Ирина Щеглова

Родовое проклятие

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

1

Если бы не дождь… было бы легче… Давай! А, ч-черт! Ноготь – под самый корень! У, больно… Господи, как мерзко… и угораздило же меня!

Лезь, давай!

Надо сделать углубление… так, теперь ногу сюда, в выемку, подтянуться немного, вот же он – край… пальцы, пальцы! Цепляйся… Держись, дура!

…телом, всем телом, если прижаться… все, хорошо, так… теперь, если я подниму ногу, согну ее в колене… тихо, тихо, не торопись, не то снова свалишься в лужу… земля мягкая, да еще размокла от дождя… Черт бы побрал этот дождь!

… спокойно, очень медленно, теперь рука… нет, лучше не за край, а то грунт поползет и съеду на дно… еще одно углубление, пальцами, так… тянись, еще…. вторая рука; теперь носок упри и – вперед!

Все… Отдышаться…

Никогда не думала: такое облегчение просто лежать. Просто лежать в грязи…

Вставай, вставай, надо идти.

Снова вспышка. Безглазая чернота разваливается рваными клочьями, мертвенно-синий свет на несколько мгновений заливает изрытое ямами поле. Темные людские силуэты бегут, пригнувшись. Кто-то падает, словно накрытый и сбитый с ног низким тяжелым гулом и грохотом…

Только бы не свалиться снова… Странный свет, как будто тысячи прожекторов включаются одновременно и шарят широкими мощными лучами по низким тучам, обрубленному горизонту и вязкой грязи, в которой разъезжаются мои ноги. Нет, все-таки молния… Вот это шарахнуло!

Сколько себя помню, ничего подо… а сколько я себя помню?

Бежать трудно, того и гляди: в яму свалишься, ногу сломаешь, или просто… это все одно и то же.

Там, на горизонте… светает, что ли…

Людей много, бежать уже невозможно, идем плотным строем… строем?

… все медленнее… прижали, только дышать. Головы задраны вверх. Пар изо ртов… Зато теплее, дождь утих. Противно, когда мокрая одежда, к телу липнет, и волосы тоже…

…прислушаться. Это не гром, это там, впереди, кто-то что-то говорит; только не слышно ничего… накатывает, как шум моря: раскат – обрывок голоса, искаженного громкоговорителем, и многоголосый шум толпы…

… ну и цирк! Высоко впереди не заря – просвет в тучах.

Столб света отсюда до неба… Что там происходит?

Раскат, грохот, шум… Людской вздох – дыхание моря; стихия намертво подчиненная ритму…

– Ха-а-ахх – рождается в недрах, летит и в дали замирает… Ха-а-ахх…

Внезапно свет рассеялся, погас, только на том месте в тучах вроде разрыв остался. Сразу навалилась тишина.

– Больше не будут поднимать? – робкий шепот.

– А мы как же?

Чего все ждут?

– Больше не будут поднимать, – это сосед впереди меня.

– Все? – это сбоку.

– Передали – все…

– Кто передал?

– Кто их знает… Кому положено, тот и передал.

– А с нами что?

– Т-ш, тише!

– Разберутся…

И замолчали, прошел шепоток и – ничего…

Там передают что-то, но нам же не слышно… ладно.

Стоим долго. Нет, не стоим: передний качнулся слегка вперед и, подчиняясь этому движению, задвигались все вокруг, подались, сдавили слегка; коротко шагнула…

Белая-белая вьюга за вагонным окном.

– Мы будем здесь жить?

– Да, – отвечает мама.

– Прямо в поле?

– Это не поле, это – степь. Мы приехали на вокзал, и папа стоит на платформе. Видишь?

Пустая платформа на белом-белом поле, и одинокая папина фигурка – крошечная темная фигурка в огромном белом мире. Потом я все-таки увидела вокзал, он прятался в пурге.

Так было и дальше: дома выскакивали передо мной неожиданно из-за плотного снежного занавеса – вот, только что не было ничего, и, вдруг, появился серый бетонный угол, окно на втором этаже, грустный козырек подъезда…

… я подолгу стояла у окна и видела только снег, без конца и без края…

Наверно, задремала… стоя, как лошадь. Долго? Долго ли я спала стиснутая со всех сторон: напряженная спина впереди, локти слева и справа и сзади чья-то грудь… и этот кто-то так же упирается в мою спину, зажатый чужими локтями, боками… Толпа похожа на соты; человекоячейки – вынужденная связь…

…хоть бы кто-то свой… почему одна? В толпе всегда: либо страх, либо безразличие… прошлое словно бы стерлось… прошлое… картинки цветные: то одна, то другая… и ничего точного.

Стоп! Что-то твердое уперлось в спину и давило пребольно. Руку невозможно высвободить. Попробую локтем двинуть назад. Так, уперлась в чей-то живот. Там ругнулись вполголоса, пытаясь отстраниться. Качнулась вперед, без надежды на малейшее послабление спрессованной человеческой массы. Плечи и спины зашевелились, послышался ропот, неразборчивый, многоголосый. И что-то изменилось, сдвинулось, отступило, и сразу стало легче дышать, и исчезла колющая боль в левой лопатке.

Кажется, мы шагнули! Кажется… Мы… Объединенные;…попробуй, пойми тут: где свои, где чужие…

Но я-то есть!

Может, разберутся, действительно, и домой отпустят? Дом?

Как там дела, интересно… дома…

2

Калитка, запутавшаяся в побегах вьюна, темная зелень вишневых листьев – солнце просвечивает искрами; дом прячется в этих побегах, ветвях и солнечных брызгах… бетонная дорожка, крыльцо…

– Деточка! Ты где?!

Засиженное мухами окно абсолютно не пропускает солнечные лучи. Как грустно! Может, протереть? Девочка поднимает руку, касается ладошкой грязного стекла и… передумала.

Обидно! Почему я сижу тут, возле грязного окна и пытаюсь проникнуть в солнечный день сквозь пыль и паутину?

А, ничего-то вы не понимаете! Этот мир, ограниченный косыми переплетениями деревянных балок – чердак.

Неужели никогда в детстве у вас не было своего вот такого укромного уголка? Места, где никто тебя не потревожит. Ну, разве бабушка… Но бабушка-то как раз такая, какая нужна, она все понимает.

Чердак большой, пыльный, и в его недрах скрыто столько замечательных вещей. Вон там, в углу стоит деревянный сундук с железными петлями на крышке, очень старинный. А в нем..! Если поднатужиться и открыть тяжелую крышку, а потом убрать слой пожелтевшей ваты… Елочные игрушки! Вот шишки, огромные, матового стекла, тяжелые, зеленоватые, усыпанные блестками. Так, а это – фигурки из картона, оклеенные цветной фольгой: мальчики на санках, девочки в шубках, зверюшки… глаза разбегаются! А вот часы-ходики, тоже стеклянные, с выпуклым циферблатом. Такие повесишь на лохматую елочную лапу, и считай: пол елки украсил. Шары. Тут их видимо-невидимо! Огромные, солидные, будто в изморози; маленькие, блестящие, гладкие и с вдавленным рисунком: то звезды, то лампочки, то смешные рожицы. Макушка! Вы никогда не видели такой макушки! Она очень высокая, похожая на шпиль старинной башни. Желто-зеленая, у основания она расходится в замысловатую фигуру, переливающуюся всеми цветами радуги и постепенно сужается, превращаясь в острый шпиль. Даже можно уколоться!

Но самое интересное – «дождик», взрослые зовут его «мишура», только мне дождик больше нравиться! Всякий: просто блестящий комок тонких полосок, которые так трудно разбирать; потом, мохнатые пышные гирлянды разных цветов. Можно, накинув на шею, представить себя певицей из старого фильма, или дамой, которая прогуливается, помахивая концом мехового боа… Ах, как восхитительно! На самом дне – разноцветные гирлянды: тугой жгут из зеленых проводков и крохотных лампочек. Дедушка сам их собрал и раскрасил. Лампочки мигают по очереди, отчего получается бегущая дорожка светляков, если выключить свет.

Ой! Надо скорее все уложить обратно. Бабушка зовет. А то еще влезет на чердак…

– Бабушка, я иду!

– Спускайся деточка, к тебе девочки пришли.

– Ба, скажи им, что меня нет!

– Сама скажи! – бабушка сердится, – со своими подругами разбирайся сама, а обманывать нехорошо!

– Ладно…

Лестница высокая и девочка слезает осторожно, чтобы не соскользнула нога. Бабушка волнуется:

– Ох, упадешь ты когда-нибудь оттуда. Скажу дедушке, чтобы спрятал лестницу.

– Ну, бабушка! – Девочка уже спустилась и стоит, запрокинув перепачканное лицо и отряхивая ладошки от блесток.

– Опять в игрушки лазила? Все побьешь, на Новый Год будет пустая елка!

– Я осторожненько!

Девочка порывисто обнимает бабушку, прижимается головой к ее фартуку и так же быстро отстраняется.

Она бежит к калитке. Там переминаются две подружки. Недавно дед привез машину чистого желтого песка, а из него так замечательно получаются пирожки! Только надо уговорить владелицу поиграть с ними в палисаднике.

В палисаднике хорошо! Таинственный мир, спрятанный от посторонних глаз под узловатыми ветвями старой груши: скалистая серая гряда фундамента под домом, цветочные джунгли, жасминовый бурелом, верные пограничные стражи – вишневые деревья и Золотая гора. И так было всегда!

– Давай играть в принцев и принцесс, – просят подружки.

– Мне не хочется, – девочка еще находится под впечатлением чердака.

– Тогда давай построим дом! – не отстают подружки. Девочка задумывается и вдруг говорит:

– Я знаю, как мы будем играть: мы будем искать эльфов в цветах!

– Как это? – удивляются подружки, – кто такие эльфы?

– Эльфы – это маленькие люди, совсем, как мы, только крошечные и очень красивые, – девочка смотрит на свой мизинец, – вот такие. – Подружки замирают от восторга.

– И мы будем их искать?

– Будем. Но они всегда осторожные и хорошо прячутся. Потом, они умеют летать. У них такие серебристые крылышки, как у стрекоз. – Девочка прикрывает глаза, она прямо видит своих загадочных эльфов с их чудесными крылышками.

Все трое идут в палисадник и исчезают в цветочных зарослях. Детей не видно, только качаются головки соцветий. Шуршит листва. О чем-то думает старая груша. У самого забора смородина и дикая ежевика. Дети пробираются к заманчивым ягодам, усыпавшим ветки. Некоторое время молча обрывают сочные шарики. Пресытившись, выбираются на песчаную горку. Каждая садится со своей стороны и сосредоточенно роет: коридорчики, пещерки, переходики. Они украшают все это веточками, кусочками кирпича… В конце концов, сооружение сливается в один большой лабиринт: то ли замок, то ли город.

– Машенька! – шумит бабушка, – иди кушать. Девочка с неудовольствием отрывается от своей работы, встает с колен, пытается отряхнуть песок с платья и рук.

– Ты выйдешь потом? – просят подружки.

– Не знаю, – быстро отвечает девочка.

– Мы подождем?

– Нет, без меня нельзя! – Девочка идет в дом. Подружки понуро бредут к калитке. В палисаднике становится тихо и пусто. Лишь цветочные головки шепчутся о чем-то своем.

А через мгновение кажется… Серебристый смех, легкое дуновение и вот: стайка прекрасных эльфов, дрожа прозрачными крылышками, взлетает из цветочной гущи и опускается на песчаный город. Эльфы бродят по лабиринтам, заглядывают в пещеры, прыгают по камням. О чем-то говорят тонкими голосами. Потом они собираются на самой большой, утрамбованной детской ладошкой площадке, и взявшись за руки, пляшут в хороводе под чудесную тихую музыку.

В палисадник прокрадывается девочка. Она во все глаза смотрит на мельтешащих крохотных волшебных человечков. Протирает руками глаза… Стайка стрекоз взвивается в небо и пропадает в горячем летнем воздухе. Но девочка улыбается.

– Я думаю, вы существуете! Просто вы – маленькие, а я – большая! Не бойтесь!

Девочка подходит к игрушечному городу, садится в песок, и напрягая глаза всматривается в его поверхность, пытаясь найти следы невесомых существ. Стайка эльфов тихо смеется у нее над головой.

Милая сказка. Только, почему-то, кажется, что это уже было. Там, давно… далеко… может быть… Может быть в детстве? Непременно надо вспомнить! Это очень важно, если я вспомню, то смогу… Смогу понять?

Спина впереди чуть качнулась, сзади тут же подтолкнули слегка… от неожиданности не успеваю шагнуть, падаю на стоящего впереди; нас много, тела пружинят, поддерживают, щекой чувствую шероховатость подсохшей ткани на чьей-то спине… Спина напрягается.

– Извините…

Никому нет дела до моих извинений. Никому ни до кого нет дела…

3

Рождественские вечера и особенно, рождественские гуляния, дед считал мракобесием; и потому, сейчас стоял у окна, прячась за еще не разобранной елкой, и предусмотрительно выключив свет во всем доме, чтобы незваные гости думали, что хозяев нет дома. Он вглядывался, сквозь разрисованное морозом стекло, в чуть подсвеченную одиноким фонарем улицу.

На улице, не смотря на поздний час, было полно народу: пробегали шумные ватаги ребятишек, с фонариками и свечками; пошатываясь, бродили ряженые, группами и по одиночке; слышались пьяные песни и крики. Хрустел снег, на удивление свежий и чистый, хотя совсем недавно была слякоть и грязь. Оттепель кончилась внезапно, за сутки перед Рождеством подморозило, и пошел снег. К ночи небо очистилось, развернулось лиловым бархатом, искрило крупными звездами, и растущая луна заливала бледно-желтыми лучами улицу, крыши домов, пробивалась сквозь ветки вишневых деревьев, разбрасывая на снегу причудливые тени. Луна проникла в комнату, делая темноту прозрачной, и легла красивыми бликами на крашеный пол. Улица просматривалась, как на ладони.

У забора остановились двое мужчин: то ли ряженые, то ли, действительно церковнослужители, оба в рясах. Один из них запел. Голос у певца был сильный, красивый, одним словом, профессионально запел:

Христос родился,

В яслях повился,

Звезда засияла,

Трем царям путь указала.

Приходили к Богу три царя,

Приносили Богу три дара…

Дари, дари, хозяин с хозяюшкой!

Дед прислушался к звукам гуляющей улицы, сплюнул досадливо и выругался:

– Тьфу! Зараза вас забрал! Шляются по домам, бездельники длиннополые! – Он оторвался от окна, обернулся и крикнул в темноту, – Дуся!

В комнату, со стороны прихожей, бесшумно вплыла бесформенная фигура бабушки Авдотьи.

– Что, Гриша? – робко спросила она.

– Ты калитку заперла? – осведомился дед.

– Да, еще с вечера, – подтвердила бабушка.

– А засов? Засов на двери задвинула? – не унимался Григорий.

– Задвинула…

– Будут стучать, не открывай! Пойду, собаку спущу.

Бабушка вздохнула, украдкой перекрестилась на угол с елкой и присела на краешек дивана, тихонько, чтобы не разбудить внучку.

Но она не спала, а сидела на коленках, опираясь на широкий подоконник локтями и, тесно прижав лицо к оконному стеклу. Она тоже пыталась рассмотреть то, что творится на улице…

Я не спала, хотелось туда, в праздник; я еще ни разу не колядовала, а тут – такой случай представился!

Раньше, когда я была маленькая, ничего такого не было. Новый год точно был, приходили гости, горел яркий свет, шумели, а утром непременно находились бумажные пакеты с конфетами и мандаринами. О том, что есть еще и Рождество я узнала совсем недавно от подружек. Я впервые проводила зимние каникулы в деревне, и друзья сегодня звали меня праздновать Рождество вместе с ними. Они рассказывали чудесные вещи: как в прошлые годы ходили колядовать по домам и щедрые хозяева насыпали им полные сумки конфет, печенья и даже денег! Некоторые удачливые ходоки не съедали свою добычу, а дожидались окончания каникул, чтобы прийти с полным мешком сладостей в школу и хвастать своей удачей.

Конечно же, я обещала пойти, но… так и не решилась отпроситься у грозного деда. Сидела у замерзшего окна в темном доме, и страдала.

Вечером было так весело: тетки – Валя и Женя, взялись лепить снежную бабу. Втроем мы скатали весь снег во дворе. Тетки почему-то не боялись деда. Снежную бабу поставили прямо перед крыльцом. Она была такая огромная, что пришлось вынести из дома стул, чтобы поднять и водрузить ее голову. Потом из погреба достали крупную оранжевую морковку и снабдили бабу носом, из сарая принесли несколько крупных кусков угля, для глаз и широченной улыбки; украсили грудь снежной красавицы, выложив углем, узоры и пуговицы, в довершение ко всему, напялили ей на макушку старое ведро, без дна. Тетки рассчитывали напугать, или рассмешить деда; и бабушка видела все эти приготовления и не возражала. Тетки лучше подружек, они совсем молодые, и у них тоже каникулы, потому что они студентки.

Потом тетки убежали куда-то: на танцы, или в гости, а я осталась дома в темноте с суровым дедом и вздыхающей бабушкой.

В сенях что-то упало, покатилось с грохотом, послышалась ругань деда, видимо, он наткнулся на брошенные с вечера санки. Прислушалась: хлопнула входная дверь, скрипнуло крыльцо, загремел цепью, рванувшись к хозяину, дворовый пес Бобик-Мухтар и сразу же залился хриплым лаем. Кто-то забарабанил в калитку.

Мы замерли.

– Кой, к черту, ходит тут! – заорал дед, и его голос слился с собачьим лаем, – никого нет дома! Пошли вон, отсюда!

– Сейчас начнется! – шепнула бабушка, поднялась и поспешила в сени.

Я вжалась в диван, думая о том, что же сейчас начнется. Слышала, как во дворе продолжал надрываться Бобик – Мухтар, как дед ходил к калитке и обрывки разговора его с кем-то, потом вошла бабушка и включила свет в дальней комнате; и, наконец, входная дверь распахнулась, я побежала смотреть на гостей.

В столовую из сеней вошел дед, а за ним скользнула маленькая фигурка, закутанная платком, поверх овчинного тулупчика, из – под тулупчика выглядывала длинная красная юбка и, в довершение, огромные заснеженные валенки.

– Анна Михайловна! – всплеснула руками бабушка. Маленькая старушка, притопывая огромными валенками, неожиданно запела тоненьким голоском:

Открывайте ворота!

К вам прыйшов Коляда!

Шо ты баба наварыла?

Шо ты баба напекла?

А я девочка,

В красной юбочке…

Дед стоял напротив расшалившейся «девочки», уперев согнутые руки, в бока и внимательно наблюдал за ее танцем. Суровое выражение медленно сползало с его лица, кустистые брови раздвинулись, и из-под них блеснули глаза, он улыбался. Бабушка, почувствовав изменение настроения у мужа, метнулась к выключателю, и скоро свет залил столовую. Дед подошел к гостье и принялся стаскивать с нее тулуп и валенки, приговаривая:

– Как же ты, Михайловна?

Счастливая оказанным ей вниманием Михайловна, шмыгала покрасневшим носиком, жмурилась на свет и лепетала:

– Празднык святой! Зайшла до Юрочки, воны мини рюмочку поднэслы…. До Нюры зайшла, до Наташи, До Карпенкив… Як же я до вас нэ зайду! Тут Манюнечка, онучка моя! Як же я нэ споздравлю Григория Григорьевича? Стэпановну? Манюнька моя!

– Здравствуй, няня! – я подбежала к старушке и обняла, уткнувшись носом в ее холодную, с мороза щеку.

Наобнимавшись с «онучкой», Анна Михайловна приосанилась, оправила юбку, затянула узелок на платке под подбородком и чинно поклонилась хозяевам:

– С празднычком Вас, Григорий Григорьевич! С праздныком, Стэпановно!

Анна Михайловна деда боялась безумно, но, после нескольких рюмочек, принятых ею в разных местах, совсем расхрабрилась.

Бабушка поклонилась в ответ из-за спины мужа; а тот неожиданно согласился:

– С праздником, Анна Михайловна, не хочешь ли рюмочку? – Дед усадил гостью за стол и самолично поднес ей стаканчик самогона, из своих запасов. Самогон прозрачный, как морозный воздух, в граненом стеклянном графине, с апельсиновыми корками на дне.

Анна Михайловна деликатно выпила стопочку, поклонилась еще раз хозяевам; после чего вся троица уселась за стол.

Через пол часа хозяева и гостья нестройным хором пели: «Святый вечер». Первой, тоненьким голоском затянула Анна Михайловна:

Святый вэчер, щедрый вэчер

Добрым людям на здоровье…

Авдотья подхватила вторым голосом, Григорий, гудел низко, дирижируя себе вилкой.

Маша, торопясь, кинулась в комнату, натянула гамаши, заправив в них ночную рубашку, нащупала в духовке носки, оставленные там, на просушку, выскочила в сени, сорвала с вешалки пальто и платок, влезла одной рукой в рукав, одновременно засовывая ноги в валенки, волоча платок за собой по полу, рванулась к двери.

Холодный воздух ворвался в дверной проем клубами пара. Маша вздохнула глубоко, задохнулась и засмеялась от счастья. Прямо напротив ее лица улыбалась во весь рот снежная баба. Маша сбежала с крыльца, ткнулась в бабу и потопала к калитке, на ходу наматывая платок. В след ей неслось:

Святый вечер,

Щедрый вечер,

Добрым людям

На здоровье….

Снова покачнулась и чуть не упала. Спасительная спина отодвинулась вперед на пол метра, никто не дышал сзади в затылок, не давили с боков… вдохнула сырой полуночный воздух… холодно.

Как мы все одиноки! Если только… если сделать шаг…

Пододвигаюсь ближе:

– Мою старую няньку – Анну Михайловну, считали бабой-Ягой, – говорю чуть слышно, бросая слова наугад, в черноту; он молчит, но я знаю, что он слушает, слегка склонив голову; продолжаю громче, скороговоркой, чтобы не забыть:

– Муж ее погиб еще в гражданскую; она жила одна, в маленькой избушке, с земляным полом и соломенной крышей. Перебивалась тем, что нянчила чужих детей. Мы – ее многочисленные внуки, очень любили свою «бабушку Няню» и продолжали навещать ее, до самой ее смерти. Она страшно боялась грозы. И всякий раз искренне молилась, просила Бога, чтобы защитил Он ее воспитанников, их родителей, ну и ее грешную, заодно.

Что бы ни происходило, Анна Михайловна встанет на колени и просит помощи, искренне, как маленький ребенок, которому страшно, и он прячется за отца. Беды обходили нас, ее детей, стороной.

Умерла она тихо, ей было уже больше восьмидесяти, и до последнего своего часа она оставалась в твердой памяти и здравом уме. Удивительно добрый и безгрешный человек…

Я уже чувствую тепло человеческого тела, оно объединяет нас, как заговорщиков; и еще кто-то пододвинулся ближе, коснулся рукой… Мы сбиваемся в кучку, озябшие, недоумевающие, испуганные. Мы ждем.

4

Простоволосая женщина сосредоточенно плясала на пыльном деревенском перекрестке.

– Натусь, чего это она, а?

– Известно чего, зло свое переплясать хочет, – объяснила Натуся и потянула меня за руку, – Пойдем отседова. Ведьма она.

Я поймала на себе невидящий, темный взгляд, и поспешно отвернувшись, запылила сандалиями, вслед за Натусей.

Натуся, кто такая ведьма? – я решилась спросить, когда мы уже вошли в дом.

– А вот, пусть Клавдя табе порасскажет, она получше моего мастерица… Клашкя! – шумит Натуся. – Поди суды!

– Иду! – кричит Клавдя из комнат. Я слышу ее шумное дыхание, она торопится на зов старшей сестры, но она не может бегать быстро, как я, или ходить, как Натуся, левая нога у Клавди больная: она вывернута набок и намного короче правой. Натуся и Авдотья рассказывали: маленькая Клавдя когда-то выпала из качки и повредила ножку. Лечить было некому.

«Какие тогда врачи! И, деточка! Тогда поесть бы до сыта… Так и осталась Клавдя с больной ножкой. Ты ее жалей!» – потихоньку просила Авдотья.

Натуся и Клавдя – сестры моей бабушки Авдотьи. Я помню их столько же, сколько себя, Авдотью, Григория… в общем, всегда. Живут они вдвоем в городском предместье, в маленьком, разделенном на две половины домике. Сестры знают много такого, о чем только в книжках со сказками написано. Особенно Клавдя.

– У нас не говорят «сглазили», – объясняет Клавдя, – тут либо «сделано», либо «наделано». Ни одна девка замуж без присухи не выходит. Наговаривают невесты и на вечернюю зарю, и на утреннюю; и на воду, и на водку; так чтобы наверняка… Неважно, что потом всю жизнь – с горьким пьяницей; зато – мой, мой и больше ничей! Не выносят бабы соперниц. Что муж, что сын, а все одно: в ее доме должен жить, поэтому невестка – молодуха первый враг. Конечно, часто оказывается, что невестка свекрови сто очков вперед даст. Тогда уж мужику – только держись! Между двух огней сгорит, синим пламенем!

Со свету сжить человека, способов много. Если кто очень не нравится: иголку ему под подкладку, мелочь под порог; молодым – соломенную вязанку в подушку. Можно и к ведьме сходить, есть такие, что «на смерть» наговор делают, не погнушаются в храме свечку поставить «за упокой» на живого человека. Никакая медицина после такого наговора не поможет, сгорит человек. Тах-то вот!

Есть у нас в Усмани одна такая ведьма. Дюже злющая, да сильная; раньше-то против нее никто устоять не мог. Уж кого невзлюбит, до могилы доведет! Все по домам ходила, высматривала себе жертву. Пришла тах-то к Митрофанычевым, за стол села и сидит, молчит, да на хозяев нехорошо поглядывает. Сам-то и не выдержал, прикрикнул на нее: мол, «делать дома, что ли нечего, по чужим дворам шастаешь, да людей пугаешь!»

Ведьма, казалось, только того и ждала. Зыркнула на хозяина и вышла вон. А у Митрофановичева с той поры рука сохнуть стала. По врачам, да по больницам затаскали его, а ему только хуже. Жена его потихоньку по бабушкам стала бегать, да только бабки и сами ведьму боятся. Не всякому под силу чужой наговор снять. А мужик совсем плохой стал, того и гляди, помрет. Тогда врачиха – Любовь Петровна, присоветовала к колдуну одному обратиться. Он на хуторах живет, даже в колхозе кем-то числится.

Пришел колдун к Митрофанычевым, в дверях постоял и велел хозяйке три ведра воды принести. Та, конечно, к колонке сбегала, воду принесла, перед колдуном поставила, спросить боится, ждет. Колдун ведро воды поднял, да и плеснул в комнату, до самого окна разлилась вода; он прошел в дом с другим ведром и снова плеснул, уже от окна к двери; вернулся, и последнее ведро в комнату вылил. Приказал хозяйке полы не вытирать, с тем и ушел.

На следующий день больному легче стало, – заканчивает свой рассказ Клавдя, – а ведьму вы с Натусей, надо быть, на перекрестке увидали. Бессильна она перед колдуном оказалась, свое зло назад получила, вот и отплясывала.

Потом я заболела корью. Лежала в большой комнате на диване и боялась смотреть на себя в зеркало. Мне казалось, что эта красная сыпь, покрывшая кожу моего лица и тела, не сойдет никогда, и я на веки вечные останусь некрасивой и не смогу больше гулять с подругами на улице, бегать на реку, и никто не станет меня такую любить. Я горько плакала, укрывшись с головой одеялом.

Но возвращалась Клавдя с работы, приносила кульки, полные бордовыми крупными вишнями, садилась у моего изголовья на стул и принималась утешать меня, рассказывая свои удивительные истории.

– Пошто тужишь? – улыбалась Клавдя, гладя меня по лохматой голове, – Вот мы сейчас тебе косу причешем, и станешь ты красавица-раскрасавица!

– Да! – ревела я, – а прыщики?

– А что прыщики? – удивлялась Клавдя, – через три дня их – тьфу! Как не бывало!

– Ты откуда знаешь? – сомневалась я.

– Так все ж болеют; сначала эта краснота, потом она сходит, словно и не было ничего, – объясняла Клавдя.

– Да! А вдруг это ведьма наколдовала? – не унималась я.

Клавдя насторожилась:

– Ты разве брала у нее чего?

– Не-е-ет, – испуганно ответила я.

– Тах-то! – успокоилась Клавдя. – Нельзя у ведьмы ничего брать из рук, и из дома ее ничего выносить нельзя.

– Почему?

– Потому, – строго глядя на меня, пояснила Клавдя, – ведьма сабе замену ищет. Уйти ей просто так невозможно, вот и смотрит она кому бы свое проклятие передать. Только найдя сабе замену сможет ведьма покой обрести, если вообще возможен для нее покой… Ишшо когда я маленькая была, жил тут у нас один колдун, все никак умереть не мог; мучилси, страсть! Когда отходил он, к яво дому подойти боялись, штоб ненароком не попасть под раздачу, значить. Вся явоная избушка ходуном ходила, так он кричал. Вот ведь – мука какая! И воды подать некому; куды, какой страх! Неделю тах-то промучилси, а потом сквозь трубу дым черный, как повалить! И огонь, прям сквозь крышу! Стало, пришел хозяин-то за ним… Так и сгорел… Помнишь, Натуся?

– Помню, как не помнить, – соглашается сестра…

… она летела над землей, невысоко так, чтобы я могла хорошенько разглядеть ее черные волосы и волны василькового платья, красиво развеваемого встречным ветром. Она была как нарисованная акварелью картина, и все-таки живая, смеющаяся, удивительная. «Фея» – подумалось.

Она смеялась и звала меня.

«Вот бы и мне так летать» – и побежала следом за васильковой женщиной. Это было нетрудно: она летела медленно, оборачивалась, улыбалась ободряюще и взмахивала полной рукой: «за мной, за мной…»

«Волшебница! Она научит меня» – я бежала и бежала, пока, вдруг не потеряла ее из вида.

Полуразрушенный дом, с пустыми проемами на месте окон и дверей; у стен не было крыши, она провалилась внутрь, но я все-таки вошла.

Сразу почувствовала ее за своей спиной. Хотела обернуться, но она взяла меня за плечи и не позволила.

Кто-то был еще. Мы не одни стояли среди почерневших обломков стропил, слежавшейся древесной трухи, кирпичных обломков, лежалого мусора. Рядом был еще кто-то, и этот кто-то приблизился.

– Стой, – прикрикнула черноволосая, – я должна тебя убить!

Я не поверила. Это было похоже на игру, она улыбалась за моей спиной, я чувствовала ее улыбку.

– За что? – чуть нервничая, спросила я.

– Так надо, – она продолжала крепко держать мои плечи, а может, уже и не держала, только я не могла пошевелиться.

– Куда бы тебя ударить? – Она размышляла вслух и решила, – в левую лопатку… Сначала я уловила движение воздуха кожей на затылке, и внезапно, словно отстранившись, увидела как красивая женщина в ярко-голубом платье занесла нож для удара и точно примериваясь, медленно опустила его к спине девочки, коснувшись лезвием левой лопатки.

Тот час сама я ощутила прикосновение холодного острия, кольнувшего кожу.

…

Я ловлю себя на том, что продолжаю говорить, уткнувшись в спину впередистоящего человека. Я не знаю, слушает ли он меня, слышит ли… А, возможно, так же как и я грезит наяву своими воспоминаниями, то погружаясь в нереально далекое, то возникая вновь здесь и, чуть шевеля губами, торопливо собирает вязь событий, пытается соединить, воссоздать себя, вспомнить… Я не хочу мешать ему, поэтому поворачиваю голову чуть вправо, мне даже чудится очертание профиля, чуть склоненная голова… Ну да это неважно, ведь тепло другой руки, прижатой к моей руке более реально, чем беспомощное в темноте зрение…

…

В семье она была старшая – Натуся. Грамоты совсем не знала, может, поэтому замуж так и не вышла; а ребеночка родила себе от пришлого мужика. Война была, мужиков и не осталось совсем; вот как-то прислали из города в колхоз рабочих, чтобы помогли на уборочной. С одним из этих приезжих и сошлась Натуся.

Вдвоем с Клавдей они воспитали Шурку.

Шурка Мещеряков, дядька мой двоюродный, красавец, белокурый, голубоглазый, росту в нем под два метра. Везде первый, лучше всех учился, а после окончания школы поступил в Тамбовское летное училище и стал летчиком-инженером. Стал, да ненадолго. Запил. От полетов его отстранили, перевели в диспетчеры. Командование уговаривало его лечится, но он не согласился, обиделся, домой в деревню к матери уехал.

– Это она сама его спортила, – шептались соседки, – исделала яму, чтобы с ей осталси.

Вот он и остался, до самой своей смерти, так ни на шаг от матери и не отошел. Смертным боем бил, а Натуся все жила, высохла, в чем только душа держится…

– Ведьма она, – твердил Шурка, – Уж кому знать, как не мне. Ведьма и есть. Сама мне подливала, чтоб я от дома никуда. По рукам и ногам скрутила. Она и вас всех родственничков похоронит, посмотрите!

Грозил Шурка, а сам умер, не дожив до 50-ти.

Натуся поставила на могиле сына гранитный памятник.

– Шурка летчик был, он гордилси, – поясняет она.

Весь дом у Натуси увешан образами, она исправно ходит в церковь и постится…

– Погадай мне, Натусь.

– А и давай, пораскину…

Затертые, до бахромы, карты аккуратно раскладываются сухими, коричневыми, не женскими руками. Много этим рукам на своем веку поработать пришлось… Вот, туз пиковый лег «на сердце», валет пик «под сердце»; и еще чернота: девятка с дамой.

– Удар мне, что ли? – спрашиваю.

– Где? – Спешит оправдаться Натуся, – Нет никакого удара. Тута табе любовь с постелей и королей марьяжных, эвона, целая куча. Женихов-то… Известие получишь, денежное, – она говорит, а сама посматривает на меня, быстро-быстро, – Аль понимаешь расклад-то? Кто научил? – спрашивает настороженно. И ее птичья лапка с пергаментной кожей, будто ненароком смешивает карточный крест.

Да, уж, знаю. Родная кровь. Клавдя выучила.

– Я дюже хорошо по картам вижу, если кто потерял чего, или украли. Сразу скажу, где искать, рассказывает Натуся. – А сны ты можешь разгадывать? – неожиданно обращается она ко мне.

«Началось! Предупреждали же! – с опозданием спохватываюсь я. – Сейчас начнет про Шурку рассказывать, как летала с ним по небу».

– Нет, не понимаю я в снах. И карт в руки не беру, зарок дала.

– И правильно, грех это, – соглашается Натуся, – Я вот, жизнь свою всю прогадала и сабе, и Шурке свому. Клавдя сны хорошо разгадывала. Бывало, спрошу чего, она вмиг расскажет.

Клавдя не только разгадывала, она еще и видела вещие сны. Великая сонница была, еще смолоду. Когда молодежь в комсомол загнали, она все видела поле большое и двое мужчин высоких: один белый, а другой черный; к ним людей длинная вереница движется, и делят они тех людей между собой. Так-то делят, а некоторые посередке остаются. Клавдия тоже к Белому, было, собралась, а он: «Нет, – говорит, – подожди». И осталась она ни с тем, ни с этим.

Во время войны завод, на котором работала Клавдя, эвакуировали, пришлось срочно уезжать. Комсомольский билет и другие документы она зарыла в саду, в жестяной коробке, было такое распоряжение от властей.

Когда вернулась Клавдя, да нашла свою коробку, там истлело все. В ту же ночь сон повторился, но теперь Белый ее к себе взял…

А документов никто не спросил, война все скрыла.

Как-то умерла соседка Клавди, а они подружки были. Клавдя в отъезде была, и старушку без нее схоронили. Клавдя как приехала, так к родственникам побежала:

– Рассказывайте, как схоронили, в чем?

– Все, – говорят, – честь по чести: и платье, и платочек, и тапочки…

– Эх, жаль, что я не видела, не проводила, – Сокрушалась Клавдя, все боялась, что подружку не так обрядили, что будет она обижаться.

Ночью проснулась Клавдя, вроде, позвал ее кто. Подошла к окошку, а там дедушка седенький стоит, в платье, как у попа, борода длинная… Смотрит на Клавдию и спрашивает:

– Ты, раба Божия, хотела посмотреть, как твою подругу без тебя обрядили?

Клавдия молчит, только головой кивает: «Я, – мол».

– Ну, смотри.

И прямо с неба, к окну Клавдии гроб опустился, а в гробу бабушка новопреставленная лежит. Как глянула Клавдия и не испугалась. Все убранство у подружки в порядке, все, как надобно.

– Посмотрела? – старичок строго спрашивает.

– Да, – отвечает Клавдия, – спасибо.

– Ну, оставайся, с Богом!

И исчезло все. Стоит Клавдия у окошка, глаза кулаками трет, а потом смекнула, что ни кто иной к ней являлся, как сам апостол Петр! Упала она перед образами, крестилась, крестилась… Утром, едва забрезжило, к соседям бегом, побежала.

– Знаю, говорит, – в каком виде подружку схоронили. И рассказывает: так-то и так-то. Соседи только дивятся.

Карты Клавдия тоже знала, но любила приговаривать:

– Карта – что? Картинка! Ты на человека смотри, он тебе сам о себе все расскажет.

Умерла Клавдия как-то странно. Нашли ее в сенях, возле скамейки, как будто сидела она, а потом упала и осталась лежать в той же позе. Поговаривали, что убил ее племянник Шурка, но делу почему-то хода не дали…

Натуся чужую смерть за версту чуяла. Как кому умереть, так она с утра приказывала лампадку у образа зажечь. Бестелесная совсем стала, не слышала ничего, а про лампадку никогда не забудет. Вот средняя сестра Авдотья отдала Богу душу, двести верст друг от друга жили сестры; перед тем, как телеграмму получить, лежачая, слепая и глухая Натуся заставила-таки ходившую за ней родственницу лампаду зажечь…

– Когда помру, буду за вами приглядывать, хорошо ли вы все исделаете, – предупредила Натуся перед смертью.

В гробу она лежала с полуприкрытыми веками, словно действительно подсматривала.

5

Так торопилась рассказать, что запыхалась, задохнулась, словно боялась – перебьют, не выслушают, не дадут сказать. Замолчала, отдышалась, прислушалась к самой себе, к ним…

– Я не вру, – сказала тихонько, – У нас в семье все женщины такие… Знаете, когда я сына рожала все мои тетки, бабки и мать видели очень похожие сны: меня, голую, на берегу реки, и вся я в крови. Кесарево сечение я сама себе напророчила. Во сне я себя тоже видела голой, в огромном ангаре, стою я под душем, а вода еле бежит…

И еще:

Мы тогда уже жили с Сергеем. Был самый конец мая, канун Вальпургиевой ночи. Я проснулась, словно кто-то настойчиво будил, раскрыла глаза, а комната вокруг меня сомкнулась сферой, и свечки горят, тоненькие, много. Сзади навалился, дыханием обжигает, смеется в ухо.

– Не дергайся, не уйдешь!

Я чувствую, что сил у меня нет, словно вдавило меня в постель, только знаю, что если сейчас не вырвусь, возьмет меня насмешник, быть мне ведьмой. «Отче наш» читаю, голоса нет, а душа кричит. Отпустил. Слышу, ругается страшно. Я из комнаты вырвалась, бегу на свет, дверь в ванную на себя, а там еще один, голый, зубы скалит, глаза шальные.

– Ах, так! – Кричу, – Ну все! Достали! – И бегом назад, в комнату, там, на шкафу у меня Евангелие, как я про него вспомнила?! Дотянулась, подхватила, и сразу стены на свое место встали, огоньки свечей растаяли, за окном ночь, дома – многоэтажки, фонарь… Я рукой выключатель нащупала, щелк – свет, в комнате, в коридоре, в кухне… Так я по квартире с Евангелием бегала, боялась из рук выпустить, только тем и спаслась. Утихли.

До самого утра сидели с Сергеем на кухне, он рассказывал тихонько, а я слушала…

Леса под Воронежем колдовские, такие дебри сохранились, что еще царя Петра помнят! Один из таких заповедников – Рамонский район. До сих пор окружен легендами необитаемый замок, принадлежавший некогда графам Ольденбургским. Не прижились графы на подаренной царицей Екатериной земле, сгинули. Ходят слухи, что выжила только незаконнорожденная внучка последнего графа. Дочь графа спас от волков местный купец, с ним и прижила графиня девочку. На острове, среди болот сохранился памятник – огромный волк, высеченный из черного камня, изготовился к нападению.

Я видела волка.

Мы ездили в Рамонь. Бродили по лесу, среди мачтовых сосен с белыми стволами, собирали землянику горстями: когда опускаешь руку в земляничные кусты и, словно расчесываешь спутанные побеги, а на ладони, слипшись бочками, красуются оранжево-алые ягоды, сладко-терпкие, с запахом солнца и земли. Купались в речушке: чистой и глубокой; а когда возвращались на станцию, пытались считать роднички, ручьи, источники, казалось, бьющие отовсюду; веселые и прозрачные. они стремились к реке, становились шире, растекались, пропитывали почву… Земля уже не была надежной опорой, она сочилась коричневой жижей, опасно зыбилась под ногами; здесь лес как будто кончился – лишь изумрудная осока, словно специально посеянная кем-то застыла под послеполуденными лучами летнего солнца.

– Болото, – сказал Сергей, – обойдем вокруг. Мы снова углубились в лес. Здесь он и стоял, словно вырезанный из цельного угольного куска – застывший в прыжке черный волк.

– А это для чего, – спросила я увидев в траве, будто кто-то дерн содрал, круглые проплешины.

– Ведьмины круги, – ответил Сергей. – Говорят, это местные колдуны для своих нужд приготовили. Если не хочешь, чтобы память отшибло, или еще чего похуже не произошло, обойди такой круг десятой стороной.

Сергей из потомков того легендарного купца.

Дочка-то графская, говорят, пропала; то ли за границу ее родня вывезла, то ли погибла в вихре революции. А купца, понятное дело, репрессировали. Осталась маленькая Дора, ее приняли полунищие, бездетные старики. Чудом выжила. Старуха называла ее внучкой, а старик, вроде, совсем тронутый был. А потом старуха померла, а Дора так и осталась в избенке, и все привыкли считать ее стариковой внучкой…

Но мужа себе выбрала под стать: из города Николаева бежал, спасаясь от расстрела, еще один осколок купеческого рода. Его-то и нашла полуживого в бурьяне у железнодорожной насыпи нелюдимая Дора, прятала в избушке, где жила с выжившим из ума дедом.

Избушка стояла на отшибе, дед бессменно сидел у оконца. Труженица Дора чуть не первой записалась в колхоз. Работала исправно, только уж больно молчалива была: ни подружек у нее, ни ухажеров… одним словом, была несознательная, как сама она оправдывалась, «по малограмотности». После работы норовила быстрее в свою избенку убежать, к больному деду. В селе как-то забылось, что дед ей не родной, что сама она сирота и родители ее принадлежали к враждебному классу.

А потом как-то само собой получилось, что у Доры объявился жених, что приехал он с Поволжья, спасаясь от голода, что он тоже, вроде как, сирота… И бумаги нужные нашлись, очень кстати. Да еще парень образованный оказался, а в селе учителя не было, так что все сошлось как нельзя лучше.

И никто ничегошеньки не знал, и даже не догадывались люди, что выживший из ума дед сидел у окна бессменно, чтобы, завидев какое приехавшее начальство из района – в черной коже, и тяжелыми маузерами на бедрах (а ведь наезжали, наезжали, голубчики, проверяли, искали, чистили…); так вот, дед не дремал, он тыкал своей стариковской клюкой в медленно выздоравливавшего зятя, благо до скамьи, на которой лежал болящий – рукой подать. И парень спешно поднимался и лез в подпол, откуда порой не выходил по нескольку дней.

А потом молчаливая Дора носила взятку в сельсовет, (припрятанные дедом золотые червонцы). Все тихо проходило, в таком деле болтать не выгодно было, никому.

Так и выжили.

Муж Доре справный попался: работящий, почти не пьющий, грамотный. Дом поставили на месте прежней избенки не как у всех, а двухэтажный, прежде не видывали односельчане таких крестьянских домов. Правда, дом только после войны построили, когда уже Сталина не стало.

А перед войной Дора с мужем двух сыночков прижила, почти погодков, вот младшенький – Виталий и стал отцом моего Сергея, названного в честь деда. Выходит, что Сергей внук графский и купеческий.

Сергей был совсем маленьким, когда дед умер, он едва помнит его. Только, говорит, больно злой дед был до женского пола. За неделю до смерти к соседке бегал огородами, чтоб значит, по-тихому. Дора уже и ругаться устала, только стыдилась возраста, да дивилась, как можно при такой болезни (ведь муж от рака умер), быть таким неуемным.

Нам – детям и внукам почти ничего не рассказывали. Те крохи и крупицы, что удавалось выведать у стариков, прочно оседали в памяти, наслаивались, выстраиваясь в произвольный рисунок жизни, больше похожей на легенду, чем на реальность. Только со временем, становясь старше, я научилась понимать и чувствовать причину, которая заставляла молчать моих дедов и бабушек. Они хотели, чтобы мы были счастливее их. Они думали, что лишая нас знания о трагедиях прошлого, смогут создать нам безоблачное будущее. Бедные старики!

6

Тогда в Доме не было призраков, а были живы дед, бабушка, Бобик-Мухтар и кошка Мурка. Селились и бесстрашные мыши, разных цветов. Я встречала и привычно-серых, и белых, и черных, и пятнистых. Мурка исправно ловила их, но мыши продолжали плодиться, и все это сосуществовало в какой-то, казалось, вечной гармонии.

Мурка учила меня ловить мышей. То есть, в то короткое время, когда прежние котята уже вырастали, а новые еще не появились, и Мурка не была занята обучением своих питомцев, она переключалась на человеческого детеныша.

Мы сидели с ней в сенях на теплом полу и занимались…

Мурка поймала мышь, принесла ее полуживую от страха и боли и, растянувшись крупным, натруженным телом рядом со мной, лениво гоняла жертву от лапы к лапе.

Я ела редиску, по обыкновению положив несколько крупных бордовых шариков в блюдце с солью и подсолнечным маслом. Ничего нет вкуснее – вот так есть редиску, только что сорванную с грядки и помытую бабушкой, с мокрыми еще бочками, облепленными кристалликами крупной соли и жирными от масла. Она даже пахла как-то по-особому: семечками, летом, солнцем и резкой свежестью.

Сначала надо лизнуть соленый, масляный бочок, на языке останется несколько крупинок соли, потом куснуть саму редиску, смешивая во рту хрустящую горьковато-сочную плоть с солоноватым привкусом семечек.

Сидеть вот так, наблюдать за Муркой и мышью; за тем, как маленькая жизнь из последних сил борется со смертью и есть восхитительную крупную редиску… Что может быть лучше!

Неожиданно мышь выскользнула от своей мучительницы и рванула к едва заметной щели у порога. Я замерла с поднесенной ко рту редиской. Беглянка прокатилась серым комочком у моих колен и, казалось, вот-вот должна была исчезнуть в подполье… Но! Мурка, мурлыкнув негромко, оттолкнулась задними лапами и, проехав по полу на брюхе, настигла несчастную мгновенно выброшенной вперед правой лапой.

Я увидела, как поникла обессиленная в неравной схватке мышь, словно побег был ее последней надеждой, а неудача отобрала у нее остатки воли к жизни. Жертва покорилась судьбе.

Мурка сжала ее обеими лапами, наклонилась, прикусила слегка острыми зубками, отпустила, перебрасывая неживое тельце от лапы к лапе; но, бездыханный зверек не обнаруживал больше признаков жизни. Немного раздраженная Мурка пару раз стукнула трупик лапой, перевернулась на спину, держа мышь перед собой, принялась подбрасывать и ловить ее. Мурка сердито мявкала, пытаясь вернуть мышке былую подвижность. Довольно скоро сообразив, что игрушка сломалась, Мурка села и несколько секунд остро поглядывала на серый комочек, потом, словно забыв о нем, отошла, оглянулась резко, фыркнула и брезгливо дернула лапой.

Игра окончилась. Я быстро дожевала последнюю редиску и, схватив блюдце, побежала к бабушке.

Григорий ворчал на Мурку:

– Поиграла, убери за собой. Нечего мне под ногами грязь разводить!

7

Бобик-Мухтар – крупный лохматый кобель, получивший свое двойное имя благодаря разногласиям, существовавшим между дедом и мной. Дед звал его Бобиком, а я – Мухтаром. Умная собака отзывалась на обе клички. Пес был хитер и остроумен, а потому слыл грозой всех соседей и пацанов – любителей поживиться на чужих огородах. Как и другие порядочные дворовые собаки Бобик-Мухтар сидел на цепи, но цепь не могла ограничить его любви к свободе. Как-то утром дед увидел Бобика, аккуратно просовывающего морду в пустой ошейник.

– Ах, ты! – только и сказал дед. А Мухтар, уже по всей форме, в надетом ошейнике, преданно смотрел хозяину в глаза, присев на задние лапы.

Пес, дождавшись, когда в доме все уснут, преспокойно снимал ошейник, используя, как подручное (то есть подлапное) средство колышек, к которому крепилась его цепь. Дед никогда не затягивал ошейник слишком туго, чтобы его любимец не страдал, а тот, в свою очередь, пользовался этим и легко добывал себе свободу.

После этого случая, дед стал привязывать Бобика покрепче и старался не вступать в перебранки с соседями, ненавидевшими собаку. Дело в том, что пес пользовался дурной славой обидчика кур, пьяниц и ярко одетых женщин. Деду постоянно предъявляли претензии: то Мухтар искусал пьяного Митьку, то разорвал платье Нинке, то кого-то злобно облаял, то украл, то задушил. Надо сказать, что обвинения не были беспочвенными. Пес не прощал обидчиков и, если ему не удавалось расправиться с ночным вором или пацаном, бросившим камень, сразу, он запоминал и не упускал возможности наказания. За это его ненавидели и боялись, приписывая то, чего и не было.

Мухтара не уберегли. Однажды он ушел вместе с длинной железной цепью, на этой цепи его и повесили местные подростки. Цепь намотали на толстый сук старой вербы на лугу, а под несчастной собакой развели костер.

Я видела черное, обугленное тело Мухтара, висевшее на своей цепи.

Изгаженное место быстро превратилось в помойку. Черная рана так и не заросла травой, зато туда стали сваливать всякий мусор. Здесь я его и увидела, еще живой комок плоти. Он пищал изо всех сил, борясь за свою, никому не нужную жизнь. Когда я подняла его на руки, оказалось, что нос и уши котенка засижены мухами и забиты мушиными яйцами. Он ничего не слышал и уже почти не мог дышать, но все еще кричал.

Назвали мы его – Дымок. Он показался мне серым. Правда, когда его удалось отмыть, он порыжел, но имя осталось прежним.

В доме и во дворе всегда было много разных питомцев. Они рождались, находились и приходили сами, или дарились.

Мухтара заменила Жучка, глупая маленькая собачонка, черненькая, с острой мордочкой и короткими лапками. Куда ей было до благородного предшественника! Жучка не разбирала своих и чужих, она могла ползти к человеку на пузе, радостно повизгивая, но в следующее мгновение кусала, быстро и трусливо, убегала в будку и заливалась злобным лаем. Мы ее не любили, и она, наверно, чувствовала это. Эта нелюбовь обострилась, когда Жучка, завела роман с каким-то ночным гостем и принесла щенков. Она не стала им матерью, перегрызла всех. Дед хотел от нее избавиться, но не дошли руки, и Жучка долго еще жила в палисаднике, в плохо сбитой будке. Умерла своей смертью, наверно, не помню.

Дед водил кроликов, индюков, пчел и свиней. Были еще куры, но куры не считались, были и все.

В начале лета Бабушка приносила с рынка инкубаторских цыплят – крохотные, оранжево-желтые комочки. Устраивала их на веранде, кормила сваренными вкрутую яйцами и зеленым луком, все это нарезала мелко и ссыпала в огороженный угол, где невесомые пушинки, громко пища и становясь друг другу на спинки, вытягивали навстречу бабушке шейки и хлопали бесполезными крылышками.

Мурка, старая и мудрая, первые несколько дней ходила вдоль загородки и хищно принюхивалась. Иногда она вставала на задние лапы и заглядывала к цыплятам. Глаза у нее при этом становились ярким и любопытными тем холодным азартным любопытством, какое бывает у молодых кошек; усы подрагивали, и спина напрягалась: того и гляди – прыгнет в копошащийся цыплячий выводок. Но бабушка строго говорила:

– Мурка, нельзя!

И кошка, повернув к ней голову, мурлыкнув, отступала.

Через некоторое время она вовсе привыкала к маленьким птичкам и не обращала на них внимания. Цыплят не закрывали от нее, и Мурка ни разу не позволила себе поохотиться на такую доступную добычу. Она ловила только мышей.

8

Смерть сделала похожими мои сны: я подхожу к ветхому забору, серому, как и все вокруг. Сумеречно. Дом скрыт от меня голыми ветками вишен, эти вишневые деревья, давно вырубленные, заполнили сад и палисадник, они плотно выстроились вдоль бетонной дорожки и, сомкнувшись, закрыли низкое свинцовое небо. Они всюду. Их сухие стволы, похожи на старую колючую проволоку, свернувшуюся огромными ощетинившимися ежами.

Бабушка собирала хворост. Сарай был завален сушняком, она приносила его из рощи, прямо за огородами. Старики экономили на угле, поэтому деревянный дом отсыревал за зиму и не успевал просохнуть летом.

Здесь когда-то были заливные луга. В реке водились щуки и разная рыбешка. Отец рассказывал, как они с пацанами бегали на реку купаться и ловить рыбу. А однажды весной, когда начался ледоход, он прыгнул на проплывающую льдину, чтобы прокатиться. Но прыгнул неудачно: нога попала в ледяную выемку, мальчишка почувствовал резкую боль и не смог соскочить на берег. А льдину несло все дальше, и испуганные друзья бежали вдоль берега и кричали. Кто-то догадался позвать отцовского деда, и тот, прихватив багор, кинулся спасать внука. Отца вместе с льдиной затянуло под мост, и он успел ухватиться за балку, повиснув на ней. Дед кое-как достал его и выпорол. Тогда всех пороли.

Да, крутенек был прадед Александр. Еще в Первую Мировую попал в плен к немцам и пробыл там два года, язык знал прекрасно – работал у какого-то бюргера на ферме. Немцы ему нравились, только он никак не мог понять, как такой правильный народ допустил у себя фашизм.

В Гражданскую прадед воевал у Ворошилова. Знал его лично, поздравлял с праздниками, писал письма. Ответы и телеграммы поздравительные, подписанные знаменитым военачальником приходили неизменно. При получении очередной телеграммы, Александр приглашал соседа и выпивал с ним бутылку водки, под неторопливую беседу о прошлом и настоящем.

Александр любил лежать на узкой железной кровати в сенях и читать. Читал он не по-деревенски много. Казалось, что он презирал быт. Лежа на своей кровати, он, придерживая рукой очередную книгу, опускал другую руку в ведро, доставал картофелину и, слегка потерев о свой неизменный пиджак, кусал, как яблоко, вместе с кожурой. На бегающих рядом по нетопленому дому голодных детей, Александр мало обращал внимания. Жена его – Татьяна, зная о странностях мужа, редко оставляла его одного. На памяти моего отца, это случилось один раз, когда бабушка Таня уехала к дочери в Москву. За те несколько дней, что она отсутствовала, жизнь в доме остановилась. Была поздняя осень, по ночам заморозки схватывали воду в ведре на лавке у печи, и она так и не оттаивала; только дети, черпая воду кружками, разбивали тонкий ледок на ее поверхности. Полное ведро с помоями стояло здесь же, но там лед утвердился основательно, поэтому домочадцы его словно не замечали. Чтобы сохранить тепло, дети не раздевались, впрочем, как и сам Александр. Он лежал незыблемо на своем ложе, читал и ел сырую картошку.

Поздно вечером забегала старшая, нелюбимая дочь Глафира.

Ей не повезло родиться в 13 году, в том самом, когда отца забрали в армию. Вернувшийся через восемь лет после всех войн и революций Александр, никак не хотел признавать невесть откуда взявшуюся дочь, а по поселку упорно ползали сплетни о том, что Татьяна нагуляла Глафиру, причем виновник так и не был обнаружен. Александр, будучи человеком не злым и справедливым, первым делом расспросил жену, но она с плачем доказывала, что муж оставил ее беременной, а теперь слушает грязные наветы завистников. Подсчитав кое-что в уме, Александр смирился и признал дочь, но полюбить так и не смог. Тем более, что вскоре появились новые дети, и старшая стала чем-то вроде работницы и помощницы Татьяны.

Она работала на железной дороге, грузчицей. Будучи неграмотной и незамужней Глафира так и осталась в семье своего отца, посвятив себя более удачливым младшим сестрам и брату.

Не говоря ни слова, дочь бегала к колодцу за водой, и на дорогу – выплеснуть помои, топила печь и ставила на огонь чугунок с картошкой. Дом наполнялся влажным теплым дымом и движением, правда, еле слышным, Глафира боялась потревожить родителя.

Вернувшаяся супруга, быстро оценив ситуацию, постаралась незаметно исправить разрушения, и больше уж не оставляла своего мужа надолго. Александр не был лентяем, он просто считал, что каждый должен делать свое дело и негоже мужчине выполнять женскую работу.

Крестьянский сын соблазнил дочку государственного чиновника. Татьяна родилась в семье железнодорожного инженера. Ее семья жила в казенном доме, считалась зажиточной, даже богатой, брат Татьяны закончил университет и адвокатствовал в Воронеже. При этом Татьяна оставалась абсолютно неграмотной сельской девчонкой, выскочившей замуж за красивого, высокого парня, который, вроде бы, не был ей ровней. Тем не менее, Александра в семье признали, и тесть даже устроил его на железную дорогу. К этой профессии прадед вернулся после двух войн и работал на станции до самой пенсии, хотя в душе по-прежнему оставался крестьянином.

Таких груш и яблонь, как у него в саду, не было во всей округе. После ухода на пенсию, Александр занимался выведением нового сорта шелковицы, или тутового дерева. Колхозу зачем-то понадобился тутовый шелкопряд, новый сорт тутовника прижился, о шелке все давно забыли, шелковичные деревья до сих пор живы, хотя их родитель давно умер.

Еще он умел делать коптильни, а у себя на чердаке соорудил собственную, где висели свиные окорока, закопченные особым способом, Александр подкладывал в коптильню тлеющую ржаную солому. И мясо медленно пропитывалось горьковатым хлебным дымом, в течение трех месяцев. Окорока получались «со слезой», когда каждый нежный розовый пласт мяса, сочился прозрачным соком и был таким мягким, что таял во рту.

Таким его запомнил отец. Мне лет десять исполнилось, когда Александра не стало. Мы были далеко, в Северной Африке. Отец горевал, что не смог попасть на похороны. А я все представляла себе худого старика, длинного, немощного… Он с трудом бродил по своему саду и усмехался, слушая мои расспросы о том, есть ли у него буденовка, и считается ли он ворошиловским стрелком…

А еще я подслушала, как мама рассказывала кому-то, что Александр частенько водил женщин в будку на переезде, и Татьяна, зная об этом, выслеживала мужа и гоняла его вместе с любовницами…

Вместо будки на переезде теперь стоит красивый домик и автоматический шлагбаум. Когда проезжает поезд, женщина в форме стоит на крыльце, показывает, что путь свободен.

Речки давно нет, вместо нее течет грязная канава, куда местные сбрасывают мусор, топят котят и щенков. Однажды мы даже наткнулись на дохлого поросенка.

Говорят, это было при Хрущеве. Тогда на родники, питающие реку, высыпали два вагона стекловаты. Река высохла, а на месте луга появилась улица.

Но каждый год откуда-то из глубин подступает вода, она заливает огороды и погреба. Так что бочки с прошлогодним засолом стоят в воде, и в огород можно выйти только в самых высоких резиновых сапогах.

Копать начинали поздно, когда земля вбирала, наконец, обратно избыточную влагу.

К маю роща за огородами становилась изумрудной и из озера превращалась в вязкое болото. Покрытая первой травой почва, сочилась под ногами и норовила проглотить сапоги у зазевавшегося.

Огороды копали вилами. Черные, жирные пласты земли выворачивались с трудом, сцепившись ожившими корнями; земля была тяжелой, неподатливой и вязкой. Розовые крупные черви копошились в ней, и куры прибегали со двора, лакомиться.

После зимы их оставалось немного, с осени всех резали, чтобы не тратиться на корм. Зимой двор вымирал. Дед оставлял лишь пару крольчих, одного самца, и несколько курочек. Весной крольчихи начинали отчаянно плодиться, росли цыплята, дрались молодые петушки, на огороде появлялись первые картофельные ростки вместе с колорадскими жуками, и приходило лето.

В огородах рыли неглубокие квадратные ямы – копанки. Когда земля пересыхала, оттуда брали воду для полива. И копанки были полны даже в самые засушливые года. Вода в таком колодце казалась черной и совершенно непрозрачной. Нас – внуков, пугали: мол, копанка глубокая, если туда свалишься, то утонешь. Дед сделал деревянную крышку, чтоб мы не лазали, но крышка легко отодвигалась, а на непрозрачной поверхности воды так загадочно плавали цветы и листья.

Дом не меняет хозяев. А если и меняет, то пришлые жильцы должны приручить осиротевшее жилье. Как осторожные реставраторы, они постепенно, слой за слоем счищают старое, больное и давно зарубцевавшееся, живое и умершее. С болью стирают память о прежних прикосновениях рук, ног, тел, голосов. Вместе со старой штукатуркой и краской, вместе со скрипучими половицами, трещинами в оконных рамах, наконец, избавляются от мертвого прежнего, былого. Может быть тогда, помолодев и наполнившись детскими криками, дом оживет и примет людей. Сможет быть благодарным.

Но чаще дома уходят вместе с хозяевами, рассыпаются в прах; их прошлое застревает в памяти оставшихся. Остается там, в междумирье, не в силах уйти, и живет там своей странной жизнью.

Когда я была маленькой, и мне приходилось расставаться с дедовым домом, я видела цветные сны. Дом являлся мне даже не целиком, а лишь увитой вьюном калиткой. Бетонная дорожка словно звала меня войти. И была середина лета, солнце проливалось сквозь сочную листву, мир виделся зеленым и желтым. Где-то там, в вишнях, прятался дом и улыбался мне. Он ждал.

9

– Да что там такое?! Что?! Не понимаю…

Документы проверяют, что ли? Откуда у меня документы? А у остальных, у других… А что будет, если нет документов? Какие они – эти загадочные документы? Что это – большая плотная бумага, с выведенными на ней каракулями и синим штампом, подтверждающим чью-то неразборчивую подпись; а, может, это небольшая книжица, где есть твой портрет с испуганным лицом и разные цифры… кстати, цифры можно прямо на коже… даже вернее, лучше всякой пластиковой карточки…

А так: поди, докажи, что ты – есть ты, без этих самых цифр, бумажек и книжек. Ты должен быть учтен, посчитан, установлен… Для твоей же пользы, разумеется.

Если предположить, на минутку предположить… Если представить себе, что нет никаких цифр, нет учета и контроля, а есть только человек, такой – сам по себе; или – по образу и подобию, это уж, как кому больше нравится. Если оставить человека таким и только таким, то…

… кто я?

…маленькой я любила поезда. На вопросы взрослых:

«Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?», я неизменно отвечала:

– Проводницей.

Я мечтала, как буду разносить чай в стеклянных стаканах, с серебристыми подстаканниками по купе, сколько новых знакомых у меня появится, как это все интересно – всю жизнь в вагоне, когда ты ложишься спать, под стук колес и тебя покачивает, словно в колыбели.

Я хотела иметь кожаную папку с кармашками, где так удобно хранить билеты; я представляла себе, как буду носить форменную юбку с блузкой и китель; а на остановках стоять на ступеньке вагонного тамбура, высунувшись наружу, и махать флажком…

Кажется, мне было лет пять, мы ехали с отцом в Подгорное, и нашим соседом по купе оказался очень милый дядька. Мы с ним подружились. Я вообще со всеми дружила, особенно в поездах. Ночью он перебрался ко мне на полку, я проснулась, и он испугался.

Я ничего не рассказала отцу, побоялась.

И ничего не рассказала матери, когда мы вернулись.

Я ненавижу поезда.

Стараюсь летать самолетами, когда это возможно. Но, к сожалению, это возможно далеко не всегда.

Мои родители живут за три тысячи километров от Москвы, в маленьком городке Центрального Казахстана – Жезказгане. Туда не летают самолеты, больше не летают. А у меня там десятилетний сын, и я не видела его больше года. Мы общаемся по телефону; такая новая форма общения и воспитания ребенка.

– Мама, ты, когда приедешь?

Еду…

Пока до последней минуты стояла на платформе и нервно курила, мой сосед по купе успел переодеться в только что купленные шорты и новую футболку. Приобрел он, все это, видимо, специально для такого случая; два целлофановых пакетика остались лежать на моей нижней полке…

Мы сидим вчетвером напротив друг друга и пытаемся познакомиться: молоденькая девушка, мужик в шортах, татарин с усталым лицом и я. Вагон непривычно переполнен, отменили несколько поездов.

– Поедем, как в трамвае, – жалуется проводница, выдавая нам постельное белье. Белья на весь вагон не хватило.

Татарина оштрафовали. Он признался в двухнедельном пребывании в Москве. При чем здесь транспортная милиция?

– Предъявите документы!

Я протянула паспорт:

– Похожа?

– Даже лучше! – страж порядка глянул на фотографию, улыбнулся, вернул паспорт и пожелал счастливого пути.

Охота – пуще неволи. Набились в тамбур, курим.

Есть мужчины, которые понимают все и сразу, есть – не все и не сразу.

Сначала на «ты» и прямой взгляд на грудь. После моих рассуждений на тему вечного зла и философии Дзен – уже на Вы. Проходит, правда, не всегда. Приходится применять варианты. Я давно уже большая девочка и умею объяснить мужчине чего я хочу, а чего нет. Теперь мне предстоит опекать и юную Дину, она еще не умеет…

Мужчины думают, что они мыслят логически; им кажется, что это единственно-верный способ. Мышление женщины, по их мнению, похоже на бродящую квашню: пузырьки, пузырьки… Хаос!

– Скажите, Вы серьезный писатель?

– Федор Михайлович Достоевский – серьезный писатель, Лев Николаевич Толстой, тоже…. А я, так, рядом постояла…

Человек едет в отпуск, он предвкушает курортные развлечения, возможные романы, он мечтателен, а потому нетороплив. Это как в юности – кажется, что все впереди.

Когда мужчина едет в командировку, время уплотняется. Словно назавтра объявили конец света, а надо столько еще успеть!

Я могу вспомнить всех своих попутчиков, с которыми мне приходилось проживать часы или дни в замкнутом пространстве купе. Пассажиры мужчины по моим многочисленным наблюдениям – это либо женихи, либо алкоголики. Правда есть еще одна категория – алкоголики-женихи, или женихи-алкоголики, это как кому больше нравится. Исключений не было, ни разу.

Они словно ждут некоего условного сигнала. Этого толчка, когда: «Провожающие, покиньте вагон! Отправляемся!».

И далекая дикторша невнятно что-то сказала по громкой связи, и последние взмахи рук сквозь грязное стекло, и… Вот уже плывет за окном перрон, медленно, быстрее, еще быстрее, и этот знакомый до отвращения и в то же время умиротворяющий перестук металла о металл под тобой.

– Ну, давайте знакомится?!

Соседа в шортах зовут Маратом. Марат из Башкирии, и профессия у него оказалась интересная; он – бортник.

Сначала Марат немного растерялся, но после похода в прокуренный тамбур, где я красиво отделала очередного претендента на вагонный секс, Марат проникся и взял на себя функции нашего телохранителя. Его самолюбию льстила зависть всего вагона, мы были единственными молодыми женщинами, и мы ехали с ним в одном купе.

Марат поил нас шампанским и рассказывал о своем городе – Кузнецке, где автомобиль есть у каждого второго.

– Конечно, мы выживем, – рассуждал Марат, – если нам не будут мешать.

Марат приглашал нас в гости и обещал снабжать медом. А о меде он мог говорить часами. Но, видимо, боялся показаться скучным, поэтому ограничился утверждением, что башкирский мед самый лучший в мире. Мы согласились.

На остановках Марат бегал за пивом, а к пиву приносил пирожки и копченую рыбу. Мы запивали шампанское пивом, разгадывали кроссворды и наслаждались безопасностью.

Есть же хорошие люди!

Однажды я с одним хорошим человеком чуть в Америку не уехала.

Как же его звали? Александром, кажется.

Он просил называть себя Алексом. Утверждал, что совсем отвык от России, американизировался, все время путал слова русские с английскими, но, по-моему, больше бравировал.

Я в купе с «женихом» ехала. Солидный такой мужчина, владелец небольшого винного завода где-то на Ставрополье. Солидно общался, солидно угощал вином собственного завода, потом робко присел ко мне на полку: «я хочу, чтоб вам было хорошо», – так сказал. На мой благодарный отказ от его услуг лишь пожал плечами: «Не хотите, как хотите, но если что…». Я пообещала, что «если что, то непременно…». Затем мы чинно пожелали друг другу спокойной ночи.

Утром в раскрытую дверь нашего купе просунулась рыжая голова, и слегка выпивший обладатель ее предложил нам сыграть в карты. Конечно, мы оба, полные благоразумных мыслей, отказались.

Рыжий не отстал, он пришел к нам минут через 15 с бутылкой виски и настойчиво стал уговаривать нас составить ему компанию. Мы отнекивались. И тогда рыжий Алекс радостно сообщил, что он из Америки, приехал в командировку, а сейчас едет к дочери в Новочеркасск.

– Ам сорри, я очень извиняюсь! Но вы должны меня понять! Я несколько лет не был в России! Язык стал забывать, а тут такая удача! Командировка! – он, казалось мог говорить без умолку, а сам в это время умудрился организовать три стакана, плеснуть в них виски и уже поднял свой, приглашая нас присоединится.

– Чин-чин! – он выпил залпом и мы, словно под гипнозом его слов и движений, настолько он был ускоренный, выпили тоже.

– Господи, что понадобилось американцам в Новочеркасске? – удивилась я.

– Ничего, ничегошеньки им там не понадобилось. У меня командировка в Москву. Я, видите ли, физик. Вы что-нибудь понимаете в физике?

– Ну, – сказал мой сосед.

– Я так и думал, – обрадовался Алекс, – и не надо! И не надо вам ничего в ней понимать! Тем не менее, я физик-оптик. И приехал заключать договор от американской фирмы с русской фирмой. Но! Вы представляете… Конечно, вы представляете, ведь вы же русские, нормальные люди! Ведь я приехал на майские! Майские праздники!

– Ха! Вам не повезло, – это все что я успела.

– Не повезло? Это не то слово! Я приехал заключать договор, я деньги привез, понимаете?! А они мне говорят: «подождите, до десятого все на картошке». Нет, вы подумайте! Я звоню мой босс и говорю (я пока плохо говорю по-английски, и мне сложно ему все объяснить, да и как объяснить?), я ему говорю: «Босс, они не могут заключить договор, потому что у них национальные праздники, и они все выехали в загородные поместья». Каково?

Мы уже стонали от смеха. Но Алекс и не думал щадить нас, он принялся рассказывать, как его принимали на предприятии, где совершенно ничего не осталось, где не платят зарплату, а все площади сданы в аренду: «У них там склады всяких товаров».

– Курите? – обратился он к моему соседу.

– Нет.

– А вы? – это ко мне.

Мы уже стояли в тамбуре, он быстро затягивался и говорил, говорил…

– Знаете, пойдемте ко мне в купе, посидим у меня, поговорим, как люди. А то этот ваш попутчик такой зануда!

– Мне скоро выходить…

– Тем более, мое купе ближе к выходу.

Теперь уже бывший сосед и несостоявшийся жених не успел ничего сказать. Алекс вихрем влетел в купе, извинился, подхватил свою бутылку и мой рюкзак, так же стремительно вылетел в коридор и увлек меня за собой.

– Можно на ты? – спросил он после очередной дозы виски. Я кивнула.

– Ах, какие русские женщины! Это понимаешь только там, – он махнул рукой в сторону окна. Захотелось обернуться и посмотреть на это «там», но я во время опомнилась.

– Сколько тебе лет? Ведь ты можешь рожать! Ах, как я соскучился по простому общению! Можно я тебя поцелую?

Я подставила щеку.

– Я в Америку не по своей воле попал. Пришлось бежать, меня друзья посадили в трюм, в такой, знаешь, большой грузовой трюм которые бывают на кораблях, и я в трюме добрался до Америки! Первое время ходил в галошах, привязанных к ногам веревкой.

– Господи, страсти какие!

– Страсти? Нет, страсти были в России, когда на меня объявили охоту.

– Кто?

– Я же дело собственное организовал, небольшое производство, то да се… Деньги появились. Ну, и понятное дело, надо было отстегивать, а я не захотел, права стал качать. В общем подставили меня мои же работники, а может, не они… Все отобрали, семье угрожали, дочери… Я сейчас к ней еду, в гости… А жена ушла от меня, да. В Бельгию уехала, у нее там новая семья. Но я не в претензии.

– Как же вы, ты в Америке?

– О, нормально, сейчас нормально! Они на меня сами вышли. Они же там следят за нашими. А у нас до развала, знаешь, какая оптика была? Лучшая в мире. Я в этом деле человек не последний, знаю. Я все-таки доктор наук… Вот они меня и вычислили. Языка я совсем не знал, когда прибыл. Так, базовый… Перебивался случайными заработками… Тут, представляешь, пришел факс, я везде запросы отправлял.

– У тебя был факс?

– Нет, не у меня, там, где я жил, там был факс. В общем, на русском, приглашали и все такое. Я на собеседование пришел, сразу понял куда. Там американец и переводчик, хорошо так переводит, почти без акцента. Предложили приличные деньги, и работа по моей специальности…

– Ты к цээрушникам что ли попал?

– Нет, к военным… я так думаю… но это не главное, главное, что не прошло и нескольких месяцев, как мне предложили эту командировку. Вот, виски пью, дорогой… Тебе нравится виски?

– Я предпочитаю коньяк.

– Ну, да, да, – он засуетился. – Ты когда в Москву?

– Дня через два.

– Можно тебе позвонить?

Виски на голодный желудок мы закусывали «сникерсом», поделенным на двоих. Теперь этот злосчастный напиток шумел в моей голове, шумело все, что говорил Алекс, грохотал вагон, грохотал поезд.

– Можно, – ответила я.

На платформе Алекс стремительно поцеловал меня в губы, под насмешливые крики проводниц.

Он действительно позвонил мне в Москве. Мы даже встречались. У него там что-то не ладилось с договором, Алекс приуныл, уже не восторгался всем подряд, и очень хотел побыстрее уехать в свою Америку. С ним стало скучно.

Потом он уехал, наверно… Надеюсь, что не в трюме танкера.

Марат добрался до своего Кузнецка, татарин тоже где-то сошел. Мы остались вдвоем с Диной и наслаждались покоем.

В вагоне стало посвободнее. Теперь в тамбур выходили курить женщины, сначала робко протискивались в дверь, поглядывали с опаской. Но, увидев таких же, как они, приверженок дурной привычки, успокаивались, здоровались, знакомились, спрашивали зажигалку.

Тамара оказалась нашей землячкой. Значит, теперь нас уже трое едет до самого конца.

Дина живет в Питере, точнее, она там учится. В Жезказгане у нее больная мать и загулявший отец.

– Я так не хотела ехать, – жалуется она, – видели курсантика, который меня провожал? Это мой жених! – она рассказывает о женихе с гордостью. – Он будущий морской офицер. Мы скоро поженимся. Представляете, у нас скоро свадьба, а тут такие неприятности. Угораздило же моих родителей оказаться в этой дыре! Я не хочу туда возвращаться! Ни за что! Лучше жить по углам, без квартиры и без денег, но только чтобы в Питере! Ну, или в Москве, – она словно извинилась перед нами. – Отец пил всю жизнь. Мама боролась, пока была в силах, но сейчас она больна, и никого рядом. У меня две старшие сестры, обе замужем, живут в России. Знаете, мы хотим забрать маму. А он пусть что хочет то и творит. Плакать не станем! Только… я думаю, что мама не поедет от него, – Дина вздыхает и отворачивается к окну.

– А моя мама умерла, – говорит Тамара. – К отцу едем. Он ничего, держится. У него свой дом, там сад, огород, хозяйство… Вроде бы тоже появилась женщина у него, но он стеснялся нас – детей, скрывал. Я ему сказала по телефону: «Пап, жизнь ведь не кончилась. Одному тяжело, что я, не понимаю, что ли? Когда рядом есть близкий человек – это хорошо». А он заладил: «Стыдно, дочка!». Маму он очень любил…

Тамарина восьмилетняя дочь живет благодаря инсулину. Татьяна, постоянно меряет у нее сахар.

– Я когда в Москву приехала, то ни о каком институте и мечтать не могла, – рассказывала Тамара, – куда мне с моим троечным аттестатом! В училище пошла, в строительное. Ох, помню, на практике, привел нас мастер в квартиру, выдал рулоны обоев и стоит смотрит, что мы с ними делать будем. Смех один! Я в общежитии долго жила. Лимитчица и блата никакого. Мои подружки все поразъехались, а я все сижу в четырехместке. Одна перестарок с девчонками семнадцатилетними. Так мне плохо было! Приехала домой и матери говорю: «Все, мам, не могу больше, возвращаюсь!». А она хоть и болела уже тогда, хоть и понимала, что очень далеко я, и тяжело и ей и мне в Москве без поддержки, но твердо мне ответила: «Не смей! Терпи, иначе всю жизнь свою здесь на чужой земле оставишь. Столько промучилась, добивайся, держись!». Так я разозлилась тогда! Вернулась в Москву и пошла прямо в профком. Стала требовать отдельное жилье. «Сколько лет я у вас работаю, совсем девчонкой пришла, теперь сама уже мастер, а вы меня в одной комнате с ученицами держите!». Потом к начальнику управления… В общем, никого не забыла. Женщина в профкоме тогда очень хорошая работала. «Пиши, – говорит, – заявление, мы тебя в отдельную комнату отселим, а скоро дом будет сдаваться, освободятся коммуналки…». Так и получилось: сначала мне комнату дали в мужском общежитии, без замка. Я сначала спать боялась, потом замок кое-как починили, но меня все равно ограбили. Вроде и грабить было нечего, а все равно залезли и утащили там вещи, на пропой конечно. Только меня после этой истории быстро в коммуналку заселили. Выдали мне ордер, приехала я, зашла, села посреди комнаты и заплакала. Все никак поверить не могла, что это теперь мое.

После-то я замуж быстро вышла. За москвича. Только мне перед его семьей кланяться не пришлось, они кланялись. Он пил сильно, так я его отучила. А потом дочка родилась, и вовсе не до пьянки стало. У нее диабет почти сразу обнаружили. Мы с ним первое время совсем ошалели, ребенок первый, единственный и такое! А потом привыкли. В режим вошли, что ли. Наверное, просто поняли, что надо держаться друг дружку, тогда все пересилим.

Тамарин муж – каменщик, он реставрирует храмы.

Наш вагон – прицепной. В Караганде мы стоим сутки. Нам повезло – идет дождь, иначе вагон накалился бы под степным солнцем и превратился в душегубку.

Дина уехала в город к родственникам, а я просто сплю целый день. Прошлым вечером, получив в обменнике местные тенге, я купила бутылку вина, и мы с Тамарой угощали уходящую смену проводников ужином.

Стемнело. Ужинали на ощупь. Вагон ведь не имеет автономного питания.

Я осталась одна в своем купе. За окном светил довольно сильный фонарь, при его свете я пыталась писать, но потом бросила и долго сидела, смотрела в ночь. Фонарь погас и вагон остался один на один с тьмой.

Странные ночи в степи. Не размытые или тягучие, как в России, а контрастные, прозрачные, сухие. И небо – черное, звезды, как новогодние лампочки на гирляндах, выпуклые и блестящие. Если долго смотреть на них, начинает рябить в глазах. Это потому, что я отвыкла.

В такие вот звездные степные ночи особенно странно чувствуешь себя, когда на космодроме ракету запускают. Бывший наш космодром Байконур от Джезказгана в нескольких десятках километрах.

У них ночной запуск. А у меня свидание дачное с соседом. Стоим мы в степи, в полной звездной черноте, и вдруг на небе, чуть левее, над горизонтом, словно кто-то включает некую невидимую кнопку. Сначала вспухает белесая точка, она начинает расти, и растет стремительно, так, что через мгновение нас накрывает, и погружает в молоко. Короткая паника, тело цепенеет, и легкие отказываются вдыхать, как будто не узнают воздуха.

Молоко постепенно редеет, становится туманом, дымкой и исчезает совсем.

Над водохранилищем висит дикая оранжевая луна. Мы тихо плещемся в ее дорожке, а на берегу она стекает с наших тел крупными расплавленными каплями.

– Завтра объявят о запуске, – смеется мой кавалер, – а мы уже знаем…

Утро.

Меняются проводники, и у меня появился очередной жених. Он пришел в белых штанах и белом же свитере; зовут его – Ер-Назар, он, по словам своей напарницы, не пропускает ни одной юбки. Я – его следующая жертва. Ер-Назар из тех, которые не понимают. Пол ночи он крутится возле нашего купе и зовет меня пить водку.

У Ер-Назара две семьи. Со второй женой он живет уже одиннадцать лет, и у них есть маленькая дочка Лейла. С первой женой он тоже родил дочь. Ни жены, ни дочери не останавливают пылкого Ер-Назара, он волочиться за постоянно возникающими на его пути новыми попутчицами.

Женщины определили его судьбу. Из некогда подающего надежды студента, а затем и аспиранта, – Ер-Назар стал тем, кем стал, теперь он мотается из Казахстана в Москву, из степи в лес и обратно. Он торгует водкой, калымит на безбилетниках, перепродает билеты, берет деньги за передачу посылок, выгадывает на всем, на чем только возможно, и не скрывает этого.

– Старшей дочери надо 450 баксов, иначе ее выгонят из института, – сетует он. – Значит, я должен, кровь из носу, добыть эти деньги, и отправить так, чтобы не знала вторая жена. Представляешь, она ревнует меня до сих пор!

Он небольшой, худощавый и все время в движении. Лицо его, тонкое, но в то же время, по-казахски скуластое, с темной кожей и множеством морщин и складок, словно застывших – так натянута кожа.

Он сидит напротив меня и старается, как будто невзначай коснуться моего колена. Я смеюсь. Это его возбуждает, он наклоняется и проводит ладонью по моей лодыжке.

– Вот-вот, ноги небритые, – пытаюсь отшутиться.

– Нет, нет, – шепчет Ер-Назар, – все очень хорошо, – он склоняется еще ниже и целует эту мою несчастную лодыжку, покрытую колючей, отрастающей щетиной.

– Так, телефон давай! – распаляется мой ухажер.

Я, наученная горьким опытом, уже давно не раздаю свой номер направо и налево. Отказ не пугает страстного кавалера.

– Надежда умирает последней, – говорит он мне, поднимается и выходит из купе.

В узком вагонном коридоре он норовит преградить мне путь, а сам, пока я пытаюсь проскользнуть мимо него, успевает дотянуться губами до моей шеи, щеки, уха. Если он ловит мою руку, то неизменно тянет ее к губам и начинает нацеловывать так, как показывают в фильмах про белогвардейских офицеров и их томных любовниц.

Интересно, как часто ему везет?

Его вторая жена ушла от своего мужа, хотя у них уже было двое детей. Дети остались у отца, они не знают своей матери, на ее имя был наложен запрет старшими родственниками.

– Она была худенькая и порхала, как птичка, как бабочка, в своей коротенькой юбочке и хвостик на затылке, – рассказывал Ер-Назар. – Я сделал из нее солидную женщину, – вздыхал он.

Обижаться на него невозможно, да и бесполезно, ругать и увещевать – тоже. Единственное, что остается – принимать его таким, каков он есть. Не будь таких, как он, где нам женщинам брать силы и уверенность в том, что мы – женщины…

В пять утра я не сплю, стою в коридоре и смотрю в окно; степь за окном превратилась из зелено-седой, ковыльной, в серо-коричневую. Бесконечный горизонт, бездонное небо, сопки, покрытые клочками колючей сухой травы.

По степи разбросаны норы сусликов, местная такая порода, их называют зурманами. Зурманы крупные, рыжие и глаза у них удивительные, миндалевидные, с такой поволокой печали, словно им всегда очень грустно, до слез. Они стоят столбиками и пересвистываются, наверное пересказывают друг другу новости и предупреждают об опасности.

Там в этой бесконечности бегут стада сайгаков, на которых регулярно устраивается «местное сафари». Когда несколько озверевших мужиков, набившись в УАЗики или «Нивы», преследуют несчастных животных, паля в них из разнокалиберных ружей, или ворованных автоматов.

Потом на дачах жарят шашлык из сайгачатины.

– Скольких же вы убили? – спрашиваю у соседа по даче, угощающего меня шашлыком.

– Не знаю, – он равнодушен.

– Но, я надеюсь, вы их хоть подобрали… Мясо все-таки, – я ищу оправдания его равнодушной жестокости.

– Не-а, куда столько. Мы и так уж холодильник забили до отказа, мать пельменей накрутила, котлет наделала, шашлык вот – три дня есть будем…

– Вы что же, бросаете туши в степи?

– Конечно, там подъест кто-нибудь. Корсаки, хорь, да мало ли…

Говорят, что природа мстит нам. Говорят, что у соседа по даче отец умер от болезни крови, которую он заполучил, охотясь на сайгаков. Есть такое место в степи – кладбище космических кораблей. Якобы там больше всего сайги. Она словно сбегается туда, убегает, заманивает… Там радиация, превышающая все допустимые пределы. Сначала умер его отец, потом мать, от той же болезни, теперь, говорят, пришла очередь детей.

А еще хвалились, что городишко, мол, прямо на уране стоит. И нам поэтому теперь ничто не грозит. Регулярное облучение в малых дозах – это как привыкание к яду. (Раньше детишек царских приучали, чтоб не травили завистники.) Говорят, даже академик какой-то приезжал, рассказывал, как нам всем повезло, мы теперь, как крысы, нам теперь атомная война ни по чем.

Подъезжаем.

На запасных путях товарняки с медной рудой, обогатительная фабрика, пригород, платформа вокзала.

Ер-Назар ловит меня в тамбуре, прижимается к спине и горячо шепчет в ухо:

– Едем обратно вместе! У меня следующий рейс через 15 дней. Я тебе билет возьму… Ты, знаешь что, ты позвони мне, скажи когда поедешь…

– Хорошо Ер-Назар. Извини, мне надо вещи взять.

– Успеем, никуда не денутся… И еще, послушай, я уверен, у нас с тобой получится! Мы похожи…

Прибыли.

Кажется, нас встречает весь город.

Сухой и холодный воздух; радостные, праздничные лица, крики, объятия; торговцы, на дощатых, наскоро сбитых прилавках…

Вот какие-то женщины помогают Дине спуститься со ступенек, наверное, сестры.

Вот Тамара машет пожилому мужчине, стоящему чуть в стороне, а ее дочь кричит «Дедушка!».

Мама бежит мне навстречу.

Я обнимаю выросшего сына, прижимаю его к себе, вдыхаю запах его волос. Когда он был маленький, он пах нежностью, именно нежностью, я это помню. Я пытаюсь сохранить в себе те, самые первые дни в его жизни; я не вижу, как он растет, и представляю его маленьким, вспоминаю его маленьким… Я никогда не плачу при нем, я делаю вид, что у нас все хорошо и правильно. Он тоже делает вид. Так надо.

Я посчитала, обратный билет мне надо взять на 25-е июня, чтобы не попасть со сменой Ер-Назара. Все-таки он меня достал. Мама сразу же обижается, ей хочется задержать меня подольше, хоть на пару дней.

– Подумаешь! Проводник! – возмущается мама, – Я помню, раньше пересадка была в Жарыке. Это когда мы с Андрюшкой в Ташкент ездили. Поезд в Жарыке ночью останавливался. Я проводника предупредила, мне еще билет компостировать, я с ребенком…. Остановились, а он спит. Я к нему в купе, ну и скандал там закатила, билет-то у него. В общем, потрясла его немножко, за грудки… вернулась за Андрюшкой, а он уже оделся, сидит, ждет меня. Ему тогда четыре года было, а время – три часа ночи. Я удивилась:

– Андрей, ты уже собрался?

– Ну да, я оделся, пока ты била проводника…

Мама смеется.

– Алжир помнишь?

10

Вот оно! Помню ли я Алжир… возможно. Это совсем другое место, далеко-далеко…

Тогда еще не было Андрюшки; а мои родители были моложе меня теперешней… Кстати, неплохо было бы вспомнить, что такое возраст… и почему, если исходить из предположения, что у всех людей он, возраст, разный… точнее: каждый человек бывает ребенком, потом подростком, молодым человеком, взрослым, пожилым, старым… Это еще не все, бывает ведь, что человек не доживает до старости, или до зрелости… Бывает, что он не доживает ни до чего! В любом случае – мы все здесь должны быть разного возраста. Наверное, так и есть, только почему-то кажется, что мы – одинаковые…

Нет, конечно, у нас разные воспоминания и, еще что-то… Только почему наши воспоминания отличаются лишь крохотными деталями. Вот, как если бы, один и тот же человек вспоминал одно и то же событие собственной жизни, но в разное время, или находясь в различных эмоциональных состояниях, попросту говоря, в разном настроении… А ведь есть еще то, что мы называем генетической памятью. И еще: памятью разных людей об одном и том же событии; в конце концов – память памяти! Чужие воспоминания, пропущенные через твою память…

Вот, сейчас дотронусь до руки рядом стоящего человека и спрошу, был ли он когда-нибудь в Алжире… И тогда…

Послышался деликатный стук у черного входа, и мама, думая, что местные дети принесли на продажу яйца, не спрашивая, открыла дверь.

Увидев молодого, незнакомого араба, мама не испугалась, она вообще, по-моему, ничего не боится.

– Кеске? – спросила она у пришельца.

Араб словно оцепенел, несколько секунд смотрел на нее полуоткрыв рот, затем вдруг очнулся и заговорил быстро-быстро, понизив голос до шепота. Во время своего монолога он все время указывал рукой куда-то за спину и тревожно озирался по сторонам.

– Ничего не понимаю, – сама себе сказала мама. – Кеске ву вуле? – еще раз раздельно произнесла она и перешла на русский, – Ты что, по-французски не понимаешь?

Араб в очередной раз испуганно оглянулся, с мольбой посмотрел на маму и тихо произнес:

– Же сви контрабандист…

Для убедительности он похлопал себя по большой, спортивной сумке, висевшей у него через плечо:

– Пур ву…

– А, так это ты, – мама с облегчением вздохнула, она была наслышана от старожилок о приходящем в поселок торговце. Она посторонилась, и мужчина прошмыгнул мимо нее в образовавшийся проем.

– Бонжур, – сказал он, увидев меня.

– Бонжур, – вежливо ответила я.

Мама указала арабу на табурет у кухонного стола, он робко присел на краешек, сумку поставил на колени, положил на нее худые, маленькие, как у женщины руки и принялся нас рассматривать. Глаза его, казавшиеся на узком темном лице особенно большими и яркими, перебегали с мамы на меня.

– Вотр фий? – спросил он у мамы.

– Да, да, дочка, Маша, Мария, – объяснила она.

– Мария, – произнес араб, растянув мое имя и сделав ударение на последнем слоге. Потом спохватился и представился:

– Азиз, – он приложил ладонь к груди.

– Азиз? – переспросила мама.

– Уи, уи! Сава бьен! – он обрадовался, – А ву?

И взгляд его снова пробежал по маминой фигуре, сверкнул, но мгновенно затих и уткнулся в пол.

– Галя, Галина, – мама слегка качнула головой, словно подтвердила свои слова.

– Галина, – выдохнул Азиз.

– Кофе будешь? – спросила мама.

– А? – Азиз встрепенулся, – кофи? – после чего он застеснялся и его щеки из бронзовых стали темно-кирпичными.

Уж не знаю, что он там себе надумал, после такого предложения.

Мне стало интересно, и я устроилась на табуретке с другой стороны стола, наблюдать.

Не мог же Азиз знать того, что мама подкармливает всех бездомных животных и раздает голодным арабским детишкам булочки своего приготовления.

Как только мы приехали в крохотный горняцкий поселочек, она сразу же расположила к себе местного пса-бродяжку. Этот пес теперь не отходил от нашей виллы, патрулируя ее и облаивая всех, кто пытался посягнуть на территорию его хозяев. Особенно не терпел Рыжий своих земляков.

Азизу просто повезло, что Рыжий отлучился по своим собачим делам и выпустил из своего поля зрения черный вход.

Ласковый и тихий кобелек какой-то светло-рыжей, почти розовой масти, при приближении посторонних буквально зверел, срывался с места, бросался на дерзнувшего, лаял громко, взахлеб, при этом хвост его непостижимым образом начинал вращаться, как пропеллер у вертолета. Обычно он гнал врага за бетонный забор, обозначавший границы советской территории, после чего возвращался, победно задрав голову с курносым, как у поросенка носом.

Мама сварила кофе, налила его в большую фаянсовую кружку и поставила перед незваным гостем.

Азиз удивился размеру чашечки кофе, но ничего не сказал, опустил сумку на пол и ногой задвинул ее под табурет, робко взялся за ручку кружки, поднес к губам, попытался отпить, обжегся, но кружку не поставил и сидел молча, прихлебывая кофе маленькими глотками.

Его поза и в эти жадные глотки подействовали на маму, как действовал на нее всегда вид любого несчастного существа. Она, сердобольно вздохнув, пододвинула к Азизу плетенку с печеньем. Потом вернулась к плите, открыла кастрюльку и положила на тарелку несколько котлет, нарезала длинный батон хлеба толстыми ломтями; всю эту снедь поставила перед арабом.

– Вот, манже… сильвупле…

Азиз чуть не поперхнулся кофе, потом все-таки отставил кружку и потянулся за печеньем.

– Ты мясо ешь, дурачок, – мягко приказала мама. Еще немного и она стала бы тыкать его в тарелку носом, как несмышленого котенка.

Теперь и я увидела, что Азиз голоден; он старался изо всех сил не показывать этого, был деликатен, если можно так сказать. Но еда все-таки поглотила его целиком, он даже забыл о нас с мамой; ел он быстро, но очень аккуратно и бесшумно.

Арабы вообще могут быть неслышными. Они умеют двигаться, как призраки: возникает такой призрак перед тобой неожиданно, сначала ты его видишь, только потом – слышишь. Шумными арабы делаются только тогда, когда хотят, чтобы их заметили, или когда пьяны; спиртное, подчас, доводит их до буйства.

Дорожки в поселке были засыпаны гравием, даже дети-арабы бегали так, что не слышно было перекатывающихся под их ногами камешков.

Наконец Азиз закончил с едой, отставил тарелку, вздохнул, сказал «мерси» и снова обратил свой взгляд на маму.

– На здоровье, – ответила она.

Азиз встрепенулся, поднял с пола свою сумку раскрыл и начал доставать оттуда всякую всячину: объемные открытки, с улыбающимися японками, брелоки в виде рыбок и крошечных дамских ножичков с пилками для ногтей…

– Но, но, – попыталась протестовать мама, – нам не надо.

Но Азиз, казалось, не обратил на ее слова никакого внимания, и к ассортименту на нашем кухонном столе добавились комплекты женских трусиков и карты с неприличными картинками. Прямо на обложке красовалась голая девица в кружевном фартучке.

И тут я увидела, как Азиз усмехнулся, только краешками губ, но сразу же спрятал свою усмешку, словно смазал ее.

Теперь покраснела мама. Она потянулась к картам.

Азиз молча следил за ее движениями: как она взяла колоду, мельком взглянула на обложку и сунула колоду в карман платья.

Потом она начала рассматривать женское белье, долго выясняла размеры, в конце концов, они с Азизом достали одни трусики из упаковки и растягивали их руками. Они больше не заливались краской, а только спорили о цене и качестве товара.

К картам присоединились и пакеты с трусами и открытки с японками, и рыбки, и ножички.

Обрадованный Азиз попытался было назвать свою цену, но с мамой торговаться невозможно, она всегда платит частникам столько, сколько считает нужным. У нее даже есть свой комплект гирек, с которыми она ходит на рынок.

Азиз об этом не знал. Он побледнел, его скулы, и без того острые, теперь заострились еще больше, глаза сузились, кожа на лице стала почти серой от волнения. Он сделал попытку вернуть свой товар, рассказывал, как он, рискуя жизнью, пробирается через границу. Он то повышал голос, то снижал его до шепота, втягивал голову и озирался, показывая, как он боится пограничников. Но маму заставить расстаться с деньгами, всегда было очень непросто:

– Что ты мне рассказываешь, – отмахивалась она от торговца, – да этого дерьма и здесь полно, зачем через границу?!

– Но, но, мадам! – Он чуть не плакал.

Ну как, как рассказать этой дьяволице с внешностью райской гурии, о том, что ему несказанно повезло с этой самой границей. Полтора километра по горам и – Марокко. Здесь – на этой стороне объявились иностранцы, практически отрезанные от больших городов, с их огромными магазинами. А значит, у Азиза появился шанс. И он решился. Он берет у себя дома в Марокко всякий мелкий товар и продает здесь. И, казалось бы, все складно, правда есть одно но: на границе жандармы, а у них автоматы. Жандармы злые, им нельзя жениться.

Азиз тоже пока не может жениться, за невесту надо заплатить, а у Азиза на руках семья – мать и куча младших братьев и сестренок.

Поспорили и как-то неожиданно успокоились, сошлись в цене. Прощались уже как деловые партнеры.

– Же сви камрад, – Азиз хлопал себя по груди, а мама ворчала:

– Иди, иди, камрад, много вас тут друзей ходит… – и чтобы припугнуть, она сообщила, что вот-вот придет муж, – Муа мари ту свит марше а ля мезон. Так что давай, оревуар.

Азиз закивал, вскочил поспешно со стула, понял. На крыльце снова втянул голову в плечи и огляделся, нет ли поблизости этих страшных жандармов.

– Да кому ты нужен! – подбодрила его мама.

– Оревуар, мадам, оревуар Мари!

Он простился и исчез. Мама закрыла дверь и вернулась в кухню. Я рассматривала открытки, поворачивая их так и эдак, японки подмигивали.

– Мам, а зачем это?

– Кто его знает, – неопределенно ответила мама.

Отец приехал на обед, и мама стала показывать ему то, что купила у контрабандиста.

– С ума сошла, Галина, я же коммунист! Ты бы еще американских шпионов принимала! – отец возмущенно фыркнул. – Вы что, девочки, хотите чтобы нас с контракта вышвырнули?

Мама немножко растерялась и не очень уверено предположила:

– Да кому ты нужен…

Она достала из кармана колоду неприличных карт и положила их перед отцом.

– Елкина жизнь, – только и сказал папа.

Теперь по вечерам у нас собирались гости, рассаживались за большим обеденным столом и пытались играть новым картами.

– Ты чем побил-то!

– Как чем, тузом.

– Где туз? Это шестерка!

– Эта? С таким задом?

– Ха-ха-ха!

К картам быстро привыкли и при раздаче заказывали:

– Раздай-ка мне ту, мою любимую…

– Блондинку?

– Да, кажется, блондинку. У нее еще взгляд такой…

– Это у тебя взгляд, а у нее бюст!

Игроки потешались друг над другом и над картами, их щеки краснели, игра приобретала особый чувственный оттенок, когда партнеров привлекает не результат, не проигрыш или выигрыш, а сам процесс.

Играли обычно в самого простого подкидного дурачка. И проигравший, вместо того, чтобы переживать из-за неудачи, не обращая внимания на смешки более удачливых игроков, рассматривал кусочки атласного картона у себя в руках. Мужчины потихоньку присвистывали, а то и восхищенно матерились.

Кроме этих вечерних посиделок, да еще всенародных праздников, особых развлечений не было.

Мама, не спрашивая согласия других родителей, стала режиссером-постановщиком детских утренников; она собирала всех советских ребятишек и разучивала с нами стихи и песни, шила нам костюмы, мы даже ставили небольшие спектакли.

Взрослым очень нравились наши концерты, хотя каждый из них неоднократно бывал на репетициях, и всю программу в поселке знали наизусть, задолго до начала праздника. Родители каждый раз вручали нам подарки, их покупали и прятали, но мы неизменно находили яркие шелестящие пакеты и шепотом рассказывали друг другу об их содержании.

К Новому году обязательно украшали елки, роль которых играли пушистые хвойные деревца, усыпанные оранжевыми ягодами. Говорили, что они похожи на наш, российский можжевельник.

Дедом Морозом наряжался наш парторг, а я была снегурочкой. Мы любили праздники.

Русским женщинам в забытом Богом Эль-Абеде приходилось нелегко. Мужья работали на руднике, для жен у них оставалось не так уж много времени. Женщины сами придумывали себе занятия. Самым повальным увлечением было вязание, вынужденные домохозяйки обвязывали свои семьи на много лет вперед, щеголяя друг перед другом сложностью новых узоров и сочетанием цветов.

Еще одним маленьким развлечением был поход в магазин или на рынок, за всякой мелочью. Покупать что-либо серьезное в поселке было невыгодно, покупали продукты, да и то, в основном, каждодневные. Хлеб продавался в небольшой лавке на окраине поселка – длинные тонкие батоны. Русские страдали по черному – «бородинскому», вспоминали вкус его и селедки.

На рынок ходили женщины, а за хлебом посылали нас – детей.

Открытые лица, руки, ноги европеек сильно смущали неизбалованных арабов. Пожилые старались вести себя прилично, зато молодежь, особенно мальчишки, могли и нагрубить, и бросить камнем.

Детей на «контракте» было немного: человек восемь, включая совсем еще маленькую Куралайку – дочку Набу и Айши; они, как и мои родители, приехали из Жезказгана. Несколько семей с Урала, еще одна – из Караганды, и переводчики – из Москвы. Переводчики – муж с женой были совсем молоденькие, у них детей не было. Еще была семья врачей из Еревана и наш начальник с женой, кажется, из Свердловска – к ним дети приезжали только один раз на каникулы. Это были уже совсем взрослые девушки и юноши. Они смотрели на нас с высока, когда мы, замирая от восторга, наблюдали за их степенными разговорами между собой, за тем, какие «умные» очки у Гагика, и какая короткая юбка у Лидочки.

AIMOR стал первым образчиком западной чудо-техники, увиденным нами сразу по приезде в Эль-Абед. Плоская коробка с блестящей серебристой ручкой заключала в себе радиоприемник, кассетный магнитофон и часы с будильником. Коробка среди наших соплеменников носила гордое название комбайн. AIMORы были у всех без исключения советских специалистов на нашем контракте. Они гордо красовались на низких посудных горках, на комодах и диванных тумбочках – то есть на самых видных местах самой большой комнаты.

Мы не стали исключением: комбайн, приобретенный в первую же поездку в Тлемсен, был установлен отцом на тумбочку возле дивана.

Весь вечер мы исследовали возможности магнитофона, записывая друг друга на маленькие желтые кассеты; потом отец ставил будильник, там был какой-то фокус с двумя кнопками: правой и левой; потом, наконец догадались включить радио и, когда отец, покрутив ручку настройки, нашел нужную волну, мы, неожиданно услышали русскую речь.

– Это Союз? – спросила я.

– Нет, – ответил отец и с довольной улыбкой откинулся на диванную подушку, забросив руки за голову, – Это – Европа. Тихо, сейчас будут читать Солженицына!

Мама присела рядом, и они вдвоем с заговорщицкими лицами принялись слушать женщину, монотонно произносящую какой-то скучный текст.

– А почему она по-русски говорит? – не унималась я.

На меня зашикали, и я поняла, что сегодня уже больше ничего интересного не будет. Потому что, хоть незнакомая женщина и читала по-русски, но она была мне так же непонятна, как если бы говорила на неизвестном языке.

Родители, как назло, даже после окончания передачи еще долго шептались о чем-то, обсуждая услышанное. Они вели себя, как заговорщики, словно сговорились играть в шпионов и разведчиков, а меня не позвали. Я обиделась и ушла спать.

Так на нашей вилле поселился комбайн, начиненный, помимо всего прочего, вражескими голосами.

По утрам комбайн пел голосом Шарля Азнавура очень грустную песню о том, как несчастный француз влюбился в русскую девушку: «mon guide Nataly», с которой они гуляли по «la Place Rouge, et Le Kremlin», и она рассказывала ему о «La Revolution d'Octobre, et le Lenin, et le poete Puchkin»… А потом они вместе пили «le chocolate a cafe Puchkin»…

Но французу пришло время возвращаться в свой Париж, а mon guide Nataly оставалась в Москве. Француз очень грустит о девушке, а так же о: La Revolution, et le Lenin, le chocolate, et le poete Puchkin… cette passe deja – все уже прошло!

Днем вражеские голоса передавали концерты Высоцкого, которые мама записывала целиком. Она записывала и The Beatles, называя их битлами, и других, которые пели под битлов. Особенно смешно пели в одной французской песне: «Же сви малат, же сви малат, же сви мала-а-ат» – это значит: «я болен, я болен…», – все, других слов в песне не было, зато было очень много грохота. Мама это тоже записала.

– Для истории, – пояснила она.

Солженицын, наверно, очень много написал, потому что его читали каждый день, и все никак не могли прочесть. Даже родители устали это слушать, хотя радио включали, и оно продолжало вещать скучным женским голосом. Время от времени отец спрашивал:

– Не понимаю, почему у нас это запрещают?

– Не знаю, ничего тут особого нет, – говорила мама, – только ажиотаж создали на пустом месте.

Еще на весь контракт был один черно-белый телевизор, одна швейная машинка, киноаппарат и библиотека, в которой имелось что-то около сотни книг.

Телевизор и библиотека вели кочевой образ жизни. Телевизор перемещался от семьи к семье раз месяц, По нему шел бесконечный сериал о Тарзане, который все желающие могли смотреть по вечерам, собираясь у очередных владельцев. Этот старенький аппарат ловил только марокканский канал, поэтому мы становились вынужденными зрителями бесконечных аудиенций, которые давал марокканский король Хасан Второй, или как его называли дикторы, и мы следом за ними – Хасан До. Еще телевизор показывал затяжные марокканские концерты, которые мы смотрели уже вообще ничего не понимая, потому что певице, спевшей особенно долго одну ноту, зрительный зал устраивал бешенную овацию, на что счастливая исполнительница отвечала еще более долгим вибрирующим звуком своего голоса, чем вводила поклонников в полный восторг.

Мужчины смотрели новости, которые марокканские дикторы читали на арабском и французском языках. У нас были свои любимчики – те, кто четко, раздельно и медленно произносил текст. Тогда можно было перевести и понять, особенно если показывали какой-нибудь отснятый сюжет.

С дикторами здоровались, обсуждали покрой их пиджаков и форму галстуков, прическу, дикцию и вообще – умение вести себя перед камерой. Сравнивали с нашими дикторами, всегда в пользу наших, разумеется.

Старинную швейную машинку мама узурпировала сразу же и никому ее не давала. Дело в том, что машинка была не рабочая, поэтому интереса к ней женщины не проявляли, она пылилась среди ненужных вещей в нежилой вилле. Да и шить-то на контракте никто не умел. Машинку мама обнаружила, при разборке всякого хлама, перенесла к себе, наладила ее как-то, чем сразу же вызвала зависть остальных. Женщины потянулись с просьбами «подрубить простыни, ушить брюки, сострочить наволочку…».

– Вот при мне и строчи! – заявила мама на попытку одной из женщин унести починенный инструмент.

– Она же общая! – гудела супруга начальника контракта Лида Ананьина.

– Была общая, а стала моя! – отрезала мама.

– Гала, ты не права, – не унималась Лида.

– Хорошо, но больше я ее чинить не буду. Забирайте, но бегать по виллам, для того чтобы правильно вставить нитку в шпульку, или смазать, или иголку поменять – в общем, не дождетесь!

И женщины контракта смирились.

Библиотека перемещалась медленнее телевизора. Понятное дело: книги кто-то должен был переносить, а все всегда были страшно заняты. Поэтому книги переезжали раз в несколько месяцев и то, только потому, что они занимали у своих временных владельцев целую комнату, каждая женщина рада была от них избавиться. За библиотекой надо было смотреть: вести формуляры, мыть полы после незваных гостей, то бишь, читателей, одним словом – напрягаться. А напрягаться никто не любит.

Кино крутили примерно раз в месяц. Киномеханиками вызвались быть папа и Паньшин. Оба – впервые в жизни. Сеанс устраивали прямо на улице. Каждый приходил со своим стулом и устанавливал его перед самодельным экраном – листом жести, выкрашенным белой краской. Наш фильмофонд состоял из «Опасных гастролей», «12-ти стульев» и «Последней реликвии». Взрослые предпочитали «стулья», дети – «реликвию», арабам нравились «гастроли». Там кордебалет, женщины полураздетые ногами машут. Опять же, идеологически выдержанный фильм, про революцию, где все пляшут, поют, и все взрывается.

Приходили письма. Мама ждала их и обижалась, прочитав полученное.

– Нет, ты посмотри, – говорила она отцу, – пишут: «Галя, пришли нам три джинсовых костюма. Размеры: 52, 46 и 48…». Хоть бы спросил кто, как мы тут живем, пусть даже из вежливости. Только просят, даже не просят, требуют! Им всем кажется, что тут прямо манна небесная!

Отцу было стыдно. Он писем не читал, довольствовался тем, что пересказывала мама.

Только раз, когда пришла телеграмма о смерти деда Александра, отец целый вечер просидел в большой комнате не зажигая света…

Он хлопотал об отпуске, но его так и не отпустили.

Тогда же умерла и Анна Михайловна. Я не умела думать о смерти. Не знала ее. Просто мир, к которому я привыкла, мгновенно и незаметно изменился.

За два года только раз выпал снег. Мы так обрадовались, что не хотели заходить домой, все бегали, ловили руками тающие хлопья, подставляли снежинкам разгоряченные лица. Снега было так много, что наши новые соседи – сирийцы: молодой врач и его жена, выскочили на улицу и, хохоча, начали кидаться в нас снежками. Мы познакомились и пошли к ним в гости.

Врач чистил нам апельсины, а его жена угощала шоколадом. Мы старались вести себя чинно, все-таки в гостях у иностранцев… Но веселость наших новых друзей расшевелила нас, мы болтали и смеялись, мешая французские и русские слова. Я даже спросила, почему жена доктора не носит паранджу. И тут выяснилось, что они христиане, православные и очень любят Россию. Оказалось, что они впервые видят снег, но много читали о нем и знают, что такое снежки. Правда, местные жители их радости не разделяли, поселок вымер на время снегопада.

Потом у меня была ангина, и сирийский доктор лечил меня. Он приходил такой радостный и довольный, что я начинала стыдиться своей болезни.

– Бон жур, Мари! Коман сава?

– Бон жур, – поздоровалась я, стараясь вылезти из-под одеяла и наспех пальцами, расчесывая лохматую голову, – Сава бьен, – я бодрилась изо всех сил. А мама смеялась, стоя в дверях комнаты.

Доктор присел на краешек моей кровати и попросил меня открыть рот, рассмотрел мое горло и весело сообщил мне и маме о том, что ангина бывает тогда, когда дети едят лед.

– Какой лед? – удивилась я. И доктор объяснил на пальцах буквально, что бывают такие длинные ледяные наросты, которые растут на крышах, головой вниз.

– Сосульки! – взвизгнула я, хлопая в ладоши от радости, что поняла его очень образный рассказ. Доктор сделал большие глаза и торжественно пожал мне руку:

– Уи, Уи! Да! Сосюлка!

– Маша, ты сосульки что ли ела? – строго спросила мама.

– Нет, – почти честно ответила я, – мы их только немного попробовали – алжирские сосульки, и не стали, так, лизнули по паре раз. Наши лучше, вкуснее.

Как бы там ни было, а уколы делать пришлось. Доктор приходил три раза в день и, стараясь отвлечь, болтал и смешил меня. Но мне все-таки было неприятно. Он был такой молодой, что казался мне почти ровесником. Я стеснялась поднимать рубашку, когда доктор делал мне уколы.

Жаль, сирийцы быстро уехали. Они жили в поселке всего несколько месяцев. Жена доктора иногда приходила к маме и жаловалась. Ее обижали алжирцы: из-за того, что арабская женщина не может быть христианкой, не должна ходить с открытым лицом, а раз она так себя ведет, то в нее надо бросать камнями и обзывать ее страшными ругательствами. Веселость молодой сирийки скоро уступила место страху, она боялась выйти из дому, отсиживалась у русских женщин и все больше плакала. Доктор не выдержал, расторг контракт, и увез жену куда-то в Европу.

Все-таки нам – детям, было вольготнее, чем нашим матерям. Мы могли общаться и между собой, и с местными мальчишками и девчонками. К нашей маленькой группе то и дело кто-нибудь присоединялся.

Мы то дружили, то дрались.

Али – старший брат нашей арабской подружки Фудзии – впервые представился маме таким образом: он влез на каменную ограду и, спустив штаны, танцевал, подергивая животом и вихляя бедрами. Он кричал:

– Донэ муа факи-факи, факи-факи…

Мама осталась равнодушна.

– Не обращай внимания, – посоветовала она мне, – обезьяны так же делают, и нам это кажется забавным. Здесь тот же случай.

Я изо всех сил старалась не обращать внимания. Но Фудзие никто не рассказывал про обезьян, и она страшно обижалась на брата, кричала на него по-арабски, обзывала ишаком и плакала от злости. Али иногда извинялся, чтобы мы приняли его к себе играть. Но стоило появиться его друзьям, он преображался; подростки сбивались в кучку, шептались, показывали на нас пальцами и все заканчивалось прыжками по забору без штанов. Мы привыкли и только брезгливо морщились:

– Фу, Али!

Впервые с арабскими детьми я столкнулась буквально на следующий день после нашего с мамой прилета в Алжир.

Мы вылетели из Москвы в холодном октябре, а через несколько часов оказались в жаркой Африке. Видимо от переживаний, мама забыла меня переодеть, и я еще долго тихо прела в куртке и шерстяных гамашах. Я не замечала жары, глазея на разноцветную толпу, заполнившую аэропорт.

В аэропорту нас не встретили, но мама нашла советского представителя, тот связался по телефону с посольством, и за нами приехал Гена. Он так представился, по очереди пожав руки мне и маме.

Гена выглядел потрясающе в ярко-желтой рубахе и рыжем замшевом костюме, я даже замерла. Он был такой яркий, необычный, совсем «не русский».

Раздела меня мама только в машине, когда Гена вез нас в посольство. А точнее, в дом, где располагался комитет советских специалистов.

Мама стаскивала с меня многочисленные одежки, время от времени растеряно кивая в ответ на вопросы-утверждения золотисто-желтого и вкрадчивого Гены. Мама ему определенно нравилась, и он переживал за нее больше, чем она сама. Смущаясь, он сказал, что мама «непременно должна взять у него денег, ведь у нее нет, а мало ли что может понадобиться…». Я неотступно следила за ним, и от этого Гена смущался еще больше. Мама спасла его: спокойно взяла деньги, поблагодарила за помощь и обещала вернуть «как только приедет муж».

Я поняла только, что отцу позвонили, и что там что-то напутали со временем нашего прилета.

Гена привез и поселил нас в огромном белом доме с террасой. Дом стоял прямо над морем, на обрыве. Внизу, среди густой зелени виднелись многочисленные крыши других домов, а там, дальше на темном аквамарине в дымке стояли большие корабли.

– Там порт, – сказала мама.

– Это море? – спросила я.

– Да, Средиземное.

– А когда приедет папа?

– Завтра.

На втором этаже уже жили русские, а нас разместили на первом. Я сразу отправилась на разведку и познакомилась с соседкой – девочкой моего возраста. Мы вместе исследовали участок, огороженный высокой проволочной сеткой. На сетке висели чумазые, оборванные арабчата, галдели и показывали на нас пальцами.

– Не обращай внимания, – дернув подбородком, высокомерно произнесла моя подружка. Она демонстративно отвернулась от дергающих сетку детей и сделала вид, что рассматривает пластиковые лилии на своих шлепанцах. Я тоже стала рассматривать ее шлепанцы.

– Там, где вас поселили, была холера, – сообщила девочка. – Всю семью увезли в больницу, – теперь она наслаждалась произведенным на меня эффектом. – Только ты не бойся, там все прородисфи, – она запнулась, но все равно старательно, по слогам произнесла трудное слово, – продезинфицировали.

– А я и не боюсь, мне прививку сделали!

Отец приехал на следующий день. Торжествующий Гена доставил его к нам и предложил устроить экскурсию по городу. Мама невозмутимо согласилась, и сразу же сказала отцу о долге. Гена покраснел, хотел было отказаться от денег, но мама спокойно сказала:

– Вы ведь свои деньги давали?

– Да.

– Так берите. Нас тут много таких. На всех не напасетесь…

А еще через три дня мы уехали в Эль-Абед – маленький горняцкий поселок на границе Алжира и Марокко.

Раз в месяц к нашим виллам подъезжал микроавтобус и одиннадцать счастливых женщин отправлялись в Тлемсен – ближайший крупный город. На такие поездки устанавливалась очередь, которая не всегда соблюдалась, из-за чего происходили ссоры и длительные размолвки. Мужья стеснялись и пожимали плечами, когда хозяйки двух домов объявляли друг другу бойкот.

В Тлемсене женщины посещали большие европейские магазины, там они покупали французский мохер, яркие искусственные ткани, одежду, обувь, экзотическую для русских еду, а также всякие лакомства и игрушки для детей.

Мама предпочитала совершать свои походы по магазинам в одиночестве, но среди женщин контракта она была, чуть ли не единственной, кто мог объясниться с арабами.

Дело доходило до курьезов, русские женщины почему-то упорно не желали учить язык, не смотря на то, что нам прислали сразу двух переводчиков, один из которых взялся вести курс французского для всех желающих. На занятия ходили мужчины, мама и я. Кому-то язык давался хуже, кому-то лучше, но без него невозможно было работать.

Женщины предпочитали объясняться на пальцах.

– Как сказать по-арабски хна? – спрашивала одна из русских другую.

– Хынна, – уверенно ответила та.

Просвещенная женщина, подойдя на рынке к мелочной лавке, обратилась к продавцу:

– Хынна! – Для убедительности она провела несколько раз ладонью по волосам.

– Тут свит, мадам! – торговец нырнул под прилавок и вывалил перед обомлевшей покупательницей груду расчесок. – Сильвупле, мадам.

Но мадам отрицательно замотала головой:

– Хынна, – она снова потрогала волосы.

Торговец не растерялся, снял с полки несколько пузырьков с шампунем, но, увидев озадаченное лицо мадам, забеспокоился и стал без разбору швырять на прилавок заколки, гребешки, ножницы, ленты. От соседних магазинчиков потянулись скучающие конкуренты.

– Хынна, – беспомощно озираясь, шептала женщина, поглаживая себя по голове.

Арабы переглянулись понимающе, и перед русской появились таблетки от головной боли, шелковые платки, шаль, панамка и ободки для волос.

Когда мама увидела маленький водоворот вокруг соотечественницы, то, не раздумывая, пошла напролом, спасать.

Женщина, в окружении сочувствующих продавцов, цокающих языками и негромко между собой обсуждающих замысловатое слово, чуть не плакала.

– Света, что случилось? Деньги потеряла?

– Ой, Галочка, – обрадовалась Света, – ты не представляешь, целый час бьюсь с этими дураками, не могу купить краску для волос! А может, у них нет? – засомневалась Света.

– Как это нет! – возмутилась мама, – тебе какую надо?

– Да хну мне надо, хну!

– Не может быть, чтоб не было. – Мама повернулась к присутствующим, – Эй, месье, хна иси?

– Хна! – воскликнул первый торговец, – Хна! О, мадам! Хна иси!

Он торжественно продемонстрировал собравшимся пакетик с хной. Арабы снова негромко загомонили и стали собирать свой товар, представление было столь значительным, что они даже не расстроились из-за ничтожности покупки.

Маму после этого случая воспринимали как прекрасную переводчицу, ее узнавали на рынке и, как высшая степень уважения, – учили арабскому. Им нравилось, когда мадам, торгуясь, вставляла словечки из их родного языка, или, говоря о количестве необходимого ей товара, называла его по-арабски.

Естественно, она пользовалась тем, что сейчас называется система скидок; и это была еще одна причина, из-за которой мама предпочитала совершать покупки в одиночестве.

– Чтобы не завидовали.

Русские приспосабливались.

Женщины уживались с тем, что их могли оскорбить на улице и бесполезно было с этим бороться. Мужчины – с «безграмотностью арабских рабочих, отсутствием элементарных законов и техники безопасности при подземных работах». И все-таки не было случая, чтобы на руднике кого-то ранило, или убило.

Гибли, но гибли по-другому.

Французские войска, уходя с земли, которую они привыкли считать своей, оставили о себе на память минные поля. Эти бесконечные поля, затянутые колючей проволокой тянулись вдоль шоссейных дорог, покрывали искореженную землю, на которой раньше росли апельсиновые деревья. Французы вырубали леса. В лесах скрывались местные партизаны и нападали на французских солдат.

Эль-Абед был буквально окружен этими полями.

Чаще всего подрывались мальчишки-пастухи. Когда корова, отбившись от стада, забредала за колючую проволоку, незадачливый подросток пытался ее оттуда выгнать и это не всегда заканчивалось благополучно. Их находили с оторванными конечностями, развороченными внутренностями, иногда живыми, или уже отмучившимися: детей и животных.

Поля смерти утюжили танками, уничтожая противопехотные мины, но хитрые французы подсуетились, чтобы время от времени под гусеницами танков попадались и более мощные устройства.

Взрывы я слышала часто.

Партизаны давно перестали быть теми, кем начинали – гонителями ненавистных завоевателей; они превратились в обычных дорожных разбойников.

Во время поездки в Сахару, куда нас пригласил папин знакомый француз, мы встретились с одним из бывших партизан.

Француз остановил машину у обочины, чтобы мы могли размяться.

Я увидела его, когда он уже стоял рядом, одетый в причудливые лохмотья, как средневековый бродяга из арабской сказки, он казался безобидным, но на плече у него висело ружье. Он долго слушал объяснения отца, кивал головой и, казалось, размышлял: убить нас, или отпустить. Француз был нашим минусом, а папа-коммунист – нашим плюсом. Папин коммунизм возобладал. Партизан исчез так же бесшумно, как и появился.

Потом мы увидели, как наступает пустыня. За Бешаром шоссе выпрямилось и блестящей серой лентой врезалось в горизонт, по обочинам большие валуны, и дальше до самого неба – только камень.

– Это уже Сахара? – время от времени спрашивала я.

– Нет еще, – отвечал отец.

Когда мне надоело спрашивать и смотреть, горизонт, неожиданно встал на дыбы и двинулся нам навстречу ярко-оранжевым валом.

– Что это?

– Первый бархан Сахары, – сказал отец.

Это действительно был бархан, высотой с многоэтажный дом, он упирался гребнем в яркое небо, а у его подножия расположился оазис – зеленые пальмы на оранжевом фоне. Здесь шоссе кончалось, как, наверное, кончалась и сама жизнь.

Мы взобрались по плотно слежавшемуся песку на самый гребень, и дальше был только этот оранжевый цвет, играющий оттенками на песчаных волнах.

– Никогда не думала, что может быть такая резкая граница, – сказала мама.

– Пустыня наступает, – ответил отец.

Француз посоветовал маме купить сахарскую розу, я подумала, что это растение такое, а оказалось – каменный цветок. Дожди в Сахаре – редкость, и когда вода все-таки достигает поверхности песка, ветер подхватывает влажный песок и кружит и кружит, а солнце довершает начатое ветром: вскипает влага, плавится песок и возникают причудливые окаменевшие формы, похожие на розовые бутоны. Их находят бедуины – пустынные племена, в самом сердце Сахары. Мужчины – бедуины закрывают лицо, а женщины, наоборот, не носят паранджи.

Мама купила сахарскую розу у закутанного в черный бурнус араба. Он сидел на земле, перед разложенным своим богатством и, казалось, был абсолютно безразличен ко всему происходящему вокруг него. Он не пошевелился ни разу, пока мы перебирали каменные цветы, никак не отреагировал на вопрос о цене и посмотрел на отца только тогда, когда тот протянул ему деньги. Я видела только его глаза, половину лица скрывала черная повязка, бедуин поднял сухую темную кисть и взял у отца несколько купюр, столько, сколько посчитал нужным.

– У бедуинов женщины главнее, да? – шепотом спросила я, имея в виду повязку на лице мужчины.

– Нет, просто в пустыне жарко и песок летит, – засмеялась мама.

На одну эту поездку пришлось слишком много приключений.

Когда мы возвращались, наш француз уснул за рулем, и машину понесло прямехонько на минное поле; ее остановили валуны, будто нарочно насыпанные вдоль дороги.

– Ма-ма-а! – закричала я, когда машину ощутимо тряхнуло. Нас на полной скорости бросило на придорожные камни, потом машину накренило, и она, перевалившись боком через большой валун, встала, наконец, на колеса.

Двери заклинило, но отцу удалось выбраться в окно, потом он вытащил по очереди нас. Француз настолько растерялся, что мог только бессвязно бормотать. А мне все казалось, что он никак не может проснутся.

Домой нас привезли поздно ночью полицейские; меня и маму втиснули на заднее сиденье, вместе с двумя арабками. Арабки не были похожи на других, известных мне алжирских женщин, эти не носили паранджи, их наряд состоял из слишком коротких юбок и декольтированных кофточек. Большую часть пути мама молчала, полицейские тоже молчали. Заговорила мама только после того, как женщин высадили, точнее, передали другим полицейским, я поняла, что они арестованы, на их запястьях позвякивали наручники.

Ехать стало посвободнее. И мама разговорилась. Она всегда с удовольствием общалась с арабами. Ей доставляло удовольствие удивлять мужчин своим инженерным образованием, своей манерой общаться с ними немного свысока. Полицейские тоже попали под ее обаяние.

– Гурия, – негромко сказал тот, что за рулем, другому.

– Гурия, – согласился напарник.

Отец с французом вернулись позже нас, и я слышала, как мама плакала и жаловалась отцу на то, что пришлось ехать на одном сиденье с двумя алжирскими проститутками, да к тому же еще и арестованными.

Алжирских женщин мама почти не знала. Но то, что было ей известно и то, с чем она сталкивалась каждый день, вызывало в ней не скрываемое возмущение.

– Положение женщин в обществе определяет уровень развития этого общества, – она любит повторять эту фразу, вычитанную, кажется у Ленина. – Что можно сказать об их культуре, да ничего. Если этот мальчишка, Али, с малолетства приучен воспринимать женщину, как вещь, которую можно купить, продать, сломать и выбросить, если ему никто не вбил в мозги, что можно, а чего нельзя, если к своим достоинствам он относит только свой член, потому он им и хвалится. Больше-то нечем!

Шофера, который возил нас с мамой в Оран, звали Фарух.

В Оране находилась русская школа, потому что в этом городе было много русских. Там контракт для иностранцев занимал огромную территорию – целый квартал, огороженный высоким проволочным забором.

Асфальт, многоэтажные дома и многонациональное население. Кого тут только не было: русские, болгары, американцы, французы, алжирцы, поляки, югославы, венгры. Славян вообще было очень много, и все они хорошо знали русский.

Фарух привозил нас в Оран каждую четверть, я должна была сдавать экзамены.

Он почти не говорил по-французски, но они с мамой быстро подружились и объяснялись прекрасно на смеси русских, французских и арабских слов, при этом оба эмоционально жестикулировали и, в общем, были вполне довольны друг другом.

Когда Фарух заехал за нами первый раз, он был не один, рядом с ним сидел молодой араб, а на заднем сиденье еще один.

Мы уселись на заднее сиденье. К окошку водителя склонился элегантный москвич-переводчик и начал быстро по-французски говорить Фаруху некую информацию, которая касалась, скорее всего, нас с мамой.

Он так увлекся, так быстро говорил, просто сыпал словами, так красиво двигался кадык на его длинной загорелой шее, что мне начало казаться: вот сейчас, за его спиной вырастет силуэт Эйфелевой башни…

Фарух, словно внезапно очнувшийся от молодого переводчикового очарования, оглянулся и беспомощно посмотрел на маму.

– Тут свит, Месье, не бойся, поехали. Я тебе сейчас все объясню. – Она махнула рукой вперед, показывая направление. – Оран, рус леколь.

– Оран! – воскликнул Фарух. – Уи!

Переводчик смотрел на Фаруха счастливыми глазами:

– Галя, я все ему сказал, можете ехать совершенно спокойно.

– Спасибо, Кирилл, – вздохнула мама, – доедем, и не туда ездили.

Фарух вытолкал с переднего сиденья пассажира и усадил на него маму. Так и доехали, болтая всю дорогу: мама с Фарухом, я – с двумя алжирцами. С тех пор услугами переводчика мама не пользовалась никогда.

В Оране нас обычно селили в одну из пустующих квартир какой-нибудь многоэтажки. Утром я ходила на занятия в русскую школу, сдавала экзамены за четверть. После обеда мы с мамой были абсолютно свободны, и мама занималась тем, что прокладывала новые маршруты в незнакомом для нее городе.

Она быстро осваивается, ей достаточно один раз пройти или проехать, как неизвестные доселе улицы становятся известными, и путь по ним она найдет с закрытыми глазами.

Первое путешествие по Орану мама не рискнула начать в городском автобусе.

На остановке такси стояла небольшая очередь, и мама честно пристроилась в ее хвост. Уже третья машина должна была быть нашей, когда подошли двое молодых арабов и бесцеремонно встали перед нами. Не тут-то было.

– Сэ муа! – Сказала мама и оттолкнула, сунувшихся было к дверцам арабов. Те отшатнулись, скорее от неожиданности. И пока они разевали рты, мама уже царственно уселась на переднее сиденье, предварительно толкнув меня на заднее.

– Мадам рюс? – спросил водитель.

– Рюс, – подтвердила мама и старательно произнесла адрес, – Де Мортир сансиз.

– Уи! Сава бьен!

И мы поехали на улицу Мортир, сто шестнадцать.

Говорили о Ленине, революции, и водитель утверждал, что он за коммунизм.

Мимо проплыл сто шестнадцатый дом.

– Эй, месье, вон же он – Мортир сансиз! – спохватилась мама.

– Пардон, Мадам! – таксист развернулся и подъехал прямо к искомому дому.

Они с уважением пожали друг другу руки, прощаясь.

Выброшенные женщины собираются стайками, закутанные с головы до пят в белые одеяния с капюшонами, похожие на больших грустных птиц. Их можно встретить в алжирских городах, на площадях у фонтанов. Они всегда молчаливы и ничего не просят. Подают им редко, если у брошенной женщины нет родственников, которые возьмут на себя обязанности по ее содержанию, то несчастную ждет только одно – смерть.

Законы на стороне мужчин, женщина бесправна и безграмотна. Алжирец может иметь четыре жены. На этот счет существуют всевозможные законы шариата. Но, при желании закон можно обойти. Например, надоевшей жене достаточно трижды сказать талык, и все – свободен, она может выметаться, дети остаются у отца, мать к ним никакого отношения не имеет. Одновременно освобождается место для очередной четвертой жены.

Мама, проходя мимо отверженных, совала в робко протянутые ладошки монетки, старалась никого не обидеть.

– Мадам, америкен! – несколько молодых арабов, одетых по европейски, застыли, в восхищении: богатая американка сорит деньгами.

– Мадам русская, – гордо ответила мама. Арабы загоготали:

– Русиш швайн! – коверкая немецкий, заявил один из них.

– Сам ты свинья! – парировала мама и пошла прямо на ухмыляющихся мужчин. Арабы замолчали и расступились, пропуская ее.

Мы зашли в кафе-мороженое и заказали по «Наполеону». Ничего особенного – простой пломбир, а в середине немного варенья. И столики высокие, я не доставала до края. Зато я видела длинные ноги совсем юной алжирки. Она стояла рядом с нами, распахнув свое бесформенное одеяние, под которым оказались: мини-юбка, легкая красная кофточка и босоножки на высоченной платформе. Девушка с удовольствием ела мороженое, забыв на время о законах и нормах приличия, вынуждавших ее закрываться от людских глаз.

– Мама, как ты думаешь, за нее сколько заплатили? – шепотом спросила я маму, когда мы вышли из кафе.

– За кого?

– За эту девушку, которая с нами рядом мороженое ела. Она красивая?

– Не знаю! – отрезала мама, но, пройдя несколько метров, сказала неожиданно, – И не дай тебе Бог с иностранцем связаться!

Среди взрослых ходили страшные истории о русских девушках, вышедших замуж за арабов. Звучали они почти одинаково: «…он ей в Союзе наобещал, она – дура поверила… Ей говорили, чтоб она не отказывалась от гражданства, но она смеялась и ругала все советское… Они приехали, а у него здесь уже три жены, и родители – звери… Там – одни девочки, а у нее – сын! По их законам дети принадлежат отцу. Она – никто. Он ей говорит: иди куда хочешь… А она ему: а дети? Ушла, в чем была, явилась в наше посольство, а там ей: мы ничего не можем сделать, надо было раньше думать… Ее видели в каком-то баре, она там танцует стриптиз…»

Эти истории вызывали во мне почти панический ужас. Поэтому, когда в поселке появилась русская, вышедшая замуж за алжирца, я с нескрываемой жалостью искала в ней признаки ее дальнейшей тяжелой судьбы, и судьбы ее маленького белокурого сынишки.

Вторая русская приехала с мужем палестинцем и двумя мальчиками – Самиром и Аднаном. Палестинца звали Саидом, он прекрасно говорил по-русски, долгое время жил и учился в России. Лиза – так звали женщину, ходила к маме и потихоньку рассказывала о том, как они были в Бейруте и попали под обстрел и бомбежку.

Самир и его младший брат Аднан вообще говорили только по-русски и с удовольствием играли с нами, пока наши матери обсуждали свои проблемы. Несколько месяцев эта семья жила в одной из свободных вилл на нашей стороне, но вскоре Саид переметнулся к американцам, и Лиза стала реже появляться у нас дома, да и то, по-моему, потихоньку от мужа.

– Несчастные они женщины, несчастные, – твердила мама, – нечего им тут делать было, с этими арабами!

Но соглашались с ней далеко не все. Некоторым матерям казалось, что брак с иностранцем – для дочери очень выгодная партия.

– С засранцем! Я еще понимаю француза какого-нибудь, там хоть цивилизация, права какие-то, а здесь?!

– Да ты-то чего в голову берешь? – удивлялся отец.

– А расстраивают они меня, – говорила мама, – приходят и на жизнь жалуются, плачут… А наши, словно не понимают ничего! Саид этот, пока американцев не было – никого кроме русских не замечал, а теперь, словно и нет нас вовсе. Лижет теперь жопы на той стороне… Нужен он им!

Американцы жили на той стороне, через дорогу. В отличие от белых фанерных домов, прозванных почему-то виллами, и заселяемых, по традиции советскими специалистами, для семей американцев на скорую руку оборудовали обширный пустырь, по другую сторону шоссе.

Однажды утром я увидела, как на соседнем пустыре кипит работа: несколько экскаваторов рыли землю, суетились люди, отъезжали и приезжали большие машины. С платформ этих машин разгружали вагончики какого-то болотного цвета, с крохотными окошками. Вагончики напомнили мне теплушки из фильмов о революции.

– Мам, а что они там делают? – спросила я.

Мама подошла к окну, взглянула и пожала плечами:

– Домики какие-то…

– Это не домики, а вагончики, – заявила я, – разве в вагончиках живут?

– Живут, – вздохнула мама, – люди вообще где угодно живут.

– Арабы?

– Арабы тоже люди, – сказала мама.

Вечером отец объяснил, что теперь с нами рядом будут жить американцы. А вагончики называются модули, из них соберут целые дома со всеми удобствами.

Это все было очень странно, и мы несколько недель, пока шло строительство, наблюдали за происходящим. Нас собралось человек пять советских детей. Очень хотелось сходить туда, на стройку, поближе увидеть загадочные модули, но стоило выйти за бетонную ограду и приблизиться к шоссе, как нас охватывала робость и мы отступали.

Вагончики сдвигали по четыре, и вскоре приземистые плоскокрышие домики, сливающиеся цветом с землей, образовали полукруг, обоими своими концами упиравшийся в шоссе. Рабочие и техника исчезли, на их место прибыли новые наши соседи.

Теперь наш наблюдательный пункт переместился за ограду, и мы часами наблюдали за чужой территорией. Там были дети!

Они оказались смелее нас. Хотя, первый смельчак, решившийся вступить за наш забор, заметно нервничал. Видимо там вышел какой-то спор, типа: «Слабо тебе зайти к русским?». Мальчишке было страшно, а ну как эти ужасные коммунисты только и ждут, чтобы он пришел? И что они могут сделать с ним? Пока он, двигаясь, как лунатик, пытающийся сохранить гордый и независимый вид, шагал, не видя ничего перед собой по нашей гравиевой дорожке, мы, открыв рты, смотрели на него.

Это был совсем обычный, светловолосый мальчишка, в джинсах и зеленой кофте, тоже, наверное, связанной мамой или бабушкой. У него хватило характера, чтобы пройти нашу территорию до конца, но вернуться тем же путем он не решился – обошел вокруг. Русские казались страшнее стай одичавших собак и не менее диких аборигенов.

Несколько его товарищей поджидали первопроходца у самой дороги, они переговаривались и поглядывали на нас. Я решилась и помахала им рукой, в знак того, что с их другом все в порядке. Он подошел к своим и они встретились, как мужчины после боя, каждый похлопал его по плечу и сказал что-то негромко.

Мальчишки больше не приходили, зато появились две почти одинаковые девочки. Они безбоязненно пересекли дорогу и подошли к нам, держась за руки и улыбаясь. Девочки оказались сестрами. Старшая представилась как Эмми, младшая – Лейли. Они совершенно не знали французского, а мы по привычке все пытались с ними говорить на этом языке.

В свою очередь сестры принялись учить нас английскому. У них не получалось, они смешно досадовали, а мы таращили глаза, силясь понять. Видимо сестры что-то задумали и через несколько дней я и моя русская подружка Таня, попали-таки в дом из вагончиков.

Новые подруги привели нас к молодой, черноволосой американке, которая сразу же усадила нас, дала по большой глянцевой книжке, с яркими картинками и крупными буквами. Женщина о чем-то шумно просила нас, показывая на картинки. Я смотрела на нее и на окружающую нас незнакомую обстановку. В вагонном доме были шерстяные полы, низкие потолки и много вещей, разбросанных, как попало. Женщина взволнованно объясняла что-то и произносила одно и то же слово.

– Джамп, – она подскочила и постукивала пальцем по открытой странице книги на моих коленях. Я начала разбирать буквы, читая текст по-французски.

– Ноу! – воскликнула женщина. Она вскочила на стул и спрыгнула с него. – Джамп!

– Джамп? – спросила Таня. И женщина сразу же заулыбалась и заговорила быстро, продолжая требовательно указывать пальцем на книги.

– Она хочет, чтобы мы читали, – тихо сказала я Тане.

– Мы не умеем, – Таня честными глазами смотрела на хозяйку дома. Та как-то сразу устала, выдохлась и, повернувшись к сестрам, сделала жест рукой в сторону двери. Нас явно выпроваживали. Так закончились мои уроки английского.

Дети очень быстро объединили взрослых. Казалось, наши родители только и ждали предлога, чтобы поближе познакомиться с американцами. Буквально через несколько дней после моего посещения американского дома, мои родители вечером, тщательно одевшись (мама обула новые модные туфли на высоком каблуке), вышли под руку из дома и направились через дорогу с другими такими же нарядными парочками.

Я осталась и долго ждала их возвращения. Не дождавшись, уснула.

А через некоторое время нашего парторга вызвали в советское посольство, потом всех наших собирали на собрание. Отец, стесняясь, объяснял маме, что «нельзя терять бдительность, о каких-то провокациях и о сокращении контактов с американцами…». Он явно говорил с чужих слов, и мама понимала это.

После всех этих событий наши словно перестали замечать соседей, и вообще стали более сдержанными в разговорах друг с другом. Кого-то обвиняли в стукачестве, причем, мнения разделились, точно никто ничего не знал, но бояться стали все. Хотя, настоящий раскол произошел позднее.

Казалось, только моим родителям было все равно. Мы продолжали дружить с иностранцами, к французу добавился венгр, потом еще один француз; отец слушал по радио, как читали «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, а к маме по-прежнему ходил контрабандист.

Он настолько освоился, что стал просить маму подержать у себя кое-какой товарец, и мама оставляла его сумки, даже не пряча. У Азиза теперь работы явно прибавилось, он приходил деловой и озабоченный. Торопился и посматривал в окно, на ту сторону шоссе.

Мама ловила его взгляд и ворчала:

– И ты туда же…

– Бизнес, мадам, – пожимал плечами Азиз. Куда-то пропал его вечный испуг и подобострастие. Азиз действительно стал своим в обоих лагерях: советском и американском.

– Смотри, не доведет тебя до добра твой бизнес, – предупреждала мама, наливая ему кофе. Азиз отмахивался, пил кофе, благодарил наскоро и убегал.

Мы наблюдали в окно, как он спокойно, не скрываясь, пересекает шоссе. И только наш верный пес Рыжый яростно облаивал Азиза, упорно не желая признавать его за своего.

Лиза пригласила всех советских детей на день рождения Самира. Мы знали, что Лиза собирает всех детей, то есть американцы тоже будут.

Я уже была на дне рождения у американских сестренок Эмми и Лейли, там надо было с завязанными глазами бить палкой по огромному картонному попугаю, подвешенному к потолку. Пока американские дети лупили палками несчастную птицу, я испуганно жалась в стороне. Моя подружка Таня совсем американизировалась и на день рождения пришла в шортах, меня же мама нарядила по старинке: белые колготки, лакированные туфельки, наглаженная юбочка и гипюровая блузка с пышным жабо. Как же я испугалась, увидев этих диких детей с палками!

Добрая мама сестренок подталкивала меня в общую кучу-малу. Я упиралась и отнекивалась изо всех сил. А когда, наконец, птицу разбили, и из ее лопнувшего нутра на пол хлынул поток конфет, игрушек и мелких денег, дети с воплями упали на пол и жадно подгребли под себя рассыпанное богатство. Добрая мама бросилась к детям и отобрала часть сладостей для меня.

Домой мы шли, прижимая каждая свой кулек с трофеями.

– Почему ты не играла? – допытывалась Таня.

– Как же я могу в таком виде? – оправдывалась я.

На день рождения к Самиру я решила надеть джинсы.

– Ты что! – Возмутилась мама, – какие штаны?! Лиза все-таки наша, советская, у нее наверняка никакого бардака не будет. И потом – это мы им должны показывать, как надо себя вести! Поняла?

Мама нарядила меня в розовую шелковую блузку, только что связанную длинную жилетку и неизменные белые колготки с красными туфлями.

Оказывается Лиза предупредила наших заранее, что хочет устроить что-то типа светского раута.

Даже американские сестренки пришли в платьях.

Виновник торжества и его брат вообще щеголяли во фраках. Канат, Кайрат, Нурик и Сережка – все пришли в черных брюках, белых рубашках и бабочках.

Лиза и Саид встречали нас у входа и первое, что я услышала от них:

– Машенька, у нас жарко, давай снимем твою кофточку…

– Нет! – Я схватилась за планку с пуговицами, ведь у меня там нет ничего, кроме колготок. Но я почему-то не объяснила этого Лизе, и она все время сердобольно предлагала мне раздеться.

Потом пришли американцы. Мы узнали мальчишек, которых впервые увидели у дороги, и того, белобрысого, что рискнул пройти по нашей территории…

– Господи, – выдохнула Лиза, – они даже рук не вымыли!

Гости явились с опозданием, у них были черные от несмытой пыли руки и ногти, грязные, а у кого-то даже рваные джинсы и майки. Самый старший красовался в фетровой алой шляпе с металлическими пластинами на тулье.

Мальчишки, словно не замечали испуганных хозяев, шумно расселись за столом, хватали еду с тарелок руками, громко смеялись, откидываясь на стульях. А тот, старший, даже не снял шляпу. Застолье не получилось. Мы сидели напряженные, разглядывая странных соседей. Эмми и Лейли пытались тихонько урезонить мальчишек, они крутили пальцами у висков и шептали:

– stop!

– Silence!

– Stupid boys!

Лиза спохватилась и постаралась взять ситуацию под контроль.

– Ребята, а теперь давайте покажем нашим американским друзьям концерт! – возгласила она и принялась поднимать нас из-за стола, подталкивая в другую комнату.

Там была настоящая сцена с занавесом! Сцена занимала часть комнаты, у стены напротив стоял большой кожаный диван, куда сестры при помощи хозяйки с трудом усадили мальчишек.

Нам было не привыкать. Вдвоем с Таней мы спели песенку «К сожаленью, день рожденья…». Нурик бойко прочитал стишок о мальчике у которого есть «самый лучший богатырский конь». Под занавес Канат, Кайрат и Сережка исполнили матросский танец – Лиза быстренько сообразила музыку.

Мальчишки начали аплодировать.

Эмми и Лейли чинно встали и исполнили песенку «Happy birthday to you!».

После чего американские мальчишки посовещались и пошли на сцену.

Они попытались спеть, но стали смеяться и тузить друг друга, потом снова совещались. Наконец, им удалось договориться. Старший снял шляпу, прошелся вдоль сцены и, остановившись, произнес:

– Canada – it's snowing. United States – it's raining. Soviet Union and Siberia – the weather is fine!

На этом выступление американцев закончилось, мы похлопали им в некотором недоумении, раскланивались они глубоко, прижимая ладони к груди.

Лиза попыталась их поскорее выпроводить, и ей это удалось. Мы тоже убежали по домам.

Вечером Лиза рассказывала маме о том, какие «мальчики ужасные, совершенно невоспитанные… Если бы не наши дети, прямо не знаю, что бы я стала делать!».

Русские разделились. Они перестали общаться между собой. Но контакты с иностранцами никак не прекратились. Паньшины предпочитали американцев, Ананьины – богатых арабов, переводчики – Сережа и Лена, радовались любой возможности совершенствовать язык, Ковальский боялся всех и жену запугал. Армяне держались особняком, казахи предпочитали моих родителей.

Арабское руководство рудника придумало совместные пикники. Выезжали в горы, где заранее была подготовлена поляна с местом для костра. Алжирцы закалывали барана, набивали его тархуном и еще какими-то местными травами, зажаривали барана целиком на костре, только потом разделывали и угощали нас сочным, пропахшим дымом и пряностями мясом. На запах от горного ручья приходили бесстрашные крабы, а среди можжевеловых деревьев и диких смоковниц бегали, шурша иглами, дикобразы.

С пикников началась дружба моих родителей с семьей господина Таджени – директора рудника. Родители к тому времени уже свободно говорили по-французски, то есть могли непринужденно поболтать не только о работе, но и обо всем остальном. С этого же времени начался настоящий раскол контракта.

Мадам Таджени, красавица-марокканка, была единственной арабкой в поселке, не закрывающей лицо. Ее арабы трогать не решались. Но она была очень одинока! Она радовалась возможности общения с русскими женщинами, так как для нее это была вообще единственная возможность общения.

Мадам придумала совместные поездки к морю. Наш микроавтобус, загруженный под завязку, осторожно спускался по горному серпантину и устремлялся к побережью. Женщины и дети возбужденные и радостные пели хором «Светит незнакомая звезда…». Мадам, немножко стесняясь и коверкая слова, старательно подпевала: «Сньева ми атьервани а дьемя-а…». Глаза ее благодарно блестели, когда мы начинали ей хлопать и подбадривать петь дальше с нами. Она прижимала ладони к сердцу и слегка раскланивалась, краснея.

Ее маленький сын Амин быстро привык к нам, он перебирался на колени к моей маме и звонко смеялся, требуя игры.

– Ехали мы ехали, в город за орехами, по кочкам, по кочкам, в ямку, бух! – мама делала вид, что роняет его. Мадам вскрикивала, Таджененок (так мама называла малыша Амина) восторженно взвизгивал, запрокидывая кучерявую голову.

– Бух! – кричал малыш, а потом снова устраивался на коленях поудобнее, хватал маму за руки и смотрел выжидающе.

– Сороку хочешь? – спрашивала мама и брала его ладошку.

Мадам была из богатой семьи и получила французское образование.

– Она стоит столько же, сколько новый мерседес. – Сказал отец маме. – Дешевле всего идут неграмотные и некрасивые, потом – красивые, самые дорогие – красивые с образованием.

Мадам помнила о своей стоимости и боялась «потерять товарный вид».

– Tout fermer, – говорила она маме, показывая на свою грудь. Мадам берегла фигуру. Маленький Амин не знал вкуса грудного молока.

Когда Мадам узнала о том, что мама беременна, она спросила, будет ли Gala кормить ребенка грудью.

– Absolument! – ответила мама, не раздумывая.

На пляже Мадам распускала волосы, красиво входила в море, красиво ныряла и долго плавала в одиночестве. Наши вздыхали, глядя на ее смуглое, идеальных линий тело и стеснялись раздеваться. Сидели на расстеленных пледах, ели привезенную с собой провизию и обсуждали Мадам.

– Красуется, – ворчала шефиня – Лида Ананьина.

– Ой, девочки, – вступала в разговор Лиза – жена палестинца Саида, – она со своим французским воспитанием так носится! Когда Аминчику годик исполнился, нас приглашали. Так мы же не знали, что надо на машине подъехать к главным воротам, пришли пешком, а нам не открывают. Их чауш – слуга в упор не видит, если без машины, могли до вечера простоять. Правда, Аминчик? Иди сюда, детка, не сиди на камушках!

– Гала, забери ребенка с прибоя! – Кричала шефиня. Мама подхватывала счастливого Аминчика, играющего с морской галькой и приносила его к женщинам.

– Аминчик, хочешь шоколадку?

– Лучше котлетку с хлебушком…

– Что-то у него личико в прыщиках…

– Диатез, наверное…

– Вот оно – искусственное кормление!

Мадам плавала даже в шторм. Умела то, что называется «поймать волну». Мама попыталась сделать то же, но море не пускало ее, сбивало с ног, а головка Мадам мелькала далеко впереди, среди пенных макушек.

– Ну, не приученные мы, – развела руками мама, вернувшись к соплеменницам, – Я же на Дону выросла, море, можно сказать, впервые в глаза вижу.

Мадам выходила из очередной здоровенной волны, останавливалась, проводила ладонями по телу, улыбалась нам и бежала к микроавтобусу – менять купальник. Она их штук пять с сбой брала.

Нам – единственным русским в поселке, поставили телефон. Точнее все было так: господин Таджени распорядился, чтобы установили телефоны у руководителя контракта, то есть у Ананьина, и у главного механика, то есть у отца.

Рабочие пришли сначала к Ананьиным. Это было днем, поэтому дома была одна шефиня, за два года так и не выучившая язык. Как ни бились с ней арабы, в дом их она не пустила. Тогда они пошли к нам, и мама, быстренько сообразив в чем дело, сумела договориться. Вечером у нас уже стоял новенький телефонный аппарат.

Разгневанный Ананьин не смог добиться от своей супруги вразумительного объяснения, почему та не впустила рабочих.

Шеф пришел к нам, увидел телефон и расстроился окончательно.

– Я завтра распоряжусь, – пообещал он. Но рабочие больше не пришли.

Шефиня перестала здороваться с мамой. На ее сторону сразу же переметнулись почти все женщины. С нами оставалась семья Набу, да еще армяне держали нейтралитет.

Господин Таджени не успокоился. Вскоре отец стал единственным обладателем личного автомобиля – RENAULT 5, серого цвета.

– Это вместо пропуска, чтобы ты мог подъезжать к его воротам на машине, – шутила мама.

Автомобиль снова изменил соотношение сил на контракте. Дело в том, что не все русские могли водить. Права были у отца, Паньшина и Набу. Ананьин машину не водил никогда, он их боялся, Ковальский и Эльге водили, но плохо, не дальше поселка. Переводчик Сережа и геолог Гена могли, но не хотели. Что думал по этому поводу наш доктор Варданян, не знал никто.

Таким образом, женщины автоматически лишались водителя, ведь отец, заполучив автомобиль, к микроавтобусу перестал подходить вообще. Теперь они с мамой вдвоем могли ездить, куда им вздумается, без всякой очереди.

Микроавтобус FIAT простаивал, а в RENAULT оставалось место на заднем сиденье!

Женщины, пряча друг от друга глаза, потихоньку снова стали бегать к маме.

– Галя, вы когда поедете в Тлемсен?

– Галя, привези мне ниток – розовый мохер…

– Галя, у вас будет местечко?

Наконец, появилась шефиня:

– Гала! Вы должны взять меня завтра!

Первыми в Союз уехали Ковальские, за ними – Паньшины, потом Эльге с Розой и Нуриком. Увез семью в Бейрут палестинец Саид. Вместо них приехали другие и продолжили историю советского контракта.

Однажды не вернулся за своим товаром Азиз. Пропал. Может, женился, а может, попался этим страшным жандармам. Его большая спортивная сумка так и осталась у мамы в нежилой комнате, где раньше была библиотека, а теперь громоздились баулы, готовые к отъезду.

В сумке оказался красный шелковый ковер, вытканный розами: много-много красных роз и розовых бутонов.

– На память, – вздохнув, сказала мама, когда разбирала вещи.

Перед самым отъездом моих родителей, мадам Таджени подарила маме флакончик французских духов, мама очень берегла их, расходовала экономно, только в особо торжественных случаях.

Прошло года два после возвращения в Союз, мой младший брат нашел-таки заветный флакончик, тщательно от него оберегаемый, и вылил драгоценное содержимое на розовый ковер.

Мы с братом выросли и уехали. Давно нет Союза, и я не знаю, как живут бывшие советские специалисты из маленького горного поселка Эль-Абед, что на самой границе Алжира и Марокко, да и живы ли они. И только состарившийся ковер сохранил еле ощутимый аромат сандала и цветущих апельсиновых деревьев.

…Лица внизу расплываются, как в плохо наведенном объективе. Лица, поднятые вверх. Задыхаюсь и прыгаю, прямо в протянутые руки. Руки подхватывают меня, обнимают. Дедова рубашка мокрая от моих слез.

– Ах, ты – иностранка чёртова! – всхлипывает Григорий.

Мама приехала рожать в Подгорное.

Был апрель. Я бродила по колено в талой воде на лугу, собирала для мамы первые весенние цветы. Они были похожи на кувшинки – такие же желтые, круглые чашки соцветий и длинные мясистые стебли. Бабушка сказала, что это купальницы.

В окошке роддома их не взяли. Банку с луком взяли, а цветы – нет.

– Кому? – строго спросила женщина в окошке. Я назвала.

– Она на столе, рожает. – Окно захлопнулось. Я побрела домой, прижимая отвергнутый букет.

Андрюшка родился очень похожим на отца, вот мама и назвала его – Андреем.

…

– Тебе надо еще регистрацию получить, – сообщил отец, как только мы отъехали от вокзала.

– Зачем? – удивилась я.

– Ну, ты же гражданка другого государства. У нас теперь нововведения: если кто-то из России приезжает больше чем на три дня, то должен зарегистрироваться. Говорят, без этой бумажки оштрафуют, и все такое…

– Не поняла, только из России?

– Да нет, всех, наверно, касается…

Отец плавно поворачивает направо, и наша старенькая «Нива» выезжает на шоссе.

– На дачу? – Спрашиваю, – может, лучше сразу сделать эту вашу регистрацию?

– Нет, сама не сделаешь, там очереди, концов не найдешь. У меня в милиции знакомый хороший, он тебя и за билетом отвезет, и регистрацию поможет оформить…

…

Вот! Вот оно! Мы стоим в этой бесконечной очереди, чтобы сделать регистрацию! Дошло, наконец… Надо сказать соседям, пусть передадут дальше… Многие, как я, волнуются, наверно… Так, что там надо? Да! Цель прибытия и – надолго ли… Потом, заплатить пошлину. Кажется – все… Только вот, в чем она – цель?

Нет, нет, нет… Надо разобраться. Цель – это когда тебе известно зачем; а когда неизвестно? Хорошо. В таком случае, возможно, если я спрошу…

– послушайте…

Он вздрагивает, как будто я касаюсь его кожи оголенным проводом под высоким напряжением.

– Вы знаете зачем…

Они молчат… кто-то тяжело дышит… с чего бы? Нет, это не дыхание; это – всхлипы…

– Но я же никого не хотела расстро…

…неприятно. Придет же в голову лезть к человеку со своими дурацкими домыслами. Может, он и по-русски не понимает, может…

…снова чуть двинулись вперед.

В конце концов, мне не впервой стоять в очереди, проходить всякие контроли и вообще – ждать.

11

У моего правого сапога сломался каблук, поэтому при ходьбе я старалась наступать на носок, чтобы каблук окончательно не вывернуло. Со стороны, наверное, казалось, что я хромаю. Шуба из «искусственных чебурашек» села после химчистки, я затянула ее в талии ремнем, пытаясь хоть как-то исправить положение. Старалась, как могла, но мои жалкие попытки ни к чему не привели.

Все двенадцать часов, что я ждала отправку своего рейса, провела, забившись в темный угол зала ожидания; боялась увидеть свое отражение в многочисленных витринах и зеркальных стеклах.

В Ереванский аэропорт мой рейс прибыл около двух ночи, по-местному. Тонкую цепочку усталых пассажиров втянуло, через одну из галерей, бездонное брюхо аэровокзала.

Если бы меня похитили инопланетяне, то в первые мгновения пребывания на их территории я чувствовала бы себя не лучше. В пространстве зала ожидания крохотные фигурки людей растворялись мгновенно и без остатка. Я остановилась потрясенная, и, задрав голову, медленно начала вращаться вокруг своей оси.

Родители возникли неожиданно, подхватили меня с двух сторон и вывели на свежий воздух.

– Это зачем же он такой огромный? – первым делом спросила я.

– Французский проект. Аэропорт Шарля де Голля такой же, – объяснил отец.

– Они здесь космические корабли собираются принимать? – не унималась я.

– Да нет, они просто хотят быть европейцами. Европейским государством, – отец был снисходителен.

Нас ждал микроавтобус и несколько любопытных армян, приехавших вместе с родителями. Мы были представлены друг другу. Но ожидающие так устали, что не задавали никаких вопросов.

Мы очень долго ехали. Я думала, что наш поселок находится где-то в пригороде Еревана, а оказалось, что нет, он в окрестностях города Раздана, высоко в горах.

В мозгах у меня происходил некий временной сдвиг: десятилетняя давность, Северная Африка, Алжир, и крохотный поселочек в горах. Там был свинцово-цинковый рудник, а здесь добывают золото. Очередная отцовская командировка в другое измерение.

В квартире имелась сидячая ванная, на кухне стоял самодельный стол из плохо оструганных сосновых досок и несколько табуретов. В одной из комнат тесно прижавшись, сгрудились три железные кровати, с панцирным сетками и никелированными шишечками, другая комната была нежилой, в ней лежали чемоданы и нераспакованный багаж.

Пришлось вернуться в реальность.

Пока я принимала ванну, отец занял угол самодельного стола закуской и бутылкой армянского коньяку. Мама нажарила гору отбивных, сгрузила их в эмалированную миску. Отец нарубил крупными кусками несколько видов местной копчености; и когда я вошла в кухню, пытался наскоро почистить сушеного сига, рыбу из озера Севан.

– А, дочура, садись, – он ногой пододвинул мне табуретку, – бери травку к мясу, мы тут с мамулей травку раскушали.

Зелень была такой свежести, что листики оттопыривались от стеблей и стояли, как влитые, как будто их только что сорвали с грядки.

– Надо собрать в пучок, – отец потянулся к вороху травы, – смотри, вот так. – Он выбрал несколько стебельков лука, веточку петрушки, укропа, кинзы и еще чего-то неизвестного мне, окунул все это в солонку и отправил в рот; при этом, захватил вилкой отбивную и, размахивая ей в такт какому-то своему внутреннему ритму, кивком головы указал мне на уже наполненную рюмку.

– Давай, за приезд!

– Папуля, – спохватилась мама, – пусть она поест.

– Кушай, дочура, – отец засуетился, – вот, возьми кусочек, это очень остро, но вкусно.

– Не суй ты ей эту гадость, пусть свежее мясо ест, – настаивала мать.

– Дочура, слушай мамулю, ешь свежее мясо, – радовался отец.

Я кивала головой на обе стороны, откусывала от десяти кусков, макала пучки травы в крупную соль, жевала все это вместе с рыбой сиг, которая водится только в озере Севан, и копченый суджюк, вкус которого терялся из-за количества специй, названия я не знаю до сих пор.

Отец держал рюмку на весу, ожидая, пока я прожую, я глотнула с риском подавиться, взяла свою рюмку, мы чокнулись, и я опрокинула в себя коньяк, не услышав ни вкуса, ни крепости.

– Это – настоящий, – отец говорил о коньяке. – Черчилль его очень уважал. Ему Сталин целый вагон коньяку подарил.

– Ну, разумеется, – я засмеялась, – аэропорт Шарля де Голя, коньяк Уинстона Черчилля; что еще?

Отец сразу плеснул мне вторую.

– Я спать пойду, а то уже не соображаю ничего, – призналась мама, – завтра поговорим, Она поднялась со своего места и сразу же распорядилась:

– Ты ее не мучай особенно, – это отцу, – А ты, – она обратилась ко мне, – Не слушай его, иди спать.

– Нет, мама, нормально, я не хочу, я не устала, – попыталась я успокоить ее.

– Галина, – вступил отец, – я завтра машину пришлю; вези Марию в город, купите там, все что надо, – он закряхтел и замялся, – а то она сегодня вышла в этой своей шубе…. Перед армянами неудобно. Я столько рассказывал…

– А ты поменьше рассказывай, – оборвала его мать. Потом окинула меня взглядом и произнесла:

– Одеть ее надо, действительно. Страсть Господня.

– Кстати, дочура, – отец озаботился, – ты тут одна не ходи никуда. Тут не принято, чтобы женщина одна, без мужа, или мужчины…

Мама ушла спать, а мы с отцом еще долго сидели за нашим экзотическим столом, похожим на строительные козлы и пили крепчайший в мире напиток, с французским названием. Отец шутил и напевал какой-то шансон, подражая Шарлю Азнавуру.

– Помнишь язык? – спросила я.

– Почти все забыл, нет практики. Теперь буду армянский учить. – Он развел руками. – Ну, как? Нравиться тебе здесь?

Я смотрела на него и видела, что ему очень нравиться; и поэтому должно нравиться нам – его близким.

– По первым ощущениям очень похоже на Алжир. – Мне хотелось одобрения; но для него не существовало прошлого:

– Совсем не похоже! Ерунда! Ты на это все внимания не обращай, это временно. Здесь знаешь, какие перспективы!

Утром я обнаружила в квартире лоджию, куда и бегала потихоньку, курить. На лоджии я приседала на корточки, чтобы не было видно с улицы. Я сделала несколько коротких затяжек, затушила окурок и затолкала в угол, не бросать же вниз, на головы людей.

Наша квартира была на втором этаже, а внизу, на первом располагался магазин. Я поднялась с корточек и выглянула. Под магазином собралось человек тридцать мужчин всех возрастов, они стояли маленькими группками, по несколько человек, изредка негромко переговаривались, и почти все курили. Дымки от сигарет не рассеивались в морозном воздухе, а зависали тонкими струйками, словно замерзали. Быстрые взгляды и все. «Наверное, ждут открытия, – подумала я»; почувствовала, как мороз пробрался под мой халат, и щиплет голые ноги, поежилась и вернулась в комнату.

За нами приехал высокий худой армянин. Отец подрядил его возить нас по магазинам. Армянин называл себя «потомственным греком» и очень серьезно относился к своим обязанностям. Он нас сопровождал.

Одевать меня пришлось полностью: от сапог до шапки; для этой цели мы посетили Ереван, Раздан, а так же все поселочки, которые встречались нам по дороге. Выяснилось, что у Георгия, так звали нашего грека, везде есть связи и многочисленные родственники, буквально во всех попадавшихся нам магазинчиках и кафе.

В Армении работают мужчины.

Мужчины приносили коробки и свертки; усаживали, ухаживали, спорили с мамой, ловили выражение моего лица и снова уносили и приносили. А над всем этим застывший молчаливый Георгий, как скала. Он подгонял машину к самому входу в магазин, первым выходил из нее и распахивал двери перед нами, ждал, пока мы проскользнем внутрь. Походил он при этом на нахохлившегося орла.

– Мам, чего он так за нами сморит? – Ереван все-таки столица, с претензией на Европейскую, – Посмотри, женщины спокойно ходят, как и везде.

– Да я и сама мучаюсь. Это из-за тебя, конечно. Тут истории всякие рассказывают, про то, как девок русских воруют. Врут, естественно. Сами эти девки и виноваты; такие есть дуры! – мама была категорична.

– Слушай, – не унималась я, – не могу отделаться от ощущения, что мы снова в Алжире. Помнишь, шофера, что возил нас в Оран, в школу? Он ведь тоже нас сопровождал.

Мама удивленно посмотрела на меня и закивала.

– У тебя тоже? А у меня с самого начала, как приехали; не могу отделаться от мысли, что это со мной уже было. Папуле сказала, он смеется, он же у нас мечтатель, в облаках витает.

За окнами машины плыла улица Комитаса.

Ереван был строгим, серовато-розовым: цвет туфа, камня из которого выстроено большинство домов.

Алжир вспоминался жарко-белым, по-восточному роскошным и нищим одновременно. Нет, не похожи.

Мы продолжили сравнивать арабского шофера с Георгием.

– Он по-русски не говорил, – смеялась мама.

Георгий стал оборачиваться на наш смех.

Через некоторое время наш грек расслабился, начал улыбаться и даже пригласил нас в кофейню.

Вошли и сразу утонули в аромате свежепрожаренных кофейных зерен; мы уселись за круглый белый столик и с нетерпением стали ожидать, когда же наши порции кофе будут готовы.

Георгий направился к стойке бара.

Кофе здесь готовят не как-нибудь, а каждую порцию в турке на одну чашку. У бармена за спиной горит настоящий очаг, у очага жаровня, металлические подносы с песком, на очаге – чайник, чтобы всегда была горячая вода. Кофе размалывается вручную, затем засыпается в турки, вместе с сахаром, заливается кипятком, и вот, неуловимые руки бармена гоняют крохотные серебряные емкости, до тех пор, пока шапки пены не покроют черную жидкость.

Во время процесса наш грек и бармен вели неторопливую беседу. Мы наблюдали за ними и вспоминали арабскую кофейню, куда нас привозил алжирский шофер. Там тоже все было ослепительно белым, кроме чернейшего кофе, в белых же чашках. В кофейню можно ходить только мужчинам. Для нас сделали исключение, как для иностранцев. Но это еще не все: Леон, так звали шофера, шепнул кое-кому, что моя мать – его русская жена! Мы пили кофе в гробовом молчании. Мужчины оценивали выбор соотечественника. Неподвижные лица, застывшие позы. Леон потом всю дорогу в машине подсмеивался над тем, насколько он ошеломил своим заявлением завсегдатаев кофейни.

Когда наш бармен, тоже, видимо, родственник, спросил Георгия, кто мы, грек ответил: «жена и теща». Бармен выпятил губу и долго понимающе кивал, после чего Георгий вернулся за столик и окончательно развеселился. Он балагурил про трех жен, которых хотел бы иметь: русскую, армянку и азербайджанку. Русскую – для любви и на выход в гости. Армянку – чтобы готовила и растила детей, все-таки он привык к армянской кухне; а азербайджанку, – чтобы иногда, приходя с работы в плохом настроении было на ком сорвать зло.

– Они привычные, – оправдывался Георгий.

Мы пили чудесный кофе и весело болтали, со стороны – счастливое семейство.

Георгий нам рассказал о своем розыгрыше, как рассказывают анекдоты об армянском радио, причем сделал это уже в машине, чтобы мы его не выдали.

– Армянка может ходить одна, где хочет, особенно в городе; в селах там обычаи сохранились строгие, – наставлял нас Георгий, – а русской девушке нельзя, нет!

Дома, когда я нарядилась в обновки и крутилась перед мамой, она вздыхала и говорила:

– Как в журнале!

В разгар примерки зашла соседка, русская женщина. Я была ей представлена. Соседка оживилась и призналась:

– У нас тоже сыновья гостят, на каникулах. Они сами стесняются, так меня прислали, надо бы вам познакомится.

Я вспомнила, как утром, когда мы уезжали, какой-то парень смотрел на меня, свесившись через перила с верхней площадки. Он поздоровался с мамой, и она что-то говорила мне про русских соседей.

– Пойдем сейчас к нам, – предложила тетя Валя, – так звали соседку. Мне не хотелось. Тем более что утренний парень впечатления на меня не произвел. Но я пошла, неловко было отказать.

Квартира этажом выше была такая же, как наша, с тем же набором мебели. На кухне, куда меня заботливо втолкнула тетя Валя, кроме двух парней, почти одногодок, находилась еще и девушка, как мне ее представили – Таня, невеста младшего из братьев – Игоря.

Старшего, того, что я видела утром, звали Олегом. Он был крепким белобрысым парнем с очень короткой стрижкой; и еще у него была очень плохая кожа, все его лицо буквально бугрилось разного вида и размера прыщами.

Младший – пониже ростом, темноволосый, похожий на мать. А Таня казалась родной сестрой Игоря.

Отнеслись они ко мне просто и сразу же предложили пойти с ними на следующий день в горы; там якобы сохранилась постройка монастыря 12 века. Конечно, мне стало интересно, но я никогда не ходила в горы и снаряжения у меня не было. Мои новые знакомые убедили меня, что пройти там сможет и младенец, никаких особенных приспособлений не требуется, и вообще они меня проведут везде. Я согласилась.

На следующий день, утром, я экипировалась, как могла. Проблема возникла с обувью, я нашла старые отцовские сапоги и обула их на шерстяной носок, но они все равно болтались на ногах.

Ребята зашли за мной. Олег осмотрел мой «прикид», решил, что сойдет, только штаны посоветовал надеть спортивные.

– А какая разница? – удивилась я.

– Поймешь, – ответил он.

Мы вышли на улицу. Горы ослепили нас солнцем, отразив его лучи много раз. Горы впереди, горы сзади. Поселок, зажатый в узкой расщелине, затканной пойманными солнечными лучами, как золотой паутиной.

Неизменное «армянское собрание» у подъезда. Они словно ожидали нашего появления, заговорили по-своему, как будто камешки рассыпались, маленькие на большом.

Ребята усмехнулись и пропустили нас вперед, закрыв спинами от любопытных глаз. Мы быстро перешли единственную улицу и направились к горному склону. По дороге перебрались через замерзший ручей и оттуда тропинка сразу сломалась, встала на дыбы, градусов под семьдесят. Мы пошли цепочкой: Игорь с Таней впереди, я за Таней, Олег замыкающим.

Тропинка оказалась хорошо утоптанной, людские ступни оставили в утрамбованном снегу что-то наподобие ступенек. Вначале мы поднимались довольно быстро, но затем подъем стал круче, а мои, точнее папины, сапоги жутко скользили, поэтому я то и дело съезжала на Олега. Он посмеивался, подталкивая меня сзади, а я чувствовала себя неловко из-за своей неуклюжести и из-за его ладоней на моих бедрах. В конце концов, опираясь на его руки и плечи мне удалось взобраться наверх.

Перед нами открылась довольно ровная площадка: большой уступ, поросший сосняком. Почти весь уступ занимал полуразрушенный армянский храм. Коричнево-серые развалины некогда были, очевидно, монастырем, сохранилась часть каменной стены, окружавшей двор. На крыше храма укоренились несколько сосенок. Горы приняли человеческое творение.

– Войдем? – предложил Олег.

Мы вошли, кажется в окно.

Внутри здание было похоже на пересохший колодец, на дне которого скопился самый разный мусор: обломки кладки, щебень, пустые бутылки, высушенные и распадающиеся в прах куски древесины, обрывки бумаги…

– И сюда добралась цивилизация, – заметила я, разочарованная таким состоянием древнего святилища.

– Посмотри, – указал Олег. Я оглянулась.

У стены, на груде всякого хлама, прислоненное стояло гипсовое распятие, белое и чистое, оно сияло в полумраке и распятый Христос продолжал, мучится на своем Кресте.

– Откуда это? – удивилась я.

– Люди нашли, здесь же, в мусоре и поставили. Вот.

– Однако это не мешает им пить здесь водку, – я пнула ногой одну из бутылок. Распятие приковывало мой взгляд, но мне неловко было смотреть на него. В узкие проемы, бывшие некогда окнами, протискивалось солнце, оттого распятие, странным образом освещенное, было похоже на человеческие кости, выбеленные временем.

– Пойдем, посидим под стеной, – предложил Олег.

Мы выбрались из храма и направились за стену, точнее за остаток стены, давно уже ставшей единым целым со скальной породой; уселись с подветренной стороны, на прогретую солнцем землю, покрытую прошлогодней сухой травой и опавшей хвоей. Было очень странно видеть перед собой снежные сугробы, а лицом и кожей ловить яркую теплоту лета. Я закрыла глаза.

– А мороз-то градусов восемь, – предположил Игорь.

– Да, – согласилась Таня. Они устроились рядом с нами и затихли.

– Хорошо тебе? – спросил Олег.

Я только слегка кивнула в ответ.

Мне было хорошо. Я пыталась дышать так, как привыкла в городе, но получалось по-другому: так, будто не дышишь, а совершаешь некое действо, словно пьешь святую воду, медленно и глубоко, ощущая каждый вдох-глоток. Мои спутники о чем-то говорили, но я не слушала их. Я хотела остаться одна в этой тишине, близко к солнцу и далеко от людей.

Из сладкого оцепенения меня вывел резкий, похожий на короткий визг звук.

Неожиданно Олег толкнул меня, и я повалилась на бок, трава царапнула мою щеку, я открыла глаза.

– Что случилось? – прямо передо мной глаза Татьяны, в них стоит ужас.

– Ты цела? – спросила она.

– Да.

Олег с Игорем бежали к храму, хруст камней и снега под их ногами шарахался эхом между сосен.

– Куда они? – спросила я у Татьяны.

– На крышу, – ответила она.

– Зачем?

– Там армяне из ружья стреляют.

Она уже не смотрела на меня, а, привстав с колен, вглядывалась вверх; я проследила за ее взглядом.

На крыше храма двое подростков из местных стояли и смотрели на бегущих внизу наших ребят.

– Ой, что будет! – пискнула Татьяна.

– А что будет, – переспросила я.

– У них же ружье! – она чуть не плакала.

– Эй, пригнитесь! – крикнул нам Олег. И мы присели, как по команде за спасительную стену. Ветер донес до нас обрывки короткой перебранки.

– Не стреляли больше? – спросила Татьяна.

– Нет, вроде, – ответила я, продолжая не понимать происходящего.

Мы не высовывались.

Ребята вскоре вернулись, в руках Олега была старая двустволка, он небрежно бросил ее на землю и подсел ко мне.

– Испугалась? – он потянулся к моим волосам, поправил прядь у уха.

Не поцарапало?

– Нет, – я почувствовала касание его пальцев к моему виску и почему-то не отстранилась. Его прикосновение было мягким и властным одновременно. Он так смотрел на меня, как будто имел на это право. И я готова была согласиться на это право.

– Зачем вы отобрали у них ружье? – возмутилась Таня, – теперь в поселок лучше не возвращаться.

– Мы им еще и накостыляли, чтоб не выделывались, – сообщил Игорь, – от самого поселка за нами шли, перед девушками хотели себя показать… Герои, чтоб их!

– Да что случилось? Чего вы к ним привязались, они же вас не трогали?

– Не трогали, – согласился Олег, – они и не тронули бы. Они на крышу влезли и по пустым бутылкам стрелять стали. А стрелять-то и не умеют. По камням попадают. Пуля от сосны срикошетила, я только успел увидеть, как у тебя на виске шевельнулись волосы. Когда я тебя толкнул, это уже не имело смысла, поняла?

Я поняла. Настроение было испорчено. Первый порыв бесстрашия прошел.

– Пойдем отсюда, – приказа Олег и поднял ружье. Мы быстро подчинились и почти бегом побежали к тропинке. Спуск был стремительным, я шлепнулась на задницу и половину пути просто съехала, кое-где помогая себе ногами.

Случившееся я воспринимала как ненужную, лишнюю суету: кто перед кем красовался, зачем? Те двое на крыше были просто мальчишки.

– Ой, убьют, – причитала Татьяна, – все равно убьют!

Я молчала всю дорогу и злилась. Олег с Игорем совещались о каких-то металлических прутьях, с которыми они пойдут драться спина к спине…

– С кем драться-то? – Не выдержала я, – с пацанами? Так надо просто к их родителям сходить и все объяснить. И ружье вернуть, конечно. Олег хмыкнул:

– Теперь, ахчи, говорить бесполезно. Теперь на нас весь поселок выйдет, как свора трусливых псов. А нас только двое, поняла?

– Поняла. Что такое ахчи?

– Ахчи, по-армянски – девушка. Законы гор, ахчи.

Дома, переодеваясь, я оглядела свои джинсы; краска, синяя краска «индиго» вся осталась на горной тропинке.

Олег зашел за мной примерно через час. Я открыла дверь, и он сразу отругал меня:

– Зачем открыла?

– Я же спросила: «Кто там»? – обиделась я.

Он стоял в дверном проеме насупившись, руки в карманах, и качался с пяток на носки.

– Пойдем к нам.

– Зачем?

– Просто так, пойдем.

Видимо, я должна была чувствовать себя сопричастной. Я как бы была теперь «в деле» своих, против чужих. Это было глупо, но я снова приняла правила игры; сунула ноги в тапочки, закрыла дверь и поднялась с ним на третий этаж.

В квартире никого не было.

– Родители на работе, а Игорь у Таньки, – быстро объяснил Олег, – Советуются.

– Вас что, действительно могут убить? – засомневалась я.

– Могут, теоретически… Они же честно драться не будут, они исподтишка все делают. Семеро одного не боятся.

– А уладить это можно?

– Вот, Танькин отец, может быть, и уладит. Пули ему отнесли, ружье тоже.

Мы прошли в комнату, там стоял накрытый стол, с кучей закусок и несколькими початыми бутылками водки.

– Пить будешь? – спросил Олег.

– Нет, с чего это? – удивилась я.

– Так, – он пожал плечами, – у бати день рождения был вчера, так и не убрали. Мать думала, мы сегодня посидим. Посидели…

Он продолжал держать руки в карманах, словно боялся их выпустить. Мы стояли у стола, и я совершенно не представляла себе ни зачем я пошла с ним, ни то, о чем я должна с ним говорить.

– Ну, как хочешь, – нарушил он молчание, – я тоже не буду. Он резко повернул ко мне голову:

– Что делать будем?

– Знаешь, я лучше домой пойду, – ответила я, почувствовав возрастающее напряжение внизу живота, и мне стало не хватать воздуха.

– Что тебе там делать? – он подошел ко мне сзади и, обхватив руками мои плечи крест на крест, сильно прижал к себе. Моя спина одеревенела, сопротивляясь. Он склонил голову и стал целовать меня в шею, перебирая кончиком языка пряди волос.

Кожа на спине и шее покрылась пупырышками от отвращения. Мне захотелось закричать. Вместо этого я схватила его за запястья и развела тиски его рук.

– Не надо! – лицо залила краска стыда. Я не знала, что делаю здесь с этим совершенно чужим человеком в пустой квартире с накрытым столом и с кроватью у стены, зовущей и бесстыдной. Я стыдилась незанавешенных окон, в которые еще проникало пойманное горами солнце.

– А что надо? – он развернул меня к себе лицом, сделал шаг назад и снова засунул руки в карманы.

– Ничего не надо. Извини, я домой пойду. – Я не понимала, почему он ведет себя так.

– Игорь там, с Танькой, – сказал он, – я один, как дурак…

– Но я же не виновата в этом!

Олег пошел на меня грудью, и я стала отступать, пока не уперлась в кровать, и он снова слегка толкнул меня. Я покачнулась, не удержала равновесия и вынуждена была сесть.

– Посиди со мной, – попросил он жалобно.

– Зачем? – насторожилась я.

– Просто так.

Он опустился рядом и снова обнял меня, потянулся губами. Я встряхнула головой. Он задышал прерывисто и с силой опустил меня на спину, навалившись сверху всем телом, стал искать мои губы. Я, сжав зубы, забилась под ним. Олег приподнялся, опираясь на руки, навис надо мной, посмотрел с любопытством и какой-то тревожной злостью.

– Какая ты красивая…

Меня тошнило.

– Спасибо. Пусти!

– Не пущу, – он улыбался.

– Зачем ты так? Пусти!

Он убрал руки и сел, освободив меня. Я сразу вскочила и пошла к выходу.

– Я тебя обидел? – крикнул он мне в след.

– Да, – ответила я.

– Ну, прости…

Он догнал меня одним прыжком, стал спиной к двери:

– Простишь?

– Прощаю, прощаю, – поспешно произнесла я. – Пусти!

– Нет, так не уходят, ты обиделась на меня, да? Обиделась!

Ну, как я могла объяснить ему? Как я могла объяснить ему, что я не та, не та, не та! Очарование гор отпустило меня, и я не понимала, за что я должна платить собой.

Он изучал меня, как охотник, или хищник, изучающий жертву, прикидывающий расстояние для прыжка. И вдруг, охотник опустил ружье, а хищник передумал.

Олег, не глядя, повернул замок, распахнул дверь и отступил, открывая мне путь.

– Иди домой!

Я шагнула на площадку, и он, в третий раз за сегодняшний день подтолкнул меня в спину, к лестнице. Молча вернулся в квартиру и захлопнул дверь.

Ошарашенная, сбежала по ступеням и влетела в свою квартиру.

Мать была дома. Она выглянула из кухни на шум:

– А, это ты? Ну, как? Ходили?

– Ходили. Там ребята с местными поссорились, – я старалась сдерживать дыхание, сердце продолжало бухать в ребра.

– Помирятся, – донеслось с кухни.

Не помирились.

Поздно вечером у подъезда собрались оскорбленные горцы. Что там произошло, не знаю. Скорее всего, ничего не произошло, и разбираться пришлось родителям, а не детям. Но на утро и мой несостоявшийся любовник, и его брат были спешно отправлены к родственникам в Ереван.

Я же остаток каникул общалась исключительно с родителями и любовалась красотами маленькой горной страны.

Улетала я днем.

Новенькая дубленка, кокетливая шапочка и модельные сапоги на высоченных каблуках способствовали трезвому взгляду на жизнь. Аэропорт Шарля де Голя больше не производил на меня впечатления космического пришельца, он просто казался слишком большим.

12

Все повторяется, так или иначе.

Со временем, ожидание превращается в привычку. Ждешь уже как-то автоматически. Тупо ждешь.

Можно попытаться себя развлечь. Как в тюрьме: все зависит от человека; можно просто сидеть, а можно получить высшее образование, или книгу написать… Мало ли…

Живу на даче и пытаюсь морально подготовить себя к обратному переезду.

Если бы не Булат, тот самый майор милиции, о котором говорил отец, то вряд ли мне удалось бы быстро и беспрепятственно получить этот маленький клочок бумаги с синим штампом.

Булат заехал за мной на новеньком BMW, с шиком подкатил к областному управлению, провел мимо бесконечно застывшей очереди, широко распахнул двери, запертые для остальных. Пока он говорил по-казахски с начальством, я лучезарно улыбалась, делая вид, что все, или почти все понимаю.

Начальство лунолико улыбалось в ответ и вежливо переходило на русский.

Бумажка была выписана за несколько секунд.

– Приезжайте к нам еще!

– А как же!

Булат вернул меня на дачу, вооруженную билетом и справкой о регистрации. Мы светски беседовали, обращаясь друг к другу на «вы». А я все думала: за что такие почести? Ведь не мог же этот молодой, красивый и благополучный казах, у которого, казалось, есть все, нуждаться в моем отце? Что их связывает?

Вечером за ужином я спросила у отца об этом.

– А, понравился! – подмигнул он мне. – Да так, помогаем нашей милиции кое-чем. Металл выписываем, рабочих даем…

– Скучно ему, Булату. – вздохнула мама. – У него образование хорошее, университет закончил в Алма-Ате, а общаться не с кем. Его ровесники люди, как бы это сказать, совсем обычные. Общаться ему не с кем, вот он и приятельствует с нашим отцом. Ты приехала – так это вообще! Человек из центра цивилизации. Он и рад с тобой покататься. Потом родственникам рассказывать будет. Они любопытные, казахи, как дети. Простой народ.

– Мать права, – соглашается отец, – образованной молодежи мало, развлечений нет. Если повезло с работой, то она и становится главным развлечением.

– Но ведь так всегда было.

Джезказган – Жезказган.

Легенда гласит… Кажется так принято начинать рассказывать всякие байки, если не хочешь, чтобы тебя уличили во лжи.

Значит так: жили-были два друга академика Сатпаев и Никольский, большие аксакалы! И нашли они в казахских степях несметные богатства – медную руду они нашли. Ну вот, а место это испокон веку среди казахского народа называлось Жезказган – то есть Железная гора (по другой версии Медная гора). Так же решили назвать город (только назвали почему-то Джезказганом), который вырос рядом с рудниками, а другой город (скорее микрорайон, в 18 километрах от Джезказгана) решили назвать Никольский – в честь старшего русского брата; в честь меньшого казахского брата назвали улицу города.

Собственно говоря, города никакого не было, была система лагерей под общим названием Кар Лаг, куда высылали чеченцев, поволжских немцев, украинских бандеровцев и многих, многих других неугодных системе.

Потом умер Сталин. Империя лишилась диктатора, началась оттепель, молодежь рванула осваивать Целину, строить новые города и новую жизнь. Джезказганский металлургический комбинат объявили комсомольской стройкой. И поехали в казахские степи, еще недавно обнесенные колючей проволокой, молодые специалисты, вчерашние студенты, рабочие, крестьянские дети…

Теперь они уезжают, если есть куда, потому что Россия в них уже не нуждается.

Империя рухнула, был забыт академик Никольский; Джезказган стал Жезказганом, Никольский стал Сатпаевым, улица, где живут мои родители, носит имя хана Ердена, неизвестного мне большого аксакала…(Ерден сменил Луначарского).

– И чего тебе поезд? – удивляется мама, – села и сиди себе. Ты сидишь, а тебя везут.

– Тоска зеленая, мама!

– Я помню, когда мы с отцом первый раз ехали, так интересно было! Что мы видели до этого? Да ничего. А тут, через всю страну, в купе, просто свадебное путешествие! Ха-ха! А потом, приехали: зима, холод, а нас поселили в мужском общежитии, на кухне. Стекло в окне выбито, я в дыру подушку засунула, чтобы меньше дуло. Помнишь, папуля?

Отец отрывается от газеты и невнятно поддакивает.

13

Он родился перед войной, и мальчишкой жил в оккупации с дедом и бабкой. В Подгорном стояли итальянцы. Их расселили по домам, отец вспоминал, как у них квартировал пожилой солдат. Он часто приносил из полевой кухни булки и угощал пацанов; запирался с ними в сарае, доставал газетную вырезку с портретом Муссолини и целился в нее из автомата. «Та-та-та!» – изображал он автоматную очередь. «Синьора, – обращался он к отцовой бабушке, – я – рабочий, – он растопыривал пальцы ладони, – у меня пятеро детей! Война – плохо!»

Родители отца ушли на фронт; его отец погиб под Ленинградом в 43 году. Он командовал разведротой, и в одной из вылазок, его снял немецкий снайпер. Видимо заметил блеск от окуляров бинокля.

Мать служила в войсках связи. Познакомилась с военным летчиком, вышла замуж второй раз и жила в Москве, в Измайлово.

Отец рассказывает о том, какая красивая она была. Вернулась с войны, ладная, стройная, форма на ней, как влитая; ремень офицерский в талии затянет, соберет пацанов со всей улицы и уведет в овраг, она там устроила стрельбище. У нее пистолет наградной, она по бутылкам палила, а мальчишки, открыв рты, смотрели.

Мужчин в поселке почти не осталось. На всю улицу Свободы один вернулся, да и тот без ноги. Его сразу в милицию пригласили на работу, мотоцикл с коляской выделили. Так этого безногого участкового боялись и уважали во всем районе; он мог остановить любую драку, не сходя со своего мотоцикла.

Воображение отца потряс протез участкового: огромная розовая нога в нарисованном ботинке. Нога стояла почему-то на самом видном месте, в большой комнате, рядом с радиоприемником; он надевал ее только на работу, прилаживая к культе специальными ремнями. Свою родную ногу участковый потерял во время артобстрела высотки, на которой залегла его рота. Стреляли свои же, не знали, что наши части так далеко продвинулись. Бывшего фронтовика из-за этого никогда не приглашали в школу, боялись, что он лишнее скажет. Только все и так все знали.

Отцу прочили карьеру военного, но он, проучившись в Прибалтике, в военном училище год, сбежал оттуда и поступил в Новочеркасский политехнический институт.

– Ненавижу бессмысленные действия, – говорил он, – утром мы роем траншеи, все это дело крепим бревнами, а после обеда бульдозер сравнивает нашу работу с землей. Местное население нас терпеть не может. Мы же захватчики! У них там партизаны из леса периодически постреливают, дисциплина эта тупая! Не для меня.

14

Мама появилась на свет в поезде связи. Григорий был начальником этого поезда, Авдотья – телефонисткой. Поезд шел за фронтом и восстанавливал разрушенную связь, и так – всю войну.

Однажды мой будущий дедушка где-то на станции выскочил за кипятком, для жены. Никто не знал толком, когда эшелон пойдет, пришлось рискнуть. Григорий, в майке, галифе и тапочках на босу ногу, пролез под составами и бегом побежал к вокзалу. Когда он набрал воды и возвращался обратно, его состав тронулся; Григорий его видит, а пройти не может, перед ним эшелон тоже пошел. Бегает он с чайником, вдоль рельсов и кричит. Так и ушел поезд. Григорий, без документов и денег, можно сказать – голый, хоть караул кричи. Хорошо, военный комендант оказался порядочным человеком, приказал, чтоб телеграмму отбили, и Григорий свой состав на машине догнал, военные подбросили, всю дорогу смеялись над чайником, Григорий его так и не бросил.

– Хорош начальник эшелона! – говорили.

Шутки шутками, а не попадись деду такой порядочный комендант, посадили бы, а то и того хуже. Время военное.

Дед был единственным, оставшимся в живых мужчиной, в своей семье. Отца и дядю репрессировали, как нэпманов, Григорию тогда едва исполнилось 15 лет. Ему повезло, он вернулся домой поздно, мать успела сделать знак в окошко: «Уходи!», – он понял, тогда быстро все понимали.

Дед прошел пешком пол страны, был на Кавказе: «Как Горький», – хвалился он. Ему удалось закончить техникум. Правда, его все равно поймали и посадили: «За фамилию», как он утверждал, фамилия у деда была – Шкиль, считалось, что она немецкая, на самом деле, дед по национальности – латыш. По другой версии, отца и дядю спутали с родственниками некоего атамана Шкыля. Говорят, что после революции на Харьковщине орудовала банда под его предводительством.

Но, как бы там ни было, Григорий прошел через позор отречения от отца.

До самой смерти Григорий ненавидел коммунистов, советскую власть и всю жизнь боялся. Но как он был похож на Брежнева! Бывало сидит перед телевизором, а там съезд очередной транслируют, Брежнев речь читает, а дед бровями двигает, лицо строгое и каждую фразу передразнивает; телевизор отражает моего деда, как зеркало, или дед отражает себя сам, безо всяких там посредников.

До войны он работал в Москве, занимал какую-то большую должность в связи, но в партию так и не вступил. Его постоянно рекомендовали, но он уходил от прямых ответов, ссылался на то, что пока недостоин. Страх и стыд преследовали его, графа о родителях в анкете – вот то, чего дед не смог бы заполнить. Он так и не сделал карьеры.

После войны Григорий с семьей осел под Воронежем, в районном центре, в том самом, где с дедом Александром и бабушкой Татьяной жил мой будущий отец.

Тогда Дома еще не было. Григорию и его семье выделили комнату при районном радиоузле. Там и жили, подрастали и пошли в школу три его дочки; вместе с ними рос поселок. В начале 50-х людям, наконец, разрешили строиться. Вверху, за железной дорогой, спешно возводили двухэтажные бараки для рабочих цементного завода, а внизу, прямо по заливному лугу, прошла улица Победы.

Мама не знала Дома. Когда она закончила школу, Дом еще не был достроен. Авдотья присмотрела в комиссионном белые лодочки еще ей удалось добыть отрез чудесного голубого крепдешина. Все это великолепие приходилось прятать очень тщательно, потому что деньги – целая тысяча рублей, были взяты Авдотьей без спросу. Григорий откладывал на дом долго и регулярно. Кража прошла незамеченной. То ли Григорий не пересчитывал деньги, то ли запутался в расчетах, но, скорее всего, Авдотье удалось убедить его, что после закупки цемента, леса, гвоздей, краски, недостающего инструмента и много чего прочего, осталась именно та сумма, которую Григорий держал в руках при очередной сверке. После всех этих финансовых махинаций Галина отправилась на выпускной в белых лодочках и шикарном крепдешиновом платье.

Там ее и увидел мой будущий отец.

– Это чья такая? – спросил Андрей у знакомых ребят.

– Это – Галка, Шкилева дочка, – пояснили ребята, – только ты не надейся, она ни с кем…

– Поспорим? – предложил Андрей, а сам уже шел сквозь танцующие пары, ловя ее взгляд. Он видел, что недоступная Галка тоже смотрела на него, выделила из толпы, и, словно ждала.

– Потанцуем?

Подняла голову, взглянула и тихо положила ладонь на его плечо.

Андрей увел ее к реке, и они стояли на мосту, на том самом, под который занесло Андрюшку маленького в ледоход, и дед Александр еле успел спасти пацана.

Он обнял ее, скользя пальцами по прохладной ткани платья, опомнился, снял пиджак и набросил ей на плечи, снова притянул к себе. Но она уперлась ладошками ему в грудь и отклонилась насколько возможно.

– Ты чего? – шепнул он.

И тогда она ответила:

– Я не умею целоваться, – и щеки ее отчетливо порозовели в наступающем рассвете.

Они расписались тайно.

Галина в Воронеже поступила в институт и жила в общежитии. Авдотья приехала к ней, навестить. Когда вошла в комнату, увидела на кровати дочери письмо с чужой фамилией.

– Девочки, а Галя теперь в какой комнате живет, – спросила Авдотья у студенток.

– В этой, – сказали девочки, – вот ее кровать.

– А фамилия? – не поняла Авдотья.

– Это теперь ее фамилия. Они с Андреем расписались…

Эшелоны, эшелоны… Мама вспоминает эти эшелоны из ее детства, забитые пленными немцами, направленными на ликвидацию послевоенной разрухи. Много мужчин, в одинаковой форме без погон. Женщины прятали дочерей от греха…. А дед немцев любил, он продолжал работать начальником узла связи, и военнопленные были в его распоряжении. Они тянули линии электропередачи, строили дома, мостили дороги, восстанавливали цементный завод.

Пленный немецкий военврач спас жизнь маминой младшей сестре. У трехлетней Жени было крупозное воспаление легких. Девочка уже никого не узнавала, только хрипела и билась в судорогах. Местная врачиха, вызванная бабушкой, просто посмотрела и накрыла умирающую простыней. «Все», – мол. Дед постоял секунду, взглянул на застывшую жену и подергивающуюся ткань простыни и выбежал опрометью вон из дома. Жили они тогда при радиоузле; до бараков с военнопленными – рукой подать. Через несколько минут дед вернулся с незнакомым немцем.

– Дуся, – обратился дед к жене, – это врач, он поможет.

Немец склонился над ребенком, откинул простыню, прислушался и поднял дрожащее тельце:

– Фрау, вода! Ошень горяч, кипяток!

Бабушка поняла и заметалась по дому.

– Ванна!

Дед притащил детскую оцинкованную ванночку.

– Лей!

Обжигаясь и не чувствуя тяжести бабушка фуганула ведро крутого кипятка в детское корыто. Немец, стоявший все это время рядом с ребенком на руках, неожиданно кинул девочку в самый кипяток; Авдотья успела только крикнуть, как он подхватил ребенка на руки и, раз, опустил второй раз, потом третий! Девочка закричала, за ней мать. Ребенок дышал, судороги прекратились. Только теперь Григорий заплакал.

Немец уложил девочку, укрыл и улыбнулся.

– Карош, фрау, будьет жить.

Ох, и напоили же его!

Потом немец благополучно отбыл в свою Германию, подарив перед отъездом деду огромную белую раковину, рогатую снаружи и с нежным розовым перламутром внутри. Раковина была тяжелой и таинственно-прекрасной, потому что в ее недрах не замолкая шумел древний океан.

– Ей миллион лет! – Хвастал Григорий, картинно гася окурок о край раковины. Он использовал подарок, как пепельницу.

Странно, но факт – раковина разбилась после дедовой смерти.

15

Я в который раз слушаю семейные легенды, пока мой пацан носится где-то с друзьями у озера. Утром я заставляю его подтягиваться на турнике и занимаюсь с ним математикой. Он изо всех сил старается соответствовать. Но, с куда большим удовольствием, я рассказываю ему свои собственные сказки, это когда нас не видит бабушка. Фантазер, он сочиняет для меня лирические стихи и просит, чтобы я написала книжку для всех детей.

– Мама, я буду юристом, или священником…

Надо же, прогресс!

А у отца отпуск. Он взял его, ради меня и теперь мается бездельем.

Несколько лет назад он попытался стать пенсионером. Это случилось как раз во время распада Союза. Из бывших республик побежали, кто куда мог. Мои родители не побежали. Неуда было бежать и не на что. Деньги, скопившиеся у них на книжках, в одночасье исчезли вместе с рухнувшей империей. Успели кое-как отправить в Москву Андрея младшего. Благо Московский Горный институт направил приемную комиссию непосредственно на Комбинат. Скорее всего те, кто направлял комиссию, в свое время диссертации по Комбинату писали и успешно: место богатейшее, самая новая техника, технологии передовые, специалисты – лучшие в стране…

Большинство тех, кто приехал сюда с отцом, давно в России, или в Германии, или на Украине. А кого-то нет, умирают люди.

Родители остались. Остались почти в полном вакууме;

У казахов вспыхнуло национальное самосознание. В столице кричали о государственном языке, а в Уральске казаки секли казахов, в Жезказгане все кому не лень разворовывали комбинат.

– Не нравятся вам русские? – наседала мама на своих учеников казахов, – Мы-то уйдем, нам есть куда уйти. Но придут китайцы, они все сожрут: и вас, и даже вашу землю. Все!

– Да ладно вам, – тянули недовольные, – какие китайцы?

Мама парировала:

– Каждый год в Казахстан прибывает около миллиона китайцев, уезжает половина. Куда деваются оставшиеся 500 тысяч? Это официальные данные.

Медь, как и золото – сырье, можно сказать, стратегическое. И здесь главное: кто успеет первым. Южно-корейская компания «Самсунг» каким-то образом почуяла грядущий хаос и, что называется, подсуетилась. Комбинат был сдан в аренду на семь лет корейцам, и город получил шанс выжить.

Что самое интересное: история повторяется. Давным давно, в 20-х годах прошлого века, англичане предложили Ленину: «Вам ведь ни к чему пока эти голые степи, давайте мы тут покопаемся…» Ленин ответил: «Мы сами покопаемся…». Это тоже легенда. Но считается, что именно желание англичан покопаться в казахстанской земле, привлекло к ней внимание тогдашнего советского руководства.

Корейцы стали привлекать старых спецов, и отец оказался в их числе. Он предложил свою технологию для производства электродов, и сам же организовал цех, где эти электроды стали выпускать.

Ему больше шестидесяти; он любитель охоты, рыбалки и хорошей компании. Мать даже застукала его с какими-то девушками, которых он, якобы, подвозил домой с работы. В городе ходят слухи, что одна из них его любовница.

– Галина, этой девочке 25 лет, – не очень уверенно оправдывался отец.

Мама любит его, она любила его, когда он был веселым парнем, с густой каштановой шевелюрой и хорошо развитой мускулатурой, она любит его и сейчас, когда он превратился в довольно шустрого сухощавого деда. Она хочет ему все это сказать, но выходит:

– Я в свои 25 лет к старику со вставной челюстью ни за что не села бы в машину! Будь он трижды моим начальником!

Отцу, кажется, стыдно, но как хочется жить!

– Он вечно во что-нибудь ввязывается! – жалуется мама, – когда мы распределялись, то договорились с ним заранее, что поедем по моему направлению в Челябинск. Да он куда угодно мог поехать, с его красным дипломом! Так нет же, приходит после окончательного распределения и говорит: «Галина, мы едем в Джезказган». «Как в Джезказган?» – спрашиваю. «Ну, у нас все ребята едут, и я с ними…».

Что ты будешь делать! Тогда в Новочеркасске под пули полез! Сидел бы в общежитии. Только ему разве докажешь.

– Папа ты был на той демонстрации?!

Отец так рассказывает о событиях в Новочеркасске: «Это случилось в 1961 году. Собственно все события начались на Электровозостроительном заводе. Сначала по радио передали о повышении цен на молоко и мясо, а на следующий день утром рабочим завода сообщили о снижении тарифных ставок. Сегодня трудно говорить: намеренно это было сделано, или нет, но тогда рабочие собрались на заводском дворе и потребовали объяснений у руководства. Директор завода повел себя на редкость глупо. Он вышел на балкон и грубо бросил в толпу собравшихся:

– Кому не нравится, может с завода уходить!

Возмущенные рабочие ринулись к горкому партии, по дороге к ним присоединялись другие недовольные, да и просто любопытные. Вскоре в центре города на площади Лассяля собралось несколько тысяч человек.

Наше общежитие заперли снаружи, чтобы студенты не смогли выйти. Но мы с приятелем выбрались на улицу через окно на первом этаже и побежали на площадь, смотреть.

Двери здания горисполкома были закрыты изнутри, к людям никто не вышел. Толпа бушевала, было жарко, палило солнце. Наиболее активные стали ломиться в двери. Им удалось прорваться внутрь здания, и вскоре на балкон второго этажа вывели насмерть перепуганного человека. Следом за ним вынесли тарелку с курицей и лимоны.

– Вот, что они жрут! А мы голодаем!

Люди все прибывали на площадь. Остановились и другие заводы. Площадь не вмещала вновьприбывших, они заполнили прилегающие улицы.

Потом в город вошли танки, они двигались по улицам, перемалывая гусеницами расплавленный асфальт.

Власти не показались. Ни одного милиционера. Только войска постепенно подтягивались и охватывали площадь.

С балкона полетел портрет Хрущева.

Люди еще не понимали, что произошло. Тогда послышались автоматные очереди.

Когда я услышал свист пуль, то понял – не холостые. Вдвоем с приятелем мы спрятались за бочкой с квасом.

Подъехали пожарные машины и скорые. Автоматная стрельба продолжалась недолго, послышались крики. Люди бросились с площади на Московскую улицу.

Мы видели, как пожарные машины смывали кровь с мостовой, раненых и убитых тут же спешно увозили. Но люди все чего-то ждали, не расходились. На Московской стоял танк, офицер что-то кричал в толпу, толпа кинулась на танк. Опустив ствол и крутанув башней, танк освободился от забравшихся. Затем он выстрелил. Лопнули стекла, зазвенели осколки. И тогда, наконец, заговорили репродукторы. Объявили, что в город прибывают Микоян, Подгорный, Павлов, члены тогдашнего правительства.

Нам удалось вернуться в общежитие.

Студентам пообещали встречу с прибывшими в институте.

Потом Микоян выступал по радио и обещал через пять лет полное благоденствие, а если оного не произойдет, то: «Не верьте ЦК КПСС!».

В расстреле обвинили, как обычно, западные спецслужбы; снижение тарифов – тоже специально подстроенная провокация.

Погибло больше ста человек, в том числе женщины и дети. В городе объявили комендантский час на неделю. Потом состоялся суд. Нет, не над теми, кто дал приказ стрелять, а над «организаторами беспорядков».

– Все повторяется, – сказал отец, когда в Москве танки стреляли по Белому дому. Андрей – младший сидел на крыше соседнего здания, а родители с замиранием сердца у телевизора. Все повторяется…

Ветер.

Маленькие смерчи закручивают уличную пыль и набрасываются на прохожих, заставляя их идти согнувшись и прикрыв лицо руками.

Плохо вижу. На аллее среди низких карагачей суетятся люди в оранжевых жилетах.

Серая земля, серые дома, серые деревья, серые урны и оранжевые жилеты. Урн много. У входа в трансагентство аж четыре штуки: по две с каждой стороны. Раньше в этом доме был райком комсомола, я водила сюда кандидатов в члены ВЛКСМ, здесь им вручали красные книжечки и прикалывали значки к школьной форме. Будучи секретарем школьной комсомольской организации, я носила сюда взносы – много двухкопеечных желтых монеток… А еще раньше дом принадлежал райисполкому, пока не выстроили более подходящее здание из розового туфа; а до райисполкома… до райисполкома это была обычная общага, в которой сразу после приезда жили отец с мамой на кухне с разбитым окном…

– Надо же! – говорю отцу.

– А, – смеется он, – это. Это в рамках социальной программы. Безграмотных и безработных казахов, приехавших в город из развалившихся колхозов, корейцы пристроили на благоустройстве города. Комбинат выделяет что-то около миллиона долларов.

– Такой чистоты нет даже в Москве, перед всенародными праздниками.

– Еще бы, – отец кивает на оранжевые жилеты, – на один окурок три уборщика!

– Круто…

В очереди за билетами, в основном, русские, казахов почти нет; все говорят только о продлении контракта с корейцами.

– …подпишут, или не подпишут?

– Срок кончился…

– Кое-кто хочет ухода корейцев…

– Оно и понятно, казахи на своей земле так и не стали хозяевами.

– Хозяин – это тот, кто умеет распоряжаться своими богатствами, а новые казахи пока не умеют.

– Старейшины жузов (жуз – это казахский род) ждут своего часа, чтобы занять директорские кресла и стать большими аксакалами.

– Тогда городу – каюк!

– И нам всем – каюк!

– Назарбаев считать умеет, – сказал отец.

Действительно, контракт продлили.

16

Мы стояли на вокзале… Похоже на пошлые стишки. Вокзал, который портит все впечатление от кажущегося городского благополучия. К отходу поезда на вокзал стекаются все отверженные, выброшенные, лишние… Маленький мальчик в рваном трико деловито прикатил самодельную тележку, нагруженную раскладушкой. Что он собирается делать? Не акробатические номера показывать, надеюсь. Нет, разложил какой-то нехитрый товарец. Кормилец семьи, или только себя? Разрывается гармошка, и пьяный исполнитель горланит песни из нашего коммунистического прошлого, с надрывом так выводит, а мне почему-то не жаль ни его, ни этого самого прошлого.

Я купила сыну мороженое, но он не рад лакомству, ему грустно.

Не могу смотреть на нищенствующих детей, мне становится страшно, до тошноты.

Однажды я сказала одному из своих друзей: «Если бы у меня были деньги, я собрала бы всех нищих с улиц, я бы обеспечила им хоть какой-то жизненный уровень…».

– Не трудись, – ответил он мне, – это их выбор. С нищенством невозможно бороться. Они все равно разбежались бы от твоих благодеяний, ведь ты ограничила бы их свободу. Еще и ругали бы тебя, или смеялись, над твоей глупостью.

Пусть. Но мне ближе притча, в которой рассказывается о человеке, бросающем в море, вышвырнутых штормом рыб.

– Зачем? – спросили его, – это бессмысленно!

– Я буду благодарен Богу, если хоть одна из них оживет и поплывет, – отвечал человек.

Ту-тук, ту-тук…

Стучат колеса, отбивая железом, по железу. Стучат…

Это у меня в голове, это моя головная боль, тошнотная.

Зачем?

Зачем, вагонные друзья, сотоварищи мои, рассеявшие детей по далеким заграницам, где на зеленых пригорках аккуратные домики, увитые цветами. А здесь? А у нас?

А у нас с утра за вагонными стеклами – Урал, Стена каменная, увенчанная высокими соснами. Протискивается наш поезд в узких ущельях, пробитых человеком в горах, век которых сосчитать невозможно. Леса, леса, чащи, долины, вскипают, как застывшие глыбы малахита. Только вчера душила жара, а сегодня Урал встретил нас сырой прохладой, напитанной запахом свежей зелени, влажный воздух врывается и гуляет по вагону, выгоняя запахи несвежего белья, отхожего места и нечистого человеческого тела. Где только можно открыты окна, в разъемы вставлены банки из-под пива, чтоб не закрывались. Коридор забит страждущими пассажирами. Мы все прильнули к мутному стеклу, как рыбы в аквариуме с несвежей водой, раздуваем ноздри, дышим.

Там, где-то в горах есть чудное местечко, небольшая горная долина, в середине глубокий котлован, а в нем озеро. Оно абсолютно круглое и прозрачное, дно его все устлано мелким галечником, который видно, и этот галечник виден далеко от берега, на большой глубине. Вода холодная, даже в середине лета, и гладкая, как зеркало. Озеро называется Банное. Говорят, что здесь Пугачев побывал и «купал свои войска», потому и назвали так.

– Какая красота, – шепчет Лидия Петровна – проводница, – вот и в Германии так же…. Только у них там все по порядку, все прибрано, как игрушечка…. У меня там дочка, я часто бываю. А у нас, такой бардак!

– Что ж не переедете? – спрашиваю.

– Пока не могу, надо до пенсии доработать.

Мы все стоим и смотрим в окна. Наш поезд спустился в злополучный котлован, где случилась страшная авария. Здесь скопился природный газ, и два встречных поезда буквально взорвались, из-за искры, выскочившей при торможении у того состава, который шел на спуск. Довольно мирный пейзаж, земля уже залечила свои раны, только обелиск у железнодорожного полотна, да немногочисленные столики с зонтиками, для приезжающих родственников.

– С тех пор здесь никогда составы не встречаются, – объясняет Лидия Петровна, – расписание так составили.

Всю дорогу, от самой Караганды играем в карты, в дурачка. К нам повадился ходить дед из 9-ого купе, он потихоньку спаивает нашего соседа – Сашу.

– Надюха, денег дай!

И сидит, покачивается в такт поезду Надюха, упершись ладонями в полку, и округляет глаза, законная:

– Хватит! Тебе еще обратно ехать!

– Доеду! – убеждает ее Саша, – дай! Ну, дай, по хорошему!

– Нет!

– Что значит нет? – тихо шепчет супруг, и в глазах его встает давно забытое… Да, где там! Не то, не то, мужик, подрастерял за годы, годы-негоды.

– Соседи, ну вы хоть меня поддержите, – просит Надежда, с испугом поглядывая на нас.

Мы только опускаем головы. Не гожее это дело встревать в семейные разборки. Муж и жена…. Все знают.

Но с пьяным мужиком в одном купе ехать не хочется, не ближний свет. Дед из 9-ого все с себя продал и пропил. Он ходил невменяемый по вагону и буровил невнятные угрозы.

Ту-тук, ту-тук…

Да, когда же это кончится! Господи!

Деда я прогнала спать. Сашке прочитала лекцию о вреде алкоголизма. Утихли.

Тело липкое от пота, и на всех один грязный туалет, вбирающий в себя все нечистоты страны, и тонкая струйка воды из-под крана. Все, кончается.

– Заправят, – равнодушно тянет кто-то.

– Где?

– Где-нибудь заправят, на станции…

Вся наша жизнь – этот вагон; консервная банка на колесах. Глоток воздуха – подарок судьбы, если сумеешь открыть окно. Но у старушки напротив, уже прострел в пояснице – сквозняки. Я несу ответственность за эту бабушку. Мы едем вместе от самого Жезказгана, я уже знаю всю ее жизнь, видела фотографии ее взрослых детей и умершего мужа.

Сама она – татарка из Уфы. Муж ее из семьи чеченцев, высланных некогда в Казахстан. Он умер, едва дождавшись сына из армии – сердце не выдержало. Он всегда помнил тот ужас, который испытал еще ребенком, когда солдаты врывались в дома чеченцев и насильно заталкивали в грузовики. Помнил он и товарный вагон, в котором их привезли и высадили зимой в голую степь. Он не хотел, чтобы его дети испытали на себе ненависть других народов. Он очень боялся за сына. А в Чечне живут его братья, со своими семьями, и кто-то уже погиб в этой бессмысленной войне. Братья призывают к мести. Они требовали единственного сына, требовали объединения семьи. Они хотят войны, а он хотел мира. Его обвинили в предательстве, и сердце не выдержало.

– Он никогда не жаловался, не хотел меня расстраивать, – тихонько сетовала бабушка.

Высадив ее в Уфе, я решила переселиться; в соседнем купе освободилось место, там едут одни женщины, они все до Москвы, я перебираюсь к ним.

Они радуются.

– Слава Богу, решилась наконец-то! – ворчит Лариса.

Вообще-то они меня давно к себе звали. Им тоже не очень с соседями везло, к ним подсаживали деда-алкаша, потом они умолили Лидию Петровну, и та деда переселила в восьмое купе, но ночью появился у них новый пассажир, он всем был бы хорош, если бы не носки, и не жуткий храп.

– Ужас какой-то!

– Невозможно!

Мои новые подружки рассказывают наперебой и смеются.

– Правда? А я спала, как убитая, – удивляется Ирина. – Я в таком угаре в поезд садилась, что ничего не помню, только бы уснуть. Экзамены, потом диплом, потом отмечали… Не спала совсем! Но без мужиков в купе все-таки лучше.

Лариса и Жанна едут из Жезказгана. Жанна – в Москву, поступать в энергетический институт, у нее там дядя преподает. А Лариса – в Минск. Она каждый год на лето привозит своим родителям в Жезказган дочку.

– Помните, раньше, нас в лагеря пионерские отправляли, – говорит Лариса, – а теперь разве отправишь! С ума сойдешь, что там с ребенком может случится! Вот и вожу.

Мы-то с Ириной помним, а Жанна не знает что такое пионерский лагерь. Она слушает широко раскрыв глаза. Ей непонятно, как это можно дочку на отдых отвозить из Минска, где «все такое интересное», в Казахстан, где «делать нечего».

– Мы всегда с родителями в Россию ездили, к родственникам. А потом я ребятам в классе рассказывала, как я лето провела. Знаете, как мне завидовали! Особенно те, у которых родни в России нет, или денег нет, чтобы поехать. Вот и сейчас нас из всей школы в институты только двоих отправили, у меня подружка в седьмом купе едет. Я-то поступлю, у меня дядя. А она…

Ирина дремлет. Она едет со вчерашнего дня. Ее шумно провожал, кажется, целый полк милиции в Петропавловске. Диплом она получила, у нее теперь высшее юридическое образование. Живет Ирина в Подольске, работает следователем. И на вопрос: «Почему в Петропавловске училась, ближний свет кататься!?». Отвечает счастливо улыбаясь: «Куда направили. Бесплатно, все-таки. Попробуй в Москве бесплатно образование получить!».

К Жанне приходит девочка из седьмого, они стоят в коридоре у окна и шушукаются о своем, смеются тихо и радостно.

Мы с Ларисой тоже стараемся не шуметь: Ирина спит.

Возвращаемся после перекура из пустого тамбура по притихшему вагону, умиротворенные этой тишиной и свежим воздухом из окон.

Я заваливаюсь на свою вторую полку и тоже засыпаю.

Дверь купе дергают с остервенением и требуют, требуют одеяло!

– Хотите, я отдам свое?

– Нет, надо разобраться, – настаивает новая пассажирка.

– Разобраться? Зачем? – Зачем? Если мне только-только удалось уснуть!

Вася – второй проводник. Вася стоит в коридоре, глядит отрешенно в открытое окно, он ловит лицом пружинящий ветер.

– Вася, там пассажирка просит одеяло.

– На кой? – Вася медленно отстраняется от окна и смотрит на меня, – она что, сейчас укрываться собралась?

– Не знаю. Для порядка, наверное.

– Разберемся, – Вася снова обращается к окну и встречному ветру. Что ему одеяло…

– Вот! Вот эта женщина! – палец въедливой пассажирки упирается, выделяет меня из тесного, вагонного мирка, обвиняет.

– Лидия Петровна, у нас нет одеяла.

– Как нет? – удивляется сонная проводница. Ей дежурить ночью, но поспать не дают. Заходят, выходят, требуют места, суют билеты, ругаются. Меланхоличный Вася недосягаем, достают Лидию.

– Одеяло дед забрал, – догадалась соседка Ира. Она следователь, ей по штату положено.

– Какой дед?

– Вчерашний. Ну, алкаш из 9-ого купе.

– Как забрал?! – Лидия Петровна гневается, – почему забрал?!

– Вы его вчера переселили, а потом обратно. Вот его в суматохе с двумя одеялами и отправили.

– В 9-ом?

– Да.

Лидия Петровна бегом устремляется в дальний конец коридора, туда, где в 9-ом купе едет дед-алкаш, узурпировавший два одеяла.

Она возвращается, после бурного выяснения отношений с дедом, победно неся перед собой зеленое, в клеточку одеяло, сует его под нос недовольной пассажирке.

– А кто под ним спал? – морщит нос та.

Лидия Петровна на минуту останавливается и пристально вглядывается в незнакомую женщину. «А кто ты такая?» – вот-вот сорвется с языка проводницы. Нет, не сорвалось. Поняла пассажирка. Подхватила одеяло и спряталась в купе.

– Все! – Я с лязгом задвинула дверь.

Утром, протрезвевший и пристыженный дед, благодарил меня за сохраненные документы, я их спрятала, чтоб не потерял и не пропил.

Жанна и ее подружка лихорадочно красились и ставили на грудь и руки тату-переводилки. Проводники ругались с пассажирами, из-за нехватки белья. Все суетились и бегали по вагону, стаскивали сумки, паковали вещи, занимали очередь в туалет…

Только мы втроем спокойно сидели за купейным столиком и пили домашний коньяк, заботливо упакованный вместе с другими продуктами Ларисиной мамой «на всякий случай».

– Наконец-то, девочки!

– Слава Тебе, Господи!

Москва встретила нас тяжелым летним дождем.

Я не люблю поезда…

17

Как назло, все обрывки, от этого не могу сосредоточиться; наверное, придется говорить, объяснять…

Светает?

Снова одна.

Разбрелись: ходят, или стоят, ждут все чего-то. Как на приеме, еще бы каждому по бокалу и…

Тихо.

Интересно, который теперь час? А день?

…нет, все бесполезно!

Вот это место, отсюда поднимали. А здесь радиорубка, наверное: домик фанерный, как сторожка на автостоянке: фанерный домик на металлических сваях, и к нему лестница в два пролета. Белый домик в чистом поле… Окошко светится.

Кто тут всем руководит? Где оцепление, охрана, автоматы, собаки?

Может, спросить? Вон, он, на лестнице…

– Теперь твоя очередь…

– Не знаю…

– Поднимайся, – лицо не запоминающееся, костюмчик темный. – Глаз не поднимай, тебе же лучше, на вопросы отвечай, на все… искренне, поняла?

…ступенька под ногами – две дощечки плохооструганные, наспех делали, сразу видно… все тут временное: закончат с нами, и никому этот домик фанерный не нужен будет…

– Поняла, чего же тут непонятного.

– Иди.

Поднимаюсь.

Робко стукнула в хлипкую дверцу; глаза, как учили – вижу черный пластик пола, ножки письменного стола, черные ботинки, черные носки и краешки белых брючин. Остановилась.

– Что же ты стоишь, присаживайся, – голос усталый, негромкий.

Слева стул: простой, деревянный, сиденье коричневым дерматином обитое, раньше такие во всех конторах стояли, для посетителей… раньше?

Села. Сжульничала, взглядом чиркнула: стена белая, окно, в нем ночь, звездная такая… Вроде, светало? Темноволосый, костюм белый… Все, больше не смогла, снова в пол уставилась.

– Рассказывай…

– Я не знаю, что вас интересует.

– О себе…

– О себе?

О, Господи, что же я должна говорить о себе?

– Ну, жила… Как все… любила… Наверное, не очень хорошо, я имею в виду, не очень правильно… Так ведь никто и не знает, что значит: правильно? В чем-то хуже, в чем-то лучше других.

Помолчали. Он скрипнул стулом, поднялся, наверное, смотрел в окно.

– Больше тебе нечего сказать?

Замерла, выдохнула с шумом. Вот, всегда так: когда не надо, у меня просто словесный понос и фонтан красноречия, а когда надо – что я должна говорить?!

Сердце стучит кровью в ушах, от этого кажется, что я слышу секунды – убегающее время…

– Тебе не в чем покаяться?

Я еще ниже опустила голову. Как это делается? С чего начать? Господи, как это глупо! Если кому это надо, то Ему и так все давно известно, измеряно и посчитано… А все эти исповеди… Дежурные фразы…

18

…мы договорились – в шесть у памятника. Приметное местечко: с одной стороны – кинотеатр со звучным названием Пролетарий, с другой – дом, в котором я живу, точнее, снимаю койку у хозяйки.

Памятник – бронзовый старик, навеки вросший в свое кресло, возвышается на небольшой бетонной площадке, видно со всех сторон.

Я пришла минут за десять и стояла, вглядываясь в многочисленных в этот час прохожих и таких же, как я ожидающих. Люди толпились у Памятника и у входа в кинотеатр; поминутно кто-то срывался с места навстречу опаздывающим; парочки и группки шумно выражали свой восторг и сразу же исчезали: кто в недрах Пролетария, а кто, смешавшись с вечерней уличной толпой. Бывшая Дворянская, а нынче – Проспект Революции лениво перекатывала людские потоки, выбрасывая на мой бетонный островок то одних, то других… Вадика не было.

Сначала я ждала терпеливо, потом начала злиться, переминаясь с ноги на ногу, как отставшая от стаи утка. Я думала: вот, стою: свободная, красивая, умная… нет, чтобы жить и радоваться жизни! Вместо этого, подчинила себя этому, этому..! Дон-Жуан чертов, с бархатными глазами! Плевал он на меня! Плевал! Потому что никогда ни в чем не знал отказа, никогда, ни от одной из нас.

Нет, наверное, знал, отказывали. Только ему это неважно. Подумаешь! Эта отказала, к другой пойдем.

Темнело. Пролетарий осветился цветными лампочками, бывшая Дворянская зажгла фонари. Толпы гуляющих, веселых людей текли мимо меня, и мне хотелось плакать: «Пришла на свидание, дурочка! А они смотрят на тебя и думают: вот стоит, одинокая, несчастная, брошенная…» И вспомнилось, как совсем недавно, в марте он предпочел мне Леночку.

Мы с Люсьеной (с Людой, это мы так звали друг друга: она меня – Мари, а я ее – Люсьена) оказались на праздники не у дел. Конечно, Вадик меня бросил, и все наши вроде бы, общие друзья, словно автоматически, с ним, ясное дело – мужики; а мы – вот незадача, не успели перестраховаться и остались одни, да еще в Подгорное приехали, думали, там соберемся… только у Вадика появилась Леночка.

Ах ты, гадость какая! Ведь мы помирились уже! Ведь прислал же Вадик Вовку под дверь, и я вышла, и все стало, как раньше: гуляли, смеялись, строили планы, пили вино и снова смеялись.

Я оттаяла, простила, потому что Вадик со смехом рассказывал, как чуть не сломал Леночкину кровать в общежитии, и как его после той бурной ночи ненавидит вахтерша.

А потом… Потом мы были вдвоем, тоже пили вино и говорили шепотом, чтобы не услышал дед, у которого Вадик снимал комнату; поздравляли друг друга: он меня – с мартовскими, я его – с февральскими праздниками, наверстывали упущенное, извинялись, прощали, и говорили, говорили… Как-то так вышло, засиделись допоздна, Вадику не хотелось идти в ночь – провожать меня (ему никогда не хотелось), да и хозяина опасно было беспокоить… Хотя, скорее всего, мне хотелось остаться, а ему – чтобы я осталась.

Мы и раньше спали вместе, но это было невсерьез: когда много народу и все спят вповалку, одетые; даже не спят, а дремлют пару часов до рассвета, умаявшись после пьяной, веселой ночи.

Мы даже и не целовались толком, или почти не целовались. Может, только тогда осенью, у Генки, когда уехали его родственники, и мы ночевали в их квартире. Тогда мы были совсем близко, нас отделяла друг от друга только тонкая ткань трусов – его и моих; он целовал мою грудь и шептал: «…я знал, я знал, что ты будешь только моей».

И где только научился!

Кажется, ему приспичило в туалет, он выскользнул из-под одеяла «я на секундочку», даже это ему удалось произнести, как признание в любви, и тихонько прикрыл за собой дверь.

А я, выбравшись из супружеской постели Генкиных дяди с тетей, натянула поспешно чужую ночнушку и спряталась на широком подоконнике за гардинами. Остывала и вздрагивала приходя в себя от прикосновения холодного стекла к моему боку. Я студила на нем ладони и прикладывала их ко лбу и щекам.

Вернулся Вадик, не нашел меня и стал смеяться и кричать: «Чудик, ты где?». В комнату заглянул сонный Генка «Что за шум а драки нет?». Вдвоем они быстро обнаружили пропажу; и Вадик обнял меня, я оказалась целиком окутанная шторой и забилась, как рыба в сачке.

– Испугалась? – шепнул он, – ну все, пойдем спать.

Он действительно честно уснул, отвернувшись от меня, а я пролежала с ним рядом, боясь дышать, боясь шевельнуться, пролежала остаток ночи, все вслушиваясь в себя, в свое тело, кожу; а слышала только губы Вадика, словно намертво напечатавшие на мне следы своих поцелуев.

Это было осенью.

А в новогодние праздники две мои ближайшие подруги лишились девственности (кажется, так принято говорить?). Одна – со своим парнем; другая – с дежурным врачом в аэропорту.

Она как раз ко мне в гости летела. Погода не летная, самолет посадили где-то в Минводах. Ночь, одинокая девчонка и скучающий дежурный врач… а самолет все не выпускали… а они все болтали, до конца смены врача, потом поехали к нему домой.

Он – тридцатилетний холостой мужчина очень красиво ухаживал за ней: зажег свечи, поил шампанским, носил голую на руках по комнате… Она отдалась доброму доктору на раскладном диване, и успела-таки прилететь ко мне на Новый Год!

Вокруг меня все совокуплялось, любило, горело страстью, и все – кроме меня, уже знали, что это такое.

Плюс – Леночка, из-за которой я лишилась Вадика на 8-е Марта… А может, просто время пришло…

Апрель.

Мы остались вдвоем, в комнате, где был потушен свет и только одна кровать у стены.

Мы легли целомудренно одетыми и даже повернулись друг к другу спинами но: кровать стояла у самой стены, а точнее – вплотную к раскаленной батарее, и я с этой батареей оказалась лицом к лицу, потому что спина моя соприкасалась со спиной Вадика. А на мне: водолазка, колготки и ватное одеяло сверху.

Я попыталась повернуться, и через минуту моя спина была мокрой от пота, я повернулась и легла на спину; Вадик, словно ждал начала этой мучительной возни, развернулся и теперь смотрел на меня поблескивая глазами и улыбаясь.

– Жарко, – пожаловалась я.

– Сними водолазку, – предложил он.

– Иди на мое место…

– Не люблю спать у стенки.

– Хорошо…

И он помог мне стянуть водолазку.

Мы принялись целоваться, он быстро разделся до трусов, обнял меня под одеялом:

– Разве тебе удобно в колготках? – спросил немного насмешливо, горячо дыша мне в ухо.

Мой лоб покрылся испариной, я лежала вытянувшись, как стрела, оттого, что ни колготки, ни белье уже не могли защитить меня от горячего и твердого отростка, повелительно упершегося в мое правое бедро. Он возник неожиданно, где-то в постельных дебрях и существовал словно бы совсем самостоятельно.

«Вот как это бывает» – пронеслось у меня в мозгу, в то время, как Вадик стаскивал с меня колготки, за ними последовал лифчик… скоро совсем ничего, ничегошеньки не осталось, и я не поняла, когда же он успел…

Потом я раскрылась и приняла его в себя, и зажмурилась от непривычной тянущей боли, и слезы брызнули из-под плотно прижатых ресниц, и была прикушена губа, потому что хозяин мог услышать, и обе руки резко взлетели вверх и назад, и намертво вцепились в металлическую грядушку кровати…

И все…

Когда я одевалась у меня все дрожало: ноги, руки, стучали зубы, болел низ живота, и было нестерпимо стыдно.

Мы воровски выскользнули из его дома, едва рассвело; и только тогда, когда мы шли по еще непроснувшемуся городу, я почувствовала то, что позднее назову желанием, оно тяжело пульсировало во мне, поселившись где-то очень глубоко, там, где было мое изначальное, женское, истинное, там где была я сама, настоящая – маленькое звено в длинной цепи смертей и рождений многих, бывших до меня, любивших, рожавших и снова любивших…

Я шла, едва переступая ногами, с трудом несла свое лоно, сразу ставшее тяжелым и горячим.

Вадик разбудил во мне желание, но так и не смог его удовлетворить, ни разу. Все-таки хорошо, что я не вышла за него замуж. С ума бы сошла от ревности и неудовлетворенности.

Так было всегда, и потом, когда их лица мелькали передо мной как окна проносящегося мимо скорого поезда, что я могла понять, почувствовать: равнодушие, раздражение, даже омерзение… Они ничего не давали мне, только брали, только…

Валерка был лучшим из них, он умел вызывать во мне некое подобие оргазма, как мне казалось. Может, поэтому я жила с ним так долго?

Все-таки оргазм возможен только тогда, когда любишь. Никакой, даже самый техничный секс не способен вызвать в женщине того блаженного состояния, когда она качается волнах Великого Океана, и каждая клетка ее тела подчинена ритму и изгибам вечных волн…

Сначала – горячая судорога изливается из лона, достигая макушки, сладко замирает в мозгу и, отхлынув, повторяет набег.

Сергей говорил о Прекрасном Белом Цветке, который распускается в момент величайшего блаженства, пронзающего двоих. Но я не видела цветов, я плыла и говорила ему об этом, задыхаясь от некогда казавшегося невозможным, а теперь обретенным, подаренным, или возвращенным… и никак не удавалось поверить в греховность любви.

В тот майский вечер я ждала Вадика уже больше часа. Почему я не уходила со своего поста? Не знаю, надеялась на что-то, не могла поверить, что человек может просто так не прийти, искала причины, громоздила предположения одно нелепее другого. Ждала.

Парень, давно стоящий рядом и, видно, потерявший всякую надежду, сломался первым. Но, прежде чем уйти, подошел ко мне и подарил букет тюльпанов, предназначенный той, другой. Тем самым парень словно бы окончательно освобождался от тяготившей его неизвестности, он отказывался от рабства, и меня приглашал сделать то же.

Тюльпаны были удивительно свежими: на крепких мясистых стеблях качались молодые бутоны – алые, с желтыми прожилками у основания лепестков. Я взяла их.

Мы посмотрели друг другу в глаза, парень улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Мы стали заговорщиками, понимающими друг друга без слов. Мы едва не пожали друг другу руки…

И разошлись с бетонного пятачка у Памятника. Парень подарил мне частичку своей освобожденности, но свободу, свободу никто, кроме меня самой, не мог бы мне вернуть. Только, может, никакой свободы у меня и не было никогда; лишь наказание, давнее, далекое наказание желанием.

19

…что еще? Ах, да, глаз не поднимать, чуть не забыла… черный глянец линолеума под ногами, похожий на застывшую смолу; может это и есть смола… хотя, нет, не может: смола все равно липла бы к подошвам… Господи, о чем я думаю! Надо бы сказать что-нибудь; надо собраться, и сказать… Вот, только выстрою внутри себя все это… Господи! Как ужасно все, без подготовки, без предупреждения! Если бы сейчас снова темно и чье-то дыхание рядом, когда слова ложатся сами собой и убегают в темноту, непотревоженные… Бесшумные, как ночные птицы…

Воробей влетел в широко распахнутое окно предродовой палаты, уселся на железную грядушку опустевшей кровати, испражнился, звонко, победно чирикнул и, так же стремительно, выпорхнул на улицу.

– Прямо булгаковщина какая-то, – произнесла наблюдавшая за воробьем женщина.

– Мальчик. – уверено сказала другая, подтвердив свой прогноз кивком головы.

Я ждала девочку. Мне все говорили, что будет девочка. Знаете, как женщины смотрят на живот беременной, улыбаются, вздыхают, думая о своем, а потом говорят: «мальчик», или «девочка».

Я почему-то была уверена, что будет именно девочка. Наверно потому, что на протяжении всей беременности меня тянуло на шоколад и зефир, и еще – на черешню. Я ела ее в невообразимых количествах, крупную, мясистую, красно-желтую. Когда я появлялась на маленьком рыночке, возле автобусной остановки, недалеко от дома, где жила, то женщины, торгующие фруктами, наперебой приглашали меня к своим ведрам, наполненным вожделенной мной ягодой, гомонили, уговаривали попробовать и тоже пророчили мне девочку.

Беременность переносилась довольно легко. Токсикоз, мучавший на первых месяцах непереносимостью запахов подсолнечного масла сырой курицы, скоро прошел. И, несмотря на то, что к седьмому месяцу меня разнесло до шарообразности, я продолжала быть довольно шустрой.

– Ишь, какой пузырь! – Восхищались мне в след.

– Это только девочка так мать портит, у тебя все лицо в пятнах и поперек себя шире… Мальчики, они аккуратненькие, животик остренький…

Когда мне делали УЗИ, мой ребенок повернулся спинкой, словно никак не хотел открывать свой пол, секретничал. Но врачи и медсестры в один голос твердили, что у меня будет дочь.

Я догадываюсь отчего это происходило. Дочь у меня уже была. Давно. Тогда тоже было лето, у меня все дети рождаются летом. Я уверена, если мне еще раз вздумается рожать, то это снова произойдет именно в самое жаркое время года. Я же скорпион, по знаку, и все мои дети – раки. Так уж вышло.

Анна. Я хотела назвать ее Анной. Она умерла на пятом дне жизни в роддоме маленького степного городка и похоронена на местном кладбище моими обезумевшими от горя и стыда родителями.

Я помню, как роженицам принесли первый раз детей для кормления, я тоже готовилась, выставив из-под больничной рубашки налитую молоком грудь. Я ждала и улыбалась. Но мне не принесли ребенка, ни в тот день, ни на следующий. Меня вызвали к детскому врачу, и полная казашка в белом халате долго выясняла, чем я болела во время беременности, и чем болел отец ребенка. Не добившись от меня ничего вразумительного, она попыталась объяснить: девочка не выживет, и даже хорошо, что она не выживет, потому, что она больна, у нее высокое внутричерепное давление, и растет голова, буквально расползается по швам… Я не помню, что она мне еще говорила, у меня тоже начала расползаться черепная коробка, я не могла вспомнить за собой ни одной болезни, кроме примитивной простуды, и я не знала чем болел пресловутый «отец ребенка» – красавец Вадик, так и не ставший моим мужем.

Я лежала в палате вместе со счастливыми матерями, которым носили их мальчиков и девочек. Я убегала в коридор, когда они кормили и билась головой о стену, выкрашенную этой жуткой синюшной масляной краской, которой выкрашены стены всех больничных коридоров страны. У меня был жар, от застоявшегося молока, грудь распирало из-под полотенца, туго перетянутого, я горела и каменела вместе с моей грудью, мне хотелось выть, как раненой самке, потерявшей детеныша; но мне запрещали, запрещали, запрещали… Я была, как зачумленная. Мои соседки по палате боялись меня, но в родильном отделении не хватало мест, меня продолжали держать вместе с роженицами.

– Девочка умерла, – равнодушно сообщила нянька, – будете забирать, или отдать в крематорий?

Я замотала головой, я ничего не понимала. Что я могла ей ответить?

– Если труп не заберут, я тебе его в кровать подложу! – пообещала мне та же нянька через несколько часов.

Я снова висела на телефоне и что-то говорила плачущей маме.

Гробик отец заказал у себя на работе. Они забрали мою девочку и сделали все, как положено. Я ни разу не была на ее могилке. Не знаю, была ли мама. Мы старались не говорить об этом.

Сколько раз говорила я матери:

– Не обрекай ты людей и себя, молчи!

У матери глаз тяжелый. Слово скажет, припечатает.

Написала она письмо своей несостоявшейся свахе: «Так, мол, и так. И вам то же будет».

Прошло несколько лет, женился Вадим. И тоже была девочка, дочь, и так же умерла она в роддоме на пятые сутки, и никто ничего объяснить не смог.

Я когда узнала, позвонила матери, рассказала. Она вздохнула:

– Беру свои слова назад. Чего уж…

Вторая дочь Вадика выжила, правда очень слабенькая родилась. Началось все с банальной ссоры между нашими бабками. Дело в том, что бабушка Вадика работала в бане. Баня эта была на балансе у коммунхоза, где Авдотья занимала должность главного бухгалтера. В общем, одна бабка получилась под началом у другой. И какая-то там произошла неприятная история с воровством. Историю замяли, но с работы бабушка Вадика вылетела, не без помощи Авдотьи. Вот эта самая пострадавшая на банной ниве старушка, когда узнала о наших с Вадиком отношениях, пошла в церковь и поставила свечу мне «на смерть». Говорят, есть такой способ извести человека.

Как я об этом узнала? Ничего удивительного – поселок маленький, все друг друга знают. Одна бабка ставит свечу, другая видит и слышит, что при этом говорится. Свидетельницей оказалась бабушка Люсьены. Вот и вся цепочка.

Прошло лет семь, наверное. Я встретила мою недоброжелательницу, когда возвращалась с кладбища, от дедушкиной могилы. Она не посмела подойти ко мне, обратилась к Авдотье:

– Как Маша? – спросила.

– Да вот, все хорошо, – ответила бабушка.

– Зла на меня не держите, Степановна, – тихо попросила.

– Бог простит…

С тем и разошлись.

20

Я познакомилась с Вадиком раньше, чем увидела и узнала. Он мне приснился.

Зимней крещенской ночью я увидела лето: вторая половина жаркого дня; и дорожка, и заборы, все утопало в вишнях, – блестящие багровые капли на темном, запыленном изумруде. Калитка в зеленых воротах открылась, и он вышел оттуда – тоненький темноволосый мальчик с бархатными глазами.

Мы купили билеты в кино, до начала сеанса оставалось что-то около часа. От нечего делать мы пошли в парк, там, на детской площадке у нас была любимая карусель. Люсьена уселась напротив, чтобы уравновесить круг, и мы принялись крутить колесо, то в одну, то в другую сторону, время от времени перебрасываясь ничего не значащими, ленивыми фразами. Когда я оказалась повернутой лицом к дорожке, то увидела знакомую долговязую фигуру, явно направляющуюся к нам и издали машущую рукой.

– Генка, что ли? – предположила я и прищурилась. Люська обернулась и прищурилась тоже. Мы обе плохо видели. На всякий случай я не стала махать рукой в ответ, вдруг не Генка. Но фигура продолжала двигаться в нашем направлении и в конце концов оказалась именно Генкой.

– Привет! – радостно воскликнул он.

Мы ответили более сдержанно.

– Гуляете? – он уселся на одно из свободных сидений карусели.

– Да так, билеты взяли в кино…

– Хороший фильм? – он крутил головой, стараясь держать в поле зрения обеих.

– Не знаем, – я пожала плечами.

– А я иду, вижу: кто-то знакомый на каруселях, – Генка радовался и не скрывал этого, – Дай думаю, подойду; а это – вы! – Он обернулся ко мне, – давно ты приехала?

– Да нет, несколько дней всего…

– Что ж не позвонила? А я, знаешь, фотографию твою всем своим знакомым показываю. Классно ты получилась!

– Это какая фотография? – поинтересовалась Люська.

– Из последних. У меня был бзик, раз шесть посетила фотографа и разослала себя куче знакомых в разных вариантах, – я засмеялась, вспомнив, как прошлой осенью от скуки отрезала косу и в течение месяца надоедала фотографу.

– А у меня такая же, как у него? – ревниво спросила Люська, кивнув на Генку.

Я задумалась:

– Нет, не помню.

Генка вскочил:

– Я сейчас принесу, покажу!

– Сиди, – запротестовала я, – нам скоро уходить, ты не успеешь.

– Почему не успею? Мне только через забор, и все, я дома. Подождите, я быстро!

Он выбрался из слишком маленького для него сиденья и побежал к забору, окружающему парк. Забор оказался высоковат для него, и Генка долго подтягивался, а подтянувшись, никак не мог перекинуть свое тощее тело на ту сторону.

– Штаны порвет, – предположила я.

– Это он из-за нас выделывается, – усмехнулась Люська. Мы посмотрели друг на друга, рассмеялись и с силой, одновременно крутнули колесо, нас вжало в сиденья, карусель вращалась с визгом давно не смазываемого металла.

– У-у! – я сейчас выпаду, – орала я, вращая круг еще быстрее.

– Ха-ха-ха! Ой, у меня голова кружится! – задыхалась Люська.

– Тормози!

– Оп!

Мы снова смеялись.

– О, Генка возвращается, только почему-то не через забор. Люсьена немного повернула колесо, чтобы тоже увидеть Генку. Он приближался по дорожке, со стороны входа в парк, но был не один, с ним рядом шел какой-то парень.

– Привет, – сказал парень, он немного картавил.

– Это Вадик Смирнин, – представил его Генка. – И, в свою очередь назвал Вадику наши имена.

– Привет, – ответила Люська. А я промолчала, рассматривая незнакомца. Определенно, я его уже где-то видела…

Они уселись на нашу карусель, тоже друг напротив друга; так что теперь мы образовали некое подобие четырехугольника, а если точнее, то креста, заключенного в круг.

– Я принес, – Генка протянул Люське фотографию. Она взглянула:

– У меня другая, там ты, – она обратилась ко мне, – в кожаной куртке.

– Что за фотография, – спросил Вадик.

– Машкина, ты ее видел, – ответил Генка.

– Так это ты? – Вадик посмотрел на меня в упор, узнавая.

– Ты случайно не брат Ленки Смирниной? – попыталась вспомнить его и я.

– Нет, мы даже не родственники, – он усмехнулся, откинулся на невысокую спинку сиденья и небрежно бросил, – Но я ее знаю, мы общались в прошлом году…

– А-а, – протянула я, – значит, я видела у нее твою фотографию.

– Может быть, нас снимали несколько раз, в этом же парке, – он изучал меня, разглядывал пристально, не стесняясь. Я почувствовала себя неловко, посмотрела на часы, до сеанса оставалось минут двадцать.

– Мы не опоздаем? – спросила Люська.

– Да, нам пора, – я поднялась со своего сиденья, она – тоже.

– Вы куда? На фильм? – небрежно спросил Вадик, – Я вчера был. Тоска зеленая…

– У нас билеты, – Люська взяла меня под руку.

– Как хотите, – он равнодушно пожал плечами, – а я хотел вас покатать на лодочках.

Мне показалось, что он разочарован нашим уходом и в то же время пытается выказать свою незаинтересованность. Мы простились, и Люська решительно повела меня прочь от детской площадки. Я не сопротивлялась, но оставшийся сидеть на карусели Вадик, притягивал меня тем сильнее, чем дальше мы уходили.

– Люсьена, – не выдержала я, – ты хочешь идти в кино?

Она остановилась, окинула меня взглядом и сказала полуутвердительно:

– Ты ему понравилась, мне кажется…

– Не знаю…

– В зале сейчас душно, – она глянула в сторону клуба.

– Да, – отозвалась я.

– И фильм, говорят – дерьмо.

– Говорят.

– Определенно, на лодочках будет гораздо лучше!

Мы резко развернулись и почти бегом кинулись к парку.

– А вдруг они уже ушли? – озабоченно сказала Люська.

– Посмотрим, – сквозь зубы ответила я.

– Стоп! Вон они. Сбавь ход!

Она снова взяла меня под руку и мы, отдышавшись, медленно двинулись к заветной карусели.

– Я так и знал, что вы вернетесь, – Вадик был невозмутим. – Ну, пошли, покатаю. – Он высвободил мой локоть из Люськиного и обвил моей рукой свою. Люська фыркнула, а я засмеялась, словно приняла условия его игры.

Генка семенил следом и говорил:

– А я думал, что вы совсем ушли, хотел домой уже, а Вадик сказал, что вы вернетесь. Я ему говорю: Машка гордая, она и не таких видала, за ней взрослые парни бегают. А он мне – нет, подождем. Почему вы вернулись?

– У меня сегодня как раз свободный вечер от взрослых парней, – я прыснула, Люська тоже.

Мы подошли к лодочкам.

– Заходи. – Вадик ждал, пока я поднимусь по ступенькам и встану напротив него.

– Крепче держись, а то вылетишь, – предупредил он. Я поудобнее обхватила толстые железные канаты. Пожилой карусельщик убрал доску, удерживающую лодку и качнул нас пару раз.

Вадик принялся глубоко ритмично приседать, увеличивая амплитуду колебания лодки. Лодка взлетала все выше и выше. Мы, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза. Я уже начала думать, что мы достигли предела возможности старых качелей, но мой партнер выжимал из нее все больше и больше. Вскоре наши взлеты достигли того уровня, когда нос лодки оказывался вертикально направленным в землю, а наши тела – горизонтально парили над ней. Лодка со свистом прорезала воздух, мое тело потеряло вес, и я удерживалась в лодке только потому, что намертво сцепила пальцы на канатах, но мои каблуки при каждом новом взлете предательски отрывались от скамейки. Я уже не могла видеть лица Вадика. Мои волосы превратились в ветер, они хлестали меня по щекам и глазам, взлетая рыжей гривой, или уносясь назад конским хвостом. Ободок, удерживающий их, давно упал и валялся должно быть где-то на земле. Снизу кричали несколько голосов, но я не могла разобрать слов, ветер свистел у меня в ушах, потом их совсем заложило.

– Хватит, – умоляла я своего мучителя одними губами, – хватит, остановись!

Но мы продолжали летать, и летали, летали…

Внезапно я почувствовала резкий удар, больно отозвавшийся в предплечьях. Колени стали ватными, а тело, сразу обретя вес, словно потеряло опору и обвисло, держась на сведенных судорогой руках. В голове стоял звон. Сквозь него я слышала, как карусельщик ругает Вадика, а тот коротко огрызается.

– И что б я тебя больше не видел!

– Да ладно…

– Иди, иди!

Я с трудом разжала пальцы, содранные ладони горели, кое-как забросила назад волосы.

– Твой ободок, – Генка очутился рядом и протягивал мою потерю. – Я думал – вы убьетесь, – тихо сказал он.

Я с трудом выбралась из лодки, натянув на лицо улыбку. Вадик стоял внизу, у ступенек и смотрел, как я надеваю на голову ободок.

– Ты похожа на Аленушку, нет, на колдунью… Я фильм смотрел, – он подал мне руку, когда я спускалась.

– Ишь, Дон Жуан хренов, – хмыкнул карусельщик.

– Почему ты ничего не сказала? – спросил Вадик.

– А что я должна была сказать?

– Ну, ты могла попросить меня, чтобы я остановился. А то я так раскачался, что думал: сейчас солнышко сделаем. Сам испугался. А ты молчишь.

– Хотел напугать меня? Ладно, Вадик, все было замечательно, можно сказать – незабываемо! – наконец-то мне удалось засмеяться, – но на лодочки я с тобой больше не пойду.

– С ума все посходили, – пробурчала недовольная Люська.

В тот вечер мы долго гуляли по пустым улицам поселка. Сидели на школьном дворе, болтали ни о чем, а мне очень хотелось, чтобы Генка с Люськой поскорее ушли по домам, а мы бы остались вдвоем… В конце концов, мы все вместе проводили Люсьену, а потом пошли провожать меня. Генка ни за что не хотел отстать и упорно шел сзади, время от времени пытаясь вступить в разговор.

Мы расстались у калитки, благоразумно пожелав друг другу спокойной ночи. Я ждала до последней секунды и дождалась.

– Да! – Вадик словно только что вспомнил, – Предлагаю устроить небольшую вечеринку, вы как?

Я замерла, Генка замялся. Вадика словно прорвало:

– Через три дня! Три дня меня не будет, я в деревню поеду, коров пасти.

– Чьих коров? – удивилась я.

– Общественных. В деревне, где живут мои дед с бабкой, коров пасут по очереди все жители. Но дед с бабкой старые, болеют, поэтому, когда приходит их очередь, коров пасу я.

Я с сомнением посмотрела на его щегольской джинсовый костюм, перевела взгляд на руки.

– Да не сомневайся, Машенька, – Генка засмеялся, – я тоже пасу, куда деваться!

– Ладно, ближе к делу, – перебил его Вадик, – все свободны через три дня?

– А где? – спросила я.

– У моей бабушки.

– В деревне?

– Нет, у другой бабушки. В деревне живут мамины родители, а папина мама живет в поселке, на Ленина… Часиков в шесть всех устроит?

Мы согласились.

Я вошла в совершенно темный двор и уселась на крыльцо, чтобы дать возможность своим бешено скачущим мыслям угомониться и вернуть себе хоть малую толику былого спокойствия.

– Что со мной? – спрашивала сама у себя.

– Ты случайно не влюбилась?

– Нет, этого не может быть!

– Не будь такой самонадеянной!

– Я? Нет, никогда! Ведь скоро уезжать… Ничего страшного, легкое развлечение…

Я дышала ночью, ее звуками и запахами, и внутри меня была ночь – жаркая и темная. Она начала отсчет, оставалось без каких-то минут три дня.

Утро и весь вожделенный третий день я готовилась, использовала все доступные мне средства: вымыла голову, тщательно продумала свой наряд, распотрошив содержимое чемодана, привезенного с собой. Наконец, после долгих раздумий и примерок, я остановила свой выбор на совершенно неприличной красной кофточке, открытой со всех сторон, и узкой джинсовой юбке. Все это я выгладила старым бабушкиным утюгом, ежесекундно рискуя. Характер утюга был непредсказуем. Он гладил только в одном положении, когда был на «максимуме», но в том-то вся и беда, утюг разогревался до красна, и чтобы его остудить, приходилось выдергивать шнур из розетки. Я страшно нервничала, но мне все-таки удалось сладить и с утюгом, и с юбкой.

К вечеру меня уже изрядно лихорадило, и это мешало довести макияж до того завершающего штриха, который обязан был превратить меня из обычной молоденькой девушки в некую искушенную жизнью роковую женщину.

Но ровно за час до назначенного времени я была готова, оставалось только нервничать и ждать телефонного звонка. Он ударил по моим напряженным нервам, как электрический разряд на влажную кожу. Правда, мне хватило самообладания лениво протянуть в трубку:

– Да-а? Это я… Помню… Да, мы скоро будем. – Я почти умирала. Ни в чем не повинная трубка полетела на рычаг, я метнулась вон из дома, кинув бабушке обычное и никогда не выполняемое: буду не поздно.

С Люськой встретились на углу моей и ее улиц. Взялись под руки, возбужденные, мы старались сохранить те капли достоинства, что еще пробивались в наших неискушенных мозгах. То и дело ускоряли шаг, но, спохватившись, одновременно сбавляли темп и все время судорожно подхихикивали.

– Надо опоздать, – все время твердила я, – хоть на несколько минут. Надо опоздать…

Люсьена соглашалась со мной, поэтому мы уселись на скамейку у вокзала, стараясь высидеть хоть немного из этих самых минут. Мы обе твердо помнили: все, знающие себе цену девушки, всегда опаздывают.

В итоге нам это удалось. Мы подошли к дому, где жила бабушка Вадика, спустя десять минут, после назначенных шести часов вечера.

Дом был двухподъездный и двухэтажный. В квартире у Вадиковой бабушки даже имелся балкон. На этом балконе я и увидела поджидавших нас ребят: Генку, Вадика и Генкиного закадычного дружка Вовку. Кавалеры принарядились ради такого случая: Генка даже надел костюм с галстуком. Но мой взгляд был прикован к Вадиму. Он стоял у самых балконных перил и, у видев нас, слегка наклонился вперед, что-то крикнув о нашей непунктуальности. Но не это сейчас волновало меня; я остановилась, как вкопанная, – в голове у меня словно сложилась не дававшая покоя головоломка, я узнала своего принца из сна.

Люська дернула меня за локоть, помахала в ответ ребятам другой рукой и ответила ожидавшим, что начальство не опаздывает, а задерживается. Не слишком умно, но все же лучше, чем ничего.

Мы вошли в темный подъезд с деревянной лестницей и поднялись на второй этаж. Дверь справа открылась, Генка заметил первый:

– Красный верх, синий низ, – вы что, договорились? Одетый в бардовый батник и синие джинсы Вадик сострил:

– Нет, мы почувствовали друг друга.

Пили сухое вино, танцевали, а потом Вадик взял гитару и спел о цветах, которые он положит под окнами у любимой в полночь, а сам тихо удалится, чтобы она на заре нашла эти цветы…

Он пел и смотрел на меня, а мне казалось, что это он так объясняется мне в любви, словами чужой песни.

Выпитое вино отпустило мою разбушевавшуюся фантазию, я таяла в лучах бездонных бархатных глаз, как кусок сахара в свежезаваренном чае. Сомнений больше не было – я влюбилась.

В моем распоряжении было что-то около месяца, в конце августа я должна была уезжать домой, меня ждал десятый класс. То есть времени почти не оставалось.

На следующий день Люсьена предложила вместе с ее родителями поехать на Дон. Дальновидные родители решили собрать нашу компанию и посмотреть, что может угрожать их дочери. Разумеется, никто не отказался, и наша пятерка в прежнем составе погрузилась в служебный УАЗик Люськиного отца. Меня, как самую легкую и маленькую, решено было посадить на колени. Понятно чьи колени я предпочла! Но мой принц через несколько минут принялся стонать, что ему тяжело и жарко, и затекли ноги. Благородный Генка тут же пересадил меня к себе, а освободившийся от тяжелой ноши Вадик всю дорогу балагурил с нами, смешил родителей и всячески развлекался. Видимо удовольствие от поездки получили все, кроме меня. Но я упорно не желала сдаваться.

На пляже мы пробыли недолго: успели по паре раз искупаться, попытались построить замок из песка, – вот и все. Не считая того, что Вадик заговорщицки рассказывал нам о монастыре, выдолбленном прямо в меловой горе и чудом сохранившемся; о том, как неплохо было бы сходить туда. Еще они вспоминали с Генкой каких-то девчонок, которых водили в пещеры, они смеялись одним им известным подробностям того похода, и, в конце концов, Вадик пообещал на днях сводить туда и нас.

Чувство ревности ощутимо клацнуло, прищемив и без того ноющее сердечко, так что пришлось сделать глубокий вдох и выдох, оставаясь внешне непринужденной, задавая невинные вопросы и проявляя любопытство. То, что я поеду с ним еще раз в эти пещеры, или еще куда-то, мне было все равно куда, – не вызывало у меня никаких сомнений.

Конечно, Люську никуда бы не отпустили. Мне-то было все равно, но, чтобы подружку не выдали мои же дед и бабушка, пришлось соврать и им. Официальная версия выглядела так: мы все пошли на пруд. Пруд находился за поселком, был мелким и грязным, но местная речка была еще хуже. Так что у родителей не должно было возникнуть подозрений.

Утром, около одиннадцати, мы собрались на автобусной остановке. Люська волновалась, ее волнение передалось мне, и я чувствовала себя преступницей по отношению к ее родителям. Ребята посмеивались над нашими страхами и уверяли, что никто ничего не узнает. Но напряжение не покидало нас и тогда, когда удалось втиснуться в переполненный автобус, и позже, когда Люська увидела кого-то из знакомых и готова была впасть в истерику.

– Я выйду, – шептала она. Но автобус тронулся, и выйти из него не было никакой возможности. Мы висели на поручнях, наши тела бились о мешки, набитые зерном и семечками, оцинкованные ведра, узлы и сумки. Зажатые со всех сторон плотными и потными пассажирами, мы потихоньку проклинали соседей с их непомерным грузом.

Наконец, автобусная пытка окончилась, и нас выбросило на пыльный деревенский пятачок.

– Сагуны, – изрек помятый Вадик, – сейчас поймаем попутку, она нас подбросит до места.

Мы пили воду из-под колонки, а потом пошли узнавать расписание автобусов. Автостанция по совместительству – столовая, имела одну достопримечательность – огромное, во всю стену зеркало.

– Да красивая, красивая, – мимоходом бросил мне Вадик, и я застыдилась своего беглого взгляда, скользнувшего по отражению.

Нас согласился подвезти молодой парень на ветхом ГАЗоне. Мы с Люсьеной уселись в кабине, а ребята полезли в кузов. Вадик, подсаживая нас сетовал, что больше нет места, и мне показалось, что он с большим удовольствием одну из нас точно отправил бы в кузов, чтобы самому разместиться рядом с водителем, а не глотать пыль по дороге. Правда ехать было совсем недалеко, мы могли бы пройти пешком.

Водитель остановился у общественного пляжа, и нами было решено искупаться, чтобы смыть с себя пыль и пот.

Я, уже достаточно натерпевшаяся от дороги и почти жалеющая о том, что согласилась поехать, немедленно скинула одежду, и, бросив друзей на произвол судьбы, побежала по горячему песку туда, где берег был полон людей: молодых и старых, с визжащими и гомонящими детишками, с резвящейся молодежью, туда – в самую гущу. Я бежала ровно. На ходу сорвала резинку с волос, чтобы они красиво колыхались в такт движению лопаток. Я ни на кого не смотрела, но чувствовала, как в меня впиваются десятки взглядов. Мне это было необходимо, просто физически, чтобы подавить некое состояние ущербности, появившееся благодаря поведению моего принца.

Наконец, я нашла место, с которого мне удобно было зайти в воду. В несколько прыжков врезалась в течение реки, окунулась, проплыла немного вперед, выровняла дыхание остыла немного и повернула назад. Вышла из воды и только теперь огляделась в поисках друзей. Они медленно шли почти у кромки воды, высматривая меня. Генка нес мою одежду, аккуратно перебросив через локоть джинсы с футболкой, в другой руке – обувь.

Неожиданно Люська побежала, она делала высокие, короткие прыжки, и это было смешно. Я снова испугалась: а вдруг я тоже так выглядела?!

Когда все приблизились, Вадик сказал:

– Умеешь ты создать эффект…

– А что я такого сделала?

Вадик стоял напротив и слишком откровенно разглядывал меня. Люсьена, Генка и Вовка бросились в воду, а мы все продолжали свое противостояние. Вадик не торопился раздеваться, он лишь снял обувь и чуть подвернул брюки. Под его взглядом я казалась себе голой, но это только сильнее заводило меня.

– Я сейчас искупаюсь, – медленно сказал он, – а ты постарайся не привлекать к себе излишнего внимания лиц противоположного пола. Только драки мне здесь не хватало! – Это последнее прозвучало, как пощечина.

– Знаешь, я, пожалуй, поеду домой, чтобы ты так не напрягался.

– Ага, поедет она! – он сощурил глаза и неожиданно рассмеялся, – ну извини, я шучу. Мы же еще в пещерах не были, а там знаешь, как красиво. А еще здесь родник есть, рядом – прямо по пляжу. Неужели ты откажешься попробовать самую вкусную в мире воду? – он был почти нежен, это меня растрогало.

– Ладно уж, иди, купайся.

Он стянул с себя майку, брюки, и, не спрашивая разрешения, повесил их мне на плечо, медленно пошел в воду, покрякивая и ежась.

– Генк, ты себе ничего не отморозил?

– Не-а! – радостно крикнул подплывший Генка и нырнул. Вадик нырнул следом. Я увидела его голову далеко впереди, почти на середине реки, он пытался плыть против течения.

На песок выбрались Генка с Люськой, потом Вовка, а я стояла с чужой одеждой на плече и смотрела, как плавает мой принц. Опомнившись, бросила одежду Генке и тоже кинулась в воду.

Когда Вадик вышел на берег он долго и нудно отчитывал нас за то, что Генка положил его вещи на песок, и теперь все это имеет вид как из задницы, да еще и колется. Но Генка и Вовка лишь беззлобно смеялись, а Люсьена ввернула шуточку по поводу сибаритских привычек, от которых пора избавляться. Вадика удалось заставить замолчать на время.

Вода в роднике была пронзительно холодной, и мы долго пили ее, потому что не во что было налить и взять с собой.

Наш путь начинался с узенькой тропинки, поднимающейся к гребню горы; пройдя какое-то время по верху, мы спустились немного и очутились у круглого лаза, похожего на вход в естественную пещеру. На площадке перед ним расположились несколько человек. Они только что вышли из горы и отдыхали, грелись на солнце.

Мы поздоровались и Вадик спросил:

– Вы из пещер? Вход здесь?

Оказалось, что вход был где-то в другом месте, но он завален, а этот лаз – что-то типа вентиляционного отверстия. Когда-то пришедшие к власти большевики взорвали часовню на горе и попытались уничтожить монастырь. Любопытные дикие туристы обнаружили и расширили этот проход, теперь бывший монастырь стал доступен и посещаем многочисленными молодежными тусовками.

У нас не было с собой ни фонаря, ни факела, пришлось одолжить свечку, а факел Вадик соорудил из палки, намотав на нее старую тряпку и полив бензином из Вовкиной зажигалки.

Факел скоро погас, а свечной огарок не мог осветить густую темноту многочисленных переходов. Пройдя несколько коридоров и спустившись по узкой лестнице, мы все-таки решили вернуться, чтобы не заблудиться без света и не растерять друг друга.

На поверхности все сразу загрустили, Люська вспомнила свои страхи, знакомых в автобусе, родителей… Ее вяло успокаивали. Всю обратную дорогу говорили мало. Торопились, подгоняемые тревогой, передавшейся от Люськи.

Опасения подтвердились. Бабушка смотрела на меня с укоризной. А телефонный звонок Люсиной мамы совсем расстроил.

– Где вы были?

– На пруд ходили, – я старалась врать убедительно.

– Ах, вы, Маша, Маша, – услышала я в ответ, и трубка коротко запикала.

Люська смогла позвонить только на следующий день, она быстрым шепотом сообщила, что дома был скандал и ей запретили со мной дружить. Стало обидно, такого еще никогда не было. Я всегда считала, что если родители запрещают с кем-то дружить, то этот кто-то не совсем хороший человек. Себя к нехорошим я никак не причисляла.

– Как хочешь, – я попыталась быть равнодушной. Мы не виделись после этого разговора до Нового года.

Зато мы виделись с Вадиком. Каждый день. И, чем дольше мы общались, тем сильнее он сопротивлялся, а я все азартнее хотела его. Так и уехала ни с чем. Наша вымученная дружба-соревнование кто кого, была шита белыми нитками, и, казалось, все – всё знают и видят, кроме нас.

В Джезказгане выдалась на редкость длинная дождливая осень. Я уходила из дома и бродила, прикрывшись старым зонтом, у которого все время задирался край под порывами ветра. Шлепала по лужам и мечтала о Вадике. Сама себе я казалась большой мокрой жабой.

До взрослой жизни оставалось всего – ничего, оставалось пережить эту длинную осень, никак не уступающую зиме, и потом еще чуть-чуть, а там экзамены, и будет чем занять мозги.

Быстрее, быстрее, мелькайте дни и недели, не задерживайте, не толпитесь. Я ничего не жду от вас, просто проходите мимо, уносите прочь этот год, этот целый год…

21

«Любимая, еще пять дней, и я разобьюсь» – такую телеграмму он прислал мне, когда я сдавала экзамены в МАИ. Отец привез меня в Москву и оставил на попечение бабушки Маши. Маша уехала на дачу, и я была предоставлена сама себе.

Учебник по физике я обычно читала в скверике у Большого Театра, там мы встречались с девочкой из параллельного класса – Ритой, она тоже поступала в Энергетический. Правда, у нее не было московской бабушки, и она жила в общежитии.

Мы как-то сдружились, гуляли вместе, даже один раз были в ресторане, совсем по взрослому.

В тот день я ждала ее, чтобы пойти в кино. Скамейки были заняты, поэтому я устроилась на бордюре фонтана и, по обыкновению, читала свой учебник. Вот интересно, я изучила эту книжку вдоль и поперек, я с ней не расставалась, я открывала ее в любую свободную минуту, когда была возможность почитать, но текст проходил сквозь меня, не задерживаясь, что называется – не цепляя, как будто в моей голове отключили тот участочек, который отвечал за память. Точнее, так: я запоминала все маловажное, незначительное и ненужное: голубя, который садился мне на плечо, едва я устраивалась на скамейке, маленького пузатого мужичка, приставшего ко мне на улице с предложением сняться в кино, молодого негра, преследовавшего меня от Ритиного общежития до моего дома, даже имя его помню – Грин… бархатные синие шлепанцы, которые я зачем-то купила у Риты на последние деньги; все эти подробности прочно оседали в моей голове и от этого параграфы и задачки с разбором по физике уже не могли там поместиться, как я ни старалась.

Я думала о Вадике, все время думала о нем: вспоминала, представляла, мечтала… И Москва с ее шумными улицами, залитыми солнцем, людьми и машинами, с ее экзаменами, этажами, метро, с площадями, башнями и парками, казалась мишурной, ненастоящей, грандиозной настольной игрой, правила которой проходили сквозь меня, как параграфы задачника по физике.

– Привет, – сказал парень, садясь на край фонтана справа от меня.

– Привет, – легко ответила я, повернув к нему голову и улыбнувшись. А слева сел второй и тоже тихо сказал «привет». Оба – мальчишки, мои ровесники, черноволосые, не русские. Только мы тогда не делились на русских и не русских и не умели бояться.

– Меня зовут Бесхан, – сказал тот, что справа, – а его – Алик, – кивнул он на друга. Я посмотрела на Алика; от неожиданности, открыла рот и поперхнулась «очень приятно»: Алик был очень похож на Вадима, как будто они родились в одной семье, имели общего предка, и…

– Ребята, а вы откуда? – спросила я.

– Мы чечены, – важно ответил Бесхан, – а ты?

– Я?

– Ну, то, что ты русская, понятно… А сама москвичка? Зовут как?

– Маша. Нет, не москвичка, я из Казахстана приехала.

Бесхан засмеялся:

– На казашку не похожа. У них глаза вот такие, – он растянул пальцами уголки глаз к вискам, так что остались узкие щелочки.

Мне тоже стало смешно:

– Во-первых, не у всех казахов такие глаза как ты показал, во-вторых, мои родители живут в Казахстане, уехали туда давно, еще после института. А в Москве у меня бабушка…

– Значит ты Москвичка, – заключил Бесхан. Я пожала плечами.

– Учишься? – не унимался парень.

– Нет, только поступаю.

– Правда! Мы тоже экзамены сдаем. Ты куда?

– В Авиационный.

– А мы – в технологический.

Он так и сыпал вопросами, чтобы быть вежливой я повернулась к нему, оставив прообраз моего Вадика – молчаливого Алика за спиной и на время забыв о нем. Бесхан тоже развернулся ко мне лицом, и тут я увидела, что его левый глаз закрыт бельмом, я снова вздрогнула, но подавила в себе этот испуг, чтобы не обидеть парня.

Пришла Рита. Мы долго гуляли в тот вечер. Сначала ходили в кино, где наши кавалеры заплатили за билеты, а потом чинно сидели рядом с нами и смотрели «Москва слезам не верит».

Потом провожали Риту, и только в начале первого ночи втроем доехали в Измайлово, стояли в подъезде бабушкиного дома и говорили, говорили…

– Ребята, вы в метро не попадете, – мне удалось убедить их поторопиться, и, прощаясь, я чмокнула обоих в щеки.

Я почти заснула, когда раздался телефонный звонок. Это мои кавалеры решили пожелать мне спокойной ночи. Бесхан вроде бы в шутку сказал:

– Алик в тебя влюбился. Лежит на кровати, лицом к стене, я думал, он онанизмом занимается, а он плачет…

– Бесхан! Как тебе не стыдно!

– Извини, я привык называть вещи своими именами. Когда мужчина плачет, согласись – это ненормально.

– Смотря что явилось причиной его слез. Но рассказывать малознакомому человеку о своем друге да еще такое – это, знаешь ли, не совсем прилично, – я была шокирована. Бесхан в течение всего вечера был на этой грани, балансировал между приличием и пошлостью, но ни разу не сорвался, почему же теперь он позволил себе все эти разговоры?

– Я спросил у него, отчего он плачет, и он ответил, что влюбился и теперь не знает, что ему делать. У нас такие браки не приветствуются, слышала наверно. Но я ему сказал, что во всем вас поддержу. Короче: нечего бояться родителей. Мы все уладим!

– Погоди, погоди, причем здесь брак? Я еще никакого согласия и желания не высказывала…

– Чего ждать? – искренне удивился Бесхан.

– Да ведь мы не знакомы почти, я даже не знаю, что он за человек. Мы не разговаривали, виделись один раз… И вообще, у нас это происходит не так!

– А, – не унимался Бесхан, – ты переживаешь, что вы друг друга мало знаете, так надо повстречаться, поговорить… А как же. Завтра он будет у тебя, я не приду, все…

В трубке послышались короткие гудки.

Почему кто-то принимает решения за меня? Что я должна делать? Мне было неловко и стыдно и еще как-то немножко гадливо: то ли на саму себя, то ли на нагловатого Бесхана, то ли на молчаливого Алика. Промаявшись без сна до рассвета, я все составляла и составляла ответ нежданному жениху, приводила доводы, объясняла, старалась быть корректной; но, чем больше слов я находила, тем менее убедительными они казались. В конце концов, я уснула, измученная поиском ответа.

Алик пришел часов в 8 утра. Спросонья я никак не могла понять, откуда звонок, схватилась за телефон, потом бросилась к двери, но все-таки сообразила спросить: кто там.

– Это я, – прозвучал голос Вадика из-за двери.

И снова это жаркое предчувствие, и поспешные руки открывают замок, и бархатные глаза в полумраке подъезда.

– Доброе утро… Разбудил? – он потянулся ко мне, обнял, прижался, нашел губами ухо и прошептал, – ты такая теплая…

Я высвободилась, шагнула назад, кашлянула.

– Прогонишь? – грустно спросил Алик.

– Зачем же, входи…

Мы прошли в комнату, он присел на краешек тахты и смотрел на меня снизу вверх своими тревожными глазами, молчание затянулось, он нарушил его, сказав:

– Ну, что, ты меня завтраком покормишь?

– Пойдем на кухню.

Я поставила чайник, сделала несколько бутербродов с колбасой, потом смотрела как он ест: молча и аккуратно.

– А ты со мной? – только и спросил. Я отказалась.

Мы снова гуляли по городу. Он разговорился постепенно, рассказывал о своей маме, какая она у него молодая и красивая, как любит она петь. Но поет редко, потому что отец очень суровый человек, намного старше ее.

– Отец справедливый, всегда.

– Ты любишь родителей? – глупо спросила.

– Маму, – он улыбнулся тепло и опустил длинные густые ресницы, – отца уважаю.

Я не смогла его прогнать. Он вернулся вместе со мной в квартиру моей бабушки. Мы позвонили Бесхану и он деловито осведомился: «вы уже этим занимались, или только целуетесь?» Алик бросил ему что-то отрывистое.

Я снова не знала, что мне с ним делать, о чем говорить. Он сидел на тахте, но уже не как утром, а по хозяйски развалившись, и разглядывал меня из-под полуприкрытых ресницами глаз.

– Сядь со мной рядом, – попросил он.

Воздух в комнате сгустился и стал горячим и вязким как кисель. Я поставила стул подальше от тахты и уселась на него. Но Алик настойчиво просил сесть с ним, я уступила, сдерживая дыхание. Села с краю. Он тут же придвинулся и лег, устроив голову на моих коленях.

– Сделай для меня одну вещь, – сказал он.

– Какую?

– Нет, ты пообещай, что сделаешь!

– Но я же не знаю, чего ты попросишь.

– Ничего такого… Пообещай.

– Ну, хорошо, – согласилась я.

– Сними платье…

– Что?

– Сними платье, я хочу посмотреть на тебя.

– Ты с ума сошел, – я отодвинулась, убрав его голову с колен.

– Ты обещала, – он приподнялся на локте, – я ничего не сделаю, клянусь!

– Зачем это? – я чуть не плакала.

– Просто… Чего ты боишься, ведь ты ходишь на пляж, и там мужчины смотрят на тебя.

– Это на пляже.

– Какая разница? Ну пожалуйста!

«Если я сейчас разденусь, то это будет глупо, глупо, по-дурацки… Почему я должна ему уступать? Господи, как же мне от него избавиться! А если я соглашусь, если я соглашусь с условием, что он сразу же уйдет? Он посмотрит и уйдет… А если нет?» Дальше мои мысли не шли, я не знала, что бывает дальше в таких скользких ситуациях. «Но ведь он один… Что он может мне сделать?»

– Хорошо. Но ты сразу же уйдешь!

Он был согласен, он был со всем согласен.

Я встала, отошла от тахты на середину комнаты, расстегнула пуговицы на платье и распахнула его, даже не сбросив с плеч.

Алик всхлипнул, вскочил, бросился ко мне и, обхватив меня руками, поволок к тахте. Я успела свести локти на груди, запахнуться.

– Нет, – сказала я.

Он попытался развести мои локти.

– Нет! Уходи.

Алик, словно опомнившись, отодвинулся от меня, обхватил голову руками.

– Ты подумала – все! – Произнес он. – Ты меня боишься. Не надо, не бойся, я умею уважать женщину.

– Хорошенькое уважение, – произнесла я, нервно застегивая пуговицы, – ладно, поигрались, теперь уходи.

– Хорошо, я уйду, но мы встретимся завтра?

Я пообещала, я бы пообещала все что угодно, только бы он ушел, чтобы я могла почувствовать себя в безопасности. Буквально вытолкав его из квартиры, я забилась в угол тахты и сидела так, пока совсем не стемнело. Разрывался телефон, но я не брала трубку.

Утром я побежала в институт, просить комнату в общежитии. Когда вернулась, чтобы забрать вещи, то встретилась с почтальоном, он-то и принес мне телеграмму от Вадика.

Я забрала документы из приемной комиссии, сказала вернувшейся с дачи бабушке, что не поступила и уезжаю в Воронеж.

– Тебе тут женихи звонят постоянно – сообщила бабушка.

– Да ну их! – отмахнулась я.

Так я не стала чеченской женой, авиационным инженером и женщиной. Одновременно, или порознь…

До потери девственности мне оставалось еще 9 месяцев, год до поступления в институт, три – до первых родов и смерти дочери, шесть – до замужества и восемь – до рождения сына.

22

– Поцелуйтесь, что ли! – крикнул Григорий от калитки.

Вадик приехал на новеньком мотоцикле, и теперь мы смущенно разглядывали друг друга, стоя посреди дороги. Я наклонилась и коснулась губами мотоциклетного шлема, не смогла дотянуться до его щеки.

Вечером он увез меня на гору. Мы остановились в посадке и сели на обрыве. Поселок внизу уже утонул в вечернем сумереке, а у нас еще было солнце, нежаркое и пыльное, оно собиралось упасть за гору, но пока держалось, давая нам возможность поговорить…

Мы молчали.

Я не выдержала первой:

– Вадик, не трави душу, расскажи все, как есть, – попросила и сжалась.

– Что ты хочешь услышать? – он смотрел прямо перед собой, словно не хотел встречаться со мной взглядами.

– Я чувствую, что что-то случилось, – ответила тихо, не поворачивая головы, – ведь ты мне врал в письмах?

– Врал.

Тогда я пересилила себя и посмотрела на него:

– Но зачем?

Что-то похожее на извиняющуюся улыбку промелькнуло по его губам:

– Не знаю, – вздохнул он, – у меня была девушка, – он снова улыбнулся, – Это была любовь, понимаешь?

Я прикрыла глаза и кивнула.

– У нее на щеках такие ямочки, когда она улыбается, и щеки похожи на яблоки… Потом мы расстались, я был виноват, знаю. Тебе все равно сказали бы…

– Вадик…

– А?

– Ты предал нас обеих, – сказала я.

– Понимаю…

– Уезжай, – приказала.

– Прости, если сможешь…

– Уезжай!

– Я не могу, мы поедем вместе, – попытался протестовать он.

– Нет, пожалуйста! – крикнула я, испугавшись, что зареву сейчас, как последняя дура, а он не стоит моих слез, и уж тем более, он не стоит того, чтобы видеть, как я заливаюсь слезами оттого, что он был первым в моей жизни разочарованием, разочарованием первой любви. – Прошу тебя, уезжай! Я тебе все прощаю, но видеть тебя не могу!

Он вскочил, кинулся к своему мотоциклу и унесся сломя голову. Со своего обрыва я видела, как Вадик проскочил мост через Вонючку и скрылся в туче пыли поднятой его мотоциклом.

– Так тебе и надо, дура! – зло крикнула сама себе; и повалилась на бок, и зарыдала, а потом смеялась и била себя по щекам.

Истерика быстро кончилась. Я поднялась, вытерла лицо и пошла через посадку к дороге.

На мосту меня ждал испуганный Вовка, он и довез меня до дома.

– Я Вадика встретил, невменяемого, – поделился Вовка. – Он сказал, что боится, чтобы ты с собой что-нибудь не сделала.

– Много чести, – засмеялась я.

– Правда! – он обрадовался и, превознемогая принципы мужской солидарности, поделился, – Вадик – дерьмо по отношению к своим бабам. Если можешь – прекрати с ним общаться вовсе, или останьтесь друзьями… Сможешь?

Я пообещала.

Вадик не отпустил меня ни тогда, ни позже. Мы помирились на следующий день.

23

Ну, вот. Вспомнила. Только о чем тут говорить, все и так понятно. Я лучше расскажу о Валерке. С ним ведь тоже непросто все.

Ладно…

Я в электричке ехала в Подгорное. Скажете: опять поезда! Да, конечно, только что же я могу поделать, если вся моя жизнь в дороге; если не поезд, то вокзал и вереница чужих домов, как зал ожидания…

Вагон был забит людьми до отказа. Я протиснулась вперед по проходу, тогда какой-то дедок тронул меня за локоть, пододвинулся на скамейке, освобождая мне местечко.

– Ой, спасибо! – Я устроилась на краешке. Старичок обрадовался:

– Садитесь, садитесь. В ногах правды нет. Лучше плохо сидеть, чем хорошо стоять. Вам далеко?

– До Подгорного.

– О, мне ближе. Я в Евдаково схожу. – Он разговорился: я узнала о том, что у него давно умерла жена, дети разъехались, сам он на пенсии, чтобы не скучать делает разный мелкий инструмент и увлекается гороскопами. – Уже двенадцать лет, – с гордостью поведал старичок. Я вежливо кивала головой в ответ.

– Хотите, я о вас расскажу? – не унимался дед.

– Расскажите…

– У вас рождение когда?

Я сказала.

И странный попутчик с легкой улыбкой начал рассказывать мне всю мою жизнь…

Ребята с радиотехнического устроили танцы прямо на асфальтированном пятачке возле общаги. Был май, студенты, ошалевшие от весны, экзаменов и водки, плотной толпой взбивали ногами уже теплую пыль.

Валерка вышел на меня из темноты, широко расставив руки. Он был пьян. А мне было все равно.

Мои друзья прозвали его Испанским летчиком, Валерка часто рассказывал одну и ту же историю, вычитанную им в какой-то книге, там главным героем выступал этот самый летчик. Валерка каждый раз приукрашивал свой рассказ новыми подробностями, слушатели вежливо молчали, но однажды монолог слишком затянулся, и слушатели покинули комнату в студенческом общежитии, недоуменно пожимая плечами.

– Машка, зачем тебе этот Испанский летчик? Ты замуж хочешь? Гнездышко свить? Так ты посмотри на него, какой он муж! Он же идиот! Послушай, давай мы найдем тебе мужа, а? Хочешь?

Я мучалась от этих разговоров, отнекивалась, отшучивалась. Мне действительно надо было замуж и срочно. После смерти деда, мать, приехавшая на его похороны, устроила истерику. Она требовала немедленного замужества.

– У тебя остался последний год! Закончишь институт. Пойдешь на завод, а там сразу какой-нибудь женатый объявится!

– Мама!

– Молчи! Я знаю! Будешь всю жизнь в любовницах!

– Мама!

– Что, мама, что?! И этот твой Вадик опять тебе звонит. Свяжешься с этим подонком, он тебя и нас в могилу загонит!

– Он мне не звонит!

– Молчи! Мне бабушка все рассказала!

– Так ведь это бабушка с ним разговаривала, не я. Мы не общаемся.

Мать плакала, шумно хлюпая носом, голос дрожал и срывался на крик.

– В общем так: если замуж не выйдешь, к нам с отцом можешь больше не приезжать!

– Ты хочешь, чтобы я вышла замуж? – Я боялась этих ее слез, я боялась ее слов, ее страха, доходящего до ненависти.

– Да, хочу!

– Все равно за кого? – уточнила я.

– Все равно!

– Хорошо.

Валерка был первым после того ночного разговора, кто сам пришел с распростертыми объятьями – жениться. Мы были знакомы чуть больше двух месяцев.

Валерка спился быстро. Два года я жила с ним, сама не знаю зачем. Все никак не решалась уйти. С самого первого дня – нашей свадьбы, когда проснувшись утром в Валентининой квартире, я лежала на старом, еще дедовом диване и, глядя в потолок решала что лучше: сбежать в никуда, или прыгнуть с балкона; с самого первого дня я знала, что загнала себя в угол, и биться мне теперь в этом углу, как пойманной в паутину мухе. Паутина была липкой, густой и привязчивой, а паук в моей голове шептал: «Куда ты пойдешь? Кому ты нужна? Сиди и радуйся, что хоть кто-то взял!». Я пыталась, но радости не было.

Был завод и проходная с 8 до 16.30. Было тупое переписывание бумаг: цифры из одного гроссбуха переносились в другой. Были бесконечные общаги и бессмысленные собрания и субботники. По вечерам приходили друзья, те, кто еще оставался. Мы играли в преферанс до одури, пили водку и говорили ни о чем.

Его родители жили у самого Азовского моря, в Мариуполе. Мы ездили туда, но море, почему-то, я видела только из окна вагона. Оно было свинцово-серым, ненастоящим: мелькнет куском тусклого стекла, затянутого рябью и исчезнет, словно его и нет.

Я стала такой же лениво-тусклой, и мои прежние сокурсники не узнавали меня при встрече.

– Валера, нам надо разойтись, – равнодушно говорила я ему иногда, – это бессмысленно…

Он пугался и грозил, что прыгнет в чан с негашеной известью, или сделает еще что-нибудь такое же ужасное, и это будет на моей совести…

– Но ведь это шантаж, – устало говорила я и оставалась.

Той осенью Авдотья подарила нам большое зеркало с отбитым уголком. Валерка закрепил его на стене нашей комнатушки в общежитии.

24

– Бабам – водка, мужикам – самогон!

Длинный кухонный стол быстро заполнялся снедью, посудой, бутылками… несли все, кто что может. На двух этажах маленького русского барака, собранного из немецких панелей, царило оживление… Из дверей комнат, распахнутых настежь, то и дело выскакивали разгоряченные женщины, бегали, по длинному общему коридору, таскали эмалированные тазики с неизменным салатом по кличке «Оливье», винегретом, котлетами…

– Машка! Где Машка?

– Дома, наверно.

– Пойду, позову.

Две женщины столкнулись и сразу разбежались в разные стороны.

Из тамбура, с лестничной площадки высунулась чья-то лохматая голова:

– Ольк!

– А!

– Валерку позови!

– Ладно, – кивнула головой Олька и без стука распахнула дверь, одной из немногих закрытых комнат.

Они сидели рядышком на софе в отмытой до блеска комнате, первой в их жизни «своей» комнате и смотрели на мельтешение теней в экране телевизора. Она вздохнула:

– Опять пьянку затеяли…

– День рождения, у Ольки, – с готовностью ответил он, – нас звали…

– Я не пойду! – твердо сказала она.

– Я тоже не пойду, – пообещал он.

Они пододвинулись друг к другу ближе. Он стал гладить ее по голой руке, коснулся плеча, обнял. Она склонилась к нему и прикрыла глаза. Он поцеловал ее в макушку, скользнул ладонью по бедру: она засмеялась.

– Масечка, ты трусики так и не надела? – игриво зашептал он ей в ухо.

– Не успела…

Он чаще задышал, и лоб его покрылся испариной:

– Давай подружим? – Второй рукой он добрался до нижней пуговки на ее халатике.

– Ой! – она схватилась за разошедшиеся полы халата.

Дверь с шумом распахнулась:

– Машк! Привет! Вы чего тут? Валерк! Ты ей сказал? – с порога закричала новорожденная Олька. Валерка кивнул.

– Так, чего? Вы идете?

– Оль, нам что-то не хочется… – Маша торопливо застегнула пуговицу. Она побоялась обидеть соседку, поэтому ответить «нет» сразу не решилась. И Ольга потянула ее за руку с домашнего дивана, от мужа, туда, в коридор, в общую суету. Маша растерянно подчинилась. Ее муж – Валерка, потопотал следом.

– У меня же, день рождения! – быстро объясняла Ольга, ведя за руку вялую Машу на кухню, к длинному столу, – Все уже готово, только вас и ждем.

– А кто будет-то? – обреченно спросила Маша.

– Да все, все наши: и мама моя с отцом, с работы мужики, ЦЭМовские… Вот, привела!

Несколько трезвых мужиков топтались у стола, поглядывая на запечатанные бутылки. Валерка к ним присоединился.

Что-то докипало и догорало на четырех общественных плитах, кухня утопала в клубах пара и разнообразных запахов. Мелькали раскрасневшиеся лица взволнованных женщин.

– Хлеб-то! Хлеб-то порезали?

– Вика, сходи за тарелками, не хватает.

– О, Машка пришла! Садись.

– С Валерычем рядом!

– Ты уж, не побрезгай нами!

В проеме кухонной двери появлялись люди, еще и еще… В руках у приходящих были стулья, миски и бутылки: с заводскими пробками и свойские, с заткнутыми газетой горлышками.

– Здорово, Валерка!

– О, здорово!

– Это – твоя?

– Моя!

– Здрассте…

– Привет.

– Сидай, сидай…

– Кому не хватает вилок?

– Да, не, все нормально!

– Мне немножко…

– Двадцать капель.

– Ну, за здоровье!

– Пусть родители скажут.

– Сделайте тише магнитофон!

Из-за стола поднялась не старая еще женщина, робко улыбнулась, оглядывая присутствующих, нашла взглядом дочь Ольгу и снова улыбнулась теперь только ей. За столом замерли, в ожидании тоста. Нетерпение отразилось на лицах, тарелки наполнены закуской, в рюмках подрагивает водка…

– Ну, мать, давай! – толкнул в бок женщину, сидящий рядом усатый дядька – отец именинницы. Женщина, сжимая в руках стопку с водкой, набрала побольше воздуха в легкие и начала говорить:

– Мы так рады, что Оля и Вова получили эту комнату. Теперь они заживут своим домом… – она задумалась, опустила голову, потом снова оглядела ждущих и продолжила:

– Вы такие дружные все! Собирайтесь почаще, не ссорьтесь…

– Ура! – заглушил последние ее слова возглас нескольких глоток. И пошел звон стекла, издаваемый стаканами, стопками, рюмками… Выпили залпом.

– Эх, хорошо!

– После первой и второй?

– Перерыва нет вообще!

Женщины заулыбались, подставляя опустевшие сосуды под новую порцию водки.

– Ну, Ольк, чтоб все у вас с Вовкой было хорошо!

– Давай.

«Дзинь! Пом-пом! Тук! Тук-тук!»

– Поехали!

Сошлись и разошлись в нестройном хороводе стаканы.

– Закусывайте!

– У всех налито?

– Котлеты-то, котлеты берите.

– Предлагаю выпить за женщин и девушек… – галантный Антон привстал и постучал вилкой по стакану, привлекая к себе внимание.

– Тихо! Антон говорит!

– За баб!

– Целоваться будем?

– Ах-ха-ха!

Сошлись, разошлись, опрокинулись…

– Эх, хорошо сидим!

– А пойдем плясать!

– Да, погоди.

– Чего годить-то?

– Еще выпьем!

– Мужики, успеете надраться! Пойдем плясать!

Под окнами, не попадая по клавишам, баянист – Серега отрывал визгливую «Матаню». Разухабистая маленькая бабенка – Ленка, уперев руки в бока, отбивала чечетку.

– Эх, мать – перемать..! – кричала Ленка под нестройные звуки баяна. Вокруг постепенно собирались гости, приплясывали и радостно подхватывали наиболее непристойные припевки.

– Машка!

– Что?

– Тихо! Там Валерку бьют! – Ольга появилась неожиданно, схватила стоявшую на крыльце Машку, и потащила ее в коридор.

– Кто бьет-то, и за что?

– Тихо! А то все сбегутся! Он с моим братом поссорился.

– У тебя брат есть?

– Ну да! Да идем!

Пятнистый свет от одинокой лампочки блуждал по коридору. В дверях бытовки топтались какие-то мужики. То ли были они за столом, то ли не были…

– Эй, что здесь происходит?! – грозно спросила Машка. Ей никто не ответил, и она протиснулась сквозь плотный строй спин.

На кафельном полу в душевой валялся тучный Валерка. Ярким желтым пятном выделялась на грязно-буром полу его футболка. Вокруг, покачиваясь и тыча в Валеркины бока ногами, толклись еще четверо: мелкие, востроглазые, похожие друг на друга. Сбегутся, разбегутся, как собаки на медведя. А Валерка только смеялся, да покряхтывал.

– А ну, разойдись! – закричала Машка, врываясь в самую свалку. Ее попытались отстранить, но она энергично заработала локтями, резко саданула кому-то в больное место. Растопыренной пятерней схватила чей-то загривок, и ломая длинный маникюр, оторвала от Валеркиной туши. Оцарапанный обиделся, но в драку больше не полез.

Спокойная обычно Машка, бывала страшна в гневе. Однажды она отбила пьяного Валерку у троих дружинников, и они ничего не смогли сделать; так и уехали ни с чем на своем «Уазике». Тогда дело было зимой, у дверей ресторанчика, тоже что-то отмечали…

В душевую, расталкивая зрителей, вошел Антон. Нападавшие расползлись по углам. Антон поднял счастливого Валерку, и под руководством, все еще возбужденной Машки, потащил его прочь из душевой. Валерка радостно орал, что он всем еще покажет. Ольга суетилась вокруг своего пьяного Вовика. Остальные сбились возле окна и проводили, удаляющуюся победно Машку, злыми взглядами.

– Дура! – бросил кто-то в след.

– На мою жену! – рванулся от Антона Валерка.

– Пшел, пшел! – зашипела на него жена. Антон только посмеивался, сгреб поудобнее вихляющееся Валеркино тело, и поволок его вверх по лестнице.

– Я вам устрою! – пообещала Машка драчунам, резко повернулась и, вскинув голову, медленно удалилась.

А на улице продолжал разрываться баян, и кричала свои частушки пьяная Ленка.

На втором этаже Валерке удалось вырваться, он полез в коридорное окно, хотел выпрыгнуть. Внизу завизжали.

– Стой! Кому сказала! – Машка успела схватить мужа за ногу; он улыбался и махал руками:

– Манюнчик, я сейчас приду, – просился Валерка. Его оторвали от подоконника и совместными усилиями втолкнули в комнату.

– Валерк, ты спать ложись, – посоветовал Антон.

– Не, я пойду…

– Лежать! – приказала жена.

– Манечка, – Валерка, расставив руки, пошел на жену, ему хотелось улизнуть. Но не тут-то было: Машка выхватила из сумки пустую молочную бутылку и, сильно размахнувшись, ударила супруга по лбу. Лоб оказался крепким, только кожа лопнула, и обильно брызнула кровь.

– О! – Валерка осел.

– Убила? – спросил Антон.

– Ничего с ним не будет, – ответила Маша.

Валерка, обливаясь кровью, медленно отступил к софе, продолжая испуганно улыбаться. Его большое тело опустилось на низкий диван.

– Кровь, – пожаловался он.

– Сиди, сейчас обработаю, – пробурчала жена.

– Спокойной ночи, – хмыкнул Антон и вышел из комнаты.

– Спасибо, – бросила вслед ему Маша.

Она подошла к мужу, осмотрела рану. Валерка испуганно моргал по-детски пушистыми ресницами, трогал ссадину и разглядывал свои пальцы.

Обработав ссадину над бровью, Маша заклеила ее пластырем. Валерка совсем расслабился и уснул. Он откинулся на диванные подушки и через некоторое время стал мирно похрапывать.

Маша критически обозрела его грязную футболку, вытянутые на коленях трико, босые ноги и решила все оставить как есть, до завтра. Она с трудом вытащила из-под мужа одеяло, расстелила на полу, выключила свет и, повалившись на одеяло, мгновенно заснула.

Около десяти утра, в незапертую дверь робко вошла Ольга:

– Ой, что это у вас тут?

Маша подняла тяжелую после вчерашнего, голову и посмотрела на вошедшую:

– Что?

– Дверь открыта, ты на полу валяешься. Антоха сказал, что ты Валерке голову пробила.

Валерка открыл глаза и сел на софе.

– Утро добрейшее! – просипел он.

– Привет, Валерк! А я тебе опохмелиться принесла, – Ольга сжимала в руках заветный граненый стакан с мутноватой жидкостью.

– Вовка прислал. Говорит, чтоб шел мировую распивать.

Валерка принял дрожащими руками спасительную дозу:

– Ваше здоровье! – Быстро провозгласил он и выпил содержимое стакана тяжелыми глотками.

– Ой, а закусить-то! – вспомнила Ольга.

– Ничего, так прошло, – бодро ответил Валерка.

– Как же ты вчера, а? – забеспокоилась Ольга.

Валерка пожал плечами, влюбленно посмотрел на жену, тронул пальцем пластырь на лбу:

– Нормально, – усмехнулся он, – жена имеет право! А иначе – что она за жена!

– Ну, тогда пошли? – Напомнила Ольга.

– Вы идите, я немного задержусь, – стала выпроваживать их Маша, – со вчерашнего дня без трусов хожу. Как ты меня вчера увела, так я и не надену, никак…

– Ну, ты даешь! – прыснула Ольга.

Валерка покраснел и тоже засмеялся.

Наступило воскресенье.

25

Больше всего я боялась забеременеть от него. И когда это случилось, наверное, пошла бы на аборт, если бы…

Как-то осенним теплым днем, в конце сентября, я ехала в городском автобусе, таком же желтом, как листопад. Я стояла на задней площадке жмурилась на нежаркие солнечные лучи, запутавшиеся в ветках деревьев, лучи пронизывали автобус, сквозь немыслимо прозрачные стекла, ласкали мне щеки, вместе со сквозняком, заносившим в салон запах дыма, от сжигаемых листьев, проникший в открытые окна. И думала я о чем-то приятном и тихом, как этот золотой день, и подставляла лицо, мелькающим блесткам солнца.

– Мама! – позвал меня детский голос. И голос этот был внутри меня, но и как бы вне. Я подняла голову и посмотрела в бледно-голубое небо, мелькающее, сквозь желтые древесные кроны.

С того дня я знала, что у меня уже есть ребенок, и что он хочет быть здесь, со мной, в этом мире.

Через месяц я забеременела.

Теперь каждый день я смотрела на свой растущий живот и думала, что же будет.

Сны переставшие посещать меня вовсе, возобновились. Я видела себя голую в огромном ангаре, где с потолка тонкой струйкой текла вода из невесть откуда взявшегося душа. А мне просто необходимо было помыться, и люди ходили вокруг, разглядывая меня, или пряча глаза. Потом я видела Валерку. Он наклонялся к детской кроватке, покачиваясь на нетвердых ногах, доставал ребенка, завернутого в розовую пеленку, держал его неловко, казалось, вот-вот уронит, и край пеленки, размотавшись, покачивался розовым лоскутом вслед за пьяным Валеркой.

– Нет! Нет, нет! – кричала я, – оставь, пожалуйста! – И просыпалась с гулко бухающим сердцем.

К тому моменту я уже как два года была замужем, формальности соблюдены, у ребенка будет официальный отец и все такое… Мне было двадцать пять, давно пора стать матерью. Я затаилась. Моя умершая дочь, отказавшаяся от меня, пугала повторением случившегося. Я чувствовала себя виноватой.

Я отдалась в руки врачей, я выполняла все предписания, ложилась на сохранение, но это все – внешне. Внутри себя я знала, что он хочет жить, и я его ждала.

Перепуганные врачи поторопились со сроками: как бы чего не вышло… По мнению медиков я должна была родить второго июля, поэтому меня держали в родильном отделении и всеми допустимыми средствами вызывали у меня родовую деятельность. Деятельность, при этом, не развивалась, просто ни в какую! Еще бы, я ведь тоже считать умею, так вот по моим подсчетам рожать я должна была шестнадцатого. Я как-то заикнулась про свои сроки, но на меня замахали руками: молчи, мол, без тебя все знаем, у нас данные УЗИ, и все такое. Я и замолчала. Пусть делают то, что считают нужным.

А вообще, при муже рожать гораздо удобнее, я бы сказала – комфортнее. Конечно, его присутствие в родовой палате не необходимо. В моем случае, оно даже мешало бы; не мне, врачам.

И, все-таки, осознание того, что у тебя есть законный муж как-то так успокаивало, что ли… Все, как у людей; вон он, каждый день под окнами, ну, или почти каждый. Приносит вареную курицу, фрукты, бульон в термосе. Да это и не важно, что приносит. Другим тоже приносят, важно, что он есть!

Приходила нянечка:

– Твой пришел, – докладывала. И я выглядывала в окно и махала ему рукой, и передавала записки, и принимала передачи, и рассказывала соседкам обычные женские истории. Все, как у людей, одним словом.

Мои соседки менялись, их увозили рожать и переселяли в послеродовые палаты, а я все ждала.

Меня стимулировали. Через неделю, после моего прибытия у меня, наконец, начались схватки. Ночь перед родами я провела в отдельной комнатке, отделенной от общего коридора еще одним, с закрывающейся дверью. Но, промучившись ночь, я все никак не готова была к родам. Мне постоянно что-то кололи, потом обезболивали и снова кололи. Утром пришла заведующая отделением, посмотрела меня и проколола околоплодный пузырь, чтобы отошли воды. Это не помогло, матка не открывалась, и возникла угроза для ребенка, он мог задохнуться. К тому моменту я плохо соображала. Помню, как лежала на родовом столе, а заведующая, наклонившись ко мне мягко говорила:

– Машенька, мы будем делать Вам кесарево сечение. Не волнуйтесь, сейчас Вас отвезут в операционную, это в другом корпусе…

Наверное я что-то отвечала.

Помню каталку, лифт, испуганных медсестер, распахнутые дверцы скорой и бледное лицо водителя, когда он помогал завезти мой транспорт в машину. Потом коридоры, коридоры… Меня снова кто-то смотрел, надеялись, что рожу сама. Пока готовили операционную, моя каталка вместе со мной стояла где-то у стены. Мне казалось, что я кричала, уже не от боли, а от страшной мучительной усталости и страха. Хотя, нет, я не боялась, мне было все равно. Это состояние, когда человек перестает осознавать себя, как личность, а остается лишь животное желание поскорее отключиться, заснуть, или умереть.

В операционной я пришла в себя, не знаю почему. Я отвечала на вопросы врачей, а когда мне дали маску, попросила, чтобы кардиолог подержал меня за руку. Выключилась.

Я слышала много историй о том, что люди во время операций, под наркозом, или при клинической смерти, видят странные сны, со светом в конце тоннеля, проживают свою жизнь, встречаются с умершими родственниками, наблюдают за своим телом со стороны и так далее. Ничего такого со мной не было. Сон мне снился, но самый обычный сон, такие сны человек видит, когда спит в своей кровати у себя дома. Я плохо помню, но кажется, я видела себя в деревне, было много зелени, я что-то делала, с кем-то общалась. Все очень буднично.

– Машенька, просыпайтесь! – я с трудом разлепила глаза и несколько мгновений не соображала, где нахожусь.

– У Вас мальчик! – Я видела улыбающиеся лица, попыталась ответить, но поняла, что не смогу, губы и язык не повиновались.

– Это ничего, это наркоз, – успокаивали меня. А я все хотела спросить: «Где же обещанная дочь?». Удалось мне только:

– Я спать хочу! – Люди в белых халатах засмеялись.

– Ну, спите, спите…

Всю утыканную капельницами, меня отвезли в послеродовую палату.

– Лариса Васильевна, как мой сын? – я встретила заведующую этим вопросом, как только она появилась в палате.

– Все хорошо, – ответила она, повернулась к детской медсестре, сопровождавшей ее, – принесите ребенка!

– Лариса Васильевна, – взмолилась та, – может рано?

– Ничего не рано! Несите!

Через несколько минут медсестра вплыла в палату с голубым свертком. Я сразу попыталась сесть.

– Видите, – сказала Лариса Васильевна, – а Вы говорите – рано. Только что лежала зеленая, а теперь быстро встрепенулась. – Она помогла мне сесть.

– Дайте, – прошептала я, протягивая к свертку руки. Медсестра бережно положила моего сына рядом со мной, на подушку.

Он спал. Я наклонилась к нему, вглядываясь в крохотное светлое личико, стараясь уловить его дыхание.

– Митя, – позвала.

Лариса Васильевна стояла рядом с моей кроватью и победно глядела на нас.

Все чего я боялась, все мои ночные страхи в точности повторились. Валерка пропадал из дома, его забирали в милицию, он спал в каких-то подвалах, его подбирали на улице, приносили, приводили… Я устала ругаться с ним и увещевать его. Я понимала, что он болен, и все-таки продолжала тянуть лямку никому не нужных ставших абсурдными отношений.

26

Натуся гадала мне на бубнового короля. Мама советовала завести любовника.

А я разглядывала в зеркале синяки, оставшиеся от бесконечных капельниц и уколов, смеялась и говорила:

– Ага, заведу; а он разденет меня, глянет и заплачет.

…Вошла в огромный зал с колоннами, похожий на фойе в кинотеатре, пробиралась среди незнакомых разряженных людей, не понимая, что я здесь делаю.

Он взял меня за руку, вывел из толпы; мы поднялись по лестнице и остановились у окна. У него были длинные светлые волосы, они падали ему на лицо, и мне никак не удавалось его рассмотреть.

Он положил ладонь на подоконник, и тогда я увидела, что у него не человеческая рука, а черная когтистая птичья лапа.

Я боялась пьющих мужчин, поэтому своих потенциальных мужей обязательно возила в Новую Усмань и показывала им Шурку. Привезенные молодые люди, как правило, приходили в некоторое смятение чувств. Здесь играла роль история Шурки, которая начиналась бравурными аккордами, а заканчивалась…

Валерку я привезла, когда на первом же месяце нашей совместной жизни обратила внимание на пагубную склонность к выпивке малознакомого мне человека, неожиданно ставшего официальным ближайшим родственником.

Шурка настроенный крайне благодушно, подарил нам банку маринованных опят, собственного приготовления. Валерка, насмотревшись на быт деревенского алкаша, уехал в задумчивости и некотором смятении чувств. Он даже не смог выпить с Шуркой, только все пытался спросить, как так вышло, что летчик-инженер прозябает в такой дыре, в нетопленом доме…

– Происки недоброжелателей, – хохмил Шурка. Это он раньше напрягался от подобных вопросов, а теперь нет, теперь у него все нормально. Он достал старый расстроенный баян из-за дивана и, развернув широко мехи, запел: «играй, играй, рассказывай тальяночка сама…». Баян сипел и дребезжал, как и его хозяин. Но хозяин увлекся и не замечал огрехов, он, что называется, почувствовал драйв. Притопывая ногой в такт, одному ему слышный и понятный, Шурка со вкусом допел одну песню и сразу же принялся за другую. Я вежливо улыбалась, даже пыталась подпевать, чтоб дяде было приятно. Но Валерка ерзал на своем месте и просил меня о скорейшем уходе. «Напугала!» – радовалась я. Рано радовалась. Алкоголизм – это процесс настолько индивидуальный и непредсказуемый, невозможно предугадать и представить себе все, что может произойти с тем, или иным человеком, как и почему одни пьют всю жизнь, а другим достаточно нескольких месяцев, чтобы скатиться в полное дерьмо. Шурка, например, в прошлом был действительно летчиком испытателем. После школы он сразу же поступил в Тамбовское летное училище и диплом об окончании ему вручал сам знаменитый герой последней Большой Войны – Покрышкин.

Шурка нравился женщинам. Еще бы: высокий, статный, светловолосый и сероглазый – он был похож, скорее, на утонченного отпрыска какой-нибудь европейской королевской фамилии, а никак не на деревенского парня-безотцовщину.

Вскоре после распределения он женился на Нине, отбил ее у кого-то из старших офицеров.

Спился Шурка быстро, за год. Сначала его сняли с полетов и перевели в диспетчерскую службу, а потом предложили пройти курс лечения. Шурка обиделся. Прихватив жену и только что родившуюся дочку, укатил к матери в деревню. На этом его карьера закончилась. Мать и тетка, воспитавшие ненаглядного Сашеньку приняли его с распростертыми объятьями, жалели, наливали и выслушивали. Нина первая и единственная пыталась бороться, Шурка метался между ней и матерью. Он, то устраивался на работу, давая себе слово – не пить, но стоило ему получить зарплату, как вокруг него сразу же образовывалось некоторое количество друзей, жаждущих выпить за новую жизнь. Нинка была «сука», она стала тем единственным раздражителем, который не жалел и не понимал. На нее была возложена вина за все неприятности, произошедшие с Шуркой, и такое противостояние молодой женщины против всего поселка долго продолжаться не могло.

Помню безобразную драку, когда пьяный Шурка привел компанию местных алкашей и стал требовать у матери деньги на продолжение гульбища. Натусе денег было жаль и она робко отказывала сыну, тихо увещевала его, уговаривала отправить друзей и ложиться спать. Друзья ждали и шумно гомонили во дворе, Шурка вдруг взъярился и пошел на мать с кулаками:

– Даш ты мне денег! Меня люди ждут!

Натуся в ужасе отступала к двери. А сын шел на нее, размахивая перед ее лицом большими своими руками, он стал страшен. Тогда Нина, до сих пор безучастно сидевшая на диване и молча глядевшая в телевизор, вскочила, в два прыжка догнала мужа, оторвала от матери и, вцепившись в грудки, выволокла на крыльцо, там, встряхнув его, она швырнула Шурку на штакетник забора. Шурка полетел вперед спиной, широко расставив руки. Забор прогнулся под его тяжестью, но выдержал. Шурка даже не ушибся, только испуганно хихикал, глядя на возвышающуюся над ним жену.

– Шурка! – крикнула мать, сбегая к нему с крыльца. – Ох, убила, окаянная! – Она ухватила сына за руку, пытаясь приподнять, но он был слишком тяжелым для нее и потому продолжал покачиваться на заборе и глупо улыбаться. Друзья быстро удалились. В палисаднике стояла я вместе с бабушкой Авдотьей и наблюдала за происходящим, как смотрят кино на большом экране кинозала в полной темноте. «Он шутит», – тихонько говорила мне бабушка, сжимая мою ладошку в своей: «они все шутят», – твердила бабушка.

Всю ночь Шурка буянил по деревне, стучал в окна, требовал денег и водки и грозился поджечь дом.

Нина ушла в тот же вечер, больше я никогда не видела ни ее, ни Свету – мою троюродную сестру. Нина вернулась к своей матери в Калининград, где вышла замуж, родила сына, а сейчас уже нянчит внуков.

Шурка подавился собственной вставной челюстью, когда неудачно выпил с похмелья пива в местной забегаловке.

Я была на его похоронах. Почти перед самым новым годом. Мите едва исполнилось пять месяцев, я рискнула оставить его с Валеркой, хотя на тот момент мой муж мало чем отличался от Шурки, каким тот был при жизни, разве что возрастом.

Шуркино длинное тело едва помещалось в гробу. Почему-то запомнились его ступни в старых остроносых туфлях: пятки вместе, носки врозь. Это последняя и единственная привычка, намертво оставшаяся со времен короткого Шуркиного офицерства.

Кажется, именно на тех похоронах я впервые познакомилась с родственниками бабушки Авдотьи. Натуся называла их почему-то Комаревские, или просто – Комари. Оставшиеся от некогда многочисленной поросли, нынешние Комари представляли собой двух бабушкиных племянниц, одна из которых так и не вышла замуж. Зато у второй была дочь и муж. Во время поминок обе женщины приставали к Валентине.

– Валя, у тебя много знакомых, найди кого-нибудь для Любы, – просила более удачливая сестра за толстую Любу, а та лишь скромно розовела щеками и опускала голову.

Валентина оглядывала тучную фигуру Любы, и, судя по всему не понимая значения просьб, соглашалась.

– Она хорошая, – продолжала громко нахваливать сестру замужняя Вера. – За подтверждением своих слов она обращалась к обезумевшей от горя Натусе, – скажи, тетя Наташа, Люба – она очень хорошая!

– Дюже, дюже хорошая. Гляди, какая справная, – Натуся пыталась переключиться от лежащего в гробу Шурки на живых родных.

– Хорошо, я подумаю, что можно сделать, – Валентина ловко уходила от прямых обещаний, женщины наседали, вовлекая все новых и новых свидетелей Любиных достоинств. И так целый день.

Вечером Комари предложили подвезти меня на своем жигуленке в город. Обрадовавшись, что не придется ехать в холодном переполненном автобусе, я согласилась.

Потом, выбираясь с Левого берега, с многочисленными пересадками, я недобрым словом поминала новоявленных родственников. Домой добралась к ночи, вспоминая по дороге рассказы бабушки Авдотьи о братьях-Комарях, которых посадили за страшную драку из-за родительского дома, доставшегося им в наследство. Братья дрались на топорах, и разнять их не было никакой возможности. Прибывшая милиция смогла подступиться к ним только после того, как братья изрядно покалечили друг друга.

Именно этот дом показывали мне Вера и Люба, куда мы приехали с Шуркиных похорон. Так они его достроили, так расширили; здесь у них кухня, а тут удалось сделать ванную… Гарнитуры, ковры, жигуленок, – есть чем гордиться! Есть чему позавидовать? Я гордилась и завидовала, в надежде, что меня все-таки отвезут домой, где пятимесячный Митя остался с Испанским летчиком.

27

Натуся, всегда тихая и покладистая, производившая впечатление забитой, запуганной старухи, после смерти сына почувствовала себя эдакой домовладелицей. Скорее всего, это была не ее вина. Просто родня, ближняя и дальняя, наконец, заметила одинокую бабку, проживающую пусть в стареньком, но домике с участком и огородом на «низах» и стала оказывать Натусе всяческие знаки внимания.

Валентина так же включилась в «гонку за наследством». В ее голове созрел план: овдовевшая Авдотья переезжает к одинокой Натусе, с тем, что, во-первых, более крепкая, как казалось Авдотья, дохаживала больную и глухую Натусю. Опять же, родные сестры, вдвое не так скучно, всегда находили общий язык и все такое… И во-вторых, Натуся подписывает домик своей сестре, а у сестры дочь Валентина… Давить на Натусю Валентина опасалась, хотя идеальным вариантом конечно же была бы дарственная на имя самой Валентины…

Авдотья с трудом согласилась на переезд, уступив настойчивым просьбам дочери.

– Как же я дом-то брошу, – сокрушалась Авдотья, – дом-то…

– Да кому он нужен, – резала Валентина.

– А ну как понадобиться, – тянула Авдотья, – может вы еще жить тут станете.

– Никто не станет. Некому, – Валентина не оставляла надежды, – И ты здесь совсем одна. Не наездишься за двести километров. – Она придвигалась поближе к матери, и продолжала говорить у же мягче, уговаривая, – А Натуся совсем рядом с городом. Я смогу приезжать каждые выходные, Машка тоже приедет. А как тебе скучно станет, собралась, и, ко мне…

Авдотья вздыхала, склонив голову разглядывала рисунок на скатерти, разглаживала его руками и тихо возражала:

– Мой-то домок получше…

– Лучше, хуже, какая разница, – горячилась Валентина, – далеко он, очень далеко. А Натусин дом я отремонтирую, материал любой в управлении смогу выписать, рабочих тоже своих… Дворец будет, а не дом! Мама, – она ласково обнимала мать за плечи, – знаешь, как заживем!

Авдотья снова вздыхала, но постепенно уступала Валентининым доводам, казавшимся неоспоримыми:

– Конечно, старая я стала, одной трудно, привыкла в семье… Только… Могилка Гришина, как же? – и она с надеждой смотрела на дочь, сказав ей самое сокровенное, напомнив о могиле отца, которая останется осиротевшей среди совсем чужих людей. Но Валентина была готова к этому:

– Мам, ну какая ты старая! И уезжаешь ты не за тысячу верст, а всего за те же двести километров. Несколько раз в год вполне можно съездить и проведать папину могилку. А дом, пожалуйста, если хочешь не надо продавать, – Валентина понимала, что не все сразу, надо делать уступки, нельзя пугать, надо оставить возможность вернуться, а не пугать необходимостью принимать решение раз и навсегда, – ты сдашь дом квартирантам.

Вопрос окончательно решился к весне. Авдотья переехала к Натусе. Дом сдали семье беженцев из очередной горячей точки.

Сестры никак не уживались.

Натуся стала капризной. Она не торопилась подписывать бумаги о наследстве, притворясь, что не понимает того, о чем говорит Валентина. Требуя к себе постоянного внимания, она бесконечно рассказывала о своем Шурке, придумывала себе все новые и новые заболевания, ходила по соседям и рассказывала им о том, какой у нее хорошенький домок и как ее надо уважить, тогда она выберет наследника из тех, кто лучше всего постарается для нее. Весь этот свалившийся на нее почет и уважение выявили в ней неожиданно откуда взявшуюся спесь, проявлявшуюся в попытках говорить с Авдотьей в приказном тоне и несколько лицемерную религиозность. Будучи женщиной верующей, но верующей просто, по-деревенски безыскусно, Натуся, никогда прежде не нуждавшаяся в подтверждении своей веры, никогда не знавшая никаких священных книг, вдруг, полюбила когда ей читали вслух абсолютно непонятные, более того, специальные церковные тексты. Кто-то подарил Натусе несколько журналов, издававшихся, кажется, Патриархией, и она просила обученных грамоте родных, или подружек, приходивших к ней в гости, почитать ей из «священного». Читать надо было громко, нараспев, не соблюдая никаких знаков препинания. Натусино лицо при этом становилось серьезным и каким-то испуганно-благостным. Она сидела чинно сложив большие руки на коленях и слушала далекий монотонный голос, совершенно не понимая смысла, но проникаясь важностью и необходимостью происходящего. Авдотья отказалась наотрез потворствовать прихоти сестры, за что Натуся тут же обвинила ее в безбожии.

Авдотья жаловалась дочери на то, что по ее требованию на старости лет вынуждена быть в приживалках, а хуже того – в служанках у безграмотной выжившей из ума старухи.

– Проститутка неграмотная. – Гордо говорила Авдотья о старшей сестре, почему-то именно теперь вспомнив о той далекой поре, когда молоденькая Натуся согрешила с отцом своего Шурки.

– Алкашка! – Ябедничала Натуся в свою очередь. – Всю жизнь за мужем прожила. Вот он ее и держал, вот тах-то вот, – Натуся сжимала в кулак сухую, крупную по-мужицки кисть, – а теперь нету ево, Гриши-то, и она пьеть, как незнамо хто. Вчерась гляжу ее, гляжу – нет и нет. А она пенсию получила – и к Феньке. У ее самогонки-то взяла. Упилася вся и – вона, в сарайке валялась. Вот оно – образованье-то! Хуже мужика женщина пьеть, это как?

Валентина слушала эти взаимные обвинения, стыдилась соседей, наблюдавших за старушечьей сварой с внимательным любопытством, пыталась как-то увещевать, уговаривала одну, успокаивала другую, но все отчетливее понимала бессмысленность и никчемность своего вмешательства. Сестры не желали прощать друг другу.

– И как ей скажешь-то, – твердила Натуся, – никак невозможно! Я ее на приступках поймала и стала ей пенять: тах, мол и тах… А она ни в какую ни слухаить меня. Апосля и хужа того, кулаком мне стала тыкать прям в глаз: на-ко, говорит, выкуси! А чего она тычет, коли я тут хозяйка, не она. Сабе пусть потычет!

В тот раз мы с Валентиной вместе приехали и теперь сидели на неудобных табуретках в сенях, слушали молча. Время от времени переглядывались, словно обращались друг к другу за помощью, но, столкнувшись с растерянностью обращенного к себе взгляда, отворачивались поспешно и снова смотрели на Натусю.

– А сейчас-то она где? – громко спросила я, помня о глухоте Натуси.

– Хто ее знаить. Она мне не докладывается. Бывает, молчит цельными днями; а то уйдеть куды… Я ей не нянька! – Натуся замолчала, задумалась, пожевала обиженными губами, – должно, в магазин пошла, – предположила она, – перед вами хочеть показаться…

– Да, да, она знает, я Фене звонила, что мы приедем, – растерянно сказала Валентина.

– Вона! Грядеть ваша мамка! – Натуся первая увидела сквозь грязные квадратики стекла, входящую в калитку Авдотью. Она шустро поднялась с табуретки, шагнула на крыльцо и крикнула:

– Иде ты шастаишь? Тут родные до нас приехали, А нас-то – я одна, – и тише добавила, – а нашто я им…

– Иду, иду, девочки! – Авдотья заспешила к дому, на ступеньках задохнулась, остановилась, держась за перильце.

– Мама, что ты там набрала! – Валентина выскочила ей навстречу, освободила от сумки.

– Так, стол накрыть, гости у нас, – Авдотья улыбалась, подставляя щеки для поцелуев.

Наконец, все собрались в сенях, и я принялась разбирать сумку, где под буханкой хлеба, несколькими булками, банкой консервов и аккуратно установленной бутылкой, заткнутой газетной пробкой, обнаружилась целая связка бананов.

– Бананы? – удивилась я, – зачем так много, они же подгнили уже.

Авдотья неожиданно разозлилась:

– Гадость такая! Дешевле картошки витамины африканские, а эти – так вообще считай даром. Возьмите, говорит, бабушка, возьмите! Она уже собиралась, а эти – на лотке у нее валяются…

– Кто? – спросила я.

– Да продавщица, – отмахнулась Авдотья, – Надо их кипятком! Я гребую, кто их там руками хватал, какой на них заразы только нет! – Она бросила связку в таз, пошла в дом, взяла с печки чайник, – горячий, сейчас мы их…

Бананы из грязно-желтых стали бурыми, а потом и вовсе коричневыми. Авдотья, казалось, удовлетворенная санобработкой, выудила один расползающийся от прикосновения плод, стала сдирать с него кожицу. Банановая мякоть разрушалась и оплывала грязноватой густой жижей, Авдотья подхватывала ее ртом и поспешно глотала, склонившись над тазом. Покончив с бананом, она швырнула пустую кожуру в помойное ведро.

– Вот зараза! – брезгливо встряхнула кистями рук и поспешно ополоснула их в той же посудине с оставшимися бананами.

– Ешьте, – предложила Авдотья, – Натуся, иди банан съешь, – крикнула она сестре.

– Баловство это, – бурчала Натуся, вылавливая в тазу коричневый банан. – А почему он темный такой, нешто они такими растут? – сомневалась Натуся. – Как яво исть-то? Я и ня знаю.

– Кожу сними. Да, стой, дай я сама, – досадовала на сестру Авдотья.

– Что нам бананы твои, – попыталась пошутить Валентина, – мы не дети, нам бы покрепче чего-нибудь…

Авдотья торжественно извлекла из сумки бутылку самогона, встряхнула, показывая.

– Ступайте, ступайте в дом, – засуетилась Натуся, – нечего в сенях базары разводить, нешто мы не люди.

– Люди, не люди, – негромко сказала Авдотья, – у самой, небось, рюмок в доме отродясь не было, лишней тарелки с ложкой не найдешь, а туда же!

– Ба, – остановила ее я. Авдотья лишь обреченно махнула рукой.

– Нам и тут хорошо, правда, Маша, – запела Валентина, – тут и воздух свежий. На дворе теплынь, а мы – в дом. Давайте тут.

Но Натуся не желала принимать гостей в сенях.

– Хто увидеть, скажуть, что родных дальше порога не пускаем… Идитя, идитя в дом!

Сели за столом в большой комнате. Авдотья достала из старой тумбы у печки посуду. Стопки нашлись – стаканчики граненые и тарелки.

– Для городских могу и вилки подать, а мы привыкли ложками исть, – гудела Натуся.

Валентина нарезала привезенные колбасу и сыр, открыла консервы, поставила на стол, хлеб не забыла, отошла полюбоваться:

– Эх, хорошо! – сказала громко.

Натуся принесла с огорода первые весенние редиски крупные и хвостатые, зеленый лук. Авдотья сразу же отобрала у нее овощи и принялась тщательно отмывать в освобожденной от бананов миске. Я сидела у окна и тоскливо созерцала бутыль с самогоном. Организм в предчувствии отравы сопротивлялся заранее, горло сжималось, подкатывала тошнота, а нос предательски вынюхивал из окружающего воздуха сивушный дух, словно этим духом было пропитано все вокруг…

Хотелось есть. Я успела перехватить что-то еще утром, и теперь вид немудреной закуски напомнил мне о моем пустом желудке.

– Валь, я не хочу самогон.

– Рюмку тяпнешь и не пей больше, – разрешила она.

– Я вообще не хочу.

– Бабок обидишь. Ладно тебе, хоть ты не кочевряжься!

Я вздохнула и уставилась на пустую стопку.

– Девочки, за стол! – крикнула Авдотья, внеся в комнату помытые редиску и лук.

Расселись. Валентина вытащила из бутылки бумажную пробку и аккуратно разлила самогон в стаканчики.

– Со свиданьицем, – подняла свою стопку Натуся.

Выпили. Авдотья меланхолично, словно воду, Валентина как всегда, с удовольствием крякнув, Натуся – по-мужицки, опрокинула самогон в раскрытый рот, я – брезгливо передернувшись, поспешно схватила кусок хлеба и прижала к носу.

Самогон подействовал быстро, и, словно умиротворяюще. Завязался негромкий разговор, прерывающийся время от времени громкими повторами, специально для Натуси. Старушечий конфликт как-то сам собой забылся, угас. Говорили о погоде, о посадке картошки, семенах, соседях… Я пить больше не стала, и остаток самогона был разлит на троих.

Пришла Феня – старинная подружка сестер и соседка Натуси. Увидев компанию застеснялась и поспешно выскочила из дома, побежала за выпивкой.

Вернулась скоро, с бутылкой и еще двумя бабушками. За столом сделалось шумно. Натуся пила мало, больше Авдотья.

Старухи заговорили о смертном. И говорили они о своих гробовых уборах так, как некогда в девках – о приданом. Заветные узелки, спрятанные в древних сундуках на самом дне, теперь лежали так, чтобы можно было достать и показать подружкам, похвалиться.

– Ты сабе како платье приготовила, Натусь? – спрашивали старушки.

– Ох, дюже хорошее, – и Натуся шустро встала, ушла в соседнюю комнату и вернулась торжественно с белым полотняным узлом в руках. Подружки расселись на диванчике, общими усилиями развязали узел и жадно бросились разглядывать то, в чем их подруга будет лежать в гробу на общем обозрении.

– Натусь, ты што, совсем ошалела!

– Што? – удивилась Натуся.

– Да ведь оно в цвятах все! – начали возмущаться бабки.

Натуся в качестве гробового наряда решила использовать недавно подаренное ей черное атласное платье с яркими цветами по полю, воротник – бантом и, что совсем уж недопустимо, короткими рукавами – фонариком.

– Ты бы ишшо мини сабе исделала, – смеялись старухи. Наталья с жалостью перебирала негнущимися пальцами приятно струящийся шелк.

– Дюже красивое, – вздохнула она.

– В гроб-то? Да уж куды дюжее! Ну ты и щеголиха! – посмеивались подружки, – нашла где хворсить!

– Авдотья. А у тебя какое? Авдотья поджала губы – точь в точь как старшая сестра. Она считала себя женщиной интеллигентной, к бывшим подружкам своего детства и юности относилась презрительно и в их посиделках и разговорах обычно не участвовала, ссылалась на занятость. Но сейчас, словно ждала вопроса.

– Дуня, ты все собрала-то?

– Собрала, – коротко ответила Авдотья и ушла за узелком.

Платье у нее там лежало коричневое, правильное, с длинным рукавом, платок белый, рейтузы. Чулки, тапочки, рубаха… Старухи склонились над раскладываемым богатством, кивали щупали.

– Дуня, а рубаха-то у табе ня новая, ношена поди?

Авдотья растерялась:

– Чистенькая…

– И бусгалтэр другой следовает…

Авдотья не дала договорить, быстро собрала вещи, стянула изо всех сил узел. Она испытывала чувство стыда, как будто именно сейчас ее состарившееся тело, лишенное жизни и беспомощное, вот именно сейчас ее будут обмывать эти товарки, и, разбирая ее смертное, станут обсуждать и то, как она сохранилась в смерти и то, какой она была при жизни.

Но старухи, насмотревшись на тряпки, продолжили свой разговор, как ни в чем не бывало. И Авдотья, прижимая узел к груди, спряталась от них в другую комнату.

– Я и свечи купила, – продолжала говорить Натуся.

– А полотенца-то, полотенца, – подсказывали подружки, – надо и на гроб и на поминки…

Валентина вмешалась, пообещала при всех справить Натусе хорошее платье.

– А эту-то куды, – сетовала Натуся, – жалко!

– Сейчас носи, – предложила Валентина.

– Куды ж мне?

– А, так ноне табе совестно. А в гроб, поди, в самый раз! – ехидничали бабки.

Скандал разразился ближе к ночи, когда гости уже ушли, и Авдотья помогала мне стелить постель. Она достала чистую простыню и, сильно встряхнув ее, накрыла диван. Расправляя складки, она принялась бурчать:

– Бабушка, бабушка… Все вам бабушка…

Кажется, я восприняла ее ворчание как шутку:

– Куда же мы без тебя, – мне хотелось польстить ей. Но она, неожиданно бросила простынь, уселась на диван и зарыдала:

– И когда же мне покой будет! Тьфу на вас, сволочи! Всю жизнь на мне ездите!

Я в растерянности присела рядом, попыталась обнять ее за плечи, Валентина кинулась к ней, гладила по голове, успокаивала, Натуся замерла в дверях, не решаясь сделать шаг. Авдотья разошлась еще больше:

– Убирайтесь! – зло крикнула она, – видеть вас не желаю! Кто такие, а? Кто это у нас? – ее голос стал притворно ласковым, она заглядывала мне в лицо, потом вскочила и, приседая и кривляясь, стала кланяться мне и спрашивать:

– Девушка! Ты кто такая? Как тебя зовут, а? Что-то я тебя не знаю…

– Ба, перестань, – тихо просила я.

– Мама, – пыталась остановить ее Валентина, – успокойся, – это мы, мы все тут свои. Это – Маша, ну, успокойся, пожалуйста!

– Какая я вам бабушка! Я вам не бабушка! Не знаю я вас и знать не хочу. – Она отталкивала Валентину и кричала, – Ах ты, гадина, убирайся! Убирайтесь все!

Я пошла спиной, ткнулась в дверь и опрометью выскочила из дома. Быстрым шагом пошла на остановку. Я знала, что это бессмысленно, уехать в это время мне не удастся, но все-таки шла, надо же было куда-то идти…

Я никогда не видела бабушку такой. Добрую, спокойную, мудрую бабушку. Никогда!

– Этого не может быть, не может, – шептала я сама себе, – это мне сниться, это страшный сон, детский кошмар из тех, когда сниться, что ты одинока, потерялась, тебя все бросили, и мир вокруг опустел… Стоит проснуться, стоит только заставить себя проснуться… Все вернется: и добрая бабушка, и дом за вишневыми деревьями, и калитка, увитая вьюнком, и солнечные лучи на одеяле… все-все…

Постояв на пустой остановке, я все же решила вернуться, потому что я не знала что мне еще сделать и куда пойти. Я пробралась потихоньку на ту половину, что была некогда Клавиной. Теперь там осталась крохотная выгородка, где едва помещалась старая Клавина кровать, втиснутая между печью и стеной, большую комнату Шурка, после смерти тетки, присоединил к половине Натуси.

На эту кровать, на разбросанные по сетке старые тряпки, я и улеглась и затаилась в них, уверенная в том, что если меня тут найдут, то непременно выгонят.

Я слышала, как кто-то вошел, слышала тяжелое Авдотьино дыхание, когда она, приблизившись к кровати, несколько долгих секунд стояла молча. Я сжалась, представляя себе, что вот сейчас Авдотья снова разразится бранью. Но она молчала. Я старалась унять дыхание и громкое сердце, слишком громкое, оно стучало и билось у самого горла, готовое вырваться наружу. «Пусть думает, что я сплю, пусть думает, пусть…»

Скрипнули половицы. Я прислушалась к ее шагам, к звуку открываемой и закрываемой двери, к расшатанному крыльцу… «Ушла… фф-уууу…». Все стихло… Но, нет. Снова послышались шаги и я замерла, спрятав голову в тряпье.

Я знала, я чувствовала что это именно Авдотья, не Валя, не Натуся, а именно она. Валя бы разбудила меня, а Натуся совсем худенькая, легкая, ее и не слышно…

Осевшая дверь снова скребнула по полу.

Авдотья подошла совсем близко и склонилась надо мной, так что я спиной и затылком ощущала ее дыхание. И тогда на мою спину, плечи, поджатые ноги опустилось тяжелое одеяло.

Авдотья заботливо подоткнула его и, постояв еще немного, вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Обмякнув под этим одеялом, я провалилась в сон неожиданно быстро…

– Ба, расскажи, как раньше было.

– Когда, раньше?

– Ну, в революцию…

– Революцию-то я не помню. Мне ведь годик тогда всего был. Мы бедные были, голодали очень. Нас у мамы пятеро было. Сестренка Катя умерла совсем маленькая. Отец с гражданской вернулся – весь израненный. Умирал долго, перед самой смертью все картошки жареной просил. Откуда у нас картошка… Мама сбегала где-то по соседям, заняла или на бедность дали, не знаю… Только пожарила она эту картошку и дала отцу, а он – что там, съел кусочек, не смог больше. Мы – дети собрались вокруг и смотрим на него. Голодные всегда были. Он заплакал и говорит: ешьте, деточки… Мы на картошку накинулись и ели ее, пока он умирал.

Ой, сколько мама муки с нами приняла, не дай Бог! Всю жизнь не жила, а мучалась. Она ведь из кулаков. До революции семья была большая, богатая. А Степан, отец наш, сиротой остался, совсем еще мальчишка, так мамины родители его взяли из милости. Мама-то в семье младшая, и Степан – почти одногодки. Полюбили они друг друга, так-то вот. Деду с бабкой это совсем не понравилось, и пришлось маме с отцом из дома уйти. А куда уйти? У Степана от его родителей избенка заколоченная осталась, это уж потом брат Юша, Ефим на месте той избы теперешний дом построил. Мама не дожила… И Ефим, как с войны пришел, только и успел, что дом сестрам поставить.

– Неужели бабушка с дедушкой вам не помогали?

– Нет. Я и не знала их совсем, словно чужие. Только, когда их раскулачивали, я бегала смотреть. Дом, в котором они жили по бревнам раскатали. А между бревен – золотые деньги. Обыск делали – ничего не нашли, но кто-то посоветовал между бревен поискать, а там клад. Вот так-то, мы голодные сидели, а дедушка с бабушкой золото в стены прятали. Никому не досталось.

– Как же вы выжили?

– Работали у людей, за кусок хлеба. Я детишек чужих нянчила. Натусе тяжелее всех пришлось. Она старшая, рано работать начала, маме помогала, они поденщицами нанимались к тем, кто побогаче. Потом уже, когда колхоз согнали, она в колхоз пошла. Так неграмотная и осталась. Ей годков девятнадцать исполнилось, когда стали всех учить грамоте. Ее звали, но она стеснялась. Некогда нам учиться было, не то, что нынче.

– А ты в школу ходила?

– А как же! Пять классов окончила. Клавдия – семь, а Юша, он десятилетку. Если бы не война, наверное, на инженера бы выучился.

– Бабушка, а как же ты из деревни в Москву попала?

– На собрании мне сказали: ты из бедняцкой семьи, грамотная, комсомолка; мы доверяем тебе в Москву ехать. Тогда набор в Москву был, из разных мест девушек отбирали… Клава у нас хроменькая, Натуся неграмотная, выходит, я самая подходящая осталась… В Москве я и еще четыре девушки в Елисеевский гастроном попали, продавщицами. С нами занимались: говорить учили, одеваться… только недолго. Там большая недостача случилась, ее на нас и списали, как на новеньких… В тюрьме мы год просидели, пока следствие шло. Да спасибо надоумили нас добрые люди письмо Калинину написать… Потому и выпустили, а, может, разобрались. Только после этого из Елисеевского почти все начальство посадили, а кое-кого и расстреляли… Дело громкое было.

От торговли я отказалась. И мне предложили курсы телефонисток. Потом уже, когда я работала, познакомилась с дедушкой. Он начальник был… Красивый…

– Бабушка, а правда, что вы тогда в парусиновых туфлях ходили и натирали их мелом?

Авдотья гордо поднимает голову:

– Нет, деточка. Дедушка меня хорошо одевал. У меня костюм был белый, шелковый, и туфли настоящие, и шуба была!

Утром я, еще не совсем проснувшись, повернулась лицом к солнечному лучу, забравшемуся в окошко и зажмурилась. Села резко, сбросив ноги с кровати, вспомнила вчерашний день, открыла глаза и столкнулась взглядом с Ликом Богородицы глядящей на меня с потемневшего образа. И тогда снова вспомнилось детство и умершая Клавдия, и этот образ, бывший здесь всегда, столько, сколько я себя помнила.

Зашла Валентина, присела на краешек кровати, погладила меня по всклоченным волосам:

– Ты не вспоминай вчерашнее, бабушка и так сильно переживает, – попросила она.

– Конечно, – ответила я.

28

– Мама, я ухожу от Валерия… Да, нас уже развели… Не знаю… Я хотела спросить, как ты отнесешься к тому, если я попрошу тебя забрать Митю… Не знаю, возможно на год… Кто-то? Есть… Ой, мама, не знаю!

Я ушла из дома, захватив с собой только сумочку. Я не знала, куда. Просто ушла и все.

На автобусной остановке нашла автомат и, ни на что особенно не надеясь, позвонила Сергею. Мне повезло. Он уже проснулся, и мой звонок не вызвал в нем раздражения.

– Я ушла из дома, – на выдохе произнесла в трубку. И все. И осталась ждать ответа, как приговора, дыша в трубку паром. Мороз.

– Приезжай, – неожиданно бодрым голосом ответил он, – что-нибудь придумаем.

Я пошла к автобусу, не особенно задумываясь над тем, что он придумает.

– Я ухожу…

Необычно трезвый, Валерка затрясся, захлопнул дверь. Я осталась отрезанной от Сергея и тех, кто приехал с нами и, наверное впервые с момента своего решения уйти, ощутила настоящую панику.

Он схватил меня за плечи, насильно протащил к дивану, усадил и, опустившись у ног, обняв мои колени, заговорил лихорадочно и быстро:

– Нет, нет… Не может быть… Ты не можешь… Я умру без тебя.

Он держал меня за ноги, он заглядывал мне в лицо и просил, и обещал что-то невозможное. И я, и он знали о том, что невозможно, невозможно ни мне остаться, ни ему – удержать меня.

Так сидела, сжав колени, сердце бухало в ребра, кожа натянулась на скулах лица и по щекам текли быстрые слезы. Все, чего я хотела – это уехать, уехать побыстрее, от этого прошлого мужчины, который стал для меня чужим, уехать из этого дома, от этой жизни, из этого мира. Будь у меня хотя бы немного денег, или, чуть больше гордости, или бесшабашности, я никогда не вернулась бы, за теми жалкими вещами, что составляли наш с Валеркой быт. Но у меня не было ничего.

Вчера мы с Сергеем сняли квартиру, на занятые деньги. Квартира была пуста. И свою первую ночь мы провели на полу…

В дверь настойчиво стучали. Я с трудом развела Валеркины руки:

– Прекрати, меня люди ждут, пора.

Я скользнула к выходу, главное: успеть отворить и впустить. Когда войдут чужие, Валерка ничего не сможет сделать, он не сможет меня удержать.

– Подожди, – крикнул он, – я сам поговорю, я извинюсь, они уедут!

В дверь уже бухали кулаком, я испугалась, что те, за дверью сейчас могут уехать, а я останусь в этой комнате, в полном распоряжении этого небритого мужика, от которого несло перегаром.

– Я сейчас выбью дверь, – крикнул Сергей.

– Заходите! – я повернула ключ в замке.

– Что грузить? – деловито спрашивали меня.

– Сейчас, сейчас, – раскрыла шкаф и начала вываливать наружу белье и какие-то вещи.

– В чемоданы, – поднялась на цыпочки и потянула на себя чемодан со шкафа. Мужчины, сумрачно покивав Валерке, топтались у входа.

– Что брать еще?

– Холодильник и диван, – ответила. Вокруг деловито зашевелились, отключили огромный холодильник, открыли его, стали вытаскивать банки с соленьями, кастрюльки с едой.

– Стол освободите.

Валерка, обалдевший от происходящего вокруг него бардака, некоторое время просто наблюдал за разграблением семейного гнезда, на него не обращали внимания, комната быстро превращалась в склад наваленного тряпья, разобранной мебели, грязной посуды. И над всем, над этим, высоко, на кухонной табуретке парила его бывшая женщина.

Он подошел и, глядя снизу вверх на меня, сказал:

– Если хочешь забрать диван, дай пятнадцать рублей.

Я оторвалась от своих сборов, непонимающе глянула на него, вспыхнула, полезла в карман не снятой куртки, достала несколько мятых бумажек и сунула ему в протянутую ладонь. Он сжал деньги в кулаке, опустил голову и глупо хихикнув, отстранил чужака, забирающего его вещи:

– Прошу прощения, мне надо взять мою куртку, – с подчеркнутой вежливостью обратился он к незнакомцу.

– Пожалуйста, пожалуйста, – посторонился тот.

– Благодарю, вы очень любезны…

– Не стоит…

Набросив куртку, Валерка вышел из комнаты.

В коридоре собрались соседи и с интересом наблюдали за происходящим.

– Куда он ушел? – спросил Сергей.

– За водкой, – буркнула, – я же дала ему денег.

– Зачем?

– Это даст нам возможность спокойно собраться.

Я спрыгнула с табуретки.

– Поехали отсюда, больше не могу на все это смотреть, хватит! – Сергей выглядел измученным, и мне невмоготу было смотреть на него.

– Что еще?

– Не знаю, – я схватилась за голову и стояла в растерянности среди развала.

– Эти банки брать?

– Оставь, Бог с ними…

– А это что?

– Это – грибы, – ответила я.

– Грибы забираем. Мировой закусон, – вернувшиеся ребята подхватили пластиковый таз, и стали ставить туда банки с грибами. Я плохо соображала, что и кто выносит. Моим спутникам, казалось, было все равно, они просто таскали вещи, не обращая внимания на любопытствующих соседей и вернувшегося уже пьяного Валерку; тот, видимо выпил еще по дороге, и вернувшись, стал распоряжаться, он осмелел и цеплялся к непрошеным гостям.

– Я лишу тебя родительских прав, – обещал он мне. Он нервно смеялся и мешал всем, стараясь зацепить кого-нибудь. Наверное, хотел, чтобы завязалась драка.

– Эй, вы чего тут грязь развели? Придется убрать, – начал он приставать к Сергею.

– Разве здесь было чисто?

– Да, – обрадовался он, – идеальная чистота!

– Я уберу, – буркнул Сергей. Кто-то принес швабру, и Сергей принялся протирать пол. Он злился, но мыл очень быстро, с остервенением водя тряпкой, и еще больше размазывая грязь. Ребята вытащили меня из комнаты, и мы стояли у стены, глядя в согнутую спину Сергея. Наконец, он закончил, и отставил швабру.

– Эй, а кто тебя теперь трахать будет? – закричал бывший муж из-за спины Сергея, – Кто? – Он не разулся и топтал грязными ботинками только что вымытый пол. Он очень хотел сделать мне напоследок хоть какую-нибудь гадость, за то, что он сегодня натерпелся стыда, за соседей и этих чужих людей, за разобранную его жизнь.

– Зема, уйди! – толкал он Сергея, пытаясь выйти.

– Пошли отсюда, – шепнул один из ребят, уводя меня по коридору.

– Слушай, я здесь тебе помыл, – угрожающе надвинулся Сергей на своего несостоявшегося соперника.

Не видя бывшей жены, Валерка сник и перестал вырываться из комнаты. Противостояние кончилось.

– Извини, – сказал он тому, кто теперь будет владеть его женщиной, – извини…

Они стояли на ступеньках крыльца и рассматривали осколки трехлитровой банки, среди которых растекался грибной рассол, и поблескивали в скудном свете одинокой лампочки скользкие грибные шляпки.

Один из ребят сидел на корточках над лужей того, что недавно было мировым закусоном.

– Представляете, буквально выскользнула из рук, – сокрушался он. Остальные посмеивались.

– Сколько было осколков? – спросила.

– Что?

– Ну, на сколько частей раскололась банка?

У некоторых цыганских племен есть такой обычай: на свадьбе один из гостей нарочно разбивает глиняный кувшин, количество осколков означает длительность супружества, сколько осколков – столько лет продлится цыганский брак.

– Кто их считал!

Действительно, никто не посчитал грязных кусков стекла, оставшихся лежать в луже грибного рассола на бетонном крыльце. Цыганский брак кончился…

– Все, хватит! Поехали, поехали, – заторопил их вышедший из подъезда Сергей.

– Ну, как там? – спросили его.

– Нормально.

Груженая «Газель», а за ней старенький «Опель» медленно развернулись и выехали на дорогу.

29

Ф-фух!

Ну, вот. Вот и вспомнила… Как-то противно все это. Хотя, возможно, только потому, что это я вспоминаю, если бы вспоминал кто-то другой, то… Господи! Да, кто – другой? Валерка? Валерка не умер тогда. Он умер только через девять лет. Сообщили – скоропостижно скончался… Я даже не была на его похоронах.

Тот доморощенный астролог из Евдаково не ошибся. Сбылось все, что он предсказал.

Мы почти не обсуждали это; а остальные – да они забыли давным-давно! Подумаешь! Жена ушла от мужа! Тоже мне – новость!

Только, в данных обстоятельствах нельзя так – в лоб… А? Надо, наверное, как-то оправдываться?

Стоп! Глаз не поднимать!

Господи, если бы еще знать в точности, в чем надо оправдываться, а в чем – нет…

Невозможно… Я так никогда ничего не скажу, так и просижу здесь, тупо разглядывая черный пол.

Но ведь никто же не объяснил!

Валентина бродила по дому, кутаясь в фуфайку. Печь только что затопили, а за ночь дом выстудило. Не мудрено – мороз под тридцать!

Я жалась к печке, безуспешно стараясь унять дрожь. Замерзла пока ехала страшно.

– Где бабки-то? – спросила.

Валентина остановилась у стола, глянула в окно, пожала плечами:

– Натуся у соседей, Авдотья – не знаю…

– А что случилось?

– Ночью чуть не подрались… Феня позвонила, – она глянула на меня, спохватилась, – ты сапоги сними, ноги к печке прислони. А сапоги я в духовку поставлю и пальто надо к печке.

Она помогла мне устроится удобнее:

– Да у тебя все вещи изнутри ледяные!

– Холодно… Долго ждала автобус, потом, пока доехали. Первое января – народ отдыхает… Думала, что промерзла насквозь.

– Ничего, – забеспокоилась Валентина, – сейчас чайку горяченького, а потом уже думать будем.

Пока я медленно отогревалась у разгоравшейся печки, Валентина звенела посудой, искала чашки, тихонько ругаясь про себя.

– Вот ведь, – неожиданно обратилась она ко мне, – живешь, крутишься, как вошь на гребешке! А там, – она подняла палец, – словно сидит какой-то гад и ухмыляется: «а, ты выкрутилась! Тогда вот так!» и нажимает чертову кнопку; и у тебя тут все уже совсем по-другому, словно картинки в калейдоскопе; и снова мучительно ищешь выход… и так без конца! – Она посмотрела на меня, – ты как думаешь?

Честно говоря, я не была готова к ее вопросу, да ей и не нужен был мой ответ:

– Боже! Как я устала, – тихо сказала она, – когда же это кончится!

30

Некоторые люди не ждут ответов на свои вопросы: они сами отвечают на них… Я ждала долго.

Да нет же! Я не оправдываюсь, я признаю, что совершила… Только, одно с другим никак не могу состыковать… Что правильнее: отчаяние, или попытка? Просьба, или действие? Где кончается свобода выбора, а начинается – гордыня?

Ведьмы, чародеи, экстрасенсы, целители, колдуны, ведуны… Интересно, к какому виду из этого, далеко не полного списка можно причислить Раису? Ведь из них же она, из этих – запрещенных официальной Церковью мини-пророков. Это о них сказано в Откровении Иоанна, что появятся они во множестве, заполнят города и будут совершать лже-чудеса, чтобы за ними пошли; а те, кто польстится…

Когда припечет… утопающий с соломинкой… Это ведь о нас, несчастных – испуганных, непонимающих, сомневающихся, оставленных на произвол судьбы. Зато – свобода выбора!

И что впереди? Что если там – только тлен и смерть… и новые ростки из преображенной плоти… перегной, удобрение для следующих, чтобы и они…

Я знаю, знаю – достаточно зайти в любой православный Храм, где любой священник скажет: обращаться за помощью ко всевозможным сенсам – грех. Ибо все они – от лукавого. Прямая связь… Хм, возможно, у некоторых действительно прямая… Большинство же – обычные шарлатаны; деньги люди зарабатывают.

Как же меня, в таком случае, занесло на окраину города, в типовую квартирку на первом этаже, на узкий старый диван, обитый бордовым плюшем, где я сидела рядом с несколькими такими же бедолагами, надеющимися… на что? А что, если?

Пожилая женщина, полная, домашняя, в своей широкой юбке и растянутой трикотажной кофте сидела напротив, положив локти на край столешницы, и говорила глупости. Обычные глупости о том, что наступают последние времена, о людской греховности, осквернении Храмов и неверии и еще о том, что она вылечилась при помощи отрыжки. Последнее было бы забавным, если бы женщина не начала показывать сам процесс излечения. Она сосредоточилась, ее короткая полная шея раздулась, как у поющей жабы, лицо напряглось, покраснело, рот открылся и она издала звук, каким обычно сопровождается процесс переваривания несвежей, или слишком обильной пищи.

Мне удалось не рассмеяться.

Между тем женщина продолжила. Она рассказала о том, как можно совершенно самостоятельно освятить любой предмет. В частности – нательный крестик; достаточно положить его на подоконник и, закрыв глаза, молиться, до тех пор, пока в мозгу не вспыхнет серебряная вспышка, которая и есть акт освящения Божественной Силой.

– Я занимаюсь с вами один раз – этого достаточно. Очень тяжелые случаи требуют повторения встречи. Но это – большая редкость, – говорила Раиса Васильевна, так ее звали.

Затем она приступила к лечению мальчика, который был здесь вместе с матерью. Женщина усадила ребенка на стул, сунула ему в руки кусок картона и велела читать вслух то, что там было написано. Мать тоже принялась читать, вместе с мальчиком.

Целительница стояла сзади и, взяв мальчика за плечи, принялась разминать их, отрыгиваясь, время от времени.

Мальчик и его мать с сосредоточенным благоговением делали все, что велела им женщина.

Затем целительница, положив ладони на подбородок и темечко мальчика несколько раз резко повернула его голову, так, что послышался хруст шейных позвонков.

Ненавижу эту процедуру. Таким же образом мне потянули мышцу, или порвали что-то, когда я около года назад решилась сделать массаж. Шея долго болела, да так, что я не могла ни поднять, ни опустить голову…

Пока я ежилась, вспоминая, мальчика уже подняли со стула и Раиса, как завзятый костоправ, обняв ребенка сзади, подняла его над полом, встряхнула и поставила на место. Так обычно приводят в порядок позвоночник.

Я не совсем понимала, при чем здесь массаж, но, естественно, ничего не сказала; чужой монастырь…

Потом Раиса долго прощалась со своими подопечными, давала советы, слушала благодарности, напутствовала каких-то женщин, видимо не первый раз бывших у нее, что-то шепотом говорила высокому парню, незаметно возникшему из соседней комнаты и так же незаметно исчезнувшему… А я все ждала своей очереди.

Наконец, мы остались с ней вдвоем.

Раиса уселась за стол, я подошла к ней и хотела было рассказать о своих проблемах: проблем было множество, я настолько погрязла в них, что давно не видела выхода, они наслаивались, наплывали одна на другую, скручивались, как клубок змей весной, а я находилась внутри клубка и задыхалась в его мерзких кольцах.

Раиса остановила меня, начав, в свою очередь, задавать вопросы. Прием не новый, любая гадалка знает, как узнать о клиенте все, разговорив его.

– Вижу, плохо тебе, – сказала Раиса.

– Да, – сразу же согласилась я, – и, хотелось бы узнать, возможно ли… Возможно ли, чтобы наступило облегчение?

Она вздохнула:

– Нам всем осталось очень немного… Конечно, хотя бы это немногое ты можешь прожить счастливой…

И сразу же спросила строго и торжественно:

– Веруешь?

– Конечно! – подтвердила я.

– Надо молиться! – приказала Раиса.

– Я молюсь, но… У меня наверное плохо получается… Знаете, может, меня сглазили?

– Хм, – задумчиво произнесла она, – это не сглаз… На тебе такое проклятие, что! Даже и не знаю… Женщина?

– Что? А, да. Мне говорили, что это пожилая женщина, – отвечала я, – свекровь говорила, бывшая… Мол, кто-то из родни… Только, я хочу сказать, что этого не может быть.

– Не будь такой наивной! – повысила голос Раиса, – на тебе смертное проклятие с венцом безбрачия вдобавок, а ты еще сомневаешься. Как до сих пор-то выжила, не знаю.

– Да, вы правы, – вздохнула я, – моя жизнь – полный бардак! Действительно: ни кола, ни двора, семья развалилась и человек, в общем, которого я… С которым у меня… Он уехал, и я не знаю… Поэтому я и пришла.

– Ты уверена? – перебила меня Раиса.

– Я люблю его.

– Да, – она смотрела на меня в упор, словно испытывала, – Черный он, я вижу. Лучше бы тебе оставить его, – это прозвучало как вопрос. Но я не дослушав, отчаянно замотала головой, решив быть твердой.

– Что ж, возможно, так и должно быть, – она задумалась, – Господь посылает тебе испытание, а ему – помощь. Может быть, ты сможешь…

– Знаете, он уехал в Москву…

– В Москву? – переспросила Раиса. – Я не вижу тебя там. Но, все может быть. Поезжай.

Засим последовала уже известная мне процедура со стулом и молитвой на куске картона. Только я почему-то напрочь забыла о своем скепсисе, потому что начала рыдать в голос и никак не могла остановить слезы, мешающие видеть неровные строчки, написанные от руки, буквы плыли, картон дрожал в непослушных руках.

– Ничего! – восклицала Раиса, крепко вцепившись в мои плечи, одновременно она выкрикивала слова молитвы, отрыгивалась и подбадривала меня, заставляя иногда между всхлипами произносить окончания некоторых слов. Я старалась.

Наконец, Раиса подняла меня, встряхнула основательно, потом заставила лечь на диван и принялась массировать позвоночник. Я не сопротивлялась, а потому как-то пропустила момент, когда целительница крутила и хрустела моей головой.

Когда все закончилось, она совершенно добрым голосом сказала:

– Да, много на тебе было! Я уж думала, не справлюсь. Но теперь все позади. Я даже глазки твои исправила, посмотри!

Она вывела меня в коридор, к большому зеркалу и заставила смотреться. Я смотрелась, но видела себя, как в тумане. А еще я видела, там, под зеркалом – ваза, а в ней – деньги, много бумажных денег; их, видимо, оставляли посетители.

Тогда деньги совсем дешевые были, и у меня как раз этих самых бумажек было две – по тысяче каждая. Этого хватило бы на проезд до дома и на буханку хлеба. Больше ничего не было, а потому меня страшно мучил вопрос: положить ли эти деньги в вазу, или нет. С одной стороны – сумма была настолько ничтожной, что я стыдилась ее; с другой – не положить, значит, не отблагодарить никак целительницу; с третьей – мне самой позарез нужны были эти несчастные две тысячи.

Как-то так, покрутившись в коридоре, я все же выскользнула на улицу, продолжая страдать от своей несостоятельности. Я чувствовала себя мелким воришкой, которому удалось улизнуть с места преступления, но не от угрызений совести.

В конце концов, решила я, заработаю и отдам. Вышлю переводом и всякими словами благодарности. С этими спасительными мыслями я и уселась в автобус. И он тронулся, запылил по жаркой августовской улице.

Я так и не отблагодарила Раису.

Этот долг, как и множество других неоплаченных, остался на моей совести.

31

Вечером позвонил сбежавший Сергей и сказал, что любит меня.

Терять нечего было; те жалкие пожитки, что я вывезла от Валерки, перекочевали к Валентине. Сама же я, побросав в старый, еще алжирский чемодан кое-какое тряпье, храбро села в московский поезд.

Мы были счастливы, потому что каждый день устраивали маленькие праздники: мы гуляли по Ботаническому саду, исследовали Царицынские развалины, спорили о том, на какой скамейке сидели Воланд и Берлиоз на Патриарших…

Мы были счастливы. Не смотря на то, что жили в маленькой квартирке, где помимо нас обиталось еще человек пять таких же веселых и неприкаянных бедолаг, перебивавшихся первое время пением в электричках. По утрам каждому из нас доставался жетон метро и честно поделенные сигареты. Мы были счастливы, потому что вечером все равно находились деньги на несколько пакетиков китайской лапши, а наши сердобольные московские друзья приволокли мешок картошки и собрали для нас по знакомым одежду и посуду.

Мы шумно отмечали дни наших рождений, ухитряясь дарить друг другу шикарные подарки…

Как-то нашлась работа: я продавала крем для обуви – двадцать долларов баночка. Сергей подрабатывал то на ремонтах квартир, то коробейником в канадских компаниях. Нам даже удалось снять отдельную квартиру…

И было так легко и весело, и жизнь казалась широким шоссе с множеством зеленых светофоров.

Хотелось взобраться на высокую гору и кричать, набрав побольше воздуха: все возможно!

Господи, я любила жизнь неистово, жадно, с восторгом, разрешенным только невинным детям… Разве, это так уж плохо?

Мир изменился не вдруг. Словно повернулась некая гигантская шестерня во вселенском механизме и вспыхнула, затухшая было, война…

… вышла из машины, остановившейся посреди дороги. Стояла и смотрела вперед, где над домами взмыли две гигантские башни.

– Что мы здесь делаем? – спросила человека с кинокамерой, появившегося из микроавтобуса, на котором приехала и я.

– Сейчас снимать будем, – ответил он.

– Что тут снимать?

– Сейчас, сейчас, – приговаривал он, настраивая камеру.

– Погоди, что здесь происхо… О, нет!

Башня, та что слева, вдруг осела бесшумно, закутавшись плотным облаком пыли.

Я закричала, захлебнулась слезами.

– Что же ты стоишь! – крикнула оператору. Надо предупредить!

– Сейчас, сейчас… – он продолжал снимать. А я бросилась вперед, туда, где вот-вот должно было случиться… Я откуда-то знала об этом.

Оператор схватил меня за локоть, остановил рывком, потянул за собой, назад, в автобус. А за нашими спинами уже рушилась вторая башня.

– Что же ты делаешь! Гад! Ведь мы же могли предупредить!

– Успокойся, – просил он, заталкивая меня в автобус, – поверь, мы ничего не могли сделать…

Когда в Москве взорвали первый дом, кажется, все чувствовали, что это не последний и не единственный взрыв. А потом мы, словно привыкли, это – как необходимая жертва разгневанному божеству. Кто-то погиб, чтобы остальные жили… Мы привыкли к войне.

А мне снились падающие башни. Я знала, что где-то погибнут люди, множество людей. Я знала, но это было бесполезное знание, мне не суждено было помочь. Наяву эту картинку я увидела уже с экрана телевизора, 11 сентября…

Кто это сказал: «смерть одного человека – трагедия; гибель миллионов – статистика»?

32

Последний раз я видела Авдотью, когда отвозила ее на свадьбу Егора. Надо было забрать ее из Подгорного и вместе доехать до Воронежа.

Май, холодно. Безлюдная привокзальная площадь. Пыльные тополя (снова начал работать цементный завод). Пустые улицы, старый парк, разбитый бетонный тротуар… Дом притаился в вишневых деревьях… Состарился вместе со своей хозяйкой, но остался гордым. Эта его гордость, от щербатого фундамента до острой крыши, заставила меня оробеть. Я опустила голову, вошла в распахнутую калитку, прошла к крыльцу, толкнула рассохшуюся дверь. Внутри было тихо и чисто, словно тут никто не жил, только убирались, в ожидании приезда…

Я ее не сразу заметила. Она сидела в уголке дивана, похудевшая, маленькая и смотрела на меня, не понимая, что это – я.

Мы отправились на вокзал задолго до отправления нашей электрички; у Авдотьи болели ноги, мы шли очень медленно. Я все время очень боялась, что не довезу ее, так она была плоха.

Добрались мы довольно сносно. Валентина встретила нас радостно. Она приготовила к свадьбе сына, в углу в ее спальне стояла водка – бутылок двадцать, может быть, больше. Она накрыла на стол, достала одну бутылку и мы выпили ее втроем. Авдотья сетовала:

– Вот, девочки, нехорошо это: я ваша бабушка и мама, а водку с вами пью…

После первой мы выпили и вторую и третью. Утром Валентина с трудом нас добудилась. Егоркина регистрация была назначена часов на 10, поэтому выезжать следовало пораньше.

Я сбежала со свадьбы. Очень уж тоскливо все было. А может быть, я уже тогда почувствовала смерть и попыталась спрятаться от нее…

Утром, в семь часов, или около того, позвонила Валентина и сказала, что бабушка умерла.

– Что делать? – спросила я.

– Ехать, – лаконично ответила она.

«Ехать, – думала я, – в кошельке двести рублей…». – Мысли путались, обгоняя одна другую. Я посидела возле телефона, поднялась, прошла в комнату:

– Ехать, надо ехать…

Иногда, когда не знаешь, что делать, тело начинает действовать самостоятельно, отдельно от мыслей. Ты – как бы в трансе, выпал из реальности и где-то витаешь, а тело за тебя все делает. У меня часто так бывает.

Весь день я совершала логичные поступки, но если вы спросите меня: как я это делала, я не смогу объяснить. Лично себе я все это объясняю тем, что Бог есть, и ему не безразлично то, что с нами происходит.

Я ненавижу поезда.

В плацкартном вагоне воняло так, будто в нем всегда возили несвежее мясо. Я утвердилась в этом предположении, когда коснулась ладонью перегородки между купе: слой жира. Отдернула руку и присела на край скамейки, боясь испачкаться.

Брат достал из сумки пакет с колбасой и стал есть, откусывая от целого батона. Запах копченого мяса! О, нет! Я же пощусь! И чего меня так переклинило с этой колбасой? Ведь я сама несколько раз напоминала Андрею, чтобы он взял с собой поесть.

Поезд тронулся. К нам присоединился четвертый сосед. Он сел радом с молоденьким парнишкой напротив и стал уговаривать его поужинать. Запах колбасы!

Мужчины всегда хотят есть; я так думаю. Я всегда чувствую чей-то голод.

Соседи оказались не родственниками. А я-то думала… Абсолютно посторонние люди. Мальчик только что демобилизовался из армии. Ехал десятые сутки, куда-то на Ставрополье.

– Где ты служил, если не секрет? – спросила.

– На Сахалине, Морфлот.

Андрей заинтересовался:

– Ну, и как там у вас? В смысле: кормили как?

– Нормально, – пожал плечами парень.

– А нам тут втирают, что моряки от дистрофии помирают! – возмутился Андрей, – не люблю телевизор! Врут! – он откусил от батона колбасы очередной кусок и стал жевать его с остервенением, поводя головой из стороны в сторону. Парень оживился:

– У нас на корабле свой кок был. Готовил. Я за два года столько морепродуктов попробовал: за всю свою жизнь столько не ел. Вот, говорят: икру – ложками; я не верил, а теперь знаю: правда. Ел, ложками…, – парень обрадовался, что с ним заговорили и старался рассказывать подробно. – Вот на Шикотане, там, говорят, тяжело. А у нас – нормально.

– Ты подводник? – спросила я.

– Нет, пограничная служба, – ответил парень.

– Я тоже прапорщиком; одиннадцать лет, – вступил в разговор другой сосед.

– А сейчас? – Андрей наелся и благодушествовал, покачивание вагона располагало его к беседе. А соседу только того и надо было. Он ждал вопроса и получив его, принялся говорить не переставая.

Он рассказал о том, как перестали платить, и он уволился, а теперь перегоняет чужие автомобили и это дает ему около трех тысяч рублей в месяц, хотя, бывает и хуже. Жена у него вторая и дочери – семь лет…

Я сидела и мучалась: мне хотелось снять юбку, но в туалете было очень грязно, вагон набит людьми, а туалет один…

– Когда я ехал от Владивостока, то работали оба туалета: один для женщин, другой для мужчин, – рассказал мне парень.

– Разумеется, ты же ехал в нормальном поезде, а это – «Осетия». Есть разница! – ответила я ему и пошла к проводнице, переоделась у нее в купе.

Чай в «Осетии» тоже не был предусмотрен. Еще на вокзале я купила бутылку кока-колы, похлебав из нее, я полезла на вторую полку, спать.

– Машк, ты что ли, на вторую? – удивился Андрей.

– Мы не в купе. Тебе все равно, а мне, все-таки, повыше… Ходят…

Он согласно кивнул.

Засыпая, я еще урывками слышала, как бывший прапорщик рассказывал о двух коровах, дороговизне кормов, хозяйстве; и о том, что жена его хочет в город. Дом у него свой, на берегу Терека. Спокойно. В станице один магазин и один рынок. Две тысячи жителей, за каждого покупателя идет борьба, изнуряющая владельцев торговых точек. Смешно, доходит до того, что продают себе в убыток. Конкуренция…

– И нечего в городе делать, – свесившись с полки убеждаю я его.

– И я так думаю, – обрадовался он. – Ну зачем нам в Москву? Дом, хозяйство… Жена хочет: она врач, я понимаю, я сам закончил железнодорожный…

«Господи, – думаю я, – живут люди. Хотят жить и живут. Не смотря ни на что, на своем месте. Крыша над головой, не сломались. Мальчик этот, с Сахалина… А нам тут врут. Зачем?».

Утром мы вышли на станции. Я забыла спросить у наших временных соседей имена…

Прыжок на насыпь. Андрей ловит меня одной рукой.

– Сразу за билетами? – спрашиваю.

– Пойдем, – соглашается он.

– Без нас не начнут, – я иду вдоль железнодорожного полотна и декламирую:

– И дым отечества нам сладок и приятен…

Пылища стоит такая, что окружающие предметы тонут в беловатом мареве.

– Как в былые времена. Цементный завод работает, что ли?

– Узнаешь, Мария, родные пенаты? – спрашивает брат.

Наша станция называется – Подгорное. Еще километров пятьдесят и «официальная» граница с Украиной. А здесь – пограничье.

– Не знаю, – отвечаю я, – Столько связано у меня с этим местом, просто не верится, что это – в последний раз, возможно… Знаешь, у человека просто обязательно должно быть чувство родины. Без него он не может. Вот это – понятие дома…

Мы заходим в здание вокзала, идем к единственной кассе. Сколько раз я приезжала сюда и уезжала отсюда? Когда я была маленькая, здесь у самого входа стояла металлическая бадья, с привязанной к ней кружкой. В бадье была питьевая вода. Я обязательно пила из этой кружки. Мама бы не позволила, конечно, а бабушка разрешала. И скамейки стояли рядами: зал ожидания.

– Нам два билета до Москвы, на завтра.

– Вам на якый?

– На любой.

– Вы мини номер скажить. Роспысание высыть, а воны номера не кажуть, – кассирша, очень гордая своим местом, посматривает на меня с обидой. Я соглашаюсь:

– Тридцать третий…

– Трыдцять трэтий, – она раскрывает свой журнал, хмурится и сообщает:

– На двисти трэтий е однэ мисто, а на трыдцять трэтий, завтра прыходьтэ, писля восьмы утра, будуть миста давать.

– А сейчас не запишите нас?

– Ни, завтра…

– Ну, завтра, так завтра. Пошли, Андрюш.

Мы идем по абсолютно пустым улицам. Я позволяю себе закурить, но чувствую себя неловко, словно мне 15 лет. В клубе ремонт. Гремят вынесенные на крыльцо колонки, и какой-то шабашник крутится рядом.

– Где-то денег взяли на ремонт, – удивляется Андрей.

«ПАРК КУЛЬТУРЫ И ОТДЫХА, АТРАКЦИОНЫ РАБОТАЮТ С 8 до 20», – гласит афиша перед входом в старый парк. Аттракционы действительно работают. Мы вызываем живой интерес у группы мужчин, стоящих возле «железной дороги». Они провожают нас взглядами, до самого выхода и о чем-то оживленно переговариваются.

– Все так запущено, – замечаю я.

Мы выходим на разбитую улицу «Победы», сворачиваем на бетонную дорожку, утонувшую в вишневых деревьях, мы торопимся. Тонкая цементная взвесь преследует нас и здесь, дорога кажется белой, весь мир кажется белым.

– Это не наша машина? – спрашивает Андрей, глядя на торчащий из соседского двора грузовик.

– Нет, наш дом дальше. Вон, где бабушки стоят, – показываю ему рукой.

– Ну, сейчас начнется… – вздыхает брат.

Мы подходим, и я начинаю целоваться со всеми. Это не дает возможности бабкам поговорить и задать мне лишние вопросы.

И все-таки:

– Цэ хто? – поблескивая глазами на Андрюшку, интересуется баба Паша.

– Это Андрей, Галин младший. Брат мой, – объясняю. Но у нее свое мнение на этот счет, она для себя что-то другое решила и только хитро улыбается.

– Ну, идить, идить… Прыихалы до бабушкы…

Я захожу во двор, сталкиваюсь с теткой, обнимаемся:

– Здравствуй, Валя!

– Хоть на похоронах увиделись.

– Что делать? – спрашиваю уже во второй раз.

– Иди, попрощайся.

– Где она?

– В доме, в большой комнате, лежит.

Андрей зашел первым.

На веранде хозяйничают дальние родственницы. Мы снова целуемся. Я пытаюсь их вспомнить. Я знаю, что мы виделись на чьих-то похоронах.

– Маша, ты меня узнала? – спрашивает та, что постарше. Я вежливо улыбаюсь и киваю. Валентина спрашивает у нее о чем-то, называет Любой. Мне легче, я изображаю на лице полное узнавание.

– Я изменилась? – беспокоится Люба.

– Похудела, – отвечаю и попадаю в точку. Это комплимент.

– Спасибо, что приехали, девочки! – я ставлю себя с ними в один возрастной ряд, это должно сплотить нас окончательно. Я снова угадала… Как зовут вторую, не знаю. Кажется, Алла.

Мне надо пересилить себя и войти. Этот дом переживает вторые похороны. Тогда, 14 лет назад, все было так же, но, по – другому. Тогда умер дедушка. Был август, жарко. Я сидела над его телом и отмахивала веткой мух. Я никак не могла понять, почему он лежит в этом дурацком ящике; и он, уже вроде бы не он. Бабушка ходила по дому, как сомнамбула, ее поили «седуксеном». И эти закрытые тряпками зеркала…

33

Эмалированная выварка с брагой стояла на лежанке и испускала ни с чем не сравнимый сладковато-тошнотный запах гниющих фруктов. Шапка пены покрывала содержимое выварки, и эта пена жила своей особенной жизнью, она бродила, пенилась и издавала вздыхающие звуки. Она действительно дышала, пыхтела, как какое-нибудь большое, но ленивое животное. Этот запах, эта скрытая жизнь приманивали больших жирных мух. Мухи медленно подлетали к бражному озеру и падали в него, как подстреленные. Плюх – муха ползет по возбужденной пене, не погружаясь, она насыщается и так же медленно, тяжело отрываясь, взлетает с низким жужжанием.

Медленным мухам везло. А вот быстрые, худые новички бросались в выварку с голодным отчаянием и тонули в ней бесславно: пена издавала едва слышный «чавк» и поглощала неосторожную воришку, чтобы потом, там, в своем ненасытном нутре переварить ее, сделать частью себя.

По утрам, перед обедом и на сон грядущий Авдотья зачерпывала брагу эмалированной кружкой и пила, как компот. Григорий предпочитал самогон. Когда-то Григорий своими руками собрал первый в их доме радиоприемник, потом телевизор, наверное первый на всей улице, а теперь, немного поколдовав над несложной конструкцией из ведер, он создал некое подобие самогонного аппарата, в котором выпаривал из браги мутноватую жидкость с резким сивушным запахом. Крепость у напитка была подходящая, во всяком случае самого Григория устраивала. Устраивала она и приезжающих дочерей. Правда, чтобы получить стакан самогона приходилось ждать, а бражка – она всегда была под рукой.

Валентина, как и Авдотья, встав утром, первым делом зачерпывала себе бражки, выпивала большими глотками и крякала, выражая удовольствие. Жене вообще было все равно что пить, лишь бы процесс не прерывался. Она лежала целыми днями на кровати у лежанки и, пока могла вставать, черпала и черпала бражку…

Старики все время ходили под хмельком, это их развлекало.

Авдотья призналась дочерям, что «отец, мол, боится смерти, говорит, что там, – она указывала почему-то на потолок, – нет ничего, и все мы просто сгнием…».

Их заложил кто-то из соседей, как раз в самый разгар битвы «за трезвый образ жизни».

В дом пришли суровые дядьки и тети, возглавляемые участковым. Испугавшиеся старики показали выварку. Этого оказалось мало, искали аппарат. Участковый поднимался на чердак, заглядывал в сарай, поднимал крышку погреба и требовал, чтоб признались и предъявили. Григорий, путаясь в объяснениях, показал, как он в одно ведро ставил другое, куда наливал бражку и как она, выпариваясь, оседала уже в виде самогона и стекала в подставленный стакан. Участковый, видимо намеревавшийся прикрыть притон самогоноварения, заметно расстроился. Протокол составили по всей форме. Знаменитую выварку Авдотья и Григорий под осуждающими взглядами представителей власти, вынесли в огород и выплеснули содержимое в канавку у нужника.

Через несколько дней стариков судили, то, что называется гражданским судом. Представители власти изо всех сил изобличали престарелую чету, распекали за злоупотребление и производство. Старики стояли перед собравшимися соседями. Те смущенно-радостно молчали: с одной стороны – все гонят; а с другой – хорошо что досталось наконец-то этому зазнайке Григорию, уж больно спесив соседушка!

Дед стал сдавать именно после этого случая. Его самолюбие сильно пострадало, да и привык он к выпивке…

Он еще как-то держался. Хорохорился, писал длинные объяснительные письма в разные инстанции, все пытался оправдаться.

– У меня кислотность, – говорил он домашним, складывая очередное письмо и заклеивая конверт. – Мы еще посмотрим…

Но ответы не приходили, сама история забылась, и не кому стало объяснять и объясняться. Григорий, казалось, тоже забыл. Тем более, что Авдотья вновь водворила заветную выварку на прежнее место и заполнила ее прокисшим вареньем, лежалыми яблоками, сахаром; доливала туда, время от времени покупной яблочный, или какой попадется сок из трехлитровых банок, свернувшееся молоко, остатки чайной заварки, да мало ли что добавляла в выварку находчивая Авдотья…

Вскоре выварка и ее содержимое зажили прежней жизнью, и только Григорий так и не стал прежним. Он худел, ел мало, да и то, только тогда, когда Авдотья настаивала. Он подолгу сидел на своем стуле, опираясь локтем об угол стола, и смотрел на огонь в печке. Григорий словно уходил далеко-далеко, так, что до него все труднее было дозваться. Он перестал что-либо делать сам, его лицо и шея заросли седой щетиной, и жена не только одевала его по утрам, но и пыталась брить. Он не сопротивлялся. Ежедневно она с трудом поднимала его с постели и выводила на стул к печке, на большее у нее не хватало сил.

Григорий доживал свой август, и я сразу поняла это, поняла, что вижу его живым в последний раз. Сделав вид, что не замечаю произошедших с ним перемен, я бодро поздоровалась и подошла, чтобы поцеловать его в сивую щеку. Дед застонал и попытался отстраниться от меня, взмахнул рукой. Авдотья шепнула:

– Скоро дедушки не будет с нами…

– Да, ладно тебе, мам! – шикнула на нее Валентина. Авдотья замолчала, начала суетиться, накрывать на стол, со своим обычным приговором о том, как «девочки устали и хотят кушать…». По традиции мы пили дешевое вино, купленное еще в городе, говорили нарочито громкими и радостными голосами, обращались к Григорию, но старались не обращать внимания на то, что он не отвечал только смотрел своими темными, провалившимися глазами и светилась в них такая мука, но мука далекая, как отголосок из иномирья.

– Бабушка, налей ему, – попросила я.

– Он не пьет, совсем, да и не ест почти ничего, – ответила Авдотья. – Я думаю, – перешла она на шепот, – что нельзя ему вина…

– Ты врача вызывала? – спросила Валентина.

– Был. Приезжал мальчик на скорой. Говорит – рассеянный склероз. Лекарства выписал, но сам же объяснил, что все бесполезно, – не понижая голоса, рассказала Авдотья. Мы смотрели на Григория, впервые за весь вечер честно смотрели и говорили честно.

Мне было жаль деда. Но у меня склероза не было, ничего такого, что помогло бы мне понять страдания сидящего напротив человека. Мне было его жаль, но этот Григорий стал для меня далеким и непонятным и, чем больше я узнавала о нем, тем дальше и непонятнее он становился. Вроде бы сидел здесь с нами, но был уже вроде бы и не здесь… Так он был не похож на себя прежнего, живого, властного, того Григория, который сорок пять лет стоял во главе нашей семьи, кого мы – дети и внуки уважали и боялись, чье слово всегда было решающим, много лет, много… день за днем, с того самого момента, как мать махнула ему в окошко, с того дня, как он – пятнадцатилетний ушел из дома, ушел, чтобы выжить, он выживал, выживал и, наконец, сломался, одряхлел, словно старый дуб, в одночасье и вроде бы не из-за чего, просто пришло время, и все накопившееся за эти годы навалилось скопом, пробило последние преграды и заполнило мозг Григория темной больной пустотой.

Мы допили вино. Валентина с Авдотьей ушли в другую комнату и о чем-то шептались там, я слышала тихий смех, негромкий голос Валентины, односложные ответы бабушки… И, вдруг, неподвижный до сих пор дед попытался приподняться со стула. Это ему никак не удавалось и я бросилась к нему на выручку.

– Дедушка, обопрись на меня, обопрись, просила я, пытаясь тянуть его вверх, забросив безвольную его руку себе на плечо. Но и у меня ничего бы не получилось, не приди ко мне на выручку Авдотья. Вдвоем мы повели его к кровати. Валентина кинулась вперед, рванула покрывало с кровати, нагромоздила подушки. Мы усадили Григория спиной на эти подушки, Авдотья подняла его безвольные ноги и уложила мужа удобнее, накрыла одеялом. Втроем мы постояли молча в темноте спальни и, не зажигая света, вышли.

Потом мы, словно прячась от надвигающегося, черпали и черпали из выварки густую приторную жижу и пили ее бесконечно. Лихорадочное веселье накатило на нас троих, и мы все никак не могли остановиться, словно могли победить смерть, уже поселившуюся в Доме.

Он умер через несколько дней после нашего отъезда.

Вечером, как обычно, Авдотья уложила мужа. Потом вспомнила, что в доме нет ни капли воды. Правда теперь ей было легче: приехал на каникулы Алеша, и Валентина прислала беспутного Егорку… Но, Егорка гулял где-то, а Алеша только что помог ей перевести Григория в спальню. Она посмотрела на взрослого внука: Алеша лежал на диване и увлеченно смотрел телевизор. Постеснявшись беспокоить его по такому пустяку, как хождение за водой, Авдотья сама взяла пустые ведра и пошла к колонке.

Когда она вернулась, когда только открыла дверь и ступила в мертвую тишину дома, она словно споткнулась об эту тишину. Механический звук включенного телевизора не мог перекричать ее, Дом поглотил все постороннее, поглотил Алешку, стук двери, плеск воды в тяжелых ведрах, которые Авдотья неловко опустила на пол, поглотил все, остался только стук сердца Авдотьи и ее шаги в спальню мужа.

– Гриша, – позвала она, – Гриша… Но Гриша был уже далеко.

Мне приснилось, что у меня выпали все зубы и раскрошились во рту как яичная скорлупа. Даже во сне я знала, что выпавшие зубы – к смерти близкого человека, и знала кто этот близкий.

Переполненный общий вагон, конец августа. Ноги в пахучих носках, углы тяжелой поклажи из-под полок, колени и локти, крепкий сивушный душок; я протиснулась вперед, ближе к середине вагона и увидела Натусю. Она сидела спиной ко мне и рассказывала соседям по купе:

– Голодно было, вот они мне и написали: приезжай, мол, подхарчишься… Нагрузили мене провизии-то – два мешка. Я их связала веревкой, штоб, значит, один – на перед, другой – назад. В Лисках надо пересадку делать, народу – тьма! Бягу быстрей со всей поклажей! Када в вагон полезли, я за ручки-то ухватилась, штоб не сбросили; лезу, сзаду напирають, спереди – битком, тут-то мне он веревку – вжик и обрезал!

– Ах! – ужасается купе.

– Хто обрезал? – переспрашивают соседи.

– Известно хто: мазурик. Беспризорник можа какой, их тогда после войны скольки поразвелось… – Натуся вздыхает, расправляет руками фартук на коленях, – ничаво, – говорит она самой себе, – выжили… Тах-то вот… А теперь я Григория хоронить еду.

– Бабушка! – я опустилась рядом с ней на полку, обняла за плечи, заплакала. Она неловко гладила меня большой шершавой ладонью по голове и спине и только приговаривала:

– Ничаво… ничаво…

Когда мы подошли к самому Дому, я увидела ярко совещенные окна веранды, схватила Натусю за руку, сжала крепко:

– Не верю, – сказала, – сейчас войдем, а там все по-прежнему…

И мы вошли.

На веранде собрались Валентина с Егоркой. Валентина обрадовалась, потащила нас в дом. В большой комнате на диване сидели соседки и Авдотья. Дед лежал в гробу у противоположной стены. Авдотья встала нам навстречу, и они обнялись с Натусей. А я во все глаза уставилась на деда. Одна из соседок бесцеремонно вывела меня из ступора, вручив ветку вербы:

– Мыши над дидом, отгоняй мух.

Он был в костюме, при галстуке, выбритый и причесанный. Да, при жизни он давно не выглядел так хорошо. Он не казался мертвым. Он казался спящим, мне даже слышалось, как он тихонько дышит.

Валентина догадалась выпроводить соседок и оторвать меня с моей веткой от гроба.

Я пошла за ней на веранду, где мы и сидели все вместе, боясь зайти в комнаты. Казалось, мы все знали о том, что Григорий там занят чем-то очень важным, а мы только будем мешать ему своим присутствием. Мы и спать легли так же, все вместе. Набросали на пол одеяла, подушки, легли рядком и долго еще перешептывались в темноте.

Утром приехал Шурка, трезвый до бледности. Он окинул взглядом наше бабье царство, увидел Алешу, пожал ему руку и только после этого обнял Авдотью, остальные удостоились лишь кивка его.

Шурка постоял у открытого гроба. Мы словно свита, ждали у него за спиной.

Но Шурка взмахом головы отозвал мать в другую комнату и там что-то громко шептал ей. Натуся появилась немного растерянная:

– Шурка выпить просит, – сказала она.

– Водки не дам! – тут же отрезала Валентина, – я так и знала, – зашлась она. – Зачем ты его позвала Натуся! Ведь знаешь же!

– Как же, – оправдывалась Натуся, – проститься надо… Он Григория уважал.

– Зато нас он не уважает и тебя в том числе! – Валентина давно уже повысила голос до крика, но Шурка на это никак не реагировал, он ждал в комнате за занавеской дармовую выпивку обязательную в таких случаях.

– Займите его чем-нибудь. – Предложила я.

– В каком смысле? – удивилась Валя.

– Ну, не знаю… Все равно выгнать его, не выгоните, а так, к делу приставить его и все.

– Почему это мы его не выгоним, – возмутилась Валентина, – выгоним!

– А я не к тебе приехал, – выступил из-за занавески Шурка, – не к тебе, а к Авдотье. Так что помолчи.

– Сам помолчи, не у себя дома!

– Мать! – крикнул Шурка, – пошли отсюда, слышь!

– Девочки! Валя, Маша, скажите им, – залепетала напуганная Авдотья. – Нехорошо… Нехорошо над гробом…

Натуся дрожала с ужасом поглядывая на занавеску, за которой стоял ее сын:

– Тада, што ж, поедем мы, – говорила она.

– Нет, теть Натусь, ты не поедешь, – сказала Валентина, – пусть он уезжает, сам виноват.

– Дайте вы ему бражки и Бог с ним, – попросила я. Шурка затаился.

– Пусть в сарай идет, там у меня бутыль, я перелила бражку, в выварке теперь новая стоит. – сказала Авдотья.

– Саша, иди в сарай, иди, там венки, будешь подписывать… Ты на ткани писать сможешь? – спросила я.

Шурка выступил из-за занавески и гордо сказал:

– Я, знаешь, я так умею! В лучшем виде! Для дяди Гриши все будет, – он растопырил пальцы, – вот этими вот руками я лозунги писал! А это тебе не хухры-мухры. Я так напишу! Каким шрифтом надо? Ты что, я лучший чертежник был, мать знает. Давай материал, кисти, чего там… Авдотья поспешила вперед, Шурка пошел за ней, продолжая размахивать руками и рассказывать о своих достижениях на поприще написания лозунгов.

– Фу, слава Богу, справились, – облегченно вздохнула Валентина.

– Не цепляйся ты с ним, – сказала я.

– Это ты такая добрая, а я терпеть его выходки не буду. Выкину из дома и весь разговор!

– Натусю пожалей.

Он так и сидел в сарае, до вечера.

Гроб с Григорием поместили на платформе, подъехавшего грузовика, вместе с табуретками и пластиковыми венками, увитыми кумачовым ситцем. На красных лентах растекались белые буквы, выписанные пьяной Шуркиной рукой. Но на них никто не обращал внимания. Авдотья никак не могла сообразить, как распределить выданные на смерть десять бутылок водки.

– Девять бутылок, бабушка, – сказал Егор, – одну мне недодали…

– Как недодали!? – ужаснулась Валентина. – Надо идти в магазин и ругаться!

– Не надо, ничего не докажешь, – сказала я.

– Так: копачам – две… оркестру – три… ну, и шоферу тоже надо, – считала Авдотья.

– Бабушка, пора! – звал ее Егорка с улицы, где все уже сидели в грузовике и ждали ее.

– Остается всего три бутылки, – вполголоса сообщила Авдотья Валентине, – а еще соседей поить…

Оркестр грянул нестройно, грузовик тронулся.

На кладбище Авдотья склонилась к тому, что было ее мужем и, крепко поцеловав Григория в мертвые губы, сказала:

– Ну, спасибо тебе, Гриша, спасибо тебе за жизнь!

Старшие дочери не успели на похороны. Они приехали одна за другой на проходящих поездах: сначала Женя, потом Галина.

Уже поздним вечером, когда, наконец, удалось выпроводить поминающих Григория соседей, бывших сослуживцев, и просто каких-то посторонних, всегда присутствующих на чужих поминках и свадьбах людей, семья собралась за столом. Уставшие, еще не пришедшие в себя, мы не совсем понимали повода, собравшего нас.

Женя привезла коньяк, и уже выпили по первой, когда Шурка, подхватив, по хозяйски бутылку, провозгласил:

– Дядя Гриша был хороший мужик, правильный… Женщины соглашаясь закивали головами, снова подставили стопки, а Шурка, плеснув себе больше, чем остальным, продолжил:

– Только в таком бабьем царстве разве может мужик что-то сделать! – он обвел тяжелым взглядом сестер, мать, тетку, остановился на Валентине и усмехнулся, – вот вас где надо держать! – сжал кулак, так что хрустнули костяшки, – правда, мать? – Он обернулся к матери.

– Шурка, перестань, – попросила Натуся.

– Чего, перестань? – взвился сын, – или я не прав? – вновь обратился он к нам. – Распустились вы, – Шурка откинулся на спинку стула и усмехнулся зло, – сводитесь, разводитесь, строите из себя… Только все вы…

Галина тяжело взглянула на него, отставила стопку, спросила:

– И кто же мы?

– Сама знаешь, – парировал Шурка, – ты мужика своего всю жизнь на веревке водишь, а сама творишь у него за спиной… и дочка твоя, только уже в открытую… Валька – та вообще… Женька – разведенка, муж бросил такую раскрасавицу!

– Саша, перестань, – перебила его Авдотья.

Шурик запнулся на вдохе и посмотрел на нее:

– Теть Дунь, ты же знаешь, как я тебя уважаю, но в сущности: кто ты без дяди Гриши – такая же блядь, как и моя дорогая мама!

С грохотом отлетел стул.

– Ну, все! Хватит! – крикнула вскочившая Валентина. – Чтобы при мне мою мать! В ее доме!

Она бросилась на сидящего Шурку, вцепилась ему в воротник и, словно кто-то помогал ей, подтолкнул Шурку снизу: только он вскочил, даже показалось, что его подошвы слегка оторвались от пола, точно не низкорослая Валя повисла на нем, а кто-то другой, могучий и высокий приподнял нашкодившего, и Шурка почувствовал эту силу, попятился к выходу, отставив назад руки. Валентина наседала в запале, она толкая его, то отпускала Шуркину рубашку, то снова, подпрыгнув, хватала его за грудки и с силой встряхивала. Женщины окружили разъяренную Валентину и опешившего Шурку.

– Девочки, хватит… девочки, – хлопотала Авдотья.

– Прекратите драку, – кричала Галина, – соседи сбегутся!

– Валя, с ума сошла! Утихомирься, – пыталась оторвать сестру от Шуркиной рубашки Женя.

Я шла за сбившейся в кучу родней, думая только о том, чтобы Шурка не вздумал вдруг ответить, иначе его придется утихомиривать всем скопом.

Но Валентина уже вытолкала Шурку на крыльцо, с которого он и полетел спиной вперед на штакетник палисадника. Штакетник прогнулся, но выдержал… Где-то я это уже видела.

– Все, концерт окончен, – победно сообщила Валентина. Натуся уже хлопотала около сына, поднимала его натужно, ставила на ноги. А он совсем обмяк, глупо улыбался и мычал. Тогда я поняла, что он абсолютно, до изумления пьян.

– Што ж, я яво на поезд поведу, – сказала Натуся, – негоже тах-то…

Она увела Шурку в еле различимую в сумерках калитку. Шли они тяжело, крохотная мать едва могла двигаться под навалившимся на нее сыном.

– Ой, как стыдно, – вздохнула Авдотья.

– Надо проводить их, – тут же согласилась Валентина, – Шурку посадить в поезд, а Натусю вернуть.

– Не вернется она без него, – сказала Галина.

Но мы с Валентиной все-таки пошли на вокзал. А потом долго упрашивали проводницу взять Шурку в вагон, потом поднимали его в этот вагон на руках, потому что он спал глубоким пьяным сном.

Мы стояли на пустой платформой в пятне света одинокого фонаря и смотрели на огоньки маячившие в темноте: все что осталось от длинного прогрохотавшего состава. Но и они исчезли, оставив нас в тишине августовской ночи, где пахло стареющими листьями, теплой пылью и палыми грушами.

– Все? – словно не веря, произнесла я.

– Все, – подтвердила Валентина.

И мы пошли, тесно взявшись под руки, боясь оступиться в темноте. Миновали светлую проплешину привокзальной площади, почти молча прошагали короткую парковую улицу, слушая, как отражается от стен домов звук наших шагов, миновали здание клуба и пошли тихими дорожками старого парка.

– Как я его, а? – неожиданно спросила Валентина.

– Шурку-то? Да, – я усмехнулась вспомнив подпрыгивающую тетку.

– Нет, я права? Скажи, права? – не унималась она.

– Наверное, не знаю… Только, сейчас вспоминаю, и, знаешь, как это было смешно, – я хихикнула. А она, вместо того, чтобы обидеться, вдруг засмеялась в голос:

– Поверить не могу! Как я только с ним сладила, с таким здоровым!

– А представь, если бы он полез драться, а мы бы все его пытались остановить!? – я начала хохотать.

– Ага, а потом прибежали бы соседи и сказали: у Шкилей поминки, все нормально! Ой, не могу! – стонала от смеха Валентина.

Я вторила ей, мы визжали и захлебывались.

– Прекрати, как тебе не стыдно, – завывала я.

– Сама прекрати!

– У нас горе!

– О-ой! Не могу!

– Мы сейчас всю улицу разбудим, и нас в милицию заберут, – подлила я масла в огонь.

– В вытрезвитель, – обрадовалась Валентина. – В протоколе напишут: хоронили дедушку…

– Прекрати-и-и!

– Не могу, это нервное…

Мы смеялись, подходя к дому, мы сдерживались изо всех сил, когда вошли в комнату; но стоило нам глянуть друг на друга, как мы тут же прыскали, и слезы наворачивались на наши глаза, от натуги, с которой мы сдерживали смех.

Я вышла на крыльцо. Григорий стоял на бетонной дорожке и смотрел на меня. Он был в длинном темном пальто, высокой шляпе… отглаженные черные брюки и начищенные до блеска ботинки. И еще, он был молод, молод той молодостью взрослого мужчины, которая зовется почему-то зрелостью…

– Дедушка, почему ты здесь?

– А что мне там делать одному, – ответил Григорий.

34

Закрытое тряпкой, единственное, оставшееся в живых зеркало и она в черном гробу на занятых у кого-то табуретках. У нее не было табуреток, только стулья. Они были интеллигентами: мои дедушка с бабушкой.

Бабушка Авдотья, до последнего дня удерживала дом, построенный руками мужа. Все, что оставалось у нее – могила Григория и этот дом. Осколки жизни. Теперь сама она лежала в гробу, и казалась такой маленькой, почти незаметной, словно гроб был сделан не для нее, а для чего-то другого, более значительного. И потому, когда я вошла и смотрела на нее, то вместе с молчаливым домом словно ожидала этого – другого, но оно все не приходило.

Из соседней с залом комнаты, бывшей некогда дедовой, появилась средняя дочь Авдотьи – Евгения. Осторожно ступая и держась за стену, она кое-как обогнула диван и уселась на него. Она не видела меня. Это не удивляло, она была пьяна по обыкновению. Не знаю, соображала ли тетя Женя в тот момент, где она и что с ней.

– Кто здесь? – резко спросила она, глядя сквозь меня.

Я, тихо ступая, подошла и села рядом.

– Кто это? – она разглядывала меня в упор, не узнавая.

– Тетя, это я – Маша.

– Какая Маша?

– Крестница твоя, – терпеливо объясняла я, стараясь не смотреть на гроб с бабушкой.

– Машка? Ты? – в какой-то момент мне показалось, что она рассмеется. Но что-то в ней опомнилось, она взглянула на мать и расплакалась навзрыд, громко, отчаянно, причитая и вытирая пьяные слезы простыней, покрывавшей тело матери. Чтобы не стошнило, я подняла глаза.

Со стен смотрели портреты, старые фотографические снимки, заботливо вставленные в деревянные рамки и забранные стеклом. Молодые Авдотья с Григорием, их старшая дочь Александра, я с губной гармошкой, внуки, зятья, Валентина, сама Евгения. Бабушкины сестры и племянники; двоюродные, троюродные – они висели в простенках между окнами и были равнодушно-счастливы своим, давно минувшим счастьем.

Как же она была непохожа на ту, другую Евгению. Хотя, конечно, они и не должны быть похожи…

Впервые дом пришел ко мне осенним в ту весну.

Я знала, что бабушка умирает, от страха перед неизбежным носила в Храм записки «О Здравии». Думала: «А вдруг минует, вдруг все вернется и станет, как прежде?». Сны поджидали меня, стоило только позволить телу расслабиться…

Бетонная дорожка, вишневые деревья, серый забор из плотно пригнанных досок, из-за переплетенных веток поднимается острая крыша; темные окна и почему-то ярко освещенная веранда; налево кривая калитка, поднимаюсь на цыпочки, пытаюсь рукой нащупать с той стороны щеколду… Так уже было, когда умер дед Григорий.

Серый сумерек. Крышка гроба, прислоненная к штакетнику у крыльца кажется алой. Нашитое из белых полосок ткани восьмиконечное распятие резко выделяется на этой пронзительной красноте. «Все? Неужели, все?» – три ступеньки вверх, у средней незакрепленная доска. Ее много раз чинили, прибивая большущими гвоздями, но она почему-то отказывалась держаться.

Бабушка предупреждала: «Ступенька! Ноги не поломайте, осторожненько!».

Дверь тяжелая, толкаю от себя, с трудом выходит из осевшего косяка, шагаю в темноту.

Она стоит передо мной в потоке электрического света, бьющего с веранды, загорелая, черноволосая, в красной кофте с глубоким декольте и узкой черной юбке. Она широко и весело улыбается мне, спрашивая: «Кто там?».

– Привет, крестная, – отвечаю я на ее вопрос.

– Кто там? – Слышу из-за прикрытых дверей веранды, и сердце начинает радостно колотится о ребра: «Успела!».

– Машка приехала, – повернув голову кричит Евгения.

Я иду на нее, на свет, на голос, повторяя: «Ну как вы тут? Как вы?».

Авдотья сидит на диване у стены и щурясь пытается рассмотреть меня. Она хорошо выглядит и совсем не похожа на умирающую. Авдотья, свесив босые ноги с дивана помахивает ими в воздухе, на ней новое пурпурное платье, с множеством рюшей и оборок. Я оглядываюсь на Евгению; крестная орудует у плиты, гремит посудой, и на мой вопрошающий взгляд, подмигивает и крутит пальцем у виска.

– Да вы тут с ума все посходили, крестная! Что за гроб во дворе? Что за комедия, в конце концов! Разве можно, при живом человеке!

Евгения делает серьезное лицо и тихо сообщает:

– Недолго осталось…

– Откуда ты знаешь? Немедленно все убрать, слышите? – я перехожу на крик, но она останавливает меня вопросом:

– Правда красивое платье? – и указывает на Авдотью.

– Красивое… Я тоже привезла, рубашку, я подумала: зимой ночи холодные, пожилому человеку надо что-то теплое, удобное…

Я полезла в свою сумку и достала оттуда пакет с байковой рубахой: длинной, просторной, белой рубахой в мелкий голубой цветочек.

– Вот, бабушка, по-моему, тебе в самый раз будет.

Авдотья оживилась, соскочила с дивана, подхватила подарок и прижала к груди шелестящий пакет.

– Пойду, примерю, а вы тут без меня пока, – и убежала, как девочка, топая босыми пятками и громко хлопая дверьми. Мы проводили ее взглядами.

– Что ты готовишь? – спросила я у Евгении.

– Поминальный обед, – просто ответила она.

– Ты опять? Прекратите это все немедленно! И гроб этот уберите!

Я рванулась к выходу, она пошла за мной.

– Кто это? – спросила я, увидев с крыльца мужскую спину, согнувшуюся над гробом, установленном на двух табуретках.

– Сосед, Василий Павлович, – с готовностью объяснила крестная, – он нам сильно помог, гроб сделал…

– Пусть уходит, слышишь, – я повернулась к ней и громко сказала, – немедленно! Вместе со своим ящиком!

– Никак невозможно, – ответил мужчина, не прекращая своей работы, он заканчивал обивать гроб изнутри.

– Что?!

– Ты не понимаешь, – мягко сказала Евгения, – все уже решено, ты не можешь…

Авдотья протиснулась на крыльцо и встала, красуясь в новой рубахе, рядом со мной.

– А вот и покойница пожаловала, – мужчина выпрямился и смотрел прямо на нас.

– Где покойница? – ужаснулась я.

Но рядом со мной уже не было никого. Гроб с табуретками, крестная, сосед и бабушка непостижимым образом оказались на крыше сарайчика, где неугомонная парочка, уложив Авдотью в гроб, о чем-то горячо спорила. Я разобрала только, что нельзя хоронить в этой рубахе, надо платье, то, пурпурное…

Но я недолго находилась в замешательстве, я уже умела провожать. Я бежала к лестнице, а в голове не складывалось, только обрывки: «…ты не можешь… не понимаешь».

– Уйди! – крикнула Евгения.

– Мне плевать! – я толкнула соседа и он кубарем скатился с крыши – глухой удар, тело упало на землю: «Человек? – я удивилась, – только бы не убила!». – Бабушка, вставай! Как не стыдно! – Авдотья лежала, как колода, замерев и зажмурившись. На месте крестной стояло нечто похожее на крупную собаку с острой зубастой пастью, кожистыми крыльями и голой черной кожей, летучей тварь встала на задние лапы и сжав длинные суставчатые пальцы в кулаки с ненавистью уставилась на меня красными глазками.

– Ах, ты так! – и я подняла руки, выставив ладони вперед. Тварь задрожала и, отступив к самому краю крыши, полыхнула в меня огнем из раскрытой пасти. Я шла на нее, скороговоркой читая «Отче наш…». Она не выдержала, распахнула крылья и метнулась вниз, скользнула в провал в стене, и только я хотела рвануть за ней следом, как в сарае рвануло и мне пришлось отскочить от провала, чтобы не попасть во внезапно вырвавшееся пламя, меня обдало жаром, но через секунду все стихло.

– Ушел! – мне было досадно.

Соседа нигде не было видно. Я поднялась по лестнице к бабушке, она сидела в гробу и с ужасом оглядывалась. С трудом мне удалось вытащить ее оттуда, у Авдотьи не гнулись руки и ноги, видимо от страха. Кое-как мы спустились по лестнице, мне приходилось поддерживать ее снизу и уговаривать опускать ногу на следующую перекладину. Наконец, мы достигли земли, Авдотья плакала молча. Я перестала спрашивать, все равно она ничего не знала и не могла объяснить. «Как эта нечисть попала в дом? Была ли крестная, и куда подевалось тело соседа?» – вот вопросы, которые оставались без ответа.

– Иди в дом, замерзнешь, – мы поднялись на крыльцо, но зайти так и не смогли. Дом горел изнутри. В клубах дыма показался Егор с узлами в руках, он швырнул их подальше и крикнул:

– Не подходите! – потом снова кинулся в разгорающийся пожар. Авдотья заголосила и повалилась на груду тряпья, вынесенную внуком.

– Куда же я теперь? Куда?

Егор снова показался со спасенными вещами.

– Хватит, – сказала я.

* * *

– Ты мне снилась, – сказала я Евгении, – хорошо выглядела, в красной кофте…

– Правда? – она обрадовалась, как будто я сказала комплимент ей теперешней. Но мне хотелось сделать что-то приятное этой Евгении – настоящей, пьющей, рано состарившейся женщине, похожей на ту, разве что как отражение в пыльном, затянутом паутиной зеркале. Та была огнем, эта – осыпающимся пеплом.

Авдотья продолжала лежать в глубоком черном гробу, как и положено много пожившей старушке, и не было сомнений в реальности ее смерти.

Дом был залит апрельским солнцем и весной, проникшей в открытые двери, он еще жил для нас последний день.

– Ты с кем?

– С Андреем…

– А где он?

– Только что вышел.

Она опять заливается слезами, убирает от бабушкиных губ марлю, и к моему горлу подступают спазмы: запах! Вагонный запах в поезде «Осетия»… Я поднимаюсь и выхожу на воздух. За забором оживление. Вернулся Егор из церкви. Егор – непутевый сын Валентины, единственный из нас, кто был с бабушкой во время ее болезни. Он вылез из стареньких жигулей; лохматый, небритый, рубаха нараспашку, джинсы висят…

– Егорка, где батюшка? – кричит Валентина.

– В епархию уехал, – ответствует Егор, – сказал: «хороните, с Богом».

– Ну, ладно…

– Машина была? – спрашивает он.

– Нет еще.

– Привет, сестренка! – кричит мне Егор радостно, и мы тепло обнимаемся с ним. Почему-то непутевых в семье больше любят; или это только у русских женщин – жалостливая любовь к заблудшим и несчастным?

– Здравствуй, родной.

– Здорово, Андрюх! – трясет Егорка ладонь брата.

– Здорово…

Приехала машина. Пошли выносить бабушку. Я вместе со всеми носилась с табуреткой по двору. Поставили, они качаются.

– Перевернем…

– Давайте еще стул!

– Да, ничого, куды вона динэтся!

– Давайте стул!

– Вот, сюда, сбоку!

Поставили. В калитку стали проходить бабушки-соседки и рассаживаться на скамеечке у гроба.

– На воздухе цвет поменяла…

– Так всегда бывает…

Мы сидим на веранде и смотрим во двор сквозь давно не мытые стеклышки. Жарко. Я пью чай без сахара. Колюня сказал, что в сахаре мышиный помет. От крепкого чая мне становится плохо: тошнит и кружится голова. Люба тоже жалуется на головную боль. Валентина раздает нам аспирин. Я принимаю одну таблетку, хотя знаю: не поможет.

Пора. Гроб грузят на машину. Все наше немногочисленное семейство лезет следом. Высокий борт, женщины неприлично высоко задирают юбки.

– Ну, конец Вашим колготкам, – говорит мне шофер, но Андрей одним рывком забрасывает меня наверх. Рассаживаемся. Шаткие табуретки с доской сверху, напротив два стула. Егор с Андреем расположились на них. Я держу Женю, чтоб не свалилась за борт. Трогаемся.

– Одни старухи, – неожиданно говорит мне Женя, – указав, на провожающую толпу. Люди идут за нами до угла. Их много. Я смотрю на лицо бабушки, и мне кажется, что она улыбается. Чему?

– Оставшиеся в живых… – мне нечего сказать. Я знаю, что улица застраивалась после войны, все они были тогда молодыми, почти одногодки. Целая улица, уходящая улица…

Вперед пробиваются две женщины. Они сначала идут, а потом бегут за машиной.

– Сережа! Стой! – кричат они, видимо, шоферу нашего грузовика.

Сережа останавливается. Женщины подбегают и начинают карабкаться на платформу.

– Егорка, дай я поеду, – просит одна из женщин.

– Чего тебе?

– Стул дай!

– А я на чем сидеть буду? – Огрызается Егор.

Женщины цепляются за борт, повисают.

– Серега, трогай! – кричит Егор. Серега трогает.

– Сто-о-ой!

– Она сорвется! Остановите машину! – взвизгивает Женя, она хватает за руку одну из женщин и затаскивает ее на платформу на ходу.

Другая влезла сама и усаживается на коврик.

– Я хочу проводить твою бабушку. Я ее любила, – медленно произнося слова, объясняет она Егору.

Толпа провожающих замирает в ожидании. «Началось!» – думаю я. Машина набирает скорость и, весело потряхивая нами на ухабах, спешит на кладбище. Я держу Женю изо всех сил.

– Степановна! Кто же теперь со мной здороваться будет! – запричитала одна из непрошеных пассажирок, – ты одна меня за человек считала! Да куда ж ты летишь! – кричит она шоферу. Он не слышит. Едем. Андрей меланхолично придерживает венок у колен. На лице – все признаки христианского смирения.

– Грей руки, – обращается женщина к своей подружке, – руки посинели! Я опускаю взгляд на бабушкины руки, их греть? Нет, она про Женю. У нее руки синие, но теплые, я сжимаю ее кисть от самого дома.

– Теплые, – сообщаю.

Приехали.

Не люблю я, когда людей закапывают; есть в этом что-то, что противно моему мировосприятию.

Яма глубокая. Рядом с дедушкой, как она хотела. Мы по очереди целуем бабушку в лоб.

– Ну, Степановна, ось тоби хата, нэ будэшь мэрзнуть! – накрывают крышкой; с двух сторон огромные гвозди. Несколько ударов молотка, коробка закрыта. Ее поднимают на двух полотенцах и аккуратно спускают в яму. И тут до меня доходит, что все: нет больше бабушки. Черный ящик на дне глубокой ямы, так далеко от меня, от солнца, от мира, от жизни. Я становлюсь на колени и прошу:

– Прости меня, бабушка, – я не могу смотреть, как ее засыпают землей. Кто-то обнимает меня за плечи.

– Не воротишь…

Я вижу красную кофту. Одна из наших пассажирок, – вспоминаю. Она совсем молодая.

Я поднимаюсь и бросаю положенные три горсти на гроб. Отступаю. Летит земля, мелькают лопаты.

– Какая хорошая земля, – говорю. Егорка плачет. Копачи делают свою работу. Женя сидит на скамейке у чьей-то могилы и тоже плачет. Баба Паша приказывает Любе (тоже Люба!), чтоб принесла песку. Мне хочется курить, но как-то неловко, на кладбище…

Холмик растет. Наконец, ровняют и кладут лопату: вдоль, затем поперек, крест – накрест и еще раз, наискось, изображают распятие. Устанавливают деревянный крест, в ногах, как положено.

– Ну, вот, земля осядет, а тогда и памятник можно, – сообщает Люба. Она принесла песок в пластиковом пакете. Горка этого песка предусмотрительно привезена кем-то и лежит у самого кладбищенского забора. Егорка набирает песок в обе ладони и обсыпает черную горку свежего чернозема. Странное сочетание цветов…

– Курить есть? – спрашивает он у меня. Я лихорадочно роюсь в карманах, достаю пачку сигарет. Мы закуриваем, все.

– Андрюш, может, пройдемся до района, – прошу я брата. Мне очень не хочется снова лезть в кузов.

– Сидайтэ у кабину, – неожиданно предлагает водитель. Ему до сих пор жаль мои колготки.

– Спасибо, большое, – я оценила этот жест по достоинству. Мы садимся в кабину: я, Валентина и Женя с бабой Пашей; остальные возвращаются в кузове.

Мы моем руки, не заходя во двор, так положено. Скомканные полотенца забирают с собой копачи, вместе с двумя литрами самогона. Денег не берут. Валя набирает в пакет закуску, сует водителю, после чего вся похоронная команда поспешно уезжает на своем грузовике.

– Нам тоже пора, – смущенно оправдываются родственницы, – баба Натуся не сегодня, завтра… Оставили ее на соседку. Ехать четыре часа, у мужа в машине фары не работают…

Мы прощаемся. И я, вдруг, проникаюсь к ним тем чувством, которое называют родственным. Мы с Валентиной стоим на пыльной деревенской улице и долго машем, в след отъезжающим стареньким жигулям, у которых не работают фары, зато есть люк на крыше. И дался мне этот люк!

Стол накрыт во дворе, его поставили на то же место, где недавно стоял гроб. Мы садимся: оставшиеся родственники, баба Паша, ее сын – Иван Васильевич, еще одна соседка и, конечно, две наши неожиданные попутчицы. Больше никого нет. Я выхожу на дорогу, смотрю по сторонам.

– А Вы чего стоите? – спрашиваю старичка, жмущегося на обочине.

– Так, нэ зовуть, – стесняется старичок.

– Кто же на такое приглашает!? Проходите, проходите.

Он спешит к распахнутой калитке. Я возвращаюсь следом за ним.

– Иван Пантелеевич! – радуется Валентина. – Садитесь. Какой Вы молодец, что пришли!

Иван Пантелеевич усаживается, ему пододвигают тарелку с окрошкой, стаканчик, ложку… Валентина приносит бутылку. Считается, что это водка. Все может быть…

– Банкуй, Машка, – негромко говорит мне брат.

– Подавай мне стаканы, – я аккуратно разливаю неопознанный напиток во взятые у соседей стаканчики.

– Кому сколько?

– Краев не видишь?

– Понятно…

– Мне немного…

– Половынку.

– Ясно.

Стараюсь удовлетворить интересы присутствующих. Интересы разносторонние: Егорке хочется выпить и он не скрывает этого, гостям тоже хочется, но они пока блюдут приличия, Жене все равно, она ждет свою порцию и все, нам с Андреем пить не хочется, но надо, Валя…

– Иван Пантелеевич! Скажите что-нибудь о маме, хорошее, – просит она.

Иван Пантелеевич поднимает свой стаканчик:

– Мы с Авдотьей Степановной проработали… – он задумывается, – так, с пятьдесят третьего… Больше восьми лет! И всегда, я, как начальник; она – как подчиненный, мы были довольны друг другом. Мы никогда не отказывали никому в помощи. Раньше так было. Вот, например: насос сломался, нет нигде; идут ко мне. Мы с Авдотьей Степановной всегда изыскивали резервы… Составляли смету, как полагается… Чтобы людям все, что нужно… Она была такой человек! Такой душевный человек! Степановна! Жди меня! – голос Ивана Пантелеевича срывается.

– На поминках не чокаются, – напоминает Валентина.

– Хай зэмля ей будэ пухом!

– Царствие небесное!

Мы пьем, молчим, хлебаем окрошку. Солнце разогнало белесое марево, жарко.

– Ах, мама! Какая благодать в мире! Такое ощущение, что тебе сейчас хорошо. Скорби нет, – говорит Валя.

– Отмучилась, – вторит ей баба Паша, – я тоже, не сегодня – завтра…

Валентина бежит за новой бутылкой. Выпиваем. Старички благодарят и постепенно расходятся. Я подхожу к Ивану Пантелеевичу:

– Спасибо Вам. Я все помню: и как про елочку пела, на демонстрации ходили… Все, все помню, – водка развязала мне язык, но, видимо, я сказала именно то, что надо. Иван Пантелеевич расчувствовался и порывисто обнял меня. Я провожаю его за калитку и мы снова обнимаемся.

Улица пуста. Я иду к оставшимся. На столе новая бутылка. Разговор становится оживленным.

– Я ему диплом написала, – рассказывает Валентина, – Егорушка, как называется? Тема… Я все время забываю…

– Да, Бог с ним…

– Нет, я просто хочу сказать…

– Давайте выпьем!

Мы снова пьем и говорим о Герберте Спенсере и его биологической теории, о Фрейде, о проблемах работы с компьютерными программами… Иван Васильевич начинает оперировать такими терминами, как «либидо», а Егорка обвиняет его в том, что он, Иван Васильевич, и ему подобные, развалили Российский флот.

– Я Андрея не узнала, – подает голос Женя, – мужик!

– Теть Жень, у Вас Алешка не меньше, – Андрюшка польщен. Он садится во главе стола, откидывается на спинку стула и доброжелательно наблюдает за нами, щурясь на солнце.

Иван Васильевич называет меня «девочкой», а мою соседку ту, что в красной кофте, – прошмантовкой. Она не обижается.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я у нее.

– Лена, – отвечает она. И мы с ней начинаем вспоминать общих знакомых. Выясняется, что я помню ее маленькой, красивой девочкой с большими глазами и золотистыми локонами… Куда что девалось?

Люба заставляет Женю закусывать, но я знаю, она не любит есть во время приема… Мы с Андреем не пьем, остальные продолжают. Лена пересаживается к Егору и ведет себя с ним, как юная невеста. Он похохатывает и зовет ее Джульеттой.

– У Джульетты какая фамилия? Монтекки, или Капулетти?

– Джульетта – Монтеки, Ромео – Капулетти.

– Может, наоборот?

– У Ромео брат был, которого убили.

– Нет, это у Джульетты брат был.

– Машенька, ты меня уважаешь, как мужчину? – лезет обниматься Иван Васильевич.

– А как же! – немедленно реагирую я, пытаясь избежать его объятий.

– Не приставай к моей сестре, ты обещал женится на маме! – Егорка ржет.

– Я не отказываюсь, – оправдывается Иван Васильевич. Он готов женится на всех нас.

– Та куды тоби стилькы! Ты на одний умрэшь! – резонно замечает Люба.

– Ура! Будем жить одной семьей, перегородим «Победу», все вскопаем, – кричит Егорка.

Я ретируюсь в дом. Мне очень жарко, на солнце 27, я хочу снять колготки. Валя бежит за мной. В доме прохладно, какой-то влажной прохладностью. Деревянные стены, отсыревшие за зиму, еще долго будут сохнуть.

– Я больше не дам им выпить, – шепчет Валентина, – превратили похороны в свадьбу!

– Бог с ними, Валя. Я хочу снять колготки.

– Я давно сняла, – она сует мне старенькое платье из шифона, – переоденься.

Я снимаю с себя тяжелые черные юбку с кофтой, колготки, надеваю легкий шифон и испытываю необыкновенное облегчение.

– Смотри, они там ждут, – предупреждаю я Валю.

– Пусть ждут, – она зевает, – я пойду отдохну. – Вот, скажи мне, я лучше Жени выгляжу?

– Тс! Тихо! – прикладываю палец к губам, – она там, – киваю на стену. – конечно, лучше, – шепчу. То же самое я сказала бы и Жене…

– Кто эти бабы?

– Алкоголички местные, – отвечает Валя.

– Что они здесь делают?

– Пьют.

«Местные алкоголички» помыли в доме полы, выстирали Егоркину куртку и футболку, помыли посуду и убрали столы. Я купила им пива и упаковку крабовых палочек, почему-то для них крабовые палочки – это уже деликатес.

В район меня сопровождала младшая, Лена. Ей 29 лет, у нее двое детей, оба мальчики. Она давно развелась с мужем, чем живет, неизвестно. Долго рассказывала об отце – коммерсанте. Чтобы сделать ей приятное, сигареты и кофе я купила в киоске, принадлежащем ее отцу.

У Лены три судимости: она угоняла машины, дралась и кого-то пырнула ножом… Я не слышала бравады в ее рассказах, но и сожаления она не испытывает, просто констатировала факты.

У меня разболелась голова, и я ничего не хотела больше, чем спать. В бутылках все-таки была не водка. Меня тошнило, я сбегала в туалет, вернувшись, упала на диван. Валентина подсуетилась заранее, постелила. Лена бережно меня укрыла старым пальто.

На кухню постоянно кто-то заходил. Егор наливал всем.

– Шо вы тут робытэ?

– Тихо! У нас похороны!

– Хватэ брэхать!

– Правда, бабушку поминаем. Выпей, за упокой души.

– Тоди ладно… А у вас всэ открыто, и яки-то мужикы во двори шлындають.

– Мы закрывалы, там замок высыть.

– Нэма ни якого замка…

Ночью Валентина гоняла с веранды соседей, жаждущих продолжения банкета. Лену с Любой увел какой-то мужик. Угомонились мы около часа ночи.

Я проснулась, как в детстве. Солнце било в окно, расцвечивая мрачное нутро дома яркими лучами. Вали рядом не было. Я услышала негромкий разговор из кухни. «Все встали, а я одна дрыхну!», – укорила я себя. Поднялась с дивана, состояние подвешенное: «Вроде, не пила почти…».

На кухне за столом мирно беседовали и попивали кофе оба моих брата и Валентина.

– А мне снился желтый мертвец, – рассказывал Егор, – он вылез из бабушкиной могилы и сказал: «Подожди, я тебя еще достану!».

Егор жмурился и говорил с явным удовольствием о том, как по совету соседей вынес единственную Авдотьину икону в сарай: «А ночью, слышу, идет кто-то, я глаза открыл, смотрю – темно, хоть глаз выколи, никого не вижу, но шаги-то слышны! Утром она на месте!», «Кто?», «Да икона, в своем углу, а я же не идиот, я ее выносил в сарай».

– Доброе утро, – поздоровалась я. И тут же поймала себя на мысли, что фраза моя прозвучала как-то странно, неуместно, что ли. Смерть, и доброе утро…

– Доброе утро!

– Сначала за билетами, или на кладбище? – спросила Валя. Мы с Андреем переглянулись и пожали плечами.

– Я вообще, не думаю, что мы здесь билеты возьмем, – предположила я, – лучше мы с тобой, на электричке. Из города проще уехать.

– Я буду рада, – ответила Валя.

Но мы все-таки пошли на вокзал. Во-первых потому, что мои родственники выпили весь кофе, а я без кофе не могу; во-вторых: Андрей надеялся, а надежда, как известно, умирает последней.

Егор пошел с нами. Жене тоже надо было брать билет. А сама она лишних движений не совершала, никогда.

– Здравствуйте! Два билета до Москвы, пожалуйста.

– На якый?

– На тридцать третий, у вас же нет других.

– Булы. Воны рано утром уси пройшлы.

– Замечательно! Дайте на вечерний.

– Погодьтэ, я запрошу. Диспэтчер! Але! Диспэчэр! – Черный аппарат производства еще сталинских времен нещадно шипел и трещал. Кассирша требовательно кричала в трубку, та гудела в ответ на низких частотах. Наконец:

– Прыходьтэ у шисть вэчора, будуть миста.

– Вы уверены? – законно сомневаюсь я.

– Будуть, будуть, тильке купэ. Будэтэ брать?

– Будем, – успокаиваю я ее, оборачиваюсь к Андрею, – Поедем на электричке, иначе мы здесь застрянем надолго. Он соглашается, нехотя. Мы выходим из вокзала, и я покупаю ему мороженое. Он любит. Егор мороженое не ест, он хочет водки…

До кладбища мы идем пешком. Автобусы здесь – редкость. Женя с трудом переставляет ноги, у нее болит колено и еще: она проколола ступню. С ней все время что-то случается. Я вижу, как ей плохо, хотя с утра она опохмелилась. У нее слезятся глаза, насморк. Я стараюсь идти медленно, задаю дурацкие вопросы про жизнь, заранее зная на них ответы.

– Маме было 84, – шепчет Женя, – мне – 56. Неужели я проживу еще 30 лет?! – Мне невыносимо жаль ее. «Мы можем больше никогда не увидится!», – думаю я.

Ничего не изменилось со вчерашнего дня. Даже венки на месте, не украли. Раскладываем закуску и водку на маленьком столике у чужой могилки. Егор выпил и заплакал, Женя захлюпала носом…

Я смотрю на два холмика рядом: дедушка и бабушка; и только теперь понимаю, что детство кончилось, оборвались последние нити. Теперь мы взрослые.

Обратно мы едем на маршрутке. Повезло.

– Дом продавать не будем, – сообщает Валя, – мало ли что… А так – дом!

– Я огород посажу, – обещает Егорка, – редиску, помидоры…

Огород давно стал целиной. Улица Победа – самая крайняя в поселке, сразу за огородами заливные луга. В погребе каждую весну вода.

– Может, трактор нанять? – предлагаю я.

– Нет, тут трактор не пройдет, ему развернуться негде. Тут лошадь нужна, с плугом, – говорит Валя.

Мы стоим на болотистой весенней почве, опять ставшей лугом. В копанке замочено одеяло и коврик.

Они вспучивались и никак не хотели погружаться. Валентина уминала их черенком от лопаты:

– Пусть покиснут, надо же их как-то отстирать.

– Какая же здесь глубина? – спросила я.

– Метра полтора.

– Послушай, может быть просто выбросить это все? Некому стирать-то.

– Ой, не знаю, – Валентина положила лопату и пошла к дому.

Мы ждем Егора с Андреем, они развесят коврик на заборе, а одеяло Ленка обещала отстирать.

– Не нужна никакая лошадь, – деловито говорит Егор, – девки все вскопают, посадят и отстирают.

– Егорка, какие у тебя с ними отношения?

– Никаких… Жене не вломите, – просит он.

– Очень надо! А дети Ленкины где?

– В детдоме, – просто поясняет брат, – она лишена родительских прав.

– О, Господи!

Женя лежит навзничь на бывшей дедушкиной кровати. Напилась.

– И когда успела? – сокрушается Валентина.

– Все утро пила, ничего удивительного.

Сегодня Женя не поедет, она не транспортабельна. Егор обещает отправить ее в субботу. У нее кончается отпуск.

Валентина обнимает нас троих по очереди, приговаривая:

– Вы теперь все – мои дети. Я – вместо бабушки…

В электричке она засыпает на скамейке, укрывшись курткой.

– В России можно жить, если ты: философ, – Андрей загибает пальцы, – алкоголик, или распиздяй. Иначе, можно сойти с ума.

– И кем ты себя считаешь? – интересуюсь.

– Философом…

– А меня?

– Тоже, с элементами распиздяйства…

Мы смеемся.

Бабушке хорошо сейчас. Ее душа успокоилась, ее генетическая формула передана, ее молекула ДНК продолжает нести информацию… Уф-ф! Каждому – свое. А все об одном.

За столом мы рассказывали анекдоты. Совсем некстати. А мне казалось, что наша прародительница сидит за нашими спинами на старом сундуке и с интересом слушает.

Я рада, что дом не продается. Бабушка берегла его для нас. Зачем? У человека должно быть чувство родины, я так думаю.

35

В Подгоренском районе есть довольно странный обычай: когда в доме покойник, иконы из дома выносят. Бабушку Авдотью хоронили, тоже Николая-Угодника в сарай вынесли… Вынести-то вынесли, а внести… Ночью внук Егорка слышал тяжелые шаги, и, вроде, вздыхал кто-то; в доме было очень темно и невозможно понять, кто ходит. Но утром Егорка обнаружил икону на своем месте. Кто ночью внес забытый Образ?

Егор сидит на игле лет с шестнадцати, в короткие периоды просветления он пьет, все равно что: пиво, водку, самогон… У него скрюченные длинные пальцы, как у больных артритом, узкие маленькие ладони, сам он высок и худ до сиреневой прозрачности. Говорит быстро, захлебываясь, при этом тело его все время как-то клонится вбок. Глаза глубокие, как у старика; он страшен и красив одновременно, этой болезненной смертельной красотой, когда кажется: вот-вот умрет человек, настолько он хрупок, на грани реальности своей и нашей. Коснись – исчезнет. Такого нельзя любить, любовь уйдет, как вода в песок, пустота заполнится горечью, безысходностью, гнилой гибельной отравой. Она убивает любящих.

Она убила мать Егора – Валентину. Валентина пережила Авдотью на один год. Повесилась в стенном шкафу на бельевой веревке.

Была ночь, такая, что ни зги не видно, а потому очертания предметов проступали скорее по памяти. Толкнула покосившуюся калитку, боком прошла в образовавшуюся щель; слева холодная шероховатость – кирпичная стена гаража; справа штакетник палисадника, дальше темнее тьмы угрожающе наступает угол Дома…

Откуда взялась услужливая луна? Нет, это пятно желтоватого света от керосиновой лампы, оно движется, поднимается, делает мир зримым.

Ступаю несколько коротких шагов по рассыпающемуся бетону дорожки, но дальше мне путь заказан, прямо на дорожке, на двух табуретках стоит обширный черный гроб без крышки. Натуся с Авдотьей суетятся рядом, собираются укладываться на ночь. Натуся подсвечивает керосинкой, Авдотья стелит. Они словно и не видят меня, но Натуся поджимает губы, Авдотья же, бросив свои приготовления, уходит в темноту, туда, где раньше было крыльцо.

«Они не могут войти в Дом, ведь он горел, – думаю я, – но Авдотья продолжает сторожить его… Как же они тут живут? А если дождь, или снег, ветер? Можно, конечно, накрываться крышкой от гроба… Только они ведь такие немощные, а крышка тяжелая…»

Я думаю о них весь следующий день, и понимаю, что Дом необходимо восстановить. Только как? Как вернуть себе любовь и доверие тех, кого уже нет?

Иду в Храм, покупаю свечи, пишу записочки «О упокоении» с маленьким крестиком вверху листочка «Вам простые или заказные?» – негромко спрашивает женщина за церковным прилавком. «А какие лучше?» «Заказные, конечно…» «Давайте заказные» – тихо отвечаю, а потом стою и смотрю на маленькое пламя своей бескровной жертвы, молиться не могу: Он знает, зачем же обижать Его многословием.

36

Говорят, человек начинает по настоящему осознавать себя взрослым только после смерти близких. Пожалуй, я не успела еще до конца осознать свою взрослость. В течение года потихоньку привыкала к тому, что бабушки нет. Она умерла в апреле, в августе ушла Натуся, в январе не стало Маши, красавицы Марии, той, на кого я похожа, той, которая так и не стала моей настоящей бабушкой.

Мы с братом были у нее на сороковинах. Поехали сначала на Миусское кладбище, потом в Измайлово, где она жила.

Сороковины пришлись на Пост, а стол был обильным, заставленным мясными блюдами и салатами, бутылками с водкой и вином. Зачем я говорила тогда о том, что пощусь? Зачем? Нет, нет, я не демонстрировала своей набожности, не осуждала, Боже упаси! И все-таки, все-таки, не надо было этого, а надо было есть и пить, и плакать, поминая…

Муж ее – Яков Петрович, с некоторым испугом посматривал на окруживших его христиан. Все мы, так или иначе, были его детьми и внуками, его порослью, его потомками, и все мы были русскими у него, у еврея. Наверно, он думал об этом, не мог не думать, глядя на нас: на свою дочь пепельноволосую, курносую Лару и внучку Ольгу – вылитую мать, на правнучку Светланку, в третий раз повторившую его жену; на Андрея, с его широченными плечами и мощными бицепсами, в лице которого все так же непримиримо проступали Машины черты, и, наконец, на меня, как две капли воды похожую на Марию, Машу, Машеньку…

Он плакал, рассказывая о фаршированных кабачках, которые Маша сама закрывала в последнее лето своей жизни, он рассказывал потому, что я ела эти кабачки, да еще вареную картошку. Что я могла ответить ему, как утешить? И тогда я положила себе рыбы, которую он засолил к поминкам и запивала ее красным вином…

Пост еще не кончился, впереди – страстная неделя, потом Пасха, а сразу за ней Авдотьина годовщина. После долгого молчания позвонила Валя. Услышав ее голос, я напряглась: «Сейчас опять будет просить, чтобы Егор у нас пожил» – подумала.

В прошлом году после смерти Авдотьи Егор приехал в Москву, «развеяться», – так объяснила Валя. Он выглядел больным, сидел на кухонном диванчике, скрючившись, рассказывал какие-то истории, говорил быстро, невнятно, глотая звуки и целые слова, нервно смеялся. Мне было жаль его до отвращения.

У нас тогда совсем денег не было. Я обедала на работе в долг. Потом попросилась у начальства на ВДНХ, там заработанные деньги выдавались ежедневно – от общей суммы продаж – 10 процентов, рублей 100 в день получалось, ну, может, 150. В магазине набегало что-то за неделю, но надо было выплатить долг – деньги, которые я занимала на Авдотьины похороны.

Егор звонил кому-то, потом пропал на двое суток, и я отчитывалась перед Валентиной, не понимая, зачем мне все эти проблемы…

«Пусть немедленно едет домой!» – кричала в трубку Валентина. «Хорошо, я скажу» – отвечала я, даже не зная, где мой несчастный брат и имею ли я право вообще что-либо говорить ему.

Егор появился. Объяснил, что был у друзей, что ему предлагают отличную работу, но ему все это «на хрен не нужно».

– Мать звонила, – доложила я.

Он замолчал, задумался, прижимая тонкими нервными пальцами, натянутые на кисти края рукавов (он всегда носит свитера с растянутыми длинными рукавами и еще придерживает их пальцами к внутренней стороне ладоней). «Во что же превратились его руки, его вены, его кожа?» – с ужасом думала я, глядя на эти до бела сжатые, подрагивающие пальцы.

– У меня денег на билет нету, – признался он.

– Я найду, – быстро пообещала.

Действительно, в тот же день мы заняли для Егора деньги, хотя я вовсе не была уверена в том, что он купит обратный билет. Выпроваживали мы его с такой радостью, что подарили старую Серегину куртку, хотя у Сереги другой не было, но мы-то знали, что купим, выживем, заработаем, а Егор не сделает ничего, что он так и будет ходить в этом свитере, да заношенной мастерке, так же кем-то подаренной.

Когда он ушел, я даже не стала звонить, выяснять, доехал ли он.

37

Сергей привел этого уродца с улицы и долг объяснял мне, растерянно разглядывающей маленькое существо, – что он, вероятно, потерялся, или просто никому не был нужен.

– Наверно родители алкаши какие-нибудь, – Сергей пытался оправдать свой поступок, – ребенок стоит один посреди улицы, и никому до него нет дела.

Я изо всех сил пыталась подавить в себе чувство отвращения: ребенок, на первый взгляд, лет трех, был рахитичным, маленьким куском плоти, с недоразвитыми ручками, казалось, что кисти растут прямо от узких плечиков, на которых размещалась чудовищных размеров голова старика, покрытая синюшной кожей, одутловатая, с обвисшим носом и коротким жестким ершиком волос, начинающимся прямо от бровей. Уродец стоял на тонких ножках, выпятив большой мягкий живот, и молчал, разглядывая нас. Я опустилась на корточки и, превознемогая тошноту от запаха уродца, спросила:

– Ты чей?

Он молчал, лишь короткие толстые пальчики на его руках постоянно шевелились, и мне почему-то вспомнилась муха, потирающая лапками, так они собирают с ворсинок налипшую грязь и пожирают ее. Ребенок не мог соединить свои ручки, они были слишком коротки для этого.

– Он ненормальный? – обратилась я к Сергею.

– Не знаю. На улице с ним случился припадок. Очень похоже на обморок. Я уж думал, что он умер: знаешь, ребенок упал, побледнел, я его трясу, а кругом ни души… Никому дела нет, прохожие быстренько обходят стороной, лишь бы не быть впутанными в историю…

– А милиция? – не унималась я. – Почему ты не отвел его в милицию? Там бы разобрались…

– Не хватало еще с ментами связаться, – Сергей мялся, ему было неловко и он ждал от меня чего-то, может быть, думал, что я решу эту проблему с найденышем и все, и больше не останется никаких неясностей. А я никак не могла понять, зачем он привел этого несчастного к нам, ко мне: хотел быть лучше тех, кто пробегал мимо? Не мог бросить его одного на пустой улице на произвол судьбы? Я попыталась представить себе испуг, отчаяние, страх ребенка, который не может ничего сказать, пожаловаться, объяснить; представить состояние щенка, или котенка… и не смогла, так омерзителен был этот человеческий выкидыш.

– Похоже, он болен, – вслух предположила я. – Может, у него эпилепсия? Сергей только шумно вздохнул и пожал плечами.

– Но ведь надо же что-то делать! – Возмутилась я. – На что ты рассчитывал? О чем думал?! Господи! Он почти голый, грязный ужасно! Чем это от него так несет?

Кажется, Сергей решил, что сделал все, что мог, он тоже замолчал. Эти двое стояли и смотрели в пол, словно ждали от меня, чего?

– Пожалуй, я его сначала вымою, – решила, наконец.

Сергей помог мне установить детскую ванночку на двух табуретах. В большой я не рискнула бы мыть найденыша, потом сама не смогла бы в ней мыться…

Когда вода набралась, я заставила себя раздеть уродца. Оказалось, что его штанишки были безнадежно изгажены. Ребенок справлял нужду, не заботясь о чистоте одежды и делал это неоднократно, судя по засохшей корке кала, покрывающей как внутреннюю часть штанов, так и тельце найденыша. Кожа во многих местах воспалилась, покрылась струпьями и язвочками. Штаны немедленно отправились в мусорный пакет, ребенок – в теплую воду. Он не сопротивлялся, лишь глядел на меня ничего не выражающими глазами. Грязь пришлось соскребать щеткой, мочалка здесь была бессильна. Вскоре кожа его стала розовой. Надо было поменять грязную воду. Мы оба задыхались в пару, и я поздно заметила, как глаза его покрылись пеленой, закатились, и он медленно сполз в воду.

Я крикнула. Но Сергей ушел выбрасывать мусорный пакет и до сих пор не вернулся.

С трудом вытащила ребенка из ванночки, поспешно перенесла в комнату и попыталась привести его в чувство. Но найденыш не подавал признаков жизни. Тогда я решила вызвать скорую, но представила себе как и чем смогу доказать свою непричастность к убийству чужого ребенка. Как он оказался у меня дома? Почему я привела его с улицы, кто дал мне право? Никаких скорых – решила я. Ну, кому он нужен, если даже его родные забыли о нем? Какая жизнь ждала бы его?

Его надо немедленно похоронить! Чтобы никто не знал о нем. Похоронить и забыть… Так будет лучше для всех нас.

– Никто ничего не должен знать! – шептала я, лихорадочно вышвыривая с антресолей скопившиеся там коробки. Мне удалось обнаружить узкий деревянный ящик, он вполне подходил, к тому же прекрасно умещался в дорожную сумку.

Я знала о старом кладбище, давно закрытом, там не должно быть людей, «туда мы и направимся» – разговаривала с беспомощным тельцем, обряжая найденыша в почти новые шорты и полосатую футболку моего уже выросшего сына. Я уложила мальчика в гробик и почему-то не решилась прибивать крышку, боялась стучать молотком, лишь слегка прихватила, чтоб не открылся по дороге. Бросила в сумку саперную лопатку.

До кладбища добиралась автобусом; может быть, надо было взять такси, но водитель мог меня запомнить, поэтому пришлось тащить тяжеленную сумку на плече, оно онемело за дорогу в набитом автобусе.

Кладбище приютилось на самом берегу реки: с одной стороны – обрыв, с трех других – старая чугунная изгородь. В зарослях обнаружилась калитка, чуть приоткрытая – вросла в землю. Я протиснулась и сразу же оказалась среди могил, плотно прижатых друг к другу. Ни одного свободного места, лишь узкая тропка среди заросших травой холмиков, покосившихся крестов и треснувших плит. И все-таки в одном месте, у самого забора, справа от меня обнаружился небольшой клочок земли.

«Буду копать здесь. Даже если это старая могила, то поставлю гробик сверху и засыплю. Ничего страшного. Надо только быстро, а то заметит кто-нибудь».

Сняла с плеча тяжелую сумку и поставила на чью-то могилу, достала лопатку, принялась копать.

Земля вперемешку с желтой глиной была на удивление податливой и рыхлой. Копала не поднимая головы, торопилась. Наконец, когда яма показалась мне достаточной, остановилась отдышаться. И тогда, оглянувшись, увидела вдалеке от себя старика, копошащегося у могилы, а за моей спиной, там, где стоял гробик с ребенком, присела бабулька в черном платочке. Я замерла. Гробик стоял на могиле, принадлежавшей кому-то из близких этой бабушки. Тем временем, она деловито достала из сумки несколько пирожков и намеревалась закусить, помянуть усопшего. Но, отвлеклась и заинтересованно наблюдала за мной.

«Сейчас спросит о разрешении и начнет выспрашивать, кого это я хороню!» – с ужасом подумала. – «Рядом дед, – если что, свидетелей наберется…»

Я представила себе, как меня тащат в милицию и обвиняют во всех смертных грехах и ужасах, какие только возможно себе представить… Потом – тюрьма, потом… Дальше думать не хотелось, а хотелось убежать, бросив все, как есть: и гроб, и сумку, и свежую ямку с рыхлой землей по краям.

Но старушка лишь благожелательно улыбнулась и предложила пирожок.

– Что сама копаешь-то, тяжело…

Я смолчала, не зная, что ответить и предпринять, потому что услышала негромкий звук, исходящий из гробика.

«Господи!» – пронеслось в голове и выплеснулось наружу, губы слегка шевельнулись молитвой: «Господи!»

Старушка, заинтересовавшись звуками, не долго думая, откинула крышку ящика. Из гроба поднялся светловолосый мальчик, живой и невредимый; у него были серые глаза, нежная кожа, и… Он стоял и растерянно оглядывался.

– Господи! – шептала я, – как же это?! Живой?

Бабка разглядывала восставшего мальчика, казалось, нисколько не удивившись произошедшему.

Это был не мой найденыш, не мой. Но на нем были шорты и полосатая футболка моего сына.

– Как тебя зовут? – разлепила с трудом пересохшие губы.

– Егор, – ответил мальчик.

– Бабушка! – простонала я. – Бабушка! Спасибо Вам! Я чуть не похоронила живого человека!

– Бывает, – вздохнула старушка.

38

Так прошла зима, умерла Маша, миновали ее сороковины и вот – новый звонок Валентины.

– Привет, – говорит она.

– Ой, привет, как давно я тебя не слышала, – отвечаю быстро, скороговоркой, словно оправдываюсь, хотя, почему «словно», действительно оправдываюсь, оправдываюсь за свое нежелание видеть Егора, слышать и знать тот ужас в котором она живет постоянно, и нет конца этому ужасу, и он всплывает во мне, поднимается, тщательно забытый, подступают к горлу 8 лет, прожитые с алкоголиком Валеркой. И снова я становлюсь испуганной глупой бабой, без смысла, безо всякого уважения к себе, без самой себя, поглощенной бессмысленной войной с чужой болезнью, болезнью, давно меня победившей.

– Как дела? – спрашиваю, даже не пытаясь справиться с собой, своим лицемерием и страхом. А она вдруг довольно бодро отвечает мне, что все в порядке, вот только немного приболела, и теперь на больничном, но она не это мне хотела сказать, а вот что: «Я хочу составить завещание и половину квартиры написать на тебя».

– Не выдумывай! – кричу, – у тебя Егорка, с какой стати?

– Ты же бездомная, а так хоть комната у тебя будет, своя… – тихо отвечает Валентина. И мне становиться нестерпимо стыдно, ведь я их люблю – ее и Егорку. Когда мне было 5 лет, я пыталась спасти ее от непонравившегося мне жениха, а потом возилась с маленьким Егоркой, считая его родным братом; в 14, я, подражая Валентине, отрастила маникюр, писала ей длинные письма, шепталась с ней о самом сокровенном при встречах, а в 17 приехала к ней в ее комнатку в воронежской коммуналке, и все следующие шестнадцать лет мы прожили почти вместе, почти бок о бок.

– Валя, я скоро приеду, – обещаю совсем честно, от души, от неожиданно нахлынувшего на меня чувства родства, – мы посидим с тобой, водки выпьем, как раньше… поговорим…

– Когда? – сразу же спрашивает она.

– Я думаю, через недельку.

– Жду! – и она кладет трубку.

Мы не встретились. Я действительно поехала, как и обещала, точнее мы поехали с Сергеем, как раз на годовщину его отца – 7 апреля. В Воронеже мы встретились со старыми друзьями, пили, говорили. И я все думала – «завтра, завтра я позвоню, зайду, найду время». Точнее так: я позвонила, как только мы приехали. Но там никто не брал трубку. Я решила, что Валентина у своего любовника, она последнее время проводила у него все выходные, номер телефона остался в старой записной книжке… Егорка где-то болтался, наверно, да и не хотелось мне с ним общаться.

Выходные кончились, и я снова не стала звонить, потому что не знала Валиного нового рабочего телефона, а вечером мы уже уезжали…

Едва я вошла в квартиру, зазвонил телефон. Плачущая мама сказала, что Валентина умерла.

– Этого не может быть! Кто тебе сказал?

– Егор позвонил.

– Я немедленно все выясню!

Положила трубку «этого не может быть!», повернула голову и столкнулась с Валиным взглядом, спина похолодела, шею сковало ледяными тисками: «Тьфу, ты! Зеркало!».

– Спокойно, спокойно, – записная книжка, телефоны, вот он – рабочий, новый. Набрала.

– Здравствуйте. Извините пожалуйста, это вас из Москвы беспокоят. Я племянница Валентины Григорьевны… – Там испуганно попросили подождать, потом другой голос:

– Здравствуйте…

– Здра… Извините, я хотела… Валентина Григорьевна… Она…

– Валентина Григорьевна умерла, – донеслось из трубки.

– Но, как же? Что с ней? Что с ней было? – Там замялись, и тихий женский голос осторожно предположил:

– Сердце…

– Я выезжаю немедленно!

– Вы не волнуйтесь, мы все сделаем, – быстро заговорила женщина.

– Спасибо, спасибо…

Вечером я снова ехала в Воронеж, на этот раз с Андреем, с моим правильным братом.

– Похоронная команда в сборе, – грустно пошутила я, когда мы встретились на Павелецком вокзале.

Я ненавижу поезда!

Верит ли кто-нибудь в смерть? Я спрашиваю: верит ли кто-нибудь в смерть по настоящему? Даже самый распоследний атеист, самый разнузданный циник, за своими разглагольствованиями скрывают мистический страх, непонимание и неприятие того, что недавно дышало, было теплым, подвижным, а потом вдруг эта теплота исчезла, как будто сбежала при очередном выдохе, и все – мир замер, время остановилось, потом рванулось назад, возвращая памятью прошлое, которого больше нет.

– Все эти вопросы без ответов роились в моей голове все время пока мы ехали, входили и выходили из вагона, садились в маршрутку, пока я искала кнопку этажа в лифте и пока он поднимался…

– Вот, сейчас приедем, а она нам открывает, и нет никакой смерти, – сказала я Андрею.

– Хотелось бы…

Чуда не случилось. На площадке перед дверью стояла красная гробовая крышка с белым крестом. И двери нам открыл Егор. Я обняла его и заплакала:

– Как же так, Егорка, как же так?

– Он тоже плакал, потом повел меня в Валину комнату, усадил на нечистую, разобранную постель ее кровати.

– Маша, ты большая девочка. Поэтому я тебе скажу, а там – сама решай. Андрюха, – крикнул он, – иди сюда! – Андрей зашел, стал у входа.

– В общем, так, родственнички, мамочка моя не от сердца померла, а повесилась…

Мир поплыл, медленно, закружился. Потом мягко остановился, толкнув меня в реальность, как в резиновую стену. И я поняла, что глупо улыбаюсь, рассматривая Егоркино лицо.

– Как повесилась?

– В шкафу, на бельевой веревке, – сказал Егор.

– Но, там невозможно повеситься, – не поверила я.

– Там перекладина, довольно крепкая, а под ноги она ящик из-под инструментов подставила… Милиция была, веревку на экспертизу взяли…

Я уже не слышала, я представила себе эту перекладину, ящик, веревку…

– Егор, она не повесилась, она задушилась, – тихо проговорила.

– Что?

– Она задушилась! – повторила я, – там невозможно повеситься. Ты только представь себе, ей пришлось поджать ноги…

– Ну да, – вспомнил Егор, – когда я ее увидел, мне показалось, что она стоит в шкафу, только выражение лица…

– Егор!

– А?

– Это не ты? – выдохнула.

– Нет! Не я, клянусь! Все соседи думают – я, менты тоже так думали, но после экспертизы…, – он посмотрел на меня и, уловив недоверие написанное на моем лице, торопливо начал рассказывать:

– Я с работы пришел. В квартире духотища… Я – на кухню, там во всех конфорках газ горит и чайник еще горячий. Я газ выключил и обратно в коридор, тут я ее и увидел, в шкафу… Сразу к соседке. Потом менты.

– Ты работал?

– Только устроился, она меня устроила, – поправился Егор, – она в последнее время совсем с ума сошла, больничный взяла, только ей не на больничный, ей в психушку надо было. Я у нее спрашиваю, «что с тобой?», а она мне: «надо голову сверлить» и показывает, «только это очень дорого, игра не стоит свечей». Феназипам и корвалол пузырьками глотала. Из дома никуда меня не пускала, чуть я за дверь – она мне дорогу закрывает и кричит.

В комнату бочком вошла соседка Оксана, та самая, что давным-давно трахала моего Вадика. Чинно поздоровалась с Андреем. Я встала, обнялись, постояли с ней.

– Я на кухне, – всхлипнула она.

– Мы сейчас…

– Где Валя? – спросила я у Егора.

– В большой комнате лежит, привезли сегодня, войдешь?

– Погожу пока…

Гуськом отправились на кухню, где все еще было Валиным, все еще хранило ее шаги, звуки ее голоса, шорох ее платья. Ничего не изменилось, только ужасающая нищета наложила уже свою лапу на Валентинин быт. Все так же стоял диван у стены, накрытый старым ковром, что вышивал Григорий, стол у окна, плита, другой стол, раковина, посудный шкафчик, холодильник… Линолеум истерся до дыр; куда-то исчезла посуда: кастрюли, ложки, вилки, ножи… Только за плитой валялся белый пластмассовый миксер, как видно давно сломанный.

– Егор, что же у тебя, чаю выпить не из чего?

– Иди ко мне и возьми там посуду на кухне, – приказала Егорке Оксана. Как только он вышел, Оксана горячим шепотом спеша стала рассказывать:

– Это он ее убил! Все так говорят, не я одна! Только я-то лучше других знаю… Мы часто с Валей виделись в последнее время. Плохо ей было. Этот-то, – она кивнула на дверь, – все из дома вынес, поэтому Валентина деньги и вещи у подружек да у соседей держала. Потом посмотришь, там все цело… И телевизор у меня стоит, и пальто ее… Она готовилась, записку написала, платье сшила…

– Платье? – переспросила я.

– Да, знала, заранее все знала. Она похудела сильно, говорила мне: как же я на работе в таком виде покажусь!

– А попытки у нее были, до этого? – неожиданно подал голос Андрей, до сих пор упорно молчавший.

Оксана встрепенулась:

– Попытки? Были! Недавно совсем, она тогда Егорку из дома не выпускала и грозила ему, что повеситься. В ванной хотела, на полотенцесушителе. Только он ей не дал, меня позвал, вдвоем-то мы ее и утихомирили.

– Я так и думал, – сказал Андрей, – она всегда была склонна, а когда я ее видел в последний раз, на бабушкиных похоронах, то уже тогда понял, что у нее с головой не все в порядке.

– С чего это ты взял? – удивилась я.

– Неадекватное поведение, громко говорила, вела себя демонстративно, шумно, словно играла роль на сцене…

– Надо же, – я задумалась. Оксана во все глаза смотрела на Андрея и часто кивала головой, соглашалась.

Громко хлопнула входная дверь, вернулся Егор с посудой – несколько тарелок и чашки.

– На поминки много народу соберется? – спросила я.

– Сами не знаем, – ответила Оксана. – Про самоубийство мы скрыли, только все равно все знают, поэтому проводить многие придут, а поминать вряд ли будут. Так что сами будем: я приготовлю, еще Светка поможет – соседка… Посуду соберем, не волнуйтесь.

Потом бесконечно звонил телефон, потянулись люди, знакомые и не очень. Несли венки, прощались… Двери распахнули. В почти пустой комнате на столе стоял гроб с тем, что осталось от Валентины. Я, наконец, смогла взглянуть в ее лицо и, увидев, поразилась тому, насколько она помолодела в смерти. Она лежала в том самом платье, которое сшила себе сама, веки плотно закрыли глаза, из-под платка виднелись рыжие ее волосы, видимо гладко зачесанные назад, чтобы не выбивались легкомысленные кудряшки. Егорка принес ее крестик на серебряной цепочке:

– Вот, в морге вернули…

– Положите в гроб, – сказала Оксана.

Я взяла в руки крестик, внутренне содрогнувшись от прикосновения к нескольким рыжим волосинам, запутавшимся в звеньях цепочки.

– Она в крестике была? – только и смогла спросить.

– В крестике, – подтвердила Оксана. – Она в субботу в церкви была, исповедалась, причастилась… Пришла и сказала мне: «У меня оставалась надежда на Бога, а теперь и ее нет». Батюшка ей что-то не то наговорил, мол, сама виновата… Это на исповеди…

– Господи, да разве можно так! – я прижала ладонь к губам, испугавшись того, что сейчас начну судить этого батюшку.

– Да чего там, – отмахнулась Оксана, – там ведь как и везде – поток. Вот он и не заметил, а может не хотел… Тоже ведь человек, не святой.

Я положила крестик в гроб.

Потом пришли Егоркины друзья и один из них – с длинными крашеными в разные цвета волосами, все спрашивал меня, можно ли ему в таком виде участвовать в похоронах.

– Глупости, конечно можно, – сказала я. А потом на кладбище слышала, как женщины ругали этого парня, как будто он мог смыть краску, или предвидеть похороны…

Могилу копал глухонемой. Он был деловит и сосредоточен, и все понимали и чувствовали, что он здесь действительно главный. Ему вручили две бутылки водки, но в суматохе совсем забыли о закуске. Он покачивал головой, показывал на свои губы и снова сокрушался.

Обратно автобус шел скоро, подпрыгивая в рытвинах на давно не чиненом асфальте. Мы сидели рядом с Андреем и молчали. Говорил давний Валентинин друг и сослуживец, я помнила его еще с тех времен, когда девчонкой приезжала к Валентине и забегала к ней на работу. Он единственный решился поехать на поминки, а потому поругивал других, разбежавшихся сразу после погребения. Он говорил много, жестикулировал, горячился, то и дело обращался к Андрею за одобрением или подтверждением своих доводов. Андрей иногда кивал, солидно, как все, что он делает. И это подзадоривало говорливого друга.

– Скажите, – спросил он, склонившись к самому Андрюшкиному лицу, – я извиняюсь, конечно, за такой интимный вопрос. Вы можете не отвечать, – он перешел почти на шепот, – если нельзя. – И, выждав несколько секунд, – Вы работаете в сфере рекета и бандитизма?

И тут нас прорвало. Мы ржали откровенно, громко, до неприличия, до слез. Мне с трудом удалось объяснить нашему спутнику, что мой брат Андрюшка-аспирант никакого отношения к бандитизму не имеет, а то, что он раскачан до квадратности, так это у него хобби такое, лет примерно с шести. Друг хитро посматривал на брата, говорил «ага, ага…» и не верил ни одному моему слову.

Валентина поселилась у нас за телевизором в углу. Она там сидела на кухонном табурете в моем стареньком халатике. Почти такая же, как при жизни – рыжие волосы завиты на крупные бигуди, веки накрашены густо, так что тушь растеклась и оставила черные круги под глазами. Такой она бывала, когда сильно напивалась.

– Ты что тут делаешь?

– Я побуду у тебя, – виновато попросила она.

С этим надо было что-то делать…

Егор продал и дедов дом, и квартиру матери. Сказал: жить было не на что. Жаловался, что мать приходила по ночам, ругала его на чем свет стоит; а днем хлопала дверцами шкафов и скрежетала ногтями по стеклу; ну да, ведь у нее были длинные ногти…

39

Я искала объяснений и не находила их. Давняя привычка – пропускать все непонятное через себя, сработала почти автоматически. Я начала искать в себе источник, саму природу тяги к самоубийству. Запрет на отпевание, на заупокойную молитву, осуждающие шепотки за спиной: «как она могла…», «какой грех…», да еще память, память, которая постоянно возвращала меня в совсем недавнее прошлое, где жизнелюбивая Валентина говорила о том, что «все поправимо, кроме смерти» – это заставляло меня все глубже погружаться в потайные омуты собственной психики, бесконечно рыться в подсознании, выискивать заполошно, до истерики, до галлюцинаций и строить бесконечные модели-предположения: что было бы, если бы не… Словно я могла изменить уже случившееся, словно не звучали для меня слова: «все можно изменить, кроме смерти…»

Валентина отражалась в моих зеркалах, я говорила с ней, спорила, доказывала. Так прошла Пасхальная неделя, наступил май, миновала Троица, нагрянуло лето; а я все вела бесконечный диалог с нагрешившей Валентиной. Я искала ответ, и я нашла его.

Сон все еще держал меня, хотел добить, я прорывалась сквозь его серые образы, то сгущающиеся, то отступающие.

Захлебываясь, в последнем рывке открыла глаза, словно разорвала мутную пленку и увидела твой спокойный профиль слева от моего лица.

– А-а-а, – только и смогла произнести.

– Тебе приснился кошмар? Ты кричала. Я пытался тебя разбудить, но ты все кричала и билась…

– Я знаю теперь, как человек доводит себя до самоубийства, – сказала я, – ты хотел, чтобы я повесилась…

– Это не я, это – Иван Купала… В такую ночь нельзя спать, надо прыгать через костер, купаться в реке… А так, тебя повели и заморочили.

Было пять утра. Мы пошли курить на кухню.

Эта квартира в старом деревянном доме с крашеной лестницей в два пролета появилась благодаря нашему нынешнему хозяину.

Была весна, то самое время, когда даже в городе грязь, что же говорить о предместье.

Мы приехали в дребезжащем трамвайном вагоне и вышли прямо в эту самую густую грязь со следами десятков, а может и сотен ног, превративших раскисшую почву в изрытое мягкое месиво.

Мы шли вдоль трамвайного полотна, стараясь не слишком испачкать обувь; я – сзади, а ты – чуть впереди.

Потом, когда я поняла голову, тебя уже не было. Был мост через грязную речку, несущую серые глыбы ноздреватого льда, похожего на куски сала в непроцеженном бульоне.

На мосту сохранился снег, поэтому я шла осторожно, боясь гололеда и гнилых досок.

Я увидела тебя далеко впереди, под старыми, голыми еще деревьями во дворе двухэтажных послевоенных домов тех, что строили пленные немцы.

Я пошла к единственному подъезду дома, где нам предстояло теперь жить.

В ту первую ночь мне снилось, как я мажу твое лицо грязью, и грязь такого светлого оттенка, почти серого, будто состоит она из мягкой глины с примесью щебня. Грязь легла неровной коркой, а ты удивленно моргал слипшимися ресницами.

Утром приехал твой друг Ромка и поселился с нами в нашей однокомнатной квартире: комната и кухня. Вот в этой-то кухне вы и устраивали бесконечные ночные посиделки.

Вы не приглашали меня в свой междусобойчик, и я не спала, потому что прислушивалась к вашему разговору, но никак не могла уловить ничего, даже обрывки фраз были едва слышны из-за закрытой двери.

Как-то утром Ромка, смеясь, показал мне свою толстовку, всю в отпечатках губной помады.

– Когда ты успел? – удивилась я.

– Долго ли, умеючи, – усмехнулся он, – девки пошли отчаянные.

В тот вечер ты впервые за много лет напился. Ты выпил бутылку водки в трамвае, и тебе не было плохо.

По дороге ты купил пива, наверное, чтобы догнаться, и долго доказывал мне, стоя в коридоре, что жизнь – дерьмо.

Я молчала, и мое молчание заставило замолчать и тебя. Ты шагнул к двери и швырнул пивную бутылку в лестничный проем.

– Зачем? Утром придется все убирать. Теперь там полно стекла.

Я прошла в комнату, а из кухни появился Ромка, и вы снова сидели допоздна, и, кажется, пили. По крайней мере Ромка пил.

Я не ходила на кухню, не могла видеть бардака из кусков хлеба, накромсанных помидоров, объедков и огрызков в пивных лужах, засохших и свежих.

Если бы я знала, возможно, я смогла бы что-то изменить, возможно…

Через несколько дней вы с Ромкой внезапно протрезвели.

Приехала твоя мама.

Потом появились тетки и еще какие-то близкие и не очень родственники, выяснилось, что у тебя полно родни в нашем забытом Богом предместье.

Ты сказал мне, что намечается некое важное семейное мероприятие, и что ты и я должны на этом мероприятии присутствовать.

Мы шли по подсохшим тропинкам и начинающим зеленеть улицам к местному клубу, где твое семейство арендовало актовый зал.

Да что там зал! Весь клуб принадлежал сегодня вам!

Их оказалось очень много: молчаливых и шепчущихся, низкорослых мужчин неопределенного возраста в смятых пиджаках, того жуткого цвета и кроя, что предпочитают в деревне; крупных женщин в цветастых юбках и вязаных кофтах, с непомерными ступнями в мужской обуви; раскрашенных некрасивых девушек, безвкусных, хихикающих… Я невзлюбила их всех сразу, от них веяло угрозой, настолько реальной и конкретной, что я ощущала ее кожей, и направлена она была на меня.

Они игнорировали меня, как только я подходила к ним, сбившимся по углам, их голоса сливались в зловещее шипенье.

Я стояла одна и старалась воспринимать происходящее, как дурацкий спектакль.

Тебя вывели на сцену, где солидный мужичок долго и монотонно заговорил о том, как человек несет ответственность перед своей семьей, своим родом, что он обязан…

Я не понимала, к чему он клонит. Я знала только, что тебе предстоит исполнить в этом балагане некую формальную роль, то ли традиционно принятую в твоей семье, то ли только что кем-то придуманную.

Завклубами частенько бывают больны фантазиями, навеянными дешевыми сериалами. А среди твоей родни наверняка таковой имелся.

На сцену вынесли бутафорский венец с зубчиками, венец возлежал на плюшевой подушечке. Меня передернуло.

Ты улыбался!

А мужичок, стоявший спиной к зрителям, продолжал говорить. Он говорил о твоем отце, который не дожил, и не смог сегодня передать тебе бразды правления, так сказать… Ты замер.

Ты любил отца. Они знали это. Они покупали тебя. Но зачем?

Венец перекочевал с подушки на твою голову и глупо щерился оттуда острыми тусклыми зубцами в низкий потолок. Ты побледнел и стал очень серьезен.

А ведущий, он же, очевидно, и завклубом (как я сразу не догадалась!) принялся вещать о продолжении рода, о последнем и единственном отпрыске по мужской линии, способном нести это святое бремя на своих широких плечах.

Он не замолкал ни на минуту, фонтан красноречия бил из него неиссякая. Он поведал собравшимся о некоей достойной девушке, способной пройти рука об руку с последним и самым лучшим… И еще что-то об обязанностях и долге… До меня стало доходить.

Я думала, ты возмутишься. Я думала, что сейчас ты остановишь глупого оратора, сбросишь дурацкую жестянку с головы, сойдешь со сцены, остановив тем самым весь этот бред.

Несколько десятков пар глаз сосредоточились на мне.

– Все мы не без греха, – услышала я, – мужчинам позволительно по молодости…

– Я поняла, что меня вычеркнули, я была в прошлом этого мужчины, стоящего сейчас на сцене с холодным лицом и взглядом смотрящим поверх наших голов.

Ты стал одним из них? Достаточно было потешить твое самолюбие пресловутыми правами главы рода?

– Ты хочешь их поклонения? – с ужасом спросила я, когда ты, наконец, спустился в зал и тебе пожимали руки, и улыбались, и заглядывали в глаза.

– Они, как дети, – ответил ты, они считают, что знают, как лучше. Наш род загибается. У нас нет ни одного здорового мужчины; а значит – нет детей…

– И ты станешь для них племенным быком? – отшатнулась я.

– Ну почему ты так реагируешь? Сдают же сперму в банк… Так какая разница, – ты пожал плечами.

– И где же твой банк? – крикнула я, – уж не этот ли? – Я указала пальцем на совсем юную крашеную перекисью девчонку, с выпачканным гримом лицом, с красными от помады губами, всю в алых рюшах шифона.

Ты покачал головой.

– Ты врешь! – я сорвалась. – Ты все знал заранее! Но я! Зачем я понадобилась в этом спектакле?!

Ночью я разрывала несчастную блондинку в красном на куски, до тех пор пока она не превратилась в груду лоскутьев, а в руках у меня оказалась целлулоидная куколка в виде полнобедрой женщины – клетчатая юбка, кофточка, тапочки, хвостик на затылке…

Я смотрела на игрушку и знала – вот она!

Я ее узнала. Эта девочка стояла там, в клубе, прислонившись к дверному косяку: маленькая, тихая, платье – юбка широкая и этот жидкий хвостик темных волос.

– Это твоя невеста? – невесело усмехнулась я.

– Откуда ты знаешь?

– Ты тогда приказал ей уйти, погулять куда-нибудь. И она ушла, опустив голову.

– Сюда ты вложишь свою сперму?

– Я должен сделать ей ребенка, тогда они отстанут, – чуть слышно сказал ты.

– Но ведь на ней надо жениться?

– Ну и что! – ты вздернул подбородок, – это чистая формальность!

– Правда? – не унималась я, – а почему же ты не сделал эту чистую формальность со мной?

– Не хочешь же ты сказать, что я в нее влюблен!

– Влюблен? Нет, не влюблен… Хотя, кто тебя знает… Тебя развели, как пацана, купили. За тебя решили всю твою жизнь, разложили по полочкам. У тебя даже нет права самому выбирать себе женщину, которая станет матерью твоих детей! Ты – ничто! Кукла! Как и эта твоя…

– Прекрати! Ты ничего не понимаешь! – Резко схватив меня за руку, ты несколько секунд боролся с желанием то ли ударить меня, то ли убежать. Но все-таки тебе удалось взять себя в руки. – Успокойся, – тихо попросил ты, – успокойся. Потерпи недельку, потом мы уедем, и все будет как раньше… Ты попытался обнять меня, ты повел меня к выходу, прочь. На воздух…

Но там я увидела двух местных алкашей примостившихся за углом клуба на фундаменте. Они разбирали кульки с дармовой закуской и хвалили хозяев, за их щедрость, жениха, за его положительность и невесту за скромность. Они называли тебя по имени, говорили о твоем отце… А я стояла, как дерево, намертво вросшее корнями в землю; я ждала бурю, и буря поднималась во мне, проходила сквозь меня, как вода, что качают древесные корни, но ее было много, и она сорвала все путы, снесла заведенный порядок, обнажила корни, понесла…

Я бросилась с криком прочь от этого места, от этих слов, людей, от тебя…

Я знала, что как раньше уже не будет, что как только ты станешь мужем этой с широкими бедрами, ты превратишься в часть их плана, ты уже стал частью этого плана.

Она будет с тобой. Семья найдет возможность привязать тебя к ней, к дому; они заставят тебя рожать им подобных, новый перегной для новой почвы.

Я стала ветошью, ненужной, грязной ветошью, о которую вытерло ноги все твое семейство. И ты был тем, последним в очереди. Нет. Ты был первым, тем, кто бросил меня им под ноги.

Когда мы были еще там, в клубе, в одной из многочисленных подсобных каморок, и я говорила с твоей матерью, в комнату, громко стуча каблуками, вошла одна из твоих теток. Лицо угрюмое, как будто собралась на партсобрание по выявлению вражьих элементов. И этим вражьим элементом была я.

Тетка несла в руках несколько пакетов из целлофана. В пакетах – еда, месиво из винограда, помидоров, пирожков…

– Для кочета, – жутко осклабившись, сообщила она, рассовывая пакеты в протянутые руки. Мимо меня она прошла, словно я – пустое место. Было бы возможно – она прошла бы сквозь меня.

– Пирожок хочешь? – спросил ты.

– Нет, спасибо. Это – для кочета, для петуха, то бишь. А кочет – ты! На откорм и в суп, чтоб был наваристее.

Ты поднес пирожок ко рту, но остановился, так и не надкусив:

– Это же просто обычай! Старый деревенский обычай!

– Уходящий корнями в далекое прошлое твоей семьи, твоего рода, твоей деревни, – парировала я. – Обычай, обрекающий тебя на роль шута в спектакле абсурда! А я? Кем тебе прихожусь я? Меня можно просто сбросить со счетов? Я – никто?! Я – некая особа, с которой ты некогда был, пока семья не вернула тебя на путь истинный.

– Ты не права, – но не было уверенности в твоем голосе. Что-то мешало тебе. Они тешили твое самолюбие, они давали тебе иллюзию значимости, верховности, главы рода…

Я видела глаза твоей матери, когда она что-то лепетала мне о твоем будущем, об интересах семьи, еще что-то…

Почему вы все так боитесь меня, даже презирая и жалея – боитесь?

Столы ставили прямо на мосту, взятые, видимо, из столовой; круглые, пластиковые, других не было.

За мостом церковь, где должна состояться церемония.

Пройдя меж столами, я направилась именно туда.

Священник появился неожиданно. Он вышел на крыльцо своего маленького Храма, слегка навеселе, в правой руке – початая бутыль.

Я упала перед ним на колени и взмолилась:

– Благословите, батюшка!

Он улыбнулся мне светло и благостно, аккуратно поставил бутыль рядом с крыльцом, чтоб не зацепили ногами прихожане, и склонился ко мне возложив теплые ладони на мою взлохмаченную голову. Я зарыдала от облегчения.

– Это хорошо, – увещевал меня Святой отец, – это хорошо, дочь моя, поплачь. Слезы очищают душу… Ты раскаиваешься в своем грехе, и Господь прощает тебя. Отпусти мужчину, с которым жила в блуде, пусть он и ты не будете больше жить в грехе…

Я поняла – меня предали.

Даже он – даже священник, призванный защищать всех обиженных, даже он представлял интересы этого проклятого рода!

Я вырвалась из-под добрых пьяных ладоней и побежала прочь, обратно, через мост, к клубу, откуда вот-вот должен был появиться ты с предназначенной тебе самкой и со всей этой толпой, твоей семьей.

Я неслась по мосту, переворачивая столы.

Падали, разбиваясь в пыль аляповатые вазы из дешевого стекла, умирали в осколках и грязных потеках вездесущие пионы, а я топтала и топтала эту воинствующую нищету, я рвалась к тебе, я кричала, и твоя родня боялась приблизиться ко мне. Они только о чем-то просили, а может, ругали, не помню…

Я прорвалась к тебе, но не узнала сразу, ты был без дурацкого свадебного костюма. Ты все-таки сопротивлялся!

Я словно споткнулась о твой насмешливый взгляд.

Вы ожидали выхода невесты. И снова все расступились и зашептались, а ты взял меня за руку и вывел в соседнюю комнату.

Здесь было пусто. Лишь с потолка, оттуда, где должна быть лампочка, свисал кусок веревки.

Я увидела его сразу.

Я впилась в эту веревку взглядом и выдала:

– Я повешусь, я повешусь прямо здесь, если не остановлю тебя!

Мне стало страшно собственных слов, но отступать было некуда, я ждала ответа, и ты ответил:

– Тебе помочь?

– Не надо… Я поняла, что умру сейчас, что мне придется умереть, чтобы хоть как-нибудь помешать им всем.

Я встала на табурет, оказавшийся как нарочно в углу и принялась трясущимися руками вязать петлю.

У меня ничего не получалось.

Я никогда еще не пробовала вешаться.

Я не смотрела на тебя. Я вообще не смотрела вниз.

Мне казалось, что я уже умерла, а то, что я делала – наказание за грех самоубийства: бесконечно стоять на шаткой табуретке и дрожащими пальцами пытаться соорудить для себя смерть.

Когда ты столкнул меня с табурета и влез на него сам, чтобы быстро закончить мою работу, я поняла: ты мне не веришь, не веришь, что я могу вот так вот взять и повеситься, что я буду болтаться у тебя на глазах, вытягиваясь в последних судорогах, желающего жить тела.

И еще, я поняла, что у меня больше нет выбора.

– Прошу! – ты спрыгнул с табуретки и широким жестом пригласил меня занять свое место.

– Надеть-то хоть сможешь? Или мне все сделать самому?

– Ты уж табуреточку выбить не забудь, – хриплым шепотом парировала я, петля сдавила шею.

Кто-нибудь из них ворвется, непременно ворвется… и обрежут веревку… но прежде, мне предстоит почувствовать удушье, настоящее смертное удушье…

Еще мгновение и ты выбьешь табуретку, я отчетливо представила себе, как ты сделаешь это, потому что у меня никогда не достанет силы на этот последний шаг…

Мне оставалось только прыгнуть, прыгнуть с этого злосчастного табурета, без надежды на спасение. Я видела твои насмешливые глаза, глядящие на меня снизу вверх. Я видела свою смерть.

И в этот момент поняла, что не хочу умирать на благо кочету, не хочу удобрять их землю собой.

Я хочу очутиться далеко-далеко, не знать тебя, не видеть, смириться с потерей, похоронить ее заживо.

Я ненавидела тебя, как за мгновение до этого ненавидела твою родню.

Я с силой дернула веревку, рванула ее и закричала диким животным криком.

И проснулась.

Больше я не ставлю экспериментов. Священник из Храма Бориса и Глеба сказал, чтобы я простила Валентине ее грех.

«Враг смущает Вас, и Вы маетесь, придумывая себе вину. Он, получается, дважды торжествует. Не поддавайтесь ему, не позволяйте унынию брать верх. Это все ложное.

У каждого из нас свой выбор и никто не может помешать человеку сделать этот выбор».

40

И было лето, был желтый август, в палисаднике набухали пунцовые георгины, изнывал от послеполуденного зноя огромный старый лопух, тянущий сквозь штакетины забора тяжелые пыльные листья. Разросшийся вьюн вывесил колючие налитые шишечки, перепутав свои побеги с вишневыми и яблоневыми ветками.

Шурка возился в саду под грушей, сооружал что-то вроде топчана. Натуся помогала ему. Над их головами звенели стрекозы, а может быть – это эльфы, конечно, теперь им некого бояться…

– Привет, – сказала я.

Они обернулись, Шурка махнул мне рукой, Натуся щурилась из-под приставленной козырьком ладони.

– Дома кто есть?

– Все тут, – ответил Шурка, – заходи.

Я прошла к крыльцу, толкнула тяжелую дверь и попала в теплые, пропахшие нагретым деревом сумерки сеней…

Они все были здесь, сидели за столом в первой комнате: Авдотья, Клавдия, Валентина, Мария…

Ставни были закрыты, чтоб сохранить прохладу Дома, поэтому солнце только кое-где пробивалось оранжевыми тонкими лучиками сквозь щелки неплотно прикрытых ставень, и эти лучики тянулись по цветной клеенке, изгибаясь, ложились на охристые доски пола, пушились в домотканых половиках, карабкались на занавески…

Валентина сидела рядом с Машей и улыбалась мне. У них были одинаковые, совсем городские прически, только волосы почему-то стали совсем седыми, от этого бабушка Маша и Валентина казались одних лет.

Авдотья в светлом платье, располневшая, веселая, говорила о чем-то негромко с Клавдией. Они обернулись на скрип двери.

– Машенька пришла, – обрадовалась Авдотья, – заходи, заходи… Гриша!

Дед появился из большой комнаты, темноволосый, большой, как раньше, в моем детстве. На нем была новая клетчатая рубаха и мягкие свободные брюки…

– Дедушка! Ты вернулся? Валя! Ну, как вы тут? – я так радовалась, глядя на них, на их помолодевшие, спокойные лица, на Валину седину и этот кокетливый завиток челки у нее на лбу, на Машины слегка подведенные глаза и подкрашенные губы, на их тихую радость, чистоту и благостность Дома, на это августовское солнце, пропитавшее комнаты, на деда, снова занявшего свое место главы Дома… на мою родню, вновь собравшуюся после стольких лет…

– Как вы? – продолжала лепетать я с восторгом, – не скучно?

– Какой – скучно! – усмехнулся Григорий, – гостей не успеваем принимать!

Словно в ответ на его слова в Дом вошли соседка – баба Паша, та, что отдала Авдотье на похороны свои полотенца и сын ее.

– Здравствуйте, – сказала я, не задумываясь о значении слов, потому что они теперь действительно здравствовали в этом мире, на Этой улице, в моем добром Доме.

41

– Хорошо, иди, – вздохнул он.

…иди… уже все? Вот, дура, дура! Что же не так? Как всегда, когда надо говорить – ни слова, словно переклинивает где-то…

…черный линолеум, новый, недавно постелили; блестящий, как смола. Сколько народу и не затоптали… Господи, о чем я?!

Упустила момент, упустила! А что я должна была…

Молчание затянулось, надо уходить.

Чего я боюсь, неопределенности?

Шаткая конструкция, пол скрипит… главное, не встретиться с ним взглядом, предупредили же…

Виновата, виновата… Но в чем?

Какое тяжелое молчание.

Как в таких случаях следует прощаться?

Поздно, вот она – дверь. Закрыть поскорее, от его взгляда спина деревенеет.

Все: шаг, привычный жест – не оборачиваясь, тяну за ручку; от сквозняков и взглядов в спину.

Площадка.

Ветер.

Светает.

Где этот… охранник, или кто он?

Ступеньки вниз, перильце железное, холодное, шершавое и еще влажное от ночного дождя.

Идти? Но куда?

Вон их сколько, бредут… Дорога подсохла; кое-где лужи, да грязь комьями.

Страшные лица… глаза! Так и зыркают! Навалятся скопом, и… и тогда я представила, что сейчас, вот прямо на этой дороге, молчаливые, сопящие, с небритыми щеками, надвинутся, сомкнутся на мне, молчаливые, сосредоточенные. Страшные…

Внизу живота потеплело, потом обожгло, заволновалось, прорываясь болью, неуемное, неодолимое желание самки. Чтобы не закричать, схватилась ладонями, прижала, задышала часто, и когда страшный спазм пронзил тело, не устояв на подогнувшихся коленях, рухнула на землю, инстинктивно свернулась клубком и завыла тихонько, по-звериному.

…и покатилась, истошно вопя от нового приступа – словно раскаленный прут шуровал во мне, навинчиваясь на несуществующую резьбу.

– Эй, тут женщине плохо! – услыхала, как сквозь вату.

Остановились те, что шли справа, и, словно споткнувшись, те – что сзади. Окружили, склонились – серые, уставшие лица, участливые, встревоженные. И кто-то тянул руки, кто-то подхватывал, помогая подняться.

Мучительно переживая отступающую боль, страх, похоть – поднялась, улыбаясь сквозь судорогу сводившую губы.

Мы пошли, сбившись тесно – остатки былого человечества, или зачатки нового… Как знать?

Там, далеко осталась Земля, прошлая Земля…

42

Будильник успел пару раз хрипло крикнуть по-петушиному. Я придушила его на третьей попытке.

Сегодня он снова вернул меня.

Я вынырнула из сна, в этот раз не испугавшись увидеть его до конца.

Пожилой человек с желтыми глазами. В толпе, всегда рядом, такой же, как и все, если не знать, если не вглядываться в его глаза… Обычные, в общем, глаза, только этот желтоватый отблеск – темнота, отражающая свет.

Конец

Content

Ирина Щеглова
Родовое проклятие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42