весьма строгий личный досмотр: каждого пассажира старательно ощупывал бородатый солдат-сикх, а следующий, просматривая содержимое портфеля, заглядывал даже в футляр для электробритвы. Дело в том, что как раз несколько дней назад в Азии появилась новая угроза авиатранспорту — ультралевая японская террористическая группа.

Без особой радости мне пришлось пройти такой осмотр дважды. Когда я уже был за «транзитной» перегородкой, голос по радио пригласил господина… далее следовала какая-то несусветная тарабарщина, первая часть которой могла иметь нечто общее с моим именем в своеобразном индийском искажении… из Чехословакии, летящего из Дели во Франкфурт, подойти к окошку оформления билетов и сдачи багажа компании «Эйр Индиа». Я рассудил, что на этой трассе сегодня явно нет иного чеха, и потому мне не оставалось ничего иного, как вернуться в помещение, где мы были перед проверкой, а затем еще раз подвергнуться тщательному осмотру.

Объявление по радио действительно относилось ко мне: старый знакомый из Дели, директор научного института ориенталистики, несколько раз уже бывавший в Праге, летел в Англию на конгресс тибетологов и случайно узнал, что я, очевидно, полечу тем же рейсом. Так на десятичасовой перелет до Франкфурта, во время которого самолет ни разу не приземляется, у меня оказался спутник со множеством общих интересов и неисчерпаемым числом тем для разговора.

Несколько смущало меня лишь то, что места у нас были довольно далеко друг от друга. Но вскоре выяснилось, что сонный чиновник за окошком «Эйр Индиа» выдал на двадцать мест по два посадочных талона. Мы с приятелем воспользовались неразберихой и оккупировали два места рядом у самого входа; кроме того, это имело то преимущество, что здесь можно было удобно вытянуть ноги и даже пройтись, не пробираясь мимо спящих спутников.

Когда мы исчерпали взаимную информацию о десятках общих друзей в Дели и Праге и я узнал множество новостей о современном развитии индологии в столице Индии, разговор перешел на международные контакты и обмен визитами. Нет, индийцы не могут совершать заграничные поездки без ограничений, их лимитирует недостаток валюты, однако в последнее время положение улучшилось, очевидно, и потому, что значительно увеличилось количество туристов, приезжающих из-за границы в Индию; в 1978 году их было около 750 тысяч, на сто тысяч больше, чем в 1977 году.

А официальные международные сношения? Они как нельзя более оживлены. Практически не бывает дня, чтобы столица Республики Индия не приветствовала какого-нибудь высокого представителя иностранного государства или кто-либо из индийских политиков не отправлялся с ответным визитом за границу.

Это практическое отражение и конкретное следствие индийской международной политики, ее курса неприсоединения, линии на развитие дружеских отношений со всеми странами независимо от их политического строя.

Основные принципы такой политики сформулировал еще незабвенный Джавахарлал Неру, им оставались верны и все последующие руководители страны. Ведь Индия принадлежит к числу главных инициаторов движения неприсоединения и всегда играла в этом движении одну из ведущих ролей — не только благодаря обширности своей территории и многомиллионному населению, но и из-за большой активности, которую она всегда проявляла, политически воздействуя на страны третьего мира.

В последние годы среди официальных гостей индийской столицы появляется все больше представителей молодых африканских республик. И это не только формальные визиты — их результаты подчас весьма конкретно сказываются на жизни населения обеих сторон. Ибо Индия уже сейчас может предложить и уже предлагает многим менее развитым странам техническую и экономическую помощь в преодолении вековой отсталости. В этом отношении становятся все более тесными и ее связи со многими арабскими государствами.

И это — еще один результат почти четырех десятилетий самостоятельного существования Республики, периода краткого, но наполненного упорными усилиями достичь всестороннего развития.

Рассвет застал нас над дикими горами Афганистана и Ирана. Мы пролетели турецкую часть Малой Азии, на миг глубоко внизу показалась тоненькая полоска моря, отделяющего Азию от Европы, и, прежде чем я успел опомниться, по радио снова раздался призыв погасить сигареты и закрепить ремни безопасности. Минутой позднее мы уже были в безупречном механизме франкфуртского аэродрома.

Итак, поскорее проститься с приятелем, который летит в Лондон, и хоть часок-другой провести на франкфуртских улицах; до города можно быстро добраться поездом, вокзал — прямо в аэропорте. А затем уже лишь короткий перелет хорошо знакомым самолетом «ТУ» — в Прагу.

На аэродроме в Чехословакии вопреки предвечернему часу было не менее 25 °C. Я услышал, что в этом году стояло очень жаркое лето — термометр показывал до 35°! Полистав свои записи, я выяснил, что такая «низкая» температура в течение этих двух месяцев продержалась в Индии всего четыре дня.

Я вздрогнул от холода и накинул пиджак, который в Индии не надевал ни разу.

Менее пятидесяти лет назад один европейский путешественник, оказавшись в индийской провинции, так говорил о бедности и отсталости деревень, находящихся в непосредственной близости от Калькутты: «Одно впечатление преобладает здесь над всеми остальными — словно бы время тут остановилось еще где-то в период средневековья и никак не сдвинется с места». Сегодня он бы наверняка этого не написал. Даже короткий промежуток времени означает здесь если не прыжок, то хотя бы значительный шаг вперед. И потому хочется сделать еще несколько замечаний о развитии Индии за те два года, которые прошли со времени написания этой книжки, и пополнить ее кратким перечнем событий 1979–1981 годов, тем более что за это время в Индии произошли весьма значительные события и перемены.

Прогноз, согласно которому правительство М. Десаи недолго продержится у власти, можно было слышать повсюду в Индии уже летом 1979 года. Этот прогноз оправдался в том же году. Несогласия среди слишком разнородных элементов и членов руководства правящей партии «Джаната парти» еще в летние месяцы 1979 года привели к ее распаду и к созданию отколовшейся от нее партии Лок Дал (Народной партии), во главе которой встал Чаран Сингх, политик лишь на несколько лет моложе восьмидесятилетнего премьера Морарджи Десаи. Этим позиция правительства Десаи была так ослаблена, что вскоре ему пришлось подать в отставку, а когда и Чаран Сингху не удалось создать достаточно прочное коалиционное правительство, президент Индийской Республики Санджива Редди 22 августа 1979 года распустил парламент, и вся Индия начала готовиться к новым всеобщим выборам.

Они состоялись в январе 1980 года. Почти 360 миллионов избирателей в 450 тысячах избирательных участков пошли к урнам, чтобы решить, кому должно быть вверено политическое руководство страной на следующее четырехлетие. Результаты голосования были однозначны: партия Индийский национальный конгресс, возглавляемая Индирой Ганди, получила 351 место из 525 депутатских мест в Народной (нижней) палате парламента и таким образом сквиталась с оппозицией за свое поражение на выборах 1977 года. «Джаната парти» получила всего 31 место, а Лок Дал — 41. В Керале, Западной Бенгалии и Трипуре победили коммунисты и сотрудничающие с ними местные партии. В других штатах, как правило, избиратели повсюду голосовали за Конгресс и его долголетнего руководителя и председателя И. Ганди.

Во второй раз на протяжении каких-нибудь трех лет в сообщениях мировой прессы и в статьях зарубежных корреспондентов и комментаторов прозвучало удивление по поводу решения индийских избирателей. И все же ни для кого из следивших шаг за шагом за внутриполитическим развитием Индии и этот последний поворот не оказался совсем уж неожиданным. Оппозиционная партия во главе с Десаи не сумела за те годы, пока была у власти, поднять страну и жизненный уровень ее многомиллионного населения настолько, чтобы убедить индийский народ в том, что может предложить Индии более успешное решение ее проблем, чем правительство Индийского национального конгресса. За минувшие два года прежде всего усилилась инфляция, чувствительно затронувшая в первую очередь беднейших граждан страны, да и безработица сколько-нибудь заметно не уменьшилась. Потому миллионные массы снова решили избрать Индийский национальный конгресс. Индира Ганди выдвинула перед выборами простую, но привлекательную программу — обеспечить эффективное управление, а главное — экономическую стабильность (на сей раз без чрезвычайных мер) и все силы направить на борьбу с инфляцией и бедностью. А это наверняка как раз то, в чем Индия особенно нуждается. В одной из индийских газет был напечатан комментарий, который довольно точно вскрывал внутренние причины неожиданных перипетий на выборах последних лет. Здесь перечислялись причины, которые вели к поражению Индийского национального конгресса в 1977 году, но обращалось внимание на еще один не менее важный аспект.

Автор статьи напоминал, что множество индийских граждан было не удовлетворено темпами роста жизненного уровня и движения страны вперед, казавшимися им слишком медленными. Выборы — это не только выражение согласия или несогласия с политикой правящей партии: они могут показать и предпочтение, отдаваемое иной альтернативе, предложенной избирателям в предвыборной программе другой партии. Однако за годы своего правления «Джаната парти» ничем не доказала, что выдвигаемая ею альтернатива может быстрее и в большей мере содействовать успешному развитию Индии, чем курс правительства Индийского национального конгресса. «Оппозиция получила возможность показать, на что она способна, — делает вывод комментатор. — Не оправдав доверия, она, напротив, подтвердила верность политики Конгресса». Итак, Индира Ганди и ее партия обрели после выборов еще более сильные позиции, чем те, которые имели до 1977 года.

К марту 1981 года в Индии было 683 810 000 жителей. В сравнении с данными десятилетней давности число обитателей страны возросло более чем на 135 миллионов, т. е. ежегодно прибывало по 11 миллионов человек. Это немало, и все же рост населения по сравнению с 1961–1971 годами несколько замедлился. Таким образом, Индия может надеяться, что если тенденция к снижению рождаемости сохранится, то к 2000 году ее население может и не достигнуть столь нежелательного числа — миллиарда человек. Во время переписи городского населения наконец-то было установлено общее количество городских жителей без учета административного деления городов. Следовательно, впервые собраны полные сведения о крупных городах Индии, и на первом месте среди них стоит Калькутта с более чем девятимиллионным населением. В Бомбее — более восьми миллионов жителей, в Дели — пять с четвертью, в Мадрасе — четыре с четвертью. Двенадцать индийских городов имеют уже более миллиона жителей.

Убедительные результаты принесла также постоянная забота о деятельности органов здравоохранения. Неудовлетворительным в Индии до сих пор остается рост грамотности, хотя в абсолютных цифрах количество лиц, которые за последнее десятилетие научились читать и писать, значительно увеличилось. И все же общее число грамотных составляет еще только 36,17 % всего населения, т. е. немногим более трети. Особенно медленно это дело продвигается среди женщин, из которых лишь менее четверти получило начальное образование.

Характерно, что труднее всего добиваться прогресса в снижении рождаемости именно в тех штатах Индии, где наиболее низка женская грамотность. Образование — поистине могучий помощник в планировании семьи и целенаправленном ограничении прироста населения.

Как обычно, после опубликования данных переписи населения по всей Индии прошли оживленные дискуссии, много говорилось о результатах развития и о дальнейших перспективах. И хотя общий прогресс бесспорен, все же раздаются голоса, выражающие неудовлетворенность слишком медленными темпами роста и улучшений. И они наверняка правы. Шестая часть всего человечества — население Республики Индия, и оно не желает ничего иного, как жить в мире, избавившись от тягостного бремени нищеты и недоедания. Этой цели Индия, безусловно, скоро достигнет.

Октябрь 1981 года

Фото

На Чауринги, главном проспекте Калькутты

В деревне

На автобусной остановке

Во дворе деревенского дома

В провинциальном городке

Упряжка волов — самый действенный помощник человека

Юная продавщица бананов

Кутб-Минар в предместье Дели

Один из бишнупурских храмов

Уличное движение в Старом Дели

Деталь терракотовых украшений бишнупурских храмов

Уличные продавцы попугаев

Калькуттский театр тростниковых кукол

«Ресторан» на улице

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

Душан Збавитель

Одно жаркое индийское лето

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

МОСКВА 1986

ББК. л8 (5Инд)

3 41

DUŠAN ZBAVITEL

Jedno Horké Indické Léto

Panorama, Praha, 1982

Редакционная коллегия

К. В. Малаховский (председатель), Л. Б. Алаев, Л. М. Белоусов, А. Б. Давидсон, И. Б. Зубков, Г. Г. Котовский, Р. Г. Ланда, Н. А. Симония

Перевод с чешского В. А. Каменской и О. М. Малевича

Ответственный редактор и автор предисловия Л. Б. Алаев

Збавитель Д.

З 41 Одно жаркое индийское лето. Пер. с чеш. В. Каменской и О. Малевича. Предисл. Л. Б. Алаева. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1986.

175 с. с ил. («Рассказы о странах Востока»),

Известный чехословацкий индолог Душан Збавитель в 1979 г. по приглашению правительства Индии посетил штат Западная Бенгалия для получения почетной премии имени Р. Тагора. Автор живо и достоверно воссоздал атмосферу «жаркого» лета 1979 г., ставшего «одним из ключевых моментов в истории Индии».

В книге рассказывается об истории главного города Западной Бенгалии — Калькутты, больших и малых городов этого штата, дается описание жизни и быта бенгальцев — простых тружеников городов и деревень.

З 1905020000-103 67–86

013(02)-86

ББК л8 (5 Инд)

© Dušan Zbavitel, 1982.

© Перевод и предисловие: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1986.

Душан Збавитель

ОДНО ЖАРКОЕ ИНДИЙСКОЕ ЛЕТО

Утверждено к печати редколлегией серии «Рассказы о странах Востока»

Редактор Э. О. Секар

Младшие редакторы Н. Н. Соколова, И. С. Вербицкий Художник Н. П. Ларский

Художественный редактор Э. Л. Эрман

Технический редактор М. В. Погоскина

Корректор.4. В. Шандер

ИБ № 15536

Сдано в набор 18.10.85. Подписано к печати 15.04.86. Формат 84×108^1/32. Бумага типографская № 2. Цв. вкл. отпечатана на мелован, бум. Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. п. л. 9,24 + 0,42 вкл. Усл. кр. — отт. 12, 29. Уч. — изд. л. 10,37. Тираж 30 000 экз. Изд. № 5933. Зак. 861. Цена 75 к.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Наука» Главная редакция восточной литературы 103031, Москва К-31, ул. Жданова, 12/1

3-я типография издательства «Наука» 107143, Москва Б-143, Открытое шоссе, 28

Примечания

1

«Джаната парти» — формально единая политическая партия, создавшаяся в начале 1977 г. путем объединения нескольких более мелких партий и групп: Индийский национальный конгресс (организация), Джан Сангх, Бхаратия Лок Дал, Социалистическая, Конгресс за демократию и группа С. Чандрасекхара, вышедшая из правившего Индийского национального конгресса. На выборах в марте 1977 г. получила относительное большинство голосов и пришла к власти. Однако разногласия между составившими партию группами вновь обострились, и в июле 1979 г. произошел раскол, в результате которого партия вынуждена была уйти в оппозицию. После дальнейших расколов возникло несколько партий, одна из которых продолжает носить прежнее название «Джаната парти».

2

В августе 1985 г. между правительством и ассамскими националистами достигнуто соглашение, по которому лица, приехавшие в штат в 1966–1971 гг., получат полные гражданские права через 10 лет, а иммигрировавшие после 24 марта 1971 г. будут высланы из штата. Выборы в декабре 1985 г. принесли победу местной партии Ассам Гана паришад.

3

Секс-шоп — магазин, где продаются порнографические издания. — Здесь и далее примеч. перев. и ред.

4

Джамбо-джет — разговорное название аэробуса (англ.).

5

Вход на Кутб-Минар закрыт после трагедии, происшедшей в мае 1982 г. Экскурсия школьников поднималась по винтовой лестнице внутри башни, когда внезапно погас свет. Дети испугались, бросились бежать вниз, и многие из них погибли в давке.

6

Наваб Бенгалии напал на Калькутту, так как англичане отказались выдать ему двух его подданных, замешанных в заговоре и бежавших под покровительство англичан.

7

В штате Западная Бенгалия сильные позиции с 1960-х годов имеют коммунисты — КПИ и КПИ(м). Впервые они пришли к власти в этом штате в марте 1967 г. в составе правительства Объединенного фронта, в который входило 14 партий. В марте того же года это правительство было смещено распоряжением губернатора. Второй раз Объединенный фронт стоял у власти в Западной Бенгалии с февраля 1969 по март 1970 г. Наконец, в 1977 г. там победил Левый фронт во главе с КПИ(м), который удерживает власть до сих пор (выборы 1980, 1982 и 1985 г.). Накопленный коммунистами опыт социальных преобразований в интересах трудящихся в одном штате в условиях господства буржуазных социальных сил в центре представляет большую теоретическую и практическую ценность.

8

«Миссия Рамакришны» — религиозно-общественная организация, созданная в 1897 г. крупнейшим индийским религиозным реформатором Свами Вивеканандой (1863–1902) для распространения его учения, которое можно назвать модернизированным индуизмом. «Миссия» пропагандирует равенство всех людей вне зависимости от каст, внутреннее единство всех религий и в то же время превосходство индуизма над всеми иными учениями. «Миссия» поддерживает социально-политическую линию индийского правительства. Как и многие другие религиозно-просветительские и благотворительные организации, «Миссия» ведет полезную работу, отраженную автором в тексте, но в то же время стремится затормозить процесс вызревания классового самосознания трудящихся и развертывания ими самостоятельной борьбы за свои интересы.

9

КПИ (мл) — одна из левацких группировок, пользовавшаяся некоторым влиянием в начале 70-х годов в штате Западная Бенгалия.

10

В штате Керала, где у власти находилось правительство во главе с КПИ, начиная с 1 января 1970 г. проводилась радикальная аграрная реформа, которая заключалась в следующем: 1) арендаторы частных лиц были объявлены арендаторами государства, арендная плата с них была снижена на ½ — ¼. Арендатор мог выкупить землю в собственность за шестнадцатикратную ренту в рассрочку или за двенадцатикратную единовременным платежом; 2) введен максимум землевладения от 10 до 20 акров на семью в зависимости от ее величины. Излишки сверх этого максимума должны были продаваться государству по умеренной цене; 3) безземельные сельскохозяйственные работники получили право собственности на хижину, в которой они жили, и на участок вокруг нее в 400 кв. м (в сельской местности); 4) все конфликты, связанные с проведением реформы, должны были решаться общественными органами — народными комитетами и земельными трибуналами.

11

Ваджра (др. — инд.) — дубина, палица грома; оружие бога грома и молнии Индры.

12

Бабу (бенг.) — господин.

13

«Автобус, люкс“» (англ.).

14

Бос Джагдиш Чаидра (1858–1937) — индийский физик, биофизик и физиолог растений, один из основателей современной индийской науки.

15

Калькуттское метро действует с октября 1984 г.

16

Волькер Иржи (1900–1924) — крупный чешский пролетарский поэт, умер от туберкулеза.

17

Муджибур Рахман — первый премьер-министр Багладеш, убит 15 августа 1975 г. группой заговорщиков-офицеров. Пришедшее после этого события к власти правительство занимало в отношении Индии недружелюбную позицию.

18

Согласно статистическим данным на 1981 г., средняя продолжительность жизни в Индии для мужчин и женщин 54 года.

Content

Душан Збавитель
Одно жаркое индийское лето

Предисловие

Предисловие к русскому изданию

Прага-Франкфурт-Дели

Трехсотлетний гигант

Как живет город

Города и городишки, или неделя в Мединипуре

В деревне

Когда не наступают или не прекращаются дожди

Горсть калькуттских неприятностей

Путешествия короткие и длинные

Адда

Возвращение

Фото

Примечания