Грег Бир

Город в конце времен

Ричарду Кертису:

празднуя тридцатилетие

А.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Пролог

Прошлое – это колодец глубины несказанной. Не вернее ли будет назвать его просто бездонным?

– Томас Манн, «Иосиф и его братья»

– Это Время, – услышал Алан собственный шепот. – Оно отхлынуло, как волна, и оставило нас на берегу.

– Кэтрин Мур и Генри Каттнер,

«Последняя цитадель Земли»

Все, что вам известно – ложь.

«Театр Файерсайн»

КАЛЬПА

Визит в Разбитую Башню всегда опасен.

Хранитель Гентун, одиноко стоявший на внешнем краю пустынной залы шириной в пол мил и, поежился и запахнулся поплотнее. Воздушная пленка стекала из-под защитного плаща, и над дорожкой, ведущей от подъемников, еще колыхалось редкое облачко изморози. Эта часть города не привыкла к таким, как он, не была готова к его облику и не имела никакого желания подстраиваться под его нужды.

Слуги Библиотекаря редко снисходили до встречи с обитателями нижних ярусов. Аудиенцию почти невозможно было получить. И все же просьбе Гентуна уступили.

Хрустальные стрельчатые окна выходили на панораму лежащего за городом Средиземья, а еще дальше, за границей реальности – на вздыбленный мрак Тифона-Хаоса. Во всей Кальпе лишь эта башня имела окна во внешний мир, остальной город уже давно наглухо замуровался от страшной, немыслимой картины.

Гентун приблизился к ближайшему окну и, мысленно собравшись с силами, посмотрел наружу. Три выступа у подножия напоминали носы исполинских кораблей, словно ждущих сигнала, чтобы ринуться в темноту: последние бионы Кальпы, где обитали остатки человечества. Узкая серая лента окружала огромные здания, а за ней простиралось широкое, неровное черное кольцо Средиземья. Это кольцо и все, что оно в себя вмещало, охранялось изогнутой фалангой медленно вращавшихся шпилей, размытых и неясных, словно бы погруженных в заиленную толщу воды: Защитники, внешний рубеж городских генераторов реальности.

Вне их поля действия – четыре заваленных обломками кратера, погибшие бионы Кальпы, которые уходили широкой дугой в обе стороны и смыкались вновь во мраке, в сотнях миль отсюда. Все, что осталось от первоначального кольца города.

Из глуби Хаоса сияло массивное око Свидетеля: резкий серый свет прожектором бил по утерянным бионам и Средиземью, ударялся о зыбкие силуэты Защитников, порой взмывал ввысь, пытаясь сцапать башню… От этого зрелища болезненно сжалось сердце.

Луч ворвался в залу, и Гентун едва успел отвести взгляд.

Сангмер, руководитель первой попытки пересечь Хаос, в свое время стоял на этом же месте, планируя предстоящий маршрут. Несколькими пробуждениями позже он спустился с Разбитой Башни – даже в ту далекую пору именовавшейся Мальрегардом, – и вместе с пятью смельчаками, философами-авантюристами отправился в свой последний поход.

И с той поры не было от них ни слуху ни духу.

Вот уж действительно: Башня Мальрегард. Башня Сглаза.

Гентун ощутил чье-то присутствие за спиной и обернулся, почтительно склонив голову. У Библиотекаря насчитывалось такое множество слуг, что никогда не знаешь, кого именно следует ожидать. Вот этот, к примеру – крошечный ангелин в женском обличье, – был Гентуну едва ли по колено. Хранитель перевел плащ в инфракрасный режим, последние пузыри согревающего воздуха бешено закипели у его ног и исчезли. Слуга тоже сдвинул свой спектр, затем поднял температуру залы, пока наконец не появилось некоторое давление.

Гентун с поклоном протянул ангелину крупицу первобытного грунта, рассыпающийся кусочек земного базальта – традиционную плату за аудиенцию. Есть правила, которые нельзя забывать. Библиотекарь при малейшем намеке на бестактность погружался в молчание на десять тысяч лет, со всеми своими слугами. Кальпа не могла позволить себе такую роскошь.

– Зачем ты здесь, Хранитель? – спросил ангелин. – Прогресс ли достигнут по сию сторону реальности?

– Судить об этом дано лишь Библиотекарю, да будут чтимы его слуги.

Ангелин посеребрился и застыл – окаменел по причине, непостижимой для Гентуна. Все формальности, казалось бы, соблюдены… Гентун перевел плазменный плащ в малый режим, чтобы поддерживать хотя бы видимость комфорта. Становилось ясно, что дело пойдет медленно.

Миновало два пробуждения.

Вокруг ничего не изменилось, если не считать, что исходивший из Хаоса серый, острый нож прожектора три раза обежал залу.

Наконец ангелин высветлил свою серебристую скорлупу и произнес:

– Библиотекарь тебя примет. Аудиенция состоится не позднее следующей тысячи лет. Передай эту информацию своим воспоследователям.

– У меня не будет преемника, – сказал Гентун.

На это ангелин отреагировал с удивительной быстротой:

– Эксперимент подошел к концу?

– Нет. Город.

– Мы слишком долго не общались. Объяснись.

Гентун осмелился на дерзость:

– Время для нас – непозволительная роскошь. Решение необходимо принять быстро.

Ангелин набух и стал полупрозрачен. Любой из Эйдолонов, и уж тем более слуга Библиотекаря, может воспринять это слово – «быстро» – как оскорбление. Трудно поверить, что такие существа до сих пор претендуют на уважение со стороны человечества… а впрочем, деваться некуда.

– Тогда объясни, что можешь, – сказал ангелин, – не умаляя привилегии Библиотекаря.

– Полученные результаты вызывают опасение. Возможно, это провозвестники беды. Кальпа является последним прибежищем реальности, однако наше влияние слишком незначительно. Как и предполагал Библиотекарь, могло начаться искажение истории.

– Библиотекарь не занимается предположениями. Только пермутациями.

– Несомненно, – ответил Гентун. – И все же среди мировых линий наблюдаются обрывы и неестественные сращивания. Некоторые из них могли раствориться полностью. Мы подозреваем, что уже потеряны целые сегменты истории.

– Хаос атакует вновь, на сей раз темпорально?

– Нечто подобное ощущают отдельные представители древнего племени. Они служат нам датчиками, как это и было предусмотрено.

Заинтригованный ангелин несколько сдулся и отвердел.

– Канарейки в угольной шахте, – кивнул он.

Гентун понятия не имел, что такое канарейки, и лишь смутно представлял себе смысл слов «угольная шахта».

– Не упоминал ли кто-то из твоих питомцев о необычных сновидениях? – спросил ангелин.

Гентун поплотнее запахнулся в плащ.

– Я открыл все, что мог, да будет чтим Библиотекарь. Остальную часть доклада я должен сделать лично… напрямую. Согласно инструкции.

– Из Мальрегарда мы наблюдали, как группа твоих соплеменников пересекла границу реальности – в нарушение городского устава. Похоже, они были решительно настроены потеряться в Хаосе. Никто из них не вернулся. Не является ли твой доклад признанием фиаско?

Гентун тщательно взвесил слова:

– Эти люди по самой своей природе были глубоко чувствующими и настойчивыми. Смиренно склоняясь перед Эйдолонами, дальнейшие умозаключения я покорнейше оставляю на ваше усмотрение… и жду решения от Библиотекаря, если он соблаговолит… непосредственно…

Очередная долгая пауза.

Серый луч Свидетеля вновь обмахнул залу, высветив матрицу внутренних процессов ангелина: тончайшую, изощренную структуру, сетку драгоценных, сапфироподобных самоцветов ноотической материи. Ангелин осциллировал перед глазами Хранителя. Губы его не двигались, лишь окружавший пузырь холода мерцал в такт словам.

– Распорядись, чтобы затронутый такими сновидениями индивидуум сопроводил тебя в Разбитую Башню.

– Когда?

– Тебе сообщат.

Гентуна окатила волна гневного разочарования.

– Вы понимаете, что такое срочность?

– Не вполне, – ответствовал ангелин. – Ты можешь либо остаться здесь и изложить мне эту концепцию, либо исполнить переданные тебе распоряжения. Через семьдесят пять лет состоится интервью с Библиотекарем. Такая срочность тебя устраивает?

– Что ж… – вздохнул Гентун.

– Да снизойдет на тебя мир и пермутация, Хранитель.

Ангелин метнулся в глубь залы, оставив за собой след из серебристых векторов, которые тут же сложились друг с другом и растаяли. Было время, когда векторный след ангелина завораживал своей зрелищностью. Нынче же он казался бледным, чуть ли не скалярным.

Упрощенные уравнения судеб, коллапсирующие графы.

Гентун подхватил полы плаща и покинул Мальрегард. Он так и не ответил на вопрос ангелина о сновидениях, поскольку искренне надеялся оставить как можно больше в тайне, чтобы раскрыть все позднее – центральному сознанию самого Библиотекаря. Как бы то ни было, уровень оптимизма Хранителя в отношении всего этого предприятия никогда не был высоким.

Конец истории, всего, что было человеческим и ценным… погружение в злокачественное безумие Хаоса, который веками вздымался над ними… Похоже, что время пришло.

Похоже, что по истечении сотни триллионов лет Кальпа потеряла всякую надежду на спасение.

Часть первая

ПЕРМУТАТОРЫ СУДЕБ

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 1

СИЭТЛ

Город был молод. Невероятно молод.

Луна резко очерченным, молочно-голубым диском висела над одеялом из мягких серых облаков, а если посмотреть на восток, то там, над холмами, где вскоре взойдет солнце, виднелось сияние, желтое и неподдельное, как настоящее деревенское масло.

Город встречал новый день холодной росой. Она выпала на молодую, зеленую травку, дорожками стекала по оконным стеклам, крошечным бисером усыпала поручни, стылые под легкими пальцами ветра.

Просыпаясь с восходом, никто из жителей не догадывался, сколь юным он был, этот город, юным и свежим. Повседневная суета планов и житейских невзгод шорами застила глаза, и только запах чего-то иного, незнакомого, заставил бы почуять, вдохнуть благословенную, бодрящую новизну.

Каждый занимался своими делами.

День перешел в сумерки.

И никто не заметил разницы.

Не увидел намека на некую потерю.

Джинни едва не вскрикнула от ужаса: показалось, будто в широком боковом зеркале муниципального автобуса отразился старенький серый «мерседес», замерший позади, на расстоянии двух корпусов машины, блокируя движение на соседней полосе. Тонировка, трещина в лобовом стекле – все знакомые признаки налицо.

Это они… мужчина с серебряным долларом и женщина с пламенем в ладонях.

Распахнулась передняя дверь автобуса, но Джинни отступила поглубже в салон. Все мысли о том, чтобы сойти пораньше, не торопясь прошагать пару-другую кварталов, разминая ноги и обдумывая ситуацию, – все эти планы исчезли.

Женщина-водитель (пышная негритянка, светло-карие радужки в окружении белков цвета слоновой кости, темно-красная губная помада, бриллиантики в резцах… легкий аромат духов «Мой грех» даже в конце рабочего дня) пристально взглянула на пассажирку.

– Милочка, вас кто-то преследует? Вызвать полицию? – Длинным перламутровым ногтем она многозначительно постучала по кнопке экстренной радиосвязи.

Девушка помотала головой.

– Не поможет. Да это так, ничего.

Негритянка вздохнула, закрыла дверь, и автобус тронулся дальше. Джинни вернулась на место и поставила рюкзачок на колени – она скучала по весу своей шкатулки, но сейчас, по крайней мере, та была в безопасности.

Джинни поглядела в заднее окно автобуса. «Мерседес» приотстал, еще чуть помедлил, затем свернул в переулок.

Здоровой рукой девушка ощупала застегнутый на «молнию» боковой кармашек рюкзака, проверяя, на месте ли схема. В травмпункте грязные бинты сняли с кисти, и доктор потратила добрых полчаса на осторожную обработку ожогов, инъекцию приличной дозы антибиотика и слишком много вопросов.

Джинни закрыла глаза. Время от времени ее задевали сновавшие мимо пассажиры, с мягким резиновым шелестом распахивались передняя и средняя двери, томно вздыхал сжатый воздух в тормозных шлангах…

Именно доктор рассказала ей про эксцентричного, но безобидного старичка, одиноко жившего на каком-то забитом книгами складе. Старичку требовался помощник. Или помощница. Может быть, даже на длительное время. Жилье и питание предоставляются. Место надежное, никаких проблем. Впрочем, доктор не стала просить верить ей на слово, а просто распечатала схему проезда.

Джинни решилась последовать совету. Девушка достала и развернула лист. Еще несколько остановок до конца Первой авеню, и далее на юг от двух громадных стадионов. Смеркалось: вот-вот наступит восемь.

Прежде чем сесть в автобус – прежде чем увидеть серый «мерседес» или просто стать жертвой собственного воображения, – в квартале от клиники Джинни нашла открытый ломбард. Там, уподобившись Квикегу, пытающемуся сбыть сушеную голову, она заложила свою шкатулку с библиотечным камнем.

Так называла этот камень матушка. Отец, впрочем, именовал его «сум-бегунок». Ни то ни другое название многого не проясняли. Сам же камень – изогнутый, обугленный, невесть на что годный кусок породы в обшитом свинцом ящичке длиной пару дюймов, – считался единственной ценностью, сохранившейся в их бродяжнической семье. Родители не говорили, каким судьбами или когда им достался этот камень. Вероятно, они сами не знали, а может, не могли вспомнить.

Шкатулка всегда весила одинаково, хотя порой, когда они сдвигали гравированную крышку – которая поддавалась лишь в том случае, если ящичек поставить строго определенным образом, – матушка могла улыбнуться и весело объявить: «Смотри-ка, бегунок повернулся противосолонь!», после чего взгляду ее скептически настроенной дочери театральным жестом открывалось пустая пазуха.

В следующий же раз камень выглядывал из подбитого бархатом гнезда как ни в чем не бывало, такой же твердый, реальный и необъяснимый, как и все остальное в жизни этого семейства.

Ребенком Джинни порой думала обо всем их существовании как о своего рода фокусе, наподобие этого камня из шкатулки.

Когда ростовщик с помощью девушки открыл коробочку, ее обитатель был на месте: первая настоящая удача за последние недели. Мужчина извлек «бегунок» и, понятное дело, захотел оглядеть его со всех сторон. Камень же – как всегда – отказался поворачиваться, сколько бы усилий к нему ни прилагали. «Ого! – уважительно заметил ростовщик. – Это что, гироскоп? Хитроумная штуковина… хоть и довольно уродливая…»

Он выписал квитанцию и дал Джинни десять долларов.

Так что теперь у нее с собой было вот что: схема проезда, список автобусных остановок да десятка, которую она боялась тратить, потому что не смогла бы потом выкупить сум-бегунок, единственную вещицу, что осталась у нее от семьи. Семьи особенной, которая охотилась за своей удачей своим, особенным путем, никогда не задерживаясь на одном месте дольше полугода, будто за ними кто-то гнался.

Автобус притормозил, и двери, вздохнув, распахнулись. Джинни ступила на бордюрный камень, негритянка-водитель сочувственно посмотрела ей в спину. Вновь вздохнули двери, автобус с легким гулом двинулся дальше.

Спустя несколько минут негритянка позабудет худенькую, темноволосую пассажирку – дерганую, испуганную девушку, бросавшую косые взгляды за плечо.

Джинни стояла на тротуаре под спускавшимися сумерками. Где-то в южной стороне самолеты золотистыми инверсионными следами царапали темно-синий небосвод. Она прислушалась к городу. Дышали здания, рокотали улицы. С востока и запада доносилось шуршание покрышек, профильтрованное и приглушенное длинными коробками промышленных складов. Сработала и через пару секунд умолкла автомобильная сигнализация, обижено чирикнув напоследок.

Поодаль, сквозь окна и распахнутую дверь одинокого тайского ресторанчика изливалось теплое сияние.

Девушка шмыгнула носом и осмотрелась: улица широкая и пустынная, если не считать тускнеющих задних огней удалявшегося автобуса. Вскинув рюкзак на плечо, она пересекла дорогу и помедлила в лужице кисло-оранжевого света от уличного фонаря. Уставилась на зеленоватый бетон складской стены. Здесь можно и спрятаться. Тут ее никто не отыщет. Никому о ней ничего не будет ведомо.

Похоже, это верный путь.

Джинни знала, как заметать за собой следы, как стирать воспоминания. Даже если старичок окажется грязным извращенцем… она и с этим сумеет справиться. Ей доводилось бывать в переделках и похуже – куда как хуже.

У северного торца склада проволочный забор окружал бетонный пандус и небольшую, совершенно пустую парковку. Возле съезда с пандуса ворота с навесным замком перегораживали проход с тротуара. Джинни осмотрелась в поисках камер слежения. Не видно ни одной. Единственным средством привлечь внимание была потрескавшаяся пластиковая кнопка на позеленевшей латунной табличке. Справившись по листку со схемой, девушка еще раз уточнила адрес. Посмотрела на верхний этаж склада. Просунула палец сквозь ячейку проволочной сетки.

Нажала кнопку.

Полуминутой позже – она уже собралась уходить – прожужжал электрический замок, открывая ворота. Ни чьего-то голоса, ни приветствия.

Ее натруженные плечи благодарно обмякли – она так устала…

Впрочем, после всего, через что ей довелось пройти, слепо вверять себя надежде нельзя. Задействовав всю свою силу и талант отыскивать наилучший выход, она быстро прощупала запутанные джунгли причин и следствий. Нет, ничего нет. Этот путь – единственно возможный. Все остальные приведут ее обратно, к вихрящейся бело-голубой буре в лесу.

Вот уже несколько месяцев, как она чувствует, что оставшиеся в ее распоряжении варианты тают. Перед глазами никогда не всплывал этот склад, она никогда не предвидела, что очутится в Сиэтле, что окажется в бесплатном травмпункте с доброжелательной докторшей…

Джинни оттянула на себя створку и пошла вверх по пандусу. Ржаво поскрипывая, створка захлопнулась позади и защелкнулась на замок.

Сегодня ее восемнадцатый день рождения.

Глава 2

Тело Джека Ромера страдало от жажды. Тело Джека Ромера утомилось.

Очередная улица, за ней другая, за ней еще, и еще… Велосипед мчал худощавого, темноволосого седока как бы сам по себе, не нуждаясь в понукании на поворотах. Хватало легкого нажатия на руль, безразличного дерганья плечом… Кончик языка чуть высунут наружу сквозь расслабленные губы, карие глаза бездумно смотрят вперед… Все эти признаки вкупе с постоянной, монотонной работой ног на педалях словно говорили миру и велосипеду, что Джек Ромер вне себя. Буквально.

Притороченный над задним крылом седельный мешок, полный молоточков, побрякивал на каждой выбоине.

Тело, взятое само по себе – даже юное, – интересуется вовсе не приключениями или новизной, оно заинтересовано в постоянстве. Оно предпочитает не принимать важных решений. Поворот в нужном месте, порой смещение центра тяжести на крутом вираже, легкое и слегка удивленное вздрагивание при необходимости увильнуть от машин или иных препятствий – вот что образует собой сумму возможностей тела в отсутствие его хозяина. Непоседливостью оно обязано лишь бодрствующей мысли.

За какой-то час тело Джека удалилось от пункта назначения на мили. Были бы здесь холмы, не приходится сомневаться, что к этому моменту тело замедлило бы движение, желая передохнуть. Увы, на ровных улицах припортового района, заставленного складами и заводскими корпусами, было куда проще катить по шершавому асфальту или даже вымощенной булыжником мостовой, чем брать на себя решение тормозить.

Велосипед резко вильнул, огибая рытвину.

Невесть откуда взявшийся грузовик сердито загудел. У Джека дернулось правое веко. Водитель грузовика просунул в боковое окошко кулачище размером со свиную рульку, но Джек мчал дальше, безразличный ко всему. С гневным ревом громадная машина миновала перекресток, едва не задев велосипедиста бортом.

Гудящие фонари изливали розовато-желтый свет под хмуро надвигавшимися тучами. Дорогу накрыла тень, и ноги Джека принялись отрабатывать циклоиду с уменьшенным темпом. Три мили в час. Затем две. Одна. Велосипед начал терять устойчивость. Тело выбросило ступню вниз. Касание вышло слишком ранним, кроссовка перегнулась в подошве, цепляясь мыском за выбоины в асфальте.

– Ах ты!..

Все, телу надоело.

Джек возвращался в мир – выше шеи. Лицо исказила удивленно-паническая гримаса. Он съехал со скользкого кожаного сиденья и приложился пахом о раму. Этот болезненный миг и позволил телу вновь слиться с душой. Споткнувшись, Джек машинально дернулся вперед, чтобы не упасть вместе с велосипедом.

Нога заехала прямиком в спицы переднего колеса.

– Тьфу ты!

Голос эхом отразился от гофрированных жалюзи и высоких гладких серых стен. Приходя в себя, Джек глотнул воздуха и огляделся: один-одинешенек, никто не был свидетелем приключившейся неприятности. Он опасливо погладил ноющий пах, затем бросил недоумевающий взгляд на часы. Итак, он отсутствовал шестьдесят пять минут. Практически ничего не помня.

Хотя нет… было какое-то высокое окно и мрак – мрак сверхъестественный, пронзенный ослепительным пучком серого света, с острыми как бритва краями… и еще за ним следили… кто-то или что-то…

Поверх кровли соседнего склада он увидел ярусы, сложенные из пустых синих, ржаво-коричневых и белых стальных контейнеров, помеченных логотипами экспедиторских компаний. Каким-то образом он очутился глубоко в недрах Южного порта, чуть ли не в грузовых доках с их выкрашенными в красное кранами-великанами.

Что-то метнулось вдоль ряда выставленных мусорных баков, царапая коготками асфальт.

Джек вытащил ногу из паутины велосипедных спиц, критически осмотрел старую кроссовку и порванный носок. Колесо погибло, хотя нога отделалась легкой царапиной. Он поднял велосипед, развернул его вспять, готовясь катить бок о бок с собой всю обратную дорогу.

Мягкий стрекот в тени – очередной царапающий звук, – и нечто длинное и низкое суетливо пробежало между перехваченными проволокой кипами картонок. Глаза Джека широко распахнулись. На миг почудилось, будто он увидел змею – змею с растопыренной рогатиной вместо хвоста. Недоумевая, он приблизился, нагнулся и приподнял краешек мокрого картонного листа.

Под стаккато щелчков и постукиваний заелозил широкий, плоский тюк слева. С гадливой гримасой Джек пихнул тюк ногой, тот перевернулся – и в это мгновение что-то длинное и черно-блестящее, с множеством ног и рачьими клешнями на хвосте шмыгнуло в дырку металлического ограждения.

Непроизвольно вскрикнув, Джек отпрыгнул назад.

Такое впечатление, что он только что повстречался с уховерткой – размером с руку.

За следующий час, толкая вихляющийся велосипед под эстакадой скоростной автомагистрали, вымокший до нитки от дождичка, мелко сыпавшего из темнеющих небес, он успел наполовину убедить себя, что возле доков увидел тень от крысы, а не от немыслимо огромного насекомого.

Он вернулся в свою съемную квартирку на третьем этаже, снял покореженное колесо, запихал его в чулан, переоделся в сухое и быстро поужинал консервированной говядиной с бобами. Попутно выяснилось, что Берк, его сосед и хозяин, захватил снизу ворох почты, прежде чем отправиться на работу. Берк, повар в одном из модных стейк-хаусов, трудился до полуночи шесть дней в неделю, возвращаясь домой весь пропахший жареным мясом, вином и бренди: сосед идеальный – и на глаза почти не попадается, и в душу не лезет.

Джек немного подвигал мебель, чтобы напомнить Берку о своем существовании, а то был однажды случай, когда тот попросту забыл о жильце и попытался сдать комнату Джека внаем. Покопался в почте: ничего, кроме счетов, да и то все на имя Берка.

Постепенно возвращалась уверенность. Джек встал посреди своей крошечной спальни и потренировался в жонглировании тремя крысами (из тех четырех, что он держал дома) и двумя молотками. Крысы отнеслись к этому с пониманием и терпением, так что по возвращении в клетку вся троица довольно попискивала. Он покормил зверят. Глазки их ярко горели. Усики трепетали.

Удостоверившись, что с рефлексами все в порядке, Джек сунул молотки обратно в нижний ящик комода, поморгал, приучая глаза, – и некоторое время следил, как полость заполняется кеглями, биллиардными шарами, кубиками и резиновыми утятами.

Пришлось потрудиться, задвигая набитый ящик обратно.

Не далее как пару недель назад одна милая леди, Эллен Кроу, пригласила его к себе на Капитол-Хилл. Ужин – беседа – сочувствие. Джек привык к вниманию со стороны дам, переваливших определенный возраст.

Тут он почувствовал некоторое стеснение в нагрудном кармашке, вспомнил про визитку, извлек ее, ногтем покарябал рельефную серебристую завитушку, выдавленную на дорогой плотной бумаге кремового оттенка. Второе приглашение к ужину, дата не указана. Когда вы будете готовы, написала Эллен. На обороте она аккуратными циферками проставила телефонной номер бесплатной клиники.

Должно быть, в прошлый раз, за ризотто с креветками, он слишком разоткровенничался. Джек вновь потер пальцем карточку, силясь ощутить беду, – и ничего не воспринял, ни со стороны записки, ни со стороны Эллен.

Сидя на балконе под низкими быстрокрылыми черными облаками, он глядел на ряд однообразных серых и коричневых крылечек в перспективе улицы, отпивая из кружки ромашковый чай, «настоянный» на трижды использованном заварном пакетике, и слушал ровную дробь дождя. Не так давно Джек был близок к тому, чтобы окончательно решить, что он – все-таки – счастлив. Без гроша в кармане, впрочем, но это ничего. Нынче же подлинное беспокойство омрачало его безмятежную радость. Уж очень часто он стал «блуждать». Даже упомянул об этом Эллен Кроу.

Да еще эти галлюцинации. Гигантские уховертки, к примеру.

Он сбалансировал молоток на мизинце, подбросил его, поймал торец рукоятки на подушечку большого пальца, – и молоток замер, лишь едва-едва покачиваясь.

Джек положил его поперек колен и тяжко вздохнул.

«Завтра пойду к врачу», – объявил он вслух и натянул на себя шерстяное одеяло. Ему нравилось спать на балконе – когда нет сильного ветра. На секунду он задержал глаза на волокнах шерстяной пряжи, увеличил их мысленным взором, увидел, как они друг с другом пересекаются и так и эдак, расходясь во всех направлениях. Жизнь куда меньше напоминает мягкую шерсть; скорее, она выглядит жгутами из канатов, плотно перевитых друг с другом, до отказа натянутых, не оставляющих ни малейшего зазора. Одни канаты куцые. Другие тянутся веками. И все сцеплены между собою так, что предсказать их путь способны лишь немногие. Например, Джек: он умел ощущать эти сцепления, стяжки и точки пересечений задолго до их появления.

Глаза налились тяжестью. Он так и задремал, под темнеющим небом, накрытый шерстяным одеялом, поудобнее пристроив молоток на коленях. Спускался сон, глубокий и ничем не примечательный. Он засопел. В кои-то веки: забвение.

Ноги разъехались, но молоток не свалился.

Джек ничего и никогда не ронял.

Глава 3

ВАЛЛИНГФОРД

Что-то громадное сбило бомжа в мокрый серый кустарник. Он перекатился на бок и выпучил глаза на плоский стальной борт зеленого грузовика-мусоросборщика. Дизель машины рычал и плевался черным дымом. Водитель высунул лысую голову из кабины:

– Эй, бездельник! Найди себе работу!

В животе бомжа шевельнулся комок боли. Голове тоже было не сладко. Он даже имя свое позабыл, помнил лишь то, что бежал от чего-то болезненного и уродливого. Словно камертон зудел в запутанном клубке мыслей…

Переусердствовал, не рассчитал силы.

Пытаясь скрыться.

На ум пришло, что водитель грузовика не стал бы вести себя так нагло, если бы действительно сбил пешехода… хотя бы и бродягу. Нет-нет, он, должно быть, вообще не попадал под машину. Он просто и раньше лежал здесь, лежал бесцельно, на обочине дороги – одна нога заброшена на тротуар, а вторая подогнута чуть ли не под седалище, – осоловело разглядывая дорожный затор на перекрестке.

Мысли приходили одна за другой и складывались в некое подобие головоломки, а затем что-то вновь взметнулось и попыталось рассыпать собранный фрагмент… что-то, плотным узлом засевшее у него под бровями… еще один ум, перепуганный, обиженный.

Бомж с привычной сноровкой раздавил непрошеного компаньона, словно насекомое, и сосредоточился на действительно важных деталях. Прежде всего: кто он? Толстая ветка под боком хрустнула, и он еще глубже провалился в кусты. В спину неприятно врезался запрятанный сверток – рюкзак, пальто, свитер, пластиковая бутылка. Часть его – та часть, которую он пытался подавить, – еще помнила, как укладывала эти вещи. Он и сам ощущал себя свитером, связанным из двух мотков шерсти разного цвета, а на стыке – между половинками – пряжа распускалась. Иначе что бы он делал в ином, предположительно лучшем мире, пряча одежду и воду в кустарнике?

В поле зрения попала левая рука: грязно-зеленый обшлаг с потеками, очень напоминавшими засохшие сопли.

Грузовик свернул налево и уехал, погромыхивая. Район был знаком: рядом со съездом с 5-й федеральной трассы, неподалеку от Сорок пятой улицы. Когда-то он сам, бывало, каждый вечер возвращался по ней домой, сворачивая именно на этом углу.

Да только сейчас машины выглядели неправильно.

Он поднялся на ноги, покряхтывая от боли в стылых мышцах. В животе пульсировала коварная змея боли – нечто, с чем тело уже было хорошо знакомо. Это его встряхнуло. Его, это тело. Хронической болью.

Два имени кружили в танце, словно два борца, пока один не сбил второго с ног – горький опыт и упрямство одержали верх над унынием и возмущением. Скулящий вой внутри, затем – тишина.

Что-то здесь не так. Что-то очень и очень не так.

Я – Даниэль.

Даниэль Патрик Айрмонк.

Змея в животе закувыркалась. Он вихрем обернулся и успел вытошнить в кусты. Посмотреть на извергнутое не хватило смелости.

Мимо проносились другие машины: то зализанные, то горбатые, порой угловатые – будто пародии на автомобили, которые он знал в свое время. Их водители как один бросали в его сторону брезгливый взгляд или же совсем не замечали, вперив глаза в набегающий поворот.

Пугающее зрелище – Даниэль и впрямь был перепуган. А того, второго парня уже ничего не интересовало. Хлипкий с самого начала, он быстро увял до простого набора вымазанных грязью воспоминаний. Такого с ним еще не бывало. Конечно, Даниэль никогда еще не пытался прыгнуть так далеко. Осмотрись. Может статься, ты вообще не покинул Гиблое Место.

Даниэль – Даниэль Патрик Айрмонк – всегда убегал – «взбрыкивал», как он иронически выражался – задолго до того момента, когда ситуация прокисала вконец. В этом-то и заключался его талант. Он никогда не ждал, пока дела пойдут хуже некуда. Убедись, что оно за тобой больше не охотится – прах, слизь, зашифрованные книги, сотни криптид[1] – прочие невозможные, происходящие одновременно вещи… и все на тебя пялятся, словно ты у себя дома в свой же день рождения нарвался на притихшую толпу, готовую сразить тебя жутким сюрпризом…

Они затащат тебя внутрь, запрут дверь, начнут с больных забав… игрищ…

Одолжен вспомнить. Просто обязан – но я не хочу.

Даниэль обтер рот и медленно повернулся, отыскивая ориентиры. Солнечные блики, облака, грязь после недавнего дождя. Через улицу стоит широкое, солидное здание кремового цвета в три этажа – дорогие квартиры вверху, магазины внизу. Хорошо знакомое здание. Несколькими минутами раньше оно было захудалой гостиницей.

Рыгая выхлопом, визжа тормозами, машины сгрудились у перекрестка в ответ на переключившийся сигнал светофора.

Обычно, когда он «взбрыкивал» – силой воли переносил себя из одной пряди в другую, – преображалось только несколько вещей: те самые обстоятельства, которые он хотел поменять. Никогда еще Даниэль не попадал в столь низко опустившуюся версию самого себя.

Окно ближайшей машины поехало вниз, из салона выглянула пожилая дама, улыбнулась и протянула долларовую банкноту. В теплом воздухе поплыл аромат гардений, перемешанный с вонью застоялого сигаретного дыма. Он мигнул, но с места не двинулся.

Дама нахмурилась, убрала бумажку обратно.

Светофор переключился на зеленый.

Бомж сунул руки в карманы, позволяя собственному телу показать, где находятся важные вещи – повседневные движения, до автоматизма наработанные мышцами. Грязные пальцы ухватили плотный ком денег. Он вытащил целлофановый мешочек с тугим рулоном однодолларовых купюр, одинокой пятеркой и горсткой мелочи.

На противоположном углу стояла женщина в куртке поверх напяленных слоями свитеров и в долгополой юбке, из-под которой высовывались линялые джинсы. Кудрявая, розовощекая, как у куклы, голова торчала из замызганного воротника. Руки и ноги напоминали палочки, обернутые пледом. Перед собой она держала плакатик с просьбой о подаянии, хотя совершенно проигнорировала одного из водителей, который остановил машину и помахал ей долларовой бумажкой. Раздраженный гудок. Женщина встрепенулась, будто выходя из дремы, ухватила деньги, и машина свернула вправо, сливаясь с потоком на скоростной автомагистрали.

Вот ведь дешевый народ… Суют по доллару. Что же теперь прикажете, глотать гамбургеры, разводить гниль в животе?

Хотя Даниэль был без очков, он даже на таком расстоянии ясно разглядел купюру. Пощупал переносицу, морщась от прикосновения своих чумазых пальцев. Вмятин нет – ни единого признака, что здесь когда-либо сидели очки. Данное тело, какими бы ни были его проблемы, обладало стопроцентным зрением. Во всех прядях, которые посетил Даниэль, он – и все прочие Даниэли – страдал от крайней близорукости, при полнейшем здоровье во всех других отношениях. Ногти… на этих руках: с черными ободками, с заусенцами, но не обгрызенные. Все прочие Даниэли грызли ногти.

Если не считать денег в целлофановом мешочке, карманы пусты. Ни бумажника. Ни удостоверения личности.

Женщина-замарашка повернулась и уставилась на Даниэля. От нее не веяло страхом – она не была частью той жуткой, молчаливой толпы.

Он почувствовал позыв срочно облегчиться, но где? В виду ни одного уличного туалета. На ум пришло, что он знает, в какой стороне его дом – в дюжине кварталов к западу, в Валлингфорде, – однако вызывало большое сомнение, что он туда поспеет, коль скоро в кишках завелась беспокойная змея. И все же надо попытаться. Не хватало еще оконфузиться за первый час пребывания в странном новом мире.

Он нагнулся, схватил рюкзак, пальто с бутылкой и кинулся бегом – точнее, взбрыкнул, но лишь чуточку, чтобы вспыхнул зеленый свет для пешеходов.

Несколько машин клюнули носом, едва не задев его на переходе. Едва.

Что ж, хоть одна константа неизменна. Мои способности на месте. Как говорится, через физику – в светлое будущее.

Он припустил неуклюжим, ломким бегом, от которого неприятно отдавало в коленях.

Глава 4

СИЭТЛ

Набежали тучи, и от дождя посерела мостовая. Максу Главку нравился этот город, напоминавший о родном Лондоне, где он ребенком помогал ловить и продавать певчих птиц: пухлых снегирей, сухопарых щеглов, хрупких коноплянок, чей голос сладостью даст фору канарейкам.

Главк до сих пор отождествлял себя с птицеловом – весьма разборчивым птицеловом с округляющимся животиком. Большую часть своей жизни он провел, перемещаясь по ночам по Англии и Соединенным Штатам, то из мегаполиса в провинциальный городишко, то вновь в очередной мегаполис… Раскидывая сеть, он с бесконечным терпением поджидал редчайший, самый правильный, пушистый экземпляр, чтобы доставить его своим работодателям, не желая отвлекаться по мелочам на какую-то иную, простецкую птичку, чтобы таким уловом не умалить высокое искусство избранной профессии – и попутно не навлечь фатальный приговор на свое долгое и приятное существование.

Его работодатели порой направляли еще парочку-другую сборщиков в тот же самый регион, тот же самый город. Ни заработанная тяжким трудом должность, ни привилегии для них ничего не значили. А потом в голову пришла мысль: что если устранять своих конкурентов? Задача по большей части несложная, коль скоро соперников набирали желторотых и мало кто из них мог противопоставить свои навыки многоопытному Главку.

Ну, что было, то было. Сейчас от него требовалось ответить на объявление в газете – чужое объявление, – а потому он неспешными шагами мерил Пятую авеню, как если бы имел все права обделывать свои делишки средь бела дня: коренастый, широкоплечий, плотно сбитый мужчина неопределенных лет в сером деловом костюме поверх простой белой сорочки. Черный галстук охватывал могучую шею подобно петле виселицы. Пот бисером покрывал бледное, рябоватое лицо. Он приостановился в тени длинного навеса у входа в местный кинотеатр и извлек из кармана носовой платок. Руки у него были мускулистые и мощные, а пальцы он частенько сжимал в кулаки, пряча сбитые костяшки. В воздухе стояла прохлада, хотя сегодня в низко нависших облаках прорезалась трещина, а Главку никогда не нравилось солнце. Его тепло и отраженное от мокрого асфальта сияние напоминали о былых потерях – и в частности, об утраченной способности сожалеть. Солнечные лучи били в маленькие черные глазки и высвечивали зияющие бреши в мозгу, смахивающие на пустоты, оставленные на полке со старыми книгами.

Ноздри раздулись в сломанном носе картошкой. Веки полуприкрыты, платок вновь убран в карман, рука покоится на изящной черной тросточке… Словно на грубом холсте, выхваченном из мрака лучом «волшебного фонаря», Главк внутренним взором увидел унылого осла, запряженного в обшарпанную телегу, полную сетей, силков, сплетенных из ивовых прутьев клеток, со свисающими по бокам корзинами, полными чугунных звезд, которыми утяжеляют сети, чтобы их не снесло ветром… А вот и коноплянка, одуревшая в проволочном узилище, притороченном к скамейке возле возницы, горбатого и дряхлого птицелова… Предрассветная полумгла раннего весеннего утра накрывает улицу, словно тряпка клетку. Наставник юного Макса и единственный член семьи гримасничает, прикидывая, на какие поля наведаться и как далеко следует забраться на сей раз. В это время года они обычно отправлялись в Хаунслоу, за снегирями…

Вполуха прислушиваясь к тихому бормотанию своего хозяина-калеки, он, еще полусонный, пытается вязать силки из бечевок, едва не сваливаясь с телеги на трясучей булыжной мостовой. Он сидит позади, щелками опухших глаз уставившись в лиловый рассвет.

На обратном пути в Лондон Макс выбирал из сетей серые и пегие перья, попутно следя, чтобы не свалились и не раскрыли свой зев клетки, забитые сотнями писклявых, но постепенно умолкающих пленников, которые теснились друг к дружке перепуганными цыплятами, в ужасе закатывая и зажмуривая глаза. Многим из них суждено было погибнуть от шока еще до того, как их возьмут в руки сентиментальные, скучающие домохозяйки. Это тоже часть его работы: вытаскивать мертвые и умирающие тельца и вышвыривать их в придорожную канаву или в живые изгороди по обочинам. Иногда – уже в городе, правда, – юркие бурые крысы танцевали между колесами телеги, пируя на трупиках.

В спертом воздухе подвала горбун показывал Максу, как наигрывать на дудочке перед снегирями, как голодом и тряпками поверх клеток смирять новых, еще непокорных птиц, как насвистывать нотки, сладостной мечтой разгонявшие мрачную атмосферу, как краткими мигами солнца и скудной пищей вознаграждать старательные крошечные создания, наизусть запомнившие самые модные лондонские песенки.

Птицелов умер на шестидесятом году своей исполненной болью жизни, не в меру отведав горячительного. Перед тем как нежданно вернувшийся блудный сын горбуна вышвырнул ученика из ветхой, покосившейся хибары, которую тот именовал домом, Макс выпустил на волю остатки пернатых запасов – поднял плетеные крышки и, размахивая руками, поднял весь недельный улов в закопченное небо. Его финальный акт сострадания и милосердия.

В последний раз Главк навещал излюбленные охотничьи угодья старого горбуна вскоре после открытия железнодорожной станции Хаунслоу. Было любопытно и в то же время грустно видеть некогда знакомые поля застроенными желтыми кирпичными домиками, утопающими в садах, с аккуратными улицами и подъездными дорогами. После стольких лет не приходится удивляться переменам, зато для него жизнь по большому счету осталась прежней: он все так же добывал молоденькие существа на потребу самоуверенным джентльменам и их Даме. Впрочем, эту Даму – Алебастровую Княжну – нельзя назвать просто женщиной…

Кстати, утренний воздух тоже не изменился.

Поглубже убрав носовой платок, Главк всосал пламя в чашечку трубки, щелчком отшвырнул спичку и покинул тенистый навес. Он шел на юг, прочь от блестящего изобилия сине-зеленого стекла, красно-серого камня, бетона и стали – прочь от деловитой суеты учреждений и их служащих, все ближе и ближе к тем, кто с пустым взглядом стоит с протянутой рукой. Как ни крути, а все города одинаковы – процветание и богатство выдавливают слепую нужду на задворки.

Главк с профессиональным интересом приглядывался к местным обитателям, что стояли или на корточках сидели вдоль тротуаров, напоминая пыльных марионеток, – мошенники, бродячие фокусники, щипачи, перекати-поле, вечный наносной сор любого крупного города. Молодежь заслуживала специального внимания: кое-кто из них мог быть Ведуном или Пермутатором, не подозревающим о проклюнувшихся способностях… но все же интересным, особенно когда впадает в дрему.

В отличие от Лондона, центр Сиэтла можно пересечь спорым шагом с востока на запад менее чем за час – и заодно обработать улицы, хотя сам он предпочитал сидеть дома и просто ждать. Ждать, скрываясь за маской терпеливого птицелова, столь обманчиво смахивающей на безмятежность.

Серый «мерседес» он обнаружил на неряшливой платной парковке. Заднее стекло позолочено табачным дымом, на водительском сиденье двенадцать квитанций, по одной за каждый день стоянки. Возле дверных ручек чьи-то острые ногти прокарябали борозды в слое сажи и копоти. Итак, вот и подтверждение: Чандлер со своей «зажигательной» компаньонкой действительно в городе.

Свернув на восток, Главк замедлил шаг, читая номера домов, пока не нашел гостиницу «Золотая лихорадка». Здесь он остановился, стукнул тростью о тротуар и сделал долгий, протяжный выдох, сопровождавшийся задумчивым стоном. За тяжелой стеклянной дверью гостиницы, притулившейся между лавчонкой восточных редкостей и разорившимся магазином ношеной одежды, узкий запыленный холл предлагал сомнительное гостеприимство. Краска цвета кофейной жижи, толстым слоем покрывавшая неоштукатуренные стены, грязными ошметками свисала с гипсовых молдингов. Две квадратные бурые кушетки и ветхий стул выжидающе стояли у черного столика. На изъеденной сигаретными ожогами столешнице лежала пачка бесплатных газет «Незнакомец» и «Сиэтл уикли» поверх сиротливо болтавшегося обрывка бечевки.

Клерк средних лет выглянул из своего укрытия позади регистраторской стойки и смерил Главка взглядом, на что тот приветливо кивнул, словно они уже встречались.

– Мистер Чандлер у себя? – любезно осведомился он. – У меня с ним назначена встреча.

Клерк нахмурился.

– Хотите, звоните отсюда. А хотите, так поднимайтесь.

Лондон – колючее гнездо для разнесчастных, едва оперившихся птенцов – вскоре ощипал юного Макса до бугристых мускулов, кровоподтеков, взгляда с прищуром и лютой злобы. Двенадцатилетний мальчишка, после смерти старого птицелова вновь оказавшийся на улице, проявил себя умелым игроком в орлянку и недюжинным картежником. Спервоначалу голод и неопытность швырнули его в месиво уличных драк, где он заполучил сбитые, но закаленные костяшки, расплющенные уши и три шишки на плохо вправленном носу. В довершение всего спуск кубарем по длинной каменной лестнице во время потасовки в трактире поставил окончательный штрих в его внешнем облике: от сильного удара головой он перестал расти, так и оставшись при своих ста шестидесяти сантиметрах. Мало кто мог совладать с бульдожьими повадками парнишки, так что не прошло и нескольких месяцев, как он отвоевал себе место телохранителя при далеко не бедных джентльменах, чей вкус к картам, потаскухам и, как они выражались, «причудам» невозможно было насытить. События и происшествия, свидетелем которых он отныне стал, и дела, которые ему теперь поручали, своим первобытным ужасом превосходили все, что он видел в бытность учеником птицелова. Клиенты, их партнеры и заклятые враги давали себе волю, награждая его разнообразными прозвищами: палач, кулак, дупель, горилла… За два года он научился держать рот на замке, не забывая, впрочем, греть руки, пока его работодатели младенчески гукали, опившись или обкурившись до беспамятства.

На последней работе Макса в качестве костолома его бывший босс, разбитый параличом, мог лишь пищать да квакать. Частная медсестра-сиделка проинструктировала Макса, как «чинить» испорченную физиономию хозяина, восстанавливая ее утраченные части с помощью бутафорских нашлепок из воска, что тот и проделывал под сифилитическое сопение и посвистывание гротескного создания, исторгавшего зловонный воздух сквозь носовые отверстия.

Вскоре Главк опять оказался без дела: дом хозяина заколотили досками, последние капли богатства без толку растрачены на патентованные шарлатанские снадобья… Что упало, то пропало, да и разжиться не удалось. И все же…

Главк постепенно начал понимать, что обладает необычным талантом. Он и сам в него почти не верил, использовал крайне редко. Тем не менее не прошло и недели после потери работы, как он вновь очутился на улице, подхлестываемый голодом и без каких-либо иных шансов. Словом, он занялся шлифовкой своего дара и в тесном мирке любителей причуд вскорости приобрел определенную репутацию – репутацию опасную. Когда тебя придерживает у колена какая-нибудь «шишка», на подобные способности смотрят сквозь пальцы, однако сам по себе, в одиночку, Главк ничего не мог сделать и, стало быть, был полностью бесполезен.

Некий джентльмен благородных, чуть ли ни королевских, кровей уличил Главка в картежном мошенничестве. Приспешники этого джентльмена подстерегли полного раскаяния уродливого юношу. По приказу хозяина Макса доставили в загородную усадьбу, сунув в клетку, как бешеного пса.

Там Главка держали в лабиринте тщательно запирающихся подвальных каморок, переводя из одной в другую, с каждым разом все просторнее и светлее. Местный эконом в конечном итоге приставил его к фатоватому толстяку по имени Шенк – не то в качестве наказания, к вящему развлечению хозяина усадьбы, не то в целях выявления и дальнейшего развития скрытых талантов, которыми мог обладать юный головорез. С этого все и началось.

Со временем Шенк сообщил начинающему бандиту, что его грубый, неотесанный талант имеет свое название. Итак, Главк был прирожденным Ведуном. «Такого щенка, как ты, на улице бы просто раздавили, ты бы и до сегодняшнего дня не дотянул, – объяснял Шенк. – Одни называют эту способность удачей, другие фортуной. Нам же она известна под именем Шансомантия и представляет собой не что иное, как великую силу воли, настойчиво прикладываемую к случайным обстоятельствам ради извлечения выгоды… для твоего хозяина и только его одного, разумеется».

Под руководством Шенка юноша научился заставлять монеты падать нужной стороной вверх, перемещать карты в колоде без приложения рук, направлять серебряный шарик на крутящейся рулетке и выстраивать игральные кости в стаканчике правильным образом. Их статный и благородный хозяин был не только игроком, но и понимал, что многие из тех, кто подвержен этой склонности, с радостью сделают любые одолжения и даже расстанутся с наличными в обмен на помощь такого юноши при посещении клубов и игорных домов.

Словом, жизнь Главка улучшалась с каждым днем, в то время как знакомства, которые он заводил, были не самыми лестными, – пусть даже и не с точки зрения покроя одежды или положения в обществе.

Главк взял в руки выпуск «Незнакомца» и заставил свою удачу раскрыть страницы на разделе частных объявлений. Вот оно… то самое объявление, да только не его. Он бросил газету на стол и неслышными шагами двинулся вверх по гостиничной лестнице.

На втором этаже он понюхал воздух и вытянул руку, пытаясь нащупать ретроградные флюксы. Впереди еще два пролета. На площадке четвертого этажа Главк задержался возле пожарного выхода, мысленно проверил, не скрипят ли петли, затем толкнул дверь. Впереди лежали шесть комнат, по три с каждой стороны коридора, а в самом конце – молочно-белое окно, армированное стальной проволокой. Свет, проникавший сквозь это окно, дрожал от негодования: он презирал Ведунов, и Главка в частности. А тут еще и Чандлер рядом.

Главк легким касанием задел дверную ручку первого номера слева. Резкая музыка пыталась одержать верх над противными голосами детей-переростков: телевизор. Бесшумно, как кошка, он пересек коридор и попробовал дверь справа. Номер пуст, но не тих – во всяком случае, не для его вопрошающих пальцев. Кто-то позволил здесь себя убить. Вибрирующие узлы несчастья до сих пор исходили хныканьем.

Главк скользнул в глубь коридора. То, что он искал, обнаружилось за следующей дверью: мягкое, ровное дыхание, сравнительно юное – Чандлер был моложе раз в пять, если не больше, – и сила, расточительная и бесконтрольная.

Вновь шевельнулись его ноздри – на этот раз от запаха, напоминающего свечной дымок. Это, должно быть, партнерша Чандлера – крайне опасная женщина-вуаль. Главк прильнул ухом к двери и услышал звук подброшенной монеты – моргановского доллара[2], судя по приглушенному звяканью, с которым серебряный диск отскочил от паласа. Чандлер тренировался. Доллар лег решкой вверх. На такой фокус способен кто угодно, однако владелец монеты не подсчитывал ее обороты: его власть проистекала из линий ее судьбы. С любой высоты – в том числе после двойного отскока от потолка и стены – доллар всегда ложился решкой вверх.

Главк подстроил дыхание под дыхание мужчины. Перенял и другие его ритмы: насосные качки сердца, медленную капель лимфы и желчи. Сделал себя его тенью.

Присев на корточки у стены, он закрыл глаза.

Подождем.

Вскоре после последней поездки в Хаунслоу, на пике профессиональной карьеры в качестве компаньона любителей азартных игр – когда его слава начала портить перспективы на выигрыш, – благородный джентльмен дал понять, что настала пора двигаться дальше. Игорные деньки Главка сочтены, во всяком случае, в Лондоне, – да и по всей Европе, пожалуй.

– Тебе, мой юный друг, следует попытать счастья в Макао, – посоветовал Шенк, однако затем добавил (тихим голосом и пряча глаза), что можно бы и договориться насчет особой аудиенции – если он наконец-то желает найти себе куда более надежную и постоянную должность.

Главк давно уже подозревал, что жизнь на улице ему противопоказана.

Словом, он, будто во сне, направился по указанному Шенком адресу – до грязной, разбитой дороги возле рынка в Уайтчепеле – и в конце тупиковой аллеи встретил странного, дерганого человека, небольшого росточка, бледного как смерть и пахучего, как мокрая швабра. Коротышка неловко сунул ему в руку визитку с единственным, рельефно выдавленным словом – то ли фамилия, то ли название места: УИТЛОУ. На обороте карандашом выведено приглашение – и предупреждение:

В этот раз навечно. Наша Бледноликая Госпожа требует полной отдачи.

До Главка в ходе его путешествий уже доходили обрывочные и путаные слухи об этой личности. Похоже, именно она возглавляла сию небольшую группу инициатов с чрезвычайно сомнительной репутацией; о ней шептались, однако лицезреть ее было дано не многим. Да и упоминалась она под разными именами: Бледноликая Госпожа, Алебастровая Княжна, Королева-в-Белом… Никто не знал, чем она в действительности занимается, хотя все говорило о том, что на долю людей, разыскиваемых ее порученцами, обязательно выпадали до удивления пакостные неприятности… настоящие беды, причем имелось нечто, именуемое «Зияние», и его-то полагалось избегать любой ценой.

Итак, оказавшись впервые за десять лет сам себе хозяином и страдая от извращенного чувства любознательности, Главк сел на поезд, затем пешком добрался до Боремвуда, где его уже поджидал моложавый мужчина-хромоножка, с гладкой, как воск, кожей, узкой переносицей, жидкими бледными волосами и глубоко посаженными синими глазами. Одет он был в темный костюм тесного покроя, и представляясь, сообщил лишь фамилию.

Это и был Уитлоу.

С собой у него имелась черная лакированная трость с серебряным набалдашником и небольшая серая шкатулка с любопытным рисунком на крышке.

– Это не вам, – сказал он Главку. – У меня еще одна встреча назначена, чуть позднее. Прошу следовать за мной.

Из всего набора воспоминаний о той беседе – своего рода палитры, сведенной к неясным серо-бурым пятнам, – Главк с неловкостью припомнил свои натянутые нервы и унижение от плохо скроенного шерстяного костюма (Шенк потребовал, чтобы Главк вернул все изящные облачения, полученные от хозяина: «Скажи на милость, какая обезьяна владеет ливреей?»).

Уитлоу угостил Главка глотком бренди из серебряной фляги, затем эскортировал к обсаженному колючим кустарником съезду, ведущему к главной усадьбе: мышиному празднику запустения с одним обрушенным крылом и залами, полными воркующих голубей. Громадным старинным ключом Уитлоу отомкнул вход и добродушно подтолкнул гостя в вестибюль, где на уставленном порченой мебелью полу вихрились узоры из мышиных и кошачьих костей. Отсюда они прошли в особую комнату, где, как заверил Уитлоу, в течение нескольких сотен лет не то чтобы никто не жил – здесь не ступала нога человека. Именно такие апартаменты – найти которые в наше время становится все труднее и труднее – лучше всего отвечали нуждам ближайших клевретов Белой Дамы, тех самых (добавил он шепотом, открывая внутреннюю дверь), кто полностью погасил свои счета.

После чего запер Главка на замок.

По истечении некоторого времени в спертой атмосфере тишины – срока достаточного долгого, чтобы от голода забурчало в животе, – к Главку присоединилось создание полностью эфемерное (раз уж иных дверей в комнату не наблюдалось) – настоящий джентльмен, если судить по мягким интонациям и запаху, а точнее, по полному отсутствию такового. Эта туманная фигура, сокрытая под покровом теней, так и не удосужилась принять более определенную и не столь зыбкую форму. Или размер. Возможно (особенно учитывая тот факт, что лицо и плечи Главка подверглись тщательному ощупыванию пальцами, прикосновение которых напоминало удар, с которым в тебя врезается сонная муха), сей джентльмен был незрячим.

– Я никогда не выхожу, – прошептал он. – Я постоянно здесь. Здесь остается со мной всегда, куда бы я ни направился. Имя мне – Моль. Я нанимаю и перемещаю от имени нашей Госпожи.

Он говорил очень долго – по крайней мере так казалось, – голос его был вкрадчив, глух, неясен. Он вещал о книгах, словах и их пермутациях, о великой войне, что страшнее любой жуткой битвы между воображаемыми небесами и адскими преисподними.

– Что же касается наших преисподних, они вполне реальны, – заверил он. – И Бледноликая Госпожа их все держит под контролем.

Эта Дама, объяснил он, коллекционирует Пермутаторов и Сновидцев. Для их поимки используются надлежащим образом обученные Ведуны – идеальные охотники и сборщики. Моль вручил Главку хлебную корку, пыльную и плесневелую, затем постучал ему по виску зыбким пальцем.

– Если будете служить добросовестно, вы никогда не узнаете, что такое безработица, – раздался тихий голос. Судя по всему, когда соискатель добирался до этого этапа, его право на отказ от предложения даже не предполагалось. – Мы платим не только монетами. Спешки у нас тоже нет. Разные птички, разные клетки, мистер Главк. Внимательно прислушайтесь, сударь, и я научу вас всем тем песенкам, что когда-либо могут понадобиться…

Спустя часы отворилась дверь, пронзая комнату сломанным древком солнечного луча, и Главк заморгал, как крот. Вновь появился Уитлоу и принялся подталкивать на выход. Комната за спиной выдохнула – резкий, наполненный болью звук, подобного которому Главку еще не доводилось слышать, – и вернула себе пустоту: все, выжата.

Дойдя до подъездной дороги с живыми изгородями, ошалевший и до предела усталый Главк спросил:

– Могу ли я увидеть Госпожу?

– Не будьте идиотом, – наставительно заметил Уитлоу. – Только этого не хватало. Нам и Моли предостаточно, а ведь его нельзя сравнить даже с ее мизинцем.

На протяжении последующих ста двадцати лет Главк перемещался из города в город по всему Соединенному Королевству, затем подался в Северную Америку… работал зазывалой на ярмарках, в картежных домах, балаганах… беспрестанно наблюдая, выискивая, держа себя тише воды, ниже травы… и всюду, куда бы его ни заносило, давал в газетах объявления… объявления, где никогда не менялся текст, лишь адрес, а впоследствии и телефонный номер…

Объявления, задававшие один и тот же вопрос:

Грезишь ли ты о Граде-в-Конце-Времен?

Главк сидел оцепенелым трупом. Он мог ощутить любое колебание в досках и балках. Все тихо. В ближайшие несколько минут гостей не предвидится.

Сборщик, находящийся за дверью – беспрестанно подкидывающий серебряную монету сборщик, – позволил себе манкировать целым рядом общепринятых условностей. Не сообщил о появлении, не поделился информацией… Браконьер.

Пару раз ударив мозолистыми костяшками по двери, Главк флейтой сузил глотку, сделав голос юным и неуверенным: тот самый голос, каким он ответил по телефону на объявление Чандлера:

– Извините? Это Говард. Говард Грасс…

Худощавый мужчина, открывший дверь, держал серебряный доллар между большим и средним пальцами. Зрачки его были громадными, аспидно-черными и недвижными. Он снизошел до холодной, чуть удивленной улыбки – затем расплылся в усмешке победителя:

– Господин Главк. Какая приятная неожиданность.

Главк знал признаки разящего удара, который вот-вот нанесет Чандлер. Времени на раздумья не оставалось.

Взгляд венценосной серебряной женщины на аверсе «моргана», зажатого в тонких пальцах сборщика, смотрел на север. Главк закатил один глаз, вытянул противоположную прядь, отогнул ее в сторону – и чеканный профиль уставился на юг.

При этом перевернулось и сердце Чандлера, мгновенно заполнив грудную клетку кровью. Пальцы его дернулись и разжали монету. Упав, штампованная унция сероватого металла легла орлом вверх. Физиономия Чандлера позеленела; не прогибаясь в пояснице, он молча повалился ничком, жесткий как доска, накрывая телом доллар…

В ванной завизжала женщина-вуаль. Без присмотра Чандлера ее талант и страсть вышли из-под контроля. Из щелей по периметру двери плеснуло пламя. Главк охотно приложил и свою руку.

Наконец-то партнерше Чандлера дали отвести душу.

В тот же день, ближе к вечеру, Главк сидел в теплой квартире, закутавшись в меланхолию… Шторы задернуты, единственная лампа в тесной гостиной освещает телефон, стоящий на столике возле кресла. За закрытой дверью в спальню женщина – его партнерша, Пенелопа – что-то тихонько напевает детским голоском. Вокруг ее песни плавает ровный, низкий зуд, словно вот-вот перегорит электрическая лампочка.

Веки Главка дремотно прикрыты. Час назад он скромно закусил яблоком и ломтем пшеничного хлеба с тремя кусочками салями. В те далекие, первые лондонские дни подобный обед сошел бы за пиршество.

Он молча смотрит на телефон в золотистом прямоугольнике света. Что-то близится. Он воспринимает сильное, четкое подергивание сторожевой нити, возвещающее появление добычи. Это знание появилось безо всякого предупреждения. Наверное, не было времени.

Допустил ли он ошибку, устранив Чандлера?

Раскинув мысленную сеть, он ощутил целых три птички в округе – почти наверняка три, – хотя одна из них казалась несколько чудной, не из тех, к которым он привык. Что же до оставшейся парочки, по своему долгому опыту он был уверен, что наизусть знает их повадки, заботы и страхи, их нужды.

Близится темное время. Макс Главк может чуть ли не схватить, размять его меж своих легких, удачливых пальцев. Вожделенное, давно и со страхом ожидаемое Разрушение, вслед за которым придет свобода. – экстраординарный конец всех его горестей.

Три сум-бегунка.

К нам присоединится Уитлоу. И Моль. Им не обойтись без меня. Наконец-то – моя награда.

И мое избавление.

Глава 5

ВАЛЛИНГФОРД

Он брел, пошатываясь, пытаясь совладать со жгучей, жидкой болью. Тротуар – древний, серый, весь в рытвинах – оказался настоящей полосой препятствий. Даниэль старался держаться правее, ближе к Саннисайд-авеню, с мрачной решимостью дав себе слово во что бы то ни стало добраться до дома. Мучил стыд. Он всегда считал себя хозяином, водителем собственной души, под чьим постоянным контролем находятся как магистрали, так и объездные пути волокнистой вселенной. А сейчас… едва-едва сдерживается, чтобы не изгадить штаны.

Соседский квартал изменился не настолько, чтобы можно было заметить разницу. По правде говоря, Даниэль и раньше-то не обращал внимания, что делается на расстоянии нескольких домов от его собственного. А теперь, в спешке, вообще нет времени на каталогизацию даже бросающихся в глаза изменений.

Солнце кинуло косой взгляд вниз. Это новое, больное тело не носило часов; несмотря на пыхтение и усиленное обшаривание рюкзака и карманов, никаких ключей обнаружить не удалось – хотя и он сам, и его новое тело соглашались с тем, что по мере приближения к бетонным ступенькам, двускатной крыше и квадратным пилонам крыльца все явственнее звучало в голове: да, именно здесь они жили, именно здесь висела их именная табличка, какой бы она ни была.

Его дом. Тот самый, прежний. Хоть за это спасибо, пусть даже неясно, кого благодарить.

И кого винить за это сумасшествие… Кстати, в порядке ли сум-бегунок?

Лужайка заросла побуревшей, нестриженой травой и высоченным сорняком. Он с улицы шагнул было на ступеньки, сломанной марионеткой дернулся вбок, миновал дворик со стороны заднего крыльца, попутно кинув взгляд за плечо – взгляд опасливый, настороженный: похоже, он не привык входить в дом при свете дня, – и походкой пугала двинулся сквозь сорняковые джунгли. Старые кусты роз, некогда посаженные его тетушкой, куда-то подевались, и тут… это он заметил, обходя крыльцо подковой, пытаясь догадаться, где спрятан ключ… нет здесь никакого ключа…

Стекла заклеены бумагой.

Тело вспомнило, и он упал на колени – о, как от этого взбесилась змея в животе! – толкнул распашное оконце в подвал, затем, нещадно обдираясь, пролез внутрь, спустился на ящик, оттуда на крытый половиками цементный пол… хлюп-хлюп, дерюга насквозь промокла, подвал воняет плесенью и грибками. Электричество давно отрубили. В темноте он на ощупь лезет по ступенькам, по стеночке первого этажа угадывает нужные повороты, вваливается в ванную.

Рывком стягивает штаны, пяткой нащупывает унитаз. Кричит, от боли едва не теряя сознание…

Даниэль съезжает на пол, упираясь локтем в мягкий рулон туалетной бумаги, сиротливо висящий в деревянном держателе.

Полчаса спустя он наклоняется вперед и наработанным движением руки находит на раковине свечной огарок. За ним следует спичка, спичечный коробок. Чиркает, зажигает свечу, затем скидывает с себя всю одежду, встает под холодный душ – не вмешиваясь, позволяя телу делать то, чему оно обучено.

Встав ступней на край ванной, он снимает с крючка полотенце. Смотрит на себя в зеркало на аптечке. Впалые и тусклые глаза. Изможденное лицо, беспорядочно торчащие волосы, желтушный цвет щек под свалявшейся, нечесаной бородой.

Годы потребления калорий – по большей части из этилового спирта.

Новый, грубый голос рвется из разбитого рта, из-за гнилых пеньков:

– О-ох… господи… Боже!..

Нет, это не Даниэль Патрик Айрмонк – Даниэлями тут и не пахнет. На сей раз он влез в тело, ничуть не напоминавшее его собственное. Взбрыкнул – и угодил в совершенно новую игру, раскрывающую иную и ошеломляющую сторону его своеобразного таланта.

Он очутился в другом человеке. Он живет жизнь другого человека.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 6

КАЛЬПА

Семьдесят пять лет прошло с момента встречи Гентуна с ангелином в Разбитой Башне – мгновение ока для великого Эйдолона, но более чем длительный срок для простого Ремонтника.

Невидимый для всех, Хранитель перебирался через мосты, соединявшие три острова, чьи фундаменты вздымались над сливными каналами и поддерживали уходившие ввысь Ярусы; поднимался на лифтах и по центральным лестницам пятидесятиэтажных нишевых блоков, следуя привычному ритуалу. Он почти каждое пробуждение навещал вверенные ему древние поколения: интересовался, каким работается, как живется, как они двигаются, разговаривают, как обращаются с широкоглазыми детьми, едва покинувшими креш-ясли, – как готовят еду, как торгуются на оживленных рынках, как собирают урожай с лугов и полей за границами двух широких сливных каналов, известных под названиями Тартар и Тенебр…

Во всей Кальпе лишь на Ярусах происходили сезонные изменения, достойные внимания: рождения и смерти, вывод радостно возбужденных детей из крешей, старение поколений, освобождаемых от своего бремени милостью Бледного Попечителя, переработка их теломассы в новых детей… и были еще очень немногие – бродяги с тонко настроенным инстинктом, – отобранные лично Хранителем для обучения. Их оснащали нужным и посылали в Хаос, где они станут путепроходцами. Сезонный ритм, увлекательный лишь для него, судя по всему – но он также надеялся, что и для Библиотекаря, который сам это спланировал тысячелетия назад. Великие Эйдолоны легко забывают…

Хронопогода последнее время успокоилась, и время тикало с таким воодушевлением – порой допуская целые цепочки связных дней, когда память функционировала почти как полагается, – что кое-кто в Кальпе испытывал чувство, будто может вернуться старый уклад. Вряд ли. Исполинские генераторы реальности слабели чуть ли не на глазах, уступая, как правило, крошечными шажками, хотя иногда целыми махами. Ужасающие вторжения – мазки и кляксы кошмарной пустоты Тифона, ударявшего по Кальпе, – наблюдались все чаще. Десятки подопечных Гентуна – самые уязвимые, ранимые, живущие у фундаментного подножия города – гибли или просто исчезали.

Такое впечатление, что в гуще Хаоса появился охотник, бьющий по четко избранным мишеням.

В темноте, особенно плотной перед светом пробуждения, на расстоянии громкого крика от моста Тенебр, судейские команды сонливо зачищали и обносили веревками вспаханный под пар участок луга, готовя площадку для игр, именуемых «маленькими войнами». Невидимый для питомцев – благодаря некоторым ухищрениям, – Гентун пробрался сквозь стекающиеся толпы. Прекрасный наблюдательный пункт он обнаружил на соседнем холмике, подобрал под себя ноги и сел. Скоро опять придется идти по делам.

Ведь шла еще одна игра – куда величественнее и опаснее, не только для его питомцев, но и для самого Гентуна, – хотя в конечном итоге они, вероятно, сумеют отыскать ключ к победе над Тифоном. А пока что обитатели Ярусов проживали жизнь как могли – храбро, опрометчиво, мудро… Упрямое племя. Как бы то ни было, развлекаться они любили и умели.

По мнению большинства, схватка на лугу шла великолепно. Атака традиционно началась, когда туман еще цеплялся за курганы и стебли травы. Пятьсот человек – поровну разбитых на четыре трибы – начали состязание под звуки судейских горнов, гигантских зазубренных блатов, чей рев отражался от высокого яркого неботолка.

Джебрасси – могучий и бравый, в доспехах, которые сам же соорудил из пурпурной килевой скорлупы, – выдвинулся с восемью пикетами, облаченными в одинаковые одеяния, чтобы прощупать шансы на левом фланге противника, и когда они натолкнулись на встречных лазутчиков, в густом тумане состоялась веселая потасовка, раздача оплеух всем и каждому.

Во время битвы, одаряя тумаками гораздо чаще, нежели получал их сам, Джебрасси испытывал неприятное ощущение – словно кто-то за ним наблюдает. Его отвлекали струйки, дымки, разрывы туманной пелены, которые упорно держались следом, извиваясь, клубясь и тая, замечаемые лишь краешком глаза. Биться получалось не столь успешно, как он надеялся, и, пожалуй, можно считать, ему повезло – если учесть наносимый противнику урон.

Джебрасси со своими парнями – среди них верный Кхрен, да и другие – взялся за дело с настоящим боевым задором; они размахивали стрависами столь убедительно, что мало кто решался к ним приблизиться, зато очень многие поспешили подать жалобы судьям, и те, посуровев, были вынуждены вмешаться.

Воины постарше присели на корточки, посматривая окрест узкими потухшими глазами. Миновали добрые времена, говорили они, потряхивая седыми гривами. Кое-кто считал, что состязание проходило недостаточно ярко, – другие утверждали, что люди позабыли о милосердии и чести. Эти фракции вообще редко соглашались друг с другом.

С утра и до самого вечера шла битва, полная воплей, проклятий и боевых песен, синяков, кровоподтеков, вырванных волос и метких плевков, пока не потускнел неботолок до бурого оттенка и долгожданное сумеречное междусветье не опустилось на задыхающихся, выжатых ратоборцев.

Старцам нравилось смотреть на драки, но лишь до тех пор, пока страдали не слишком многие – а от действий команды Джебрасси их долготерпение подошло к концу: уж слишком часто слышались мучительные стоны и виднелись удаляющиеся прихрамывающие силуэты. Куда большее число обездвиженных страдальцев оставалось на поле брани и в его окрестностях.

По собственной оценке, Джебрасси вышел из громовой схватки в облаке славы, с полным набором регалий: с перебинтованной головой и вывихнутыми конечностями. В лагере за него взялся унылый медицинский смотритель, бочкообразная машина с короткими лифтокрыльями, нынче сложенными и свернутыми. Практически безликих смотрителей – в овальных головах ассиметрично посажены по три горящих синих глаза, – казалось, огорчали такие мероприятия… хотя службу они несли без жалоб и сетований.

Ходили слухи, что через широкие темные амбразуры, выбитые высоко на стенах или даже в самом неботолке, откуда открывался вид на луга и пажити, следили – по наивному убеждению племени – Высоканы, подлинные хозяева Ярусов. Следили за этими веселыми драчками и потасовками, выносили суждения и вердикты, которым предстояло быть учтенными, когда пожалует Бледный Попечитель, чтобы перерезать твое последнее мгновение и унести обратно в креши. Находились даже такие, кто заявлял – хотя тут Джебрасси был полон скепсиса, – будто Высоканы самолично сопровождали своих любимцев в битву, и если те проявляли недостаточную доблесть, заворачивали их в туман и тащили прочь…

Впрочем, сам он воевал так, чтобы не быть себе в укоризну, топча упавших и бросаясь под ноги, бранился направо и налево, позволял себе мысли в недозволенных направлениях… ну и пусть. От этого как-то легче становилось на сердце. Смотритель уже заканчивал терпеливые пассы над ранами. Джебрасси попробовал заглянуть за оборотную сторону блестящих, не по центру посаженных глаз, прищуренных в мягком коричневатом и зеленовато-золотистом сиянии сумеречного неботолка, и задался вопросом: с какой стати Высоканы придумали столь идиотскую жизнь? Сам он никогда не видел ничего, кроме Ярусов, разумеется – и это выводило из себя. Громаднейшая вогнутая крыша давила ему на душу. Его тянуло к авантюрам, приключениям, он был преисполнен амбиций, ему хотелось не просто пялиться на линию горизонта, а зайти за нее – за финитные, по большей части плоскостные линии, глубоко уходившие в поля, намекая о существовании Широкого Раздолья, о котором иногда перешептывались украдкой… о том самом месте, где, сколько ни гляди, взгляд никуда не упрется…

Подле наспех сколоченного столика с блюдами сладкого чафа и кувшинами торка – опьяняющего сока, ферментируемого в тяжелых чанах, – терпеливо переминался старик, поджидая, пока смотритель наложит последний виток бинта. Джебрасси вздрогнул. Смотритель принес извинения бесцветным, симпатизирующим тоном, однако боль причинили вовсе не мази и притирания.

Пришло время расставаться. Этот старик, Чато, был его вторым пёром – другими словами, опекуном по мужской линии. Крепыш с полноразмерной, остроконечной бородой человека, коему вскоре суждено познакомиться с Бледным Попечителем, Чато со своей партнершей по имени Неб взял к себе Джебрасси после исчезновения первой пары опекунов. С юношей они обращались с искренней любовью, а вот от Джебрасси не видели практически ничего, кроме неприятностей.

Чато приблизился и встал рядом. Глаза его посерели от внутренней муки. Они приветствовали друг друга похлопыванием пальцев по шее, начав с Джебрасси, как того требовал обычай. Затем молодой воин погладил протянутую ладонь старика.

Этим жестом выражалось утешение.

– Сегодня ты проявил себя достойно, – промолвил Чато. – Как и всегда. Ты боец, тут сомнений нет.

Он откашлялся и отвел взгляд.

– Не так много осталось мне сезонов взращивать молодежь. И я, и твоя мер полагаем, что ты не извлечешь пользы из дальнейших моих наставлений. Ты и сейчас не прислушиваешься к нашим увещеваниям.

Джебрасси вновь погладил ладонь своего пера жестом извиняющейся мольбы. Несмотря на взаимную привязанность, никто из них не мог избежать следующего шага. Старик сказал:

– Я так понимаю, ты окончательно решил остаться со своими головорезами?

– С друзьями… – пробормотал Джебрасси.

– И до сих пор бредишь о походе куда-то прочь, чтобы сгинуть вдали от Ярусов, без помощи Бледного Попечителя?

– Я не меняю своих планов, пер.

Чато вскинул взгляд на последние проблески в неботолке.

– Мы решили взять нового малыша. Нельзя, чтобы ты своими… планами… губил умбра-рожденных. Я не допущу этого в нише твоей мер. Мы сделали все, что в наших силах. Ты же выбрал себе извилистый путь. Отныне пойдешь дальше без нас.

Чато убрал ладонь, оставив палец Джебрасси без опоры.

– Вещи твои я уже вынес. Сердце мер разбито, но, будем надеяться, свежая молодежь залечит ее раны…

Старик коснулся шеи Джебрасси в последний раз и пошел прочь, прихрамывая: недуг, приобретенный за последние годы. Смотрители, до этого стоявшие, словно прислушиваясь, вернулись к заботам об остальных раненых. Все же прочие безразлично отвернулись, лишь с малой толикой сочувствия – или вовсе без оного – относясь к затруднительному положению, в котором оказался Джебрасси. Он слишком активно орудовал локтями и кулаками.

Очень возможно, что Чато уже поставил в известность квартального с их домашнего уровня. Так что, похоже, Джебрасси не найдется места в околотке – пусть даже по соседству имелось несколько вакантных ниш.

Итак, он предоставлен самому себе. Ему больше не суждено увидеться со своими бывшими опекунами, разве только по чистой случайности – скажем, на базарных рядах, – да и в этом случае они его не признают. Он добился-таки статуса, о котором, как ему представлялось, вечно мечтал – стал свободным. И от этого было больно. Куда там боевым ранам…

Джебрасси встал на ноги и осмотрелся, надеясь увидеть кого-нибудь, пусть даже врага – лишь бы он держал в руках большой, щедрый кувшин.

Поле расчистили – семеро лежачих раненых, к счастью, не слишком серьезно пострадавших, что несколько подпортило настроение более кровожадным членам племени, – и подняли затворы новархии в Тенебре, между внутренними лугами и первым островом: сквозь открытый шлюз хлынула вода, извиваясь тугими синусоидами. Спущены ярко расцвеченные лодки, в них посажены гребцы, – и вот совсем иной род соплеменников берется за грубую, дерзкую морскую битву всех против всех. Те, кто сражались ранее – и еще были в состоянии ходить, – собрались вдоль парапета, ели, пили, подбадривали и проклинали сородичей до тех пор, пока не обессилили окончательно. Вечерний свет померк до серо-бурого оттенка. Затворы спущены и воды отведены. Потрепанные лодки подняты на стапели, откуда их вкатят в ангары, а те из зрителей, кто пил слишком большими глотками и уже не мог шевельнуться, поручены заботам их верных друзей. Все прочие, прихрамывая, поковыляли в обратный путь сквозь луга и поля – под выразительные жесты угрожающе вскинутых кулаков, когда их путь пролегал слишком близко к огородам и садам, где местные крестьяне еще не успели собрать урожай. Совсем уж немногочисленные группки особо крепких воинов песнями и плясками расточали последние капли энергии на всем протяжении мостов до их родных островов-бастионов, пребывая в счастливом убеждении, что маленькие войны были замечательной вещью, идеально подходившей для того, чтобы древнее племя и впредь оставалось здоровым и не скучало.

Джебрасси оттолкнулся от замызганной стены, скривился от боли в перебинтованных руках, когда пришлось за что-то ухватиться, чтобы не потерять равновесие – нынче он выпил изрядное количество торка, – и лишь в этот момент сообразил, что на него кое-кто смотрит, да еще при этом сам остается видимым.

Он повернулся с величавой (как он надеялся) грацией великого воина – и напоролся на острую, критически взвешивающую оценку, исходившую от сияния. На симпатичной молоденькой самочке был открытый жилет и струящиеся складками шаровары: их цвет говорил о ее принадлежности к обитателям среднего блока второго островного бастиона – как и сам Джебрасси… во всяком случае, до сегодня.

Сияние приблизилось. В тускнеющем свете ее коротко стриженные волосы отливали полированным блеском; пронзительный взор неподвижен и столь полон решимости, что Джебрасси невольно оглянулся на деловито суетящуюся толпу, ожидая, что из нее вот-вот вынырнут пер и мер девушки и либо уведут ее прочь, либо потребуют от его уже несуществующих опекунов немедленной коллективной аттестации качеств Джебрасси…

Что, разумеется, поставило бы молодого воина в весьма щекотливое положение.

Джебрасси ответил ей недоуменно-величественным взглядом. Девушка подошла на расстояние нескольких дюймов, обнюхала его и улыбнулась.

– Тебя зовут Джебрасси… я не ошиблась?

– Мы не встречались, – гордо заявил он, собрав в кулак остатки сообразительности.

– Говорят, ты любишь драться. Драки – бесполезная трата времени.

От неожиданности он споткнулся о пустой кувшин.

– Есть что-то более достойное? – спросил он, с трудом удержавшись на ногах.

– У нас с тобой три точки соприкосновения. Первая: когда мы дремлем, то блуждаем.

Вряд ли ей удался бы более чувствительный удар – если не сказать, более болезненная рана. О блуждании он говорил лишь Кхрену, закадычному другу. В его хмуром взгляде отразился гнев, затем подлинная тоска и неловкость; Джебрасси оглянулся на толпу, помаргивая и осоловело следя за тем, как люди покидают поля веселыми, говорливыми стайками, взбираясь на эстакады.

– Я пьян, – пробормотал он. – Нам даже разговаривать не следует.

Он шагнул было в сторону, намереваясь уйти, но девушка кренделем сунула свою руку ему под локоть и заставила остановиться.

– Ты не дал мне закончить. Я хочу покинуть Кальпу. И ты тоже.

Джебрасси уставился на нее с тем изумлением, которое выглядит особенно выразительно у человека нетрезвого.

– Да откуда ты все знаешь?

– Какая тебе разница?

Он улыбнулся. Можно сказать, расплылся в лукавой усмешке. А что? Похоже, его ожидает-таки небольшое, пряное приключение… два беззаботных юных существа, улизнувших из-под опеки. Выражение сияния не изменилось, если не считать презрительной дрожи длинных ресниц.

Обескураженный и удивленный, он решился спросить:

– А что третье?

– Если хочешь знать, – ответила она, посверкивая глазами в прощальном свете сумерек, – приходи к Диурнам за несколько минут до отбоя. Меня зовут Тиадба.

С этими словами она повернулась и легко взбежала на эстакаду, оттуда на мост – да, такую не догнать… особенно если выпьешь.

Глава 7

Под дрожащим светом, в пульсирующих сумерках, Гентун внес очередные наблюдения в дневник – он хранил его в кошеле, вместе с небольшой зеленой книжицей, – и продолжил обход этажей первого островного блока.

По-прежнему невидимый, он перемещался от ниши к нише, делая записи на чистотексте с помощью цветочного перста, чей кончик в свое время по его приказу окунули в мягкое серебро, испытывая смешанное чувство привязанности и скорби, когда доводилось наблюдать за рождением очередного поколения этого древнего племени.

Мысли Гентуна непослушно разбегались. Еще до того как стать Хранителем, он изучал историю города – и, подобно прочим историографам Кальпы, это означало, что ему почти ничего не было известно о великом событии. Все, что он знал, но никогда не наблюдал воочию, началось с гладкой вуали предельного мрака, забрызганного триллионами звезд – началось с Яркости, к этому времени успевшей стать не столь убедительной, как воспоминание, хотя и чуть более реальной, нежели сон.

За первые сто миллиардов лет Вселенная расширилась так, что ее ткань растянулась донельзя, местами обнажив бреши, где пространственно-временные измерения приобретали совершенно новое значение – или полностью теряли свой смысл. Галактики превратились в уродцев, выгоревших изнутри, перекореженных, пошедших старческими морщинами.

Сам космос дряхлел, распадался… кое-кому казалось: умирал.

Век этого племени был долог – куда дольше, чем продолжительность существования Диаспоры, некогда разбросавшей людей до самых краев Вселенной, – ибо им удалось выжить на последних плотных островках из искусственных солнц, окруженных великой и все растущей пустотой. Таков был тогдашний статус-кво. Ранний космос теперь считался лихорадочно возбужденным, больным в своей расточительности, аномальным…

Век Тьмы, выпестованный геронтократией бессмертных, убежденных в своей исключительной мудрости, принял царственный венец и благородную мантию умиротворенной, пусть и ведущей к упадку зрелости.

И все же нашлись такие, для кого эти разбросанные крупинки островов в пучине мрака были далеко не достаточны. Меньшинство – не вполне здоровое, хотя и не страдающее от тлетворного благодушия – выразило готовность уйти в вояж, повернувшись кормой к теплу и свету оставшихся звезд. Им не давали ходу, если не сказать жестче – затыкали рты, задавливали числом… разве что физически не истребляли. Всего лишь горстке удалось прорваться, пожертвовать всем тем, что они знали, но приспособиться к условиям на последних рубежах космоса, среди рассыпающихся кладбищ отбросов и отчаянья на окраинах, удаленных от центра на триста миллиардов световых лет.

К изумлению геронтократов, там, в Далеком Мраке, буйно расцвели новые технологии. Дерзкие разведчики обнаружили возможности воспользоваться положительными сторонами некогда смертельно опасных швов и разрывов в пространственно-временном континууме, научились выкачивать чудовищные объемы энергии и пропитания из того, что большинству представлялось голой, дряхлой пустыней.

Эта последняя горстка первопроходцев сумела доказать, что способна не просто остаться в живых. Подкрепленные ресурсами, они процветали и плодились как никогда раньше. Своей могучей властью они поглотили либо просто уничтожили бывших угнетателей.

И возвели бесчисленные империи.

За Веком Тьмы последовал Триллениум – величайший период развития и приобретения знаний на протяжении всей памяти человечества, чей возраст неуклонно отщелкивался на костяшках времени. Нули набегали друг на друга – истории целых поколений создавались и пропадали бесследно, будто оплывали бесчисленные свечи. Все странности и отклонения слились в единое целое, и все формы жизни – как человеческой, так и иной – были приняты и улучшены, переопределяя тем самым формулу человечества, ведя к триумфу за триумфом, к возрождению за возрождением.

Не важно, что Вселенная непрерывно слабела и истончалась. Своими муками она обильно кормила питомцев – до тех пор, пока потомки человечества на самом краю обитаемого пространства не наткнулись на первые свидетельства существования Тифона.

Ушел миллиард лет на сбор убедительных доказательств – и несколько быстротечных миллионов лет на анализ и приблизительное осознание природы сего явления. Его извращенность дала толчок созданию целой сокровищницы новых наук и математических парадигм – и новых способов сойти с ума.

Никогда еще разуму не доводилось наблюдать что-либо подобное этой катастрофе. Не являясь ни пространственной локализацией, ни объектом, Тифон рос за счет пожирания дряхлеющего космоса. Кто именовал его патологией, кто – злокачественной опухолью, заразой, паразитом, агрессивной мембраной изменений. Некоторые же, напротив, считали его юным, еще не дисциплинированным феноменом, просачивающимся в руины отмирающего континуума.

Там, где растекался Тифон, царствовало нечто худшее, чем простое безмолвие. Узлы нынешней Вселенной распускались: пространственные маркеры врали, линии прямого видения таяли фракталами, информация растворялась в море новых переменных сингулярности – коллапс, стопаж, эндволи, контрперехваты, твист-складки, энигмахроны, фермионное тление…

И он рос быстрее, чем об этом могли сообщить сторожевые сигналы; он рос, раздирая состарившуюся матрицу, всасывая гниющую материю континуума, создавая не просто области мрака – они-то, по крайней мере, были знакомы, – а регионы непоследовательных, разнузданных, хулиганствующих основ мироздания.

Поговаривали, что там может случиться что угодно. Впрочем, вернее будет сказать, что – если верить мириадам отчетов – там происходило вообще все, доступное и не доступное воображению… и не только.

И вот этого даже самые закаленные и упрямые потомки детей Земли – последняя волна Диаспоры – вынести не смогли. С этим они не умели бороться. Большинство так и сгинуло.

Умопомрачительный масштаб и темпы катастрофы не знали аналогов в человеческой истории. Те, кто еще лелеял память о земной колыбели, отступили к древней планетарной системе, где разум – потомки хомо сапиенса, гибридные расы и иные союзники – ныне пытался укрыться на первородной планете, обретаясь под гаснувшим светом заново растормошенного солнца, в окружении последних умирающих небесных светил.

Те, кто ранее трансформировал себя в новые виды материи и энергии, были вынуждены сосуществовать в крайне стесненных, убогих условиях. Наступили смутные времена – тысячи столетий бессмысленного насилия: Войны за материальную массу.

А снаружи ярился свирепый Тифон – и выигрывал парсек за парсеком.

В каком-то смысле последняя глава истории Кальпы началась более миллиона лет тому назад, когда Ратуш-Князья, властвовавшие над последней дюжиной поселений Земли, приказали Сангмеру-Пилигриму доставить обратно бывшего гражданина по имени Полибибл, отыскав его в царстве Шен, – среди расы существ, напрочь отрицавших малейшую связь своих предков с человечеством. Сангмер пересек последние дороги свободного космоса, добрался до шестидесяти солнц Шена, нашел Полибибла в добром здравии, занятого проектами на величайшем из миров Ожерелья, – и отвез его на родину, лавируя среди грозных массивов бесхозных космосекторов, неся на борту знание, обретенное в ходе долгой работы с просвещенными шенянами.

Кроме того, Сангмер доставил на Землю чрезвычайно необычное существо по имени Ишанаксада. Кое-кто утверждал, что Ишанаксада является реликтом, последней представительницей своей расы, спасенной и выхоженной шенянами, затем предоставленной самой себе на несколько миллионов лет и, наконец, получившей новое обличие благодаря стараниям Полибибла. Все легенды того времени – хоть и разительно отличавшиеся друг от друга – сходились в одном: Полибибл удочерил Ишанаксаду, и на обратном пути (или вскоре по возвращении) она была помолвлена с Сангмером, которого осыпали богатыми подарками и наградами за опаснейшую и длительную экспедицию.

Все остатки древних миров, лежавших на пути обратного следования Сангмера, познали горький вкус погибели. Шестьдесят солнц Шена пожрал Хаос – сами шеняне, судя по всему, поджидали судьбу вполне безропотно.

Ратуш-Князья пошли на риск, привлекая Полибибла к своему кругу власти – однако города Земли уже давно отчаялись, наблюдая за тем, как одно за другим исчезают и трансформируются соседние солнца. Они питали надежду, что Полибибл – благодаря знаниям, полученным от шенян, – сумеет сдержать наступление Хаоса. И действительно, по возвращении он изобрел равновесный способ, которым до сих пор удавалось защищать родное светило и его планеты.

Шеняне хорошо его обучили.

Все выжившие были обязаны Полибиблу не только своим существованием, но и психическим здоровьем. Тем не менее никто из них не ведал предельных возможностей его изобретения. Что еще он узнал на дальней окраине умирающего неба?..

Разработанный им эквилибриум блокировал продвижение Тифона – но только внутри сплющенной зоны, едва вмещавшей орбиту стонущего от напряжения шара из камня и льда, который некогда назывался Нептуном. За пределами этой равновесной границы свет останавливался, будто влипнув в клейкое месиво на странице истории; здесь материя расплывалась подобно крови, капнувшей в безбрежный океан…

Отныне приходилось довольствоваться одной лишь Землей, сейчас напоминавшей ком остывшей золы – а что делать? Уже не вернуть утраченные световые годы ресурсов. Вот таким стал конец владычества единственных мыслящих живых существ во всем космосе.

Эту эпоху называли последним золотым веком – окончательной точкой, которую Непостижимое поставило в продолжительной истории наглости человечества.

Несколькими годами спустя Хаос пробил равновесную орбиту, всосал Солнце и прочие планеты, а затем принялся угрожать оставшейся дюжине земных городов. Эквилибриум задрожал, целостность его конструкции стала падать, практически рассыпаться. И даже при этом Войны за материальную массу продолжались. Ратуш-Князья – все до единого ноотические Эйдолоны – заставили людей выполнить конверсию городов, оставив нетронутым лишь один. Несогласные бежали в Натараджу, через тысячи километров пепельных пустынь.

Последовавшая эпоха малоизвестна: как историографы, так и легенды дают крайне скудные сведения. Практически все согласны со следующими утверждениями, хотя последовательность событий остается спорной.

Итак, почти все обитатели, за исключением Ремонтников и Формовщиц – другими словами, представителей низших, инженерных каст Кальпы, – были созданы из ноотической материи, куда более удобной, надежной и мощной. С другой стороны, Полибибл до сих пор восходил к первородному веществу. Чтобы лучше понимать и контролировать его действия, Ратуш-Князья заставили Полибибла трансформироваться в Эйдолона, во всем подобного им самим – при этом считая, надо полагать, сей приказ за великую милость. В качестве компенсации Ратуш-Князья поклялись никогда не вмешиваться в его странные, непонятные исследования с шенянским душком. Тем не менее даже такая трансформация не сделала Полибибла более открытым или хотя бы более внимательным к их нуждам и заботам. Если на то пошло, он отгородился от них, превратившись в отшельника, снисходившего до бесед лишь с Ишанаксадой посредством ангелинов и эпитомов – частей, из которых состояло существо Эйдолонов.

Он переместился в башню, возносившуюся на сотню миль над первым бионом Кальпы, где и продолжил трудиться затворником.

Со временем он стал известен под именем Библиотекарь.

Вскоре Библиотекарь дал понять, что хочет создать новый класс – а если угодно, подкласс – граждан из первородной материи: блажь, по мнению остальных, обусловленная как философскими, так и личными мотивами. Ратуш-Князья полностью контролировали земные ресурсы, сформированные именно из этой материи, – последних запасов во Вселенной. Как правило, они шли на очень ограниченные поставки, открывая склады лишь в целях возмещения естественной убыли своих слуг – Ремонтников и Формовщиц, – а также для ритуального обмена подарками среди самих Эйдолонов. Неясно как, но Библиотекарю все же удалось уговорить их выделить под его управление гораздо большие объемы.

Не вдаваясь в объяснения, Библиотекарь со своей дочерью приступил к проектированию пробных образчиков древней расы людей. Поскольку исторические свидетельства о начальных этапах Яркости оказались давно утрачены, конструкция этих прототипов была в лучшем случае концептуальной, эскизной. Обрывки записей, казалось, намекали, что люди ранней эпохи не могли выжить без соседства с прыгающими и порхающими насекомыми… словом, насекомые и прочие членистоногие были также разработаны и встроены в проект.

Ишанаксада приняла на себя надзор за возведением нижних уровней первого биона Кальпы и за размещением опорных быков, разделивших древние сливные каналы на три острова. По завершении строительства пустых блоков и с окончанием благоустройства пусть примитивных, но странно привлекательных лугов, прикрытых так называемым неботолком – то есть фалып-небом, секционировавшим время на темное и светлое, на периоды пробуждения и сна, – была объявлена масштабная доставка первородной материи из запасников Ратуш-Князей. Так первенцы древнего племени начали свое загадочное существование.

Увы, планам Библиотекаря было суждено оказаться расстроенными.

Вновь вмешался Хаос. Десять городов Земли попали в его жадную глотку – подвергнуты трансформациям, извращенным забавам, пыткам. По сей день их бывшие обитатели сумрачными тенями населяют каменистые пустоши: пародии на людей, сломанные игрушки Тифона – монстры, чья чудовищность превосходит даже воображение Эйдолона.

Из поселений остались лишь Кальпа и Натараджа. Вся связь между этими городами была безнадежно утрачена.

Кальпийский Астианакс, последний из Ратуш-Князей, утратил остатки доверия к бывшему спасителю. Ишанаксаду отправили в ссылку – точнее, в Натараджу, – хотя никто не мог сказать почему, да и неясно было, выжил ли этот город.

Сангмер с вершины Башни обследовал новую конфигурацию Земли, а затем пустился на поиски жены сквозь накатывающиеся валы Хаоса. Его никто больше не видел.

Разразился страшный скандал. Некоторые придерживаются мнения, что Библиотекарь обрушил свой гнев на Астианакса – оттого что тот изгнал его дочь, – и снизил подачу энергии в защитный эквилибриум. В результате четыре из семи бионов Кальпы пали жертвой Тифона. Астианакс в отместку стерилизовал Ярусы и тем самым прикончил первую популяцию древнего племени – тех, кого взрастила и выпестовала Ишанаксада.

Сама Башня едва устояла – переломившись посредине. Впрочем, Библиотекарь выжил. Теперь с ужасающей определенностью было ясно, что последние из людей, какую бы форму или конструкцию они ни принимали, какой бы философии или мечты ни придерживались, не могли больше сопротивляться в подобных условиях.

Астианакс уступил чрезвычайному нажиму со стороны коллег Эйдолонов.

Объединив усилия с величайшими умами Кальпы и задействовав более половины ресурсов города, Библиотекарь восстановил – в гораздо меньшем, более сконцентрированном, насыщенном объеме – пояс генераторов реальности, так называемых Защитников, и тем самым отразил последнюю атаку Тифона.

Изгнал его за границу реальности.

Большинство решило, что Натараджа вместе с мятежниками тоже погибла.

После финального паломничества и окончательного исчезновения Сангмера Астианакс наложил запрет на любые попытки покинуть город. Наружные смотровые проемы трех последних бионов были наглухо замурованы – исключая окна Разбитой Башни, где законсервировался величайший и самый любознательный из всех Эйдолонов.

Возобновились работы на Ярусах; новая, перепроектированная популяция древнего племени заселила жилища предшественников.

Юный Гентун, в ту пору начинающий Ремонтник без особых достижений, был вызван в Мальрегард, выдержал собеседование у ангелинов и получил должность Хранителя Ярусов… вот, собственно, и все. Ни конкурсного отбора, ни списка претендентов.

Подобно многим молодым Ремонтникам той эпохи, он в свое время тоже сконвертировался в ноотическую материю: считалось модным ставить крест на собственном генетическом наследии. И все же эпитомы Библиотекаря категорически настояли, что для получения места Хранителя ему придется трансформироваться обратно, он должен вновь стать образчиком первородной материи.

Отчего-то процесс не вполне удался. Хотя все научные, исторические знания удалось сохранить, Гентун полностью лишился личностной памяти. Прежний Гентун исчез; родился новый. И все же… откуда в нем эти сожаления? Рядовые Ремонтники всегда принимали на веру предписания великих Эйдолонов.

Гентун часто наблюдал за мирным сном своих питомцев. Некоторые из них почему-то вздрагивали, будто откликались резонансом на крики и стоны давно погибшего, глубоко похороненного прошлого… будто ощущали агонию своих соотечественников, созданных из той же самой древней материи, из той же плоти поверх плоти… упрямо ползущих по перепутанным, раздавленным линиям своей судьбы, пока не достигнут оборванного, излохмаченного конца роковой пряди – и низвергнутся в безмерную утробу Тифона…

В полном соответствии с поставленной задачей. Канарейки в угольной шахте.

Тем самым доказывая – если это вообще правда, – что Ярусы не были игрушкой выжившего из ума Великого Эйдолона, а, напротив, являли собой последний шанс на спасение крошечного кусочка Вселенной.

Закончив инспекционный обход, Гентун спустился на защищенном лифте сквозь толщу наружных стен к истоку, откуда появлялись все его питомцы – к креш-яслям.

На внешнем лимбе креша Хранитель почтительно замедлил шаг перед зыбкой светопоглощающей завесой, за которой располагались ротационные питомники Формовщицы, где тихонько спали сотни свежих бридинг-заготовок, поджидая момент своего рождения – если он будет назначен. После ритуальной жестикуляции драпировка распахнулась, изливая золотой свет, теплой волной омывший Хранителя. Ему всегда нравилось приходить сюда, видеть это место, где вынашиваются, формируются и проходят сублиминальное обучение будущие поколения. По окончании младенчества их переводят на Ярусы, под неусыпное око умбра-смотрительниц – изящных серовато-бурых созданий, низкорослых и подвижных как ртуть.

Две умбры уже поджидали Гентуна возле широкого бледного полога родовой оболочки Формовщицы – попытка пересечь рубеж без сопровождения привела бы к активации непредсказуемых силовых полей и давлений. Втроем они поднялись выше, между экранами из зеленого желе и сверхъестественно неподвижными цилиндрами первородного льда, прямиком в лучистую изморось витрийона, внутреннего санктуария – в святое святых Формовщицы, куда заказан путь любой машине.

Здесь, на родильных площадках, устроенных в виде противовращающихся сфер, золотое сияние было особенно ярким. Кружевные спин-литники, как ветви ожившего, сумасшедшего кустарника, рассекали пространство серебряными вектор-дугами, жужжащими рукавами и ответвлениями окружая и рафинируя дюжину младенцев-полуфабрикатов, орудуя столь проворно и стремительно, что Гентун на самой высокой частоте восприятия не мог уловить их действий.

Последняя по счету Формовщица города Кальпы, хозяйка натальной алхимии креш-яслей, стояла на всех шести ногах у одной из родильных площадок. При виде Гентуна из глянцевого великолепия темных, окутанных силовыми полями инструментальных рук вынырнула небольшая голова. Варны Формовщиц и Ремонтников давным-давно и радикально разошлись по своему внешнему облику. Она молчаливо признала присутствие Хранителя и вернулась к импринтингу раннего слоя ментальных свойств – дрожащий комочек, покрытый тонкой белой шерсткой, жмурился изо всех сил, а его крошечные губы беспрестанно шевелились, будто он был готов проснуться при первом шепоте и распахнуть большие, выразительные глаза.

Формовщица отложила в сторону тюнинговый набор и присоединилась к Хранителю в обходе пристроенного крыла для прототипов.

– Не знаю, что еще можно сделать, – посетовала она, проскальзывая вслед за Гентуном между историческими стеллажами, где в гибернационных ложементах хранились вторичные предложения-прототипы населения Ярусов – отрезвляющий музей слишком далеко зашедших разработок, фатальных колебаний и просто заблуждений. Гентун и сам, помнится, допустил немало существенных просчетов на начальных этапах своей карьеры.

Он передал последние записи-наблюдения Формовщице, и та тут же пробежала их несколькими из своих многочисленных глаз.

– Ни указаний, ни приказов… – пожаловалась она. – Мне что, самой решать, как модернизирующие штрихи вносить – если это вообще можно назвать модернизацией – по собственной прихоти? Мы и так уже наделили некоторые экземпляры репродуктивными способностями – причем вне моего контроля. Это само по себе опасно, хотя и повышает их восприимчивость. Стоит только увеличить сенситивность, как они от малейшего ветерка примутся впадать в истерику – и погибнут от психологического стресса. А если сделать их поумнее, то они начнут вымирать от скуки.

Она издала зудящий звук, свидетельствующий о крайнем раздражении.

– Все эти так называемые книги с огромной натяжкой можно назвать увлекательными.

Гентун машинально коснулся единственной книги сквозь ткань своего кошеля.

– Ничего, они достаточно сообразительны, – сказал он. – Кстати, Библиотекарь пожелал осмотреть наш самый необычный экземпляр.

Он спроецировал ментальное изображение юноши, словно ощетинившегося агрессивными порывами.

– В первый раз он привлек мое внимание во время спортивных игр на лугах. Более того, как-то раз и я вроде бы привлек его внимание, когда проходил мимо. Он обернулся и посмотрел в мою сторону, словно видел воочию.

Формовщица вытянула две руки вперед, ухватила изображение, раскрутила юлой и пустила плыть по воздуху. Через несколько секунд образ юноши рассосался и пропал. Хозяйка яслей питала особую неприязнь ко всему нематериальному.

– Да, его зовут Джебрасси. Я его помню: вложила в него чуть больше пылкости, чем обычно. Он прирожденный пилигрим – вскоре присоединится к одной из ваших суицидальных групп, помяните мое слово.

– Репродуцируемость?

– Он один из новеньких, даст еще неизученную линию, если, конечно, какая-то из фертильных самок решит его выбрать – в чем я сомневаюсь… Вы знаете, он звучал как колокол – словно еще на родильной площадке что-то к нему приблизилось, забрало его внутренний голос, изменило… Сильный сновидец, подозреваю я. Его сородичи зовут это блужданием – пустые глаза, оцепенелый вид, ночные кошмары. Сильно раздражает остальных соплеменников.

Она бросила на Гентуна трехкратный косой взгляд средних глаз – обвиняющих, ироничных, нетерпеливых.

– А вы блуждаете, друг мой Гентун?

Он счел ниже своего достоинства отвечать на столь абсурдный вопрос.

– Гипотетически этот экземпляр подойдет. Я переговорю с Грейн, мы что-нибудь организуем…

– Грейн?! Она еще жива?.. М-да, вот это была работенка… Одна из моих лучших поделок… такая заводная, все ей нипочем…

– Сейчас они называют ее самма, лидер группы пилигримов.

– И такая хорошенькая в юности… Позор на нас всех: отсылать ее миленьких детишек в эту страшную пустыню… Как хотите, Хранитель, но здесь я своей работой гордиться не могу.

– Ваши таланты больше никем не востребованы.

С этим не поспоришь. Формовщица кивнула.

– Надеюсь, Библиотекарь будет доволен. Эти экземпляры отзываются на малейшие колебания в линиях. Пока Эйдолоны заняты бесконечными циклами развлечений, тщась игнорировать очевидное – у нас, низкородных плебеев, питомцы научились реагировать на нечто такое, чему и объяснения не подобрать… хотя я и пытаюсь. Может быть, это прошлое? извивающееся, стягивающееся узлами, агонизирующее прошлое?.. Что вы на это скажете, Хранитель? Я права?

Гентун и тут не ответил. Они оба знали, что это правдоподобно – вплоть до объяснения самого существования Ярусов.

– И все же поколения увядают с каждым новым пробуждением – а Хаос нетерпелив, как и прежде, – мрачно добавила она. – Сколько еще нужно времени, чтобы Библиотекарь обратил внимание?

– Скоро, – кратко ответствовал он.

– Вашим Эйдолонам ничем не угодишь. Всю дорогу это знала. Если Библиотекарь и сейчас не соизволит…

Формовщица быстрее мысли сунула руку в кошель Гентуна и извлекла оттуда зеленую книгу, едва не раздавив ее крепчайшими пальцами.

– Антикварная безделушка, милая вашему сердцу… Ведь вы стащили ее у своей любимой саммы, – попеняла она Хранителю.

– У ее предшественницы, если точнее.

– Просвещает?

– Она написана на людотексте. Меняется всякий раз, как я ее читаю… так что, полагаю, она не для наших глаз.

– Тогда к чему с ней так носиться?

– Любопытство. Чувство вины. – Гентун поежился от неловкости: он позволил себе юмор в стиле Ремонтников. – А разве вам не любопытно знать, что припас для них Библиотекарь?

Формовщица фыркнула.

– Можем начать заново. Внести добавочные усовершенствования. – Похоже, она не желала забросить свой труд, несмотря на то что его результаты… или его жестокая неизбежность пытались отучить ее от привязанности к собственным творениям. – Вы как полагаете, сколько у нас осталось? Несколько тысячелетий?

– Сомневаюсь, – сказал Гентун.

Он знаком попросил вернуть книгу. Формовщица неохотно повиновалась, оставив на обложке вмятины от пальцев. Медленно, обиженно, книга начала себя залечивать.

– Это наш последний урожай, – добавил он. – Или нынешнее племя, или никто и ничего…

Глава 8

ПЕРВЫЙ ОСТРОВ

– Ты всерьез считаешь, что я мог рассказать сиянию о твоих секретах?! – выдохнул Кхрен, и по его возмущенно-изумленном виду Джебрасси тут же распознал глубину вины друга.

Они отдыхали – насколько позволяло их нынешнее настроение, – в нише Кхрена, в окружении красочных и бессмысленных призов, полученных в прежних битвах: захваченные знамена, пара увесистых стрависов, мягко оббитых и разукрашенных кудрявыми листочками с выгравированными пожеланиями силы и удачи, и великолепный кувшин торка, который Кхрен выиграл на спор при морском бое у новархии.

– Что еще ты выболтал? – спросил Джебрасси. Они с Кхреном были знакомы еще со времен вывода умбрами из креши.

– Въедливая она очень… Задавала вопросы. Я отвечал. Ты же ее видел, она умеет разговорить человека…

Джебрасси прищурился и скупо улыбнулся.

– Да ты, никак, глаз на нее положил?

Кхрен откинулся на спину и уставился в потолок, раздраженный перспективой, что могут поползти дурацкие слухи.

– Ясное дело, нет. Свой глаз я положил на другую.

Джебрасси пришло в голову, что он до сих пор не видел эту пресловутую «другую», даже имени ее не слышал.

– Если бы она хоть что-то для меня значила, – продолжал Кхрен, – я бы сказал ей, что твоя идея про поход отдает идиотизмом, к тому же слишком опасна. Смотри: уже сейчас ты из-за своей блажи лишился наследства.

– Да что вообще здесь наследовать? – парировал Джебрасси.

– А что тебе здесь не нравится? – возразил Кхрен. – На битвах мы выступаем прекрасно, стало быть, есть ради чего сражаться. К тому же ты вроде бы привлек внимание хорошенького сияния – поиграв мускулами и раздав пару тумаков. Все очень интеллектуально и молодцевато. Словом, то что надо.

– У нас нет ни малейшей защиты против капризов Высоканов, они вертят нами как хотят. Мы для них – игрушки, не более того.

– Я лично предпочитаю думать о нас, как об эксперименте, – заметил Кхрен и пожал плечами, достигнув зенита своих философских способностей.

– Велика разница.

– Древнее племя, древние качества. Если мы действительно эксперимент, то превзойдем всех прочих, и Они вознаградят нашу доблесть, отпустив на волю все Ярусы. И тогда мы сможем пойти куда хотим – даже в Хаос, если он заслуживает визита. Причем это вообще никому не известно.

– Неправда, – сказал Джебрасси. – Я уверен. У меня есть свои источники.

Кхрен навострил маленькие ушки, так выказывая снисходительную иронию.

– Слухами земля полнится.

– Говорю тебе, уверен я. – Джебрасси упрямо нахмурился и решил, что настало время перейти ко второму пункту допроса. – С какой вообще стати ты решил рассказать ей про мои блуждания?

– А я, между прочим, не вызывался. Она сама спросила – будто уже знала. Очень настырная девчонка, когда речь заходит о тебе.

На последних словах он заговорщицки понизил голос и посмотрел на друга лукаво и – по собственному мнению – многозначительно, что придало комичное выражение его широкой, скуластой физиономии.

– В отличие от меня, у нее есть опекуны, – сказал Джебрасси. – Сомневаюсь, что она хоть раз еще заведет с нами разговор.

– Угу. – Кхрен привстал, налил себе очередную стопку, затем вновь отвалился в подушки – не расплескав при этом ни капли! – и принялся критически разглядывать цвет напитка в теплом свете потолка.

– Мне не нужна партнерша, – помолчав, добавил Джебрасси. – Все, что мне надо – выбраться отсюда и понять, как выглядит мир на самом деле, за воротами.

– Да ты их видел, эти ворота? – съязвил Кхрен. – Пустые, ничего не значащие слова… Даже если поверить в сказки, никто оттуда не возвращался, чтобы рассказать людям – и это, друг мой, кое-что значит.

– Что именно? Скажем, мы своим побегом досадим местным смотрителям, они нажалуются начальству – и тех, кого поймают, передадут в лапы Бледного Сам-знаешь-кого? Или сунут в клетки для пущего развлечения Высоканов?

– Это даже для них звучит диковато, – сказал Хрен.

– Ненавижу сидеть в потемках! Я хочу видеть, узнавать новые вещи! Надоело! Сам хочу о себе заботиться!

После этого выброса эмоций напряжение между ними несколько спало, и Кхрен вернулся к своей привычной роли – быть чертежной доской, пробным камнем для идей Джебрасси. Положа руку на сердце Кхрен находил планы своего друга интригующими – он взирал на них с притворным ужасом, как если бы сам, мысленно наигравшись с такими прожектами вдоволь, попадал в тупик, обнаруживая перед собой стену, далее которой не мог принимать личные решения, не мог предвидеть. Порой Кхрен, казалось, отказывался верить, что эти планы – захватывающая, но пустая болтовня – значат для Джебрасси нечто большее, чем для него.

– Что твой визитер оставил последний раз? – спросил Кхрен, смакуя последнюю каплю торка.

Джебрасси составил компанию другу, но не более двух стопок: завтра он нуждался в ясной голове – для встречи, которая, как он сознавал, была попросту невозможна.

– Дурак он, – пробормотал Джебрасси. – Безнадежный. Ничего не знает. Просто ааарп.

Он рыгнул, желая подчеркнуть столь низкий статус. Среди древнего племени не существовало концепций душевных заболеваний. Эксцентричность, капризность и причудливые вывихи характера встречались, но сумасшествие не было частью их бытия, и потому никто никого не обвинял в потере контакта с реальностью – разве что в качестве умозрительной идеи, не вполне пристойной шутки, подходящей, скажем, для рыганья.

– Ладно, он хоть что-то новенькое рассказал?

– Меня там не было. Когда он появляется, я исчезаю. Ты отлично это знаешь.

– А рисунки на трясоткани?

– Бессмыслица.

– Что если твой визитер встретился с ее визитером и потому она столько про тебя знает?

– Это ты с ним беседовал. Ты знаешь его лучше, чем я, – ответил Джебрасси, угрюмо обмякая среди подушек.

– Ты… он… будто разговаривать не умеете, – пожаловался Кхрен. – Он заглянул в мое зеркало и принялся издавать звуки. Что-то вроде: «Они все перепутали!», только очень неразборчиво. А потом он… ты, твой визитер… просто покачнулся и уселся прямо вот тут, где ты сейчас сидишь… и закрыл свои глаза – твои глаза – пока не пропал.

Кхрен погрозил пальцем.

– Если это и есть твои знаменитые блуждания… нет, дружище, уж лучше ты, чем я.

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 9

СИЭТЛ, ЮЖНЫЙ ПОРТ

Барабанит дождь, тяжелые капли летят в стекло фонарного окна под потолком высокой, затененной комнаты. Пытаясь убить долгое серое время, Вирджиния Кэрол – для друзей просто Джинни – листала внушительный том, опубликованный в 1934-м году с заглавием «Горгульи Оксфорда», вышедший из-под пера проф. Дж. Г. Гульи. А интересно, как звучало второе имя профессора? Горт? или просто Гор?

Остатки недоеденного сэндвича в вощеной обертке поджидали ее внимания на голом, оббитом латунью столе возле «читательского кресла» с высокой спинкой. Джинни пряталась на зеленом складе вот уже две недели, поджидая объяснений, которые все запаздывали. Ее страх ослаб, однако с этим пришла скука – нечто, о чем полмесяца назад она не могла даже помыслить.

Иллюстрации в книжке про горгулий были занимательными – скабрезно ухмылявшиеся, извращенные существа, созданные, по словам ученых мужей, для отпугивания злых духов, – причем особое внимание Джинни привлекла зернистая фоторепродукция, вклеенная в главу о старейших постройках университетского городка. На внутренней стороне каменного парапета, высоко на башне с курантами, кто-то старательно – по-школярски – вывел надпись готическим шрифтом, процарапав столетние наслоения копоти и грязи:

ДРЕМЛЕШЬ ЛИ ТЫ О ГРАДЕ-В-КОНЦЕ-ВРЕМЕН?

А чуть ниже – дата: 1685. Впрочем, под датой имелось непонятное место, предположительно с указанием имени или адреса, однако его тщательно выскоблили и затерли, оставив только бледно-коричневое пятно.

Конан Артур Бидвелл плечом толкнул дверь в дальнем конце залы, внося очередную горку томов, которые предстояло расставить на высоких дубовых полках. Увидев, какой книгой увлечена девушка, он заметил:

– В отличие от моих странностей, это – вещь серьезная, мисс Кэрол. Впрочем, она действительно отражает неудобоваримую правду.

Щеки его сильно впали, редкий седой пушок обрамлял кожистую, блестящую макушку. Внешне он напоминал прекрасно сохранившуюся мумию или одного из тех древних мертвецов, что иногда находят в глуби торфяных болот. («Точно, – подумала Джинни. – Вот и слово подобрала»). Впрочем, уродливым его не назовешь.

Она показала ему картинку.

– Совсем как те объявления в газетах.

– Так оно и есть, – ответил Бидвелл.

– Уже столетиями продолжается.

Старик поправил очки.

– Нет, куда дольше.

Под мышкой он доставил пару сложенных газет – «Незнакомец» и «Сиэтл уикли» – и выложил их на стол. Одна из газет была недельной давности, другая вчерашней. И тут и там имелись отмеченные клейкими закладками объявления. Практически с идентичным содержанием:

Грезишь ли ты о Граде-в-Конце-Времен?

Найди ответ на свои вопросы. Звони по…

Отличались лишь телефонные номера.

– Те же самые люди? – спросила она.

– Знать не дано. Хотя в нашем квартале, я подозреваю, в свое время их было двое, нынче же остался только один. Впрочем, вскоре их опять прибавится.

Бидвелл вытянул свободную руку, пощелкал пальцами и полез по высокой лестнице, катавшейся на роликах по горизонтальному рельсу, посаженному на болты. Рельс проходил и над дверью, и над замурованными оконными проемами – словом, по всей комнате. Бидвелл вернул на место использованные книги, шурша вельветовыми штанинами всякий раз, когда нагибался или распрямлял тощие ноги.

– И они все это время искали тех, кто похож на меня? Им, должно быть, страшно много лет, – сказала Джинни.

– Кое-кто из них до сих пор трудится, если здесь годится это слово. В сих юных, глубоких водах столь много грязных струй… За вами проследили вплоть до склада?

Он впервые за две недели задал этот вопрос. Возможно, намеренно. Какими бы странностями ни отличался Бидвелл, он, похоже, старался быть поделикатнее к ее страхам.

Джинни до сих пор не хотела вспоминать «мерседес», мужчину с вечно подбрасываемой монеткой, «пламенную» женщину…

– Кажется, да, – ответила она негромко. – Может быть.

– М-м… – Бидвелл закончил расставлять книги по местам и стал спускаться с лестницы, цокая языком. На нижней ступеньке он оглянулся и с прищуром уставился на молочно-белый шар светильника, подвешенного к потолку на бронзовой цепи. – Мне, наверное, следует заменить кое-какие лампочки, как вы полагаете?

– Те, кто поместили объявления… или нацарапали вот это… – Она постучала пальцем по оксфордской фотографии. – Они вообще-то… люди?

Бидвелл клюнул носом, словно птичка.

– Конкретно вот эту надпись вырезал один школьник, которого подзадорил его же одноклассник… за некоторую мзду от взрослого. А теперь ответ на ваш вопрос: да – большинство из них люди.

– Отчего же они еще не умерли?

– Их «коснулись», – сказал он. – Невероятно удлинили им жизнь. Не сердитесь, я не нарочно впадаю в уклончивость.

Джинни до сих пор не вполне уяснила себе эти детали – даже не могла решить, следует ли вообще покинуть склад Бидвелла, забросив все надежды на получение внятных объяснений – сплошное «в свое время», «знать не дано…» – и попытать удачу снаружи.

Впервые испытывать «уход в абстракцию» Джинни начала в возрасте шестнадцати лет. Скажем, на прогулке, сидя в автобусе или просто перед сном она иногда теряла толику времени, ничего не помня о случившемся. Вслед за этим она порой ощущала некую сердечную легкость, чувство возвращенной любви и привязанности, которую не могла найти в суматошном вихре жизни девочки-подростка. А бывало и так, что она переживала удушающее предчувствие беды, потери – на фоне гнусной гари, с пыльным, наждачным, горьким привкусом гнилья.

В то же время ей потихоньку становилось ясно, что она способна усилием воли перенести себя в другую ситуацию – хотя от ее стараний зачастую становилось только хуже. После потери семьи Джинни словно намеренно принялась совершать ошибочные поступки – как если бы сознательно выбирала неверную тропинку на развилке.

По-прежнему не понимая, как все это ей удается, она принялась за книжки про параллельные миры – и нашла их крайне увлекательными, но и столь же бесполезными. Девушке просто удавалось проделывать эти «трюки», не имея объяснений «как» и «зачем».

Она никого не посвящала в свою тайну – пока Бидвелл не принял ее под свое крыло. Неделю назад, выслушав рассказ Джинни, старик позволил себе совершенно туманное высказывание:

– Звучит так, словно кто-то потерялся или угодил в полон в Хаосе. А что это – знать не дано, знать не дано…

Худыми пальцами он ущипнул себя за губу и несколько раз повторил, что не является экспертом, что может только выразить предположение.

До чего раздражающая манера изъясняться…

– Так что же вам известно, мистер Бидвелл? – выпалила Джинни, резко захлопнув тяжелый том. От потолка отразилось гулкое эхо.

– Зовите меня просто Конан, прошу вас, – миролюбиво предложил старик. – Это к моему отцу обращались мистер Бидвелл.

– И сколько же ему было, когда вы родились?

– Двести пятьдесят один.

– А вам сейчас сколько?

– Тысяча двести пятьдесят три.

– Лет?

– Разумеется.

– Это попросту невозможно.

– Точнее, невероятно, – поправил ее Бидвелл, нацепил крохотные очки и приподнял корешок очередной книги поближе к выцветшим голубым глазам. – Многие вещи мыслимы и при этом невозможны. Куда больше доступных воображению вещей, которые невероятны. Очень немногие немыслимы – с нашей точки зрения – и все же возможны.

Он задумчиво похмыкал.

– Разбор книжных завалов творит чудеса. Вы только взгляните, милая Джинни, что мы с вами нашли: двенадцатый том из полного собрания сочинений Дэвида Копперфилда. Диккенсовский персонаж, так – и при этом настоящий писатель. Нет, не тот, который фокусник – вот, кстати, с ним было бы любопытно побеседовать… может, со временем… Хотел бы я знать, что ему снится? Парочка-другая умело поставленных вопросов и… Кстати, моя дорогая, если у вас есть свободная минутка, не могли бы вы найти небольшую ошибку на странице 432? Уж очень печать мелкая, а глаза у меня уже не те, что раньше.

Он протянул книгу.

Джинни встала и молча взяла ее из худой, подагрической руки. Она начинала уставать от всего этого мутационного вздора – да и как, скажите на милость, придуманные персонажи могут что-то писать, не говоря уже про полные собрания сочинений в двенадцать, а то и больше томов? С другой стороны, здесь она чувствовала себя в безопасности. Горькое противоречие.

Ей вспомнилось, как при первом же прикосновении к легкой ладони Бидвелла, который приветливо встретил ее на пороге, она сразу – как по щелчку – испытала странное чувство комфорта и покоя – до дрожи облегчения в плечах.

– Какого рода ошибка?

– А любая. Опечатка, что-нибудь с орфографией, пропуски, наплывы… Мы должны отметить эту ошибку – но ни в коем случае не корректировать ее, не прятать очевидные дефекты. Для Города они могут означать куда больше, чем вам представляется, юная барышня. А что это за Город и где он – другой вопрос. Все в свое время.

Миновала еще неделя, и беспокойство Джинни только возросло. Теперь она и сама ощущала грязные струи, о которых упоминал Бидвелл – и кое-что еще, гораздо тревожнее. Похоже, что лежащий впереди фарватер реки – ее реки – подошел к внезапному концу. Джинни не могла сказать, насколько далеко впереди – несколько недель, месяцев, год… Главное, что за этой гранью не было ничего – пустота. Бидвелл отказывался открывать больше, так что их разговоры в основном заканчивались его сакраментальным смешком: «Знать не дано, знать не дано…»

На складе Бидвелла хранились только книги – тысяч триста с лишним. Джинни прикинула количество на полках путем простого умножения, а вместимость ящиков – еще быстрее. Помимо их двоих дом-склад населяло семь кошек, все из них гипердактили, то есть многопалые, причем у двух имелось что-то вроде противостоящих больших пальцев.

Эта парочка, кстати, была черно-белой масти. Тот, что поменьше, юный кот, чуть ли не котенок, однажды тихонько подошел к Джинни, когда та занималась сортировкой и чтением, и стал тереться об ее щиколотки, требуя, чтобы его взяли на руки, посадили на колени и принялись гладить. Теплый и как бы резиново-мягкий под своей шкуркой, с яркой звездочкой на груди и одной белоснежной лапой, он одобрительно урчал, и, едва Джинни остановилась, встал на задние лапы, уперся передними ей в грудь и коснулся щеки девушки широкой многопалой подушечкой. Она почувствовала легкий щипок.

Джинни предложила ему кусочек сэндвича, но он наотрез отказался, хотя, словно решив преподать пример или сделать подсказку, в ту ночь положил к ножке ее кровати совершенно целую и столь же мертвую мышь. Все кошки держали себя крайне независимо и редко отзывались на «кис-кис» и «мяу-мяу», но порой в ногах кушетки она заставала одного, двух, а иногда и трех домашних любимцев, которые, поджав лапки под себя, с прищуром следили за ней под аккомпанемент теплого, довольного урчания. Похоже, они одобрили новую помощницу Бидвелла.

Кошки, разумеется, были жизненно важны для безопасности склада. Бидвеллу совсем не улыбалась идея, чтобы мыши редактировали книги своими острыми зубами.

После знакомства с кошками время пошло чуть быстрее. Свернувшись калачиком у нее на коленях, такой котофей компенсировал даже тяготы изучения хрестоматийных текстов, которые подготовил Бидвелл: возле рабочего стола девушки высилась целая подборка книг по математике, физике и даже индийской мифологии. Три физических трактата заходили дальше текущих достижений науки, обсуждая тонкости перемещений на сверхсветовых скоростях, будто технология уже позволяла это проделать, или, к примеру, вдавались в мудреные аспекты пятимерных узлов и поперечных сечений судеб в пространственно-временном континууме.

Рядом с этой стопкой Бидвелл положил и пять книг с практически пустыми страницами – эти загадочные издания он называл «отсевками». Джинни внимательно просмотрела отсевки и обнаружила, что в каждой из них имелось по листу с одной-единственной напечатанной буквой, и больше ничего – страница за страницей девственной чистоты.

Какие бы таинственные вещи ни происходили в библиотеках, книжных магазинах и на складских стеллажах издательских домов, Бидвелл, судя по всему, меньше всего интересовался этими чистыми книгами.

– В лучшем случае их можно назвать нулями, пробелами, пустотами между клавишами. А в худшем – средством для отвлечения внимания. Можете использовать их для своего дневника или в качестве рабочих блокнотов, – сказал он и бросил взгляд на другую стопку. – Эти же послужат к вашему образованию, коль скоро это необходимо, пусть даже наши возможности ограничены.

– А они тоже дефектные? – спросила Джинни. – Надо искать и отмечать в них ошибки?

– Нет, – ответил Бидвелл. – Их ошибки естественны и неизбежны – ошибки невежества и юности.

За не столь долгие годы формального обучения Джинни полюбила математику и точные науки – она легко схватывала задачи, ставившие в тупик ее одноклассников, – однако никогда не считала себя, как выражаются школьники, «ботаником».

– Уж лучше учебные телепередачи или компьютер с интернет-каналом, – заметила она.

Бидвелла аж передернуло.

– Интернет – пугающая перспектива. Все тексты мира… все незадачливые высказывания, убогие мнения, прямая ложь и ошибки… бесконечно мутирующие, и почему? Кто может проследить за этим и как? Отнюдь не умопомрачительный масштаб человеческой глупости интересует меня, дорогая Вирджиния.

Джинни никак нельзя было назвать узницей, однако сколько бы раз она ни приближалась к двери, что вела наружу, у нее не получалось перешагнуть порог. Струна, натянутая в голове и груди, становилась невыносимой, острая тоска и страх узлом скручивались в животе. Нет, она не могла выйти наружу – еще не время.

– Зачем вы меня здесь держите? – воскликнула она как-то утром, завидев Бидвелла, бодро вкатывающего тележку с очередной грудой коробок, полных книг. – Меня уже тошнит от этого! Только вы да кошки!

Бидвелл тут же взвился.

– Никто вас не держит. Идите куда хотите. Уверен, вы найдете дорогу домой – по длинному пути. В этом и есть ваш талант… Разве что кошки по вас скучать будут.

С этими словами он вышел, потрескивая коленными чашечками, и задвинул широкую белую дверь под масляный стон противовесов и шкивов.

Джинни пнула ближайший ящик, обернулась – и увидела самого мелкого кота, сидящего на полу и разглядывающего ее с умиротворенным любопытством.

– Тебе-то разрешают ходить где вздумается, – упрекнула она.

Кошачий хвост ударил по запечатанной коробке. Зверек встал на задние лапы и энергично поцарапал картонную стенку, оставив символ, напоминавший букву «икс» с восклицательным знаком. После чего удалился прочь, гордо вздернув подрагивающий хвост трубой.

Иногда он покусывал уголки книг на рабочем столе. Бидвелл, судя по всему, на это совсем не возражал.

С появлением юной особы у сетчатых ворот склада Конан Артур Бидвелл испытал прилив трех резких эмоций: раздражение, приятное возбуждение и страх – причем страх в его возрасте был практически неотличим от радости. Воздух сгустился в предвкушении изменений. В конце концов, приход девушки был ничуть не более чудесным явлением, чем, скажем, конденсация дождевой капли в перенасыщенной влагой туче.

И все же он знал: труд многих лет одиночества близится к завершению. Так отчего бы и не радоваться, попутно трепеща в ожидании неумолимо накатывающей опасности? Ибо на слишком многие десятилетия – да, слишком многие – он потерялся среди книг, вычерчивая статистику невероятных изменений. Что может быть более безрассудным и безнадежным? Он просто сидел и ждал, пока сум-бегунки посеют свои цветы и произведут новую семью для него самого и для склада. А сейчас…

Бидвелл давно уже начал подмечать изменения в литературном климате. Все чаще и чаще, со всех концов света, ему присылали свидетельства о важных находках. (Как жаль, что еще нет возможности добраться до других миров! Аналогичные события наверняка происходят и там, ставя в тупик инопланетных ученых – если они столь же внимательны.)

Настроение его книг потемнело, стало сумрачным. Вот так наступает конец света – не от взрыва, а от опечатки.

Он заметил и другие изменения в ближайшем окружении: падение численности мышей и рост поголовья кошек. Нынче на складе обитало на две кошки больше, чем до появления девушки. Похоже, новоприбывшие вполне ладили с Минимусом, его любимцем. Не имелось сомнений, что все они принадлежали Мнемозине – с присущей им своеобразной независимостью.

Сейчас Бидвеллу и кошкам составляла компанию девушка, по большей части ничем не примечательная, понурая, держащая свои эмоции на коротком поводке, как оно, собственно, и требовалось. Девушка находилась в рискованной ситуации. Искренне верила, что ей всего лишь восемнадцать. Бидвелл же ведал истинное положение дел, но не мог собраться с духом, чтобы сказать об этом в глаза. Пусть все они откроют правду сообща, ибо, несмотря на стервятников, рыскающих повсюду и занятых их уничтожением – подобно тому, как кошки истребляют мышиное население склада, – неизбежно появятся и другие. Пришло их время.

Время свершений.

Что касается Джинни, она пережила спираль падения и страшное потрясение. Он отчетливо видел, что ей требуется время прийти в себя, а посему не перегружал девушку хлопотами. Она вполне справлялась с работой: вскрывала коробки, «пропалывала» самые малообещающие коллекции и при этом становилась проницательным читателем, что неудивительно, учитывая ее происхождение. Возможно, в конечном итоге она начнет оказывать настоящую помощь, однако Бидвелл не был уверен, что им дадут время для развития ее навыков в той степени, чтобы Джинни изменила ситуацию всерьез.

Работа на складе шла по-прежнему, хотя Бидвелл уже знал все, что требовалось: прошлое откликалось подобно барометру, реагирующему на чудовищное падение давления. Ах, как мало осталось от прошлого… а от будущего – и того меньше.

То, что представлялось воспоминанием, не могло служить надежным свидетельством доподлинно случившихся событий – уже не могло.

История ложилась в гроб.

Глава 10

СИЭТЛ

Баскер, то бишь бродячий актер, обязан оправдывать надежды всех своих зрителей. В глазах женщин он должен выглядеть юным, обаятельным и забавным – служить развлечением, чтобы приглушать приступы тоски. Мужчины должны видеть в нем оборванца и клоуна, не представляющего никакой угрозы, несмотря на свою молодость и смазливость. А для детей он должен быть одним из своих – словно они тоже умели петь, плясать и жонглировать крысами и молотками.

Благодаря случайным прохожим, за три часа Джек прилично заработал: порядка двадцати восьми долларов мелочью, горкой скопившейся в его широкополой парусиновой шляпе, выложенной на тротуаре подле витрины бутика.

Вот уже два года, как Джек работал с живыми крысами – и сегодня тоже. Зверьки привыкли к его трюкам, тем более что он их не ронял – никогда. Возможно, крысам не очень-то улыбалось крутить сальто в воздухе, вертя хвостом и головой во все стороны, посверкивая черными или розовыми бусинками глаз, следя за каруселью из неба, земли и ладони человека, но что делать – уж такова их доля; их нежно ловили и вновь подбрасывали, к тому же заботливо кормили, давали возможность хорошенько привести себя в порядок, да и за стенками перевозимой клетки всегда можно было увидеть что-то новенькое и любопытное. На воле жизнь была гораздо мрачнее.

К четырем часам толпа покинула бетонные каньоны, растекаясь по домам, поэтому Джек упаковал клетку и прочий инвентарь, приторочил все это хозяйство к багажникам велосипеда и пустился в долгий путь из центра, по Дэнни к Капитол-Хиллу.

В бесплатную клинику «Бродвей» он направлялся без особой охоты. Для начала Джек остановился у дома Эллен. Ее небольшое серое бунгало, куда вела бетонная лестница из двух пролетов, пристроилось на холме позади тощего садика, выходившего на метровую подпорную стенку. Эллен еще не вернулась из поездки за город, поэтому юноша достал из тайника «свой» ключ и подвесил клетку с крысами на стропила гаража, подальше от бродячих кошек.

При желании Джек умел выглядеть очень красивым. Впрочем, рядом с Эллен он лишь незначительно приукрашивал свой облик. Ее привязанность была загадкой – в ней не читалось ни материнского чувства, ни вожделения – разве что чуточку. Ему же нравилось внимание, таящийся в нем привкус оседлости, надежности. Порой Эллен помнила о его существовании несколько недель кряду – в отличие от остальных. И все же он на всякий случай переставил местами несколько безделушек в гостиной.

Эллен рекомендовала ему наведаться в бесплатную клинику.

«Даже бродячим актерам следует периодически проходить медосмотр», – настаивала она.

Джеку вспомнился званый ужин на прошлой неделе. Эллен сервировала стол старинным серебром, хрусталем, китайским фарфором и подала великолепного лосося под клюквенным муссом, с рисом и ломтиками фенхеля, припущенными в топленом масле. Когда ей казалось, что Джек этого не заметит, Эллен украдкой бросала на него странный взгляд, где читалась смесь надежды и страха, поэтому он попытался заслужить ее одобрение – не выставляя свои усилия напоказ.

Она не была охотником – не была и шпионом. Однако бдительность важна всегда – и уж тем более, когда чувствуешь себя в безопасности.

Он занес в дом почту, рассортировал, выбросил никчемную макулатуру, проверил влажность в горшках с азиатскими ландышами, а также в кадке с лимонным деревом возле эркерного окна в гостиной.

Оттягивая время, Джек несколько минут постоял, через стекло разглядывая улицу напротив и подмечая расстояние между фонарями; интересно, на что это будет похоже к полуночи, почти в полной темноте, а еще лучше – рано утром, когда погаснут все огни и забрезжит рассвет? Картинка поплыла перед ним, приправленная чем-то еще, несообразным и решительно невозможным. Дома на противоположной стороне улице казались сделанными из стекла, и сквозь них виднелась некая равнина или пустыня, черная, как обсидиан, с торчащими из нее колоссальными, неясно прорисованными объектами – по-своему живыми, но полными злобы и зависти, ничего не прощающими…

Застонав, он зажмурился, принялся трясти головой – пока не вернулся предвечерний свет – и торопливо задернул шторы.

Вестибюль клиники был полон народа. Врачи возились с семью матерями и их захворавшими чадами. Джеку нравились дети, однако их болезни или, паче того, всамделишные беды приводили его в неловкость, заставляли чувствовать себя посторонним. Отвернув взгляд, он тоскливо прислушивался к кашлю, сопливому шмыганью, плачу, писку и воплям в борьбе за игрушки.

Барабаня пальцами по деревянному подлокотнику, Джек выбивал ритм той самой песенки, которую напевал себе под нос при жонглировании – скорее даже не мелодию, а набор тягучих похмыкиваний.

Услышав свое имя, с соседнего кресла поднялся пожилой мужчина и положил на центральный столик сегодняшний выпуск «Сиэтл уикли». Джек взял таблоид в руки, перелистнул страницы с обзорами последних достижений театра и кино – ни тем, ни другим он не увлекался – и задержал внимание на статьях про местные клубы и выступления музыкантов. Всегда в поисках новых, симпатичных мелодий.

Он успел прочитать полрецензии, посвященной формальному анализу творчества очередной группы, работающей в стиле фьюжн-ска-грейс, как вдруг слова на газетной полосе поехали влево. Голова Джека пошла кругом. Казалось, что-то зависло перед глазами: облако крупных, большекрылых насекомых, словно выхваченных из темноты слепящим лучом прожектора. Затем контуры насекомых расплылись, их смахнуло прочь, впечатало в картины, развешанные на стенах клиники – мимо стульев, мимо заваленного игрушками уголка для самых маленьких.

Забурлил аквариум, стоявший возле регистратуры.

Пузыри внезапно замерли.

На клинику обрушилась тишина.

Видеть он мог, только все силуэты скошены – кренятся, вращаются то сюда, то туда вокруг центральной точки, которая принялась разбухать и окрашиваться в цвета побежалости: от красного через синий к всевозможным оттенкам бурого и розового.

На него в упор уставилась пара широко распахнутых глаз, чье выражение он не мог прочитать. Непонятно, что это за лицо – слишком много незнакомых линий, – хотя ничего пугающего в нем нет. Неясно откуда, но Джек попросту знал, что это существо – человек? – был добр, обеспокоен и заинтересован в юноше.

Более чем.

Позади лица открылся длинный, сужающийся туннель, ведущий к неестественно резкому, явно искусственному свету. Джек почувствовал, что его собственная физиономия глупо обмякла, веки отяжелели.

Он опять уходил в сон.

Лицо: на редкость плоское, с приплюснутым носом, чей кончик украшал розовый пух; плотная рыжеватая шерсть, захватившая щеки; миниатюрные ушки.

Пока одна биологическая догадка сменяла другую, он нашел это лицо симпатичным, а затем – чудеса! – красивым. Тут же к этому чувству добавился еще один штрих: подспудный намек на заботу и печаль.

Более того, его собственная шевелюра изменилась – стала кустистой, торчит куцыми, жесткими волчками. Он попытался было взять губы и язык под контроль, но дело шло с трудом. Какие бы звуки он ни пытался издать, получался невнятный лепет. Джек осторожно потрогал уши и обнаружил, что на ощупь они напоминают шляпки садовых шампиньонов.

Самочка с розовым пятачком вместо носа изящной ладонью обтерла ему лоб и заговорила вновь. «Го-го-го, га-га-га» — ничего не разобрать, но звучит приятно. С таким же успехом она могла бы декламировать стихи – или петь. Зато с цветопередачей в поле зрения творилось что-то неладное. Он никак не мог решить, синяя она, бурая или розовая. А затем, словно расплывчатая картинка вдруг вошла в фокус, он разом переключился на новый лингвистический фрейм, сбросил старый, цвета повели себя нормально, а речь вернулась. Контроль за телом – по крайней мере за физиономией и ртом – стал более уверенным.

– Ты вернулся, – сказала она. – Как чудесно. Ты меня помнишь?

– Я… не… нет, – произнес он, отлично сознавая, что они оба говорят не на английском или любом ином языке, который ему доводилось слышать ранее.

– Что ты помнишь?

Он уставился на вогнутый потолок. Крупные крылатые насекомые – побольше ладони – ползали или просто сидели, поблескивая черными цилиндриками туловищ. У каждого на спине по букве или символу. Двигались они как бы в ногу, словно желая сформировать шеренги – и тем самым составить слова. Прочесть их он не мог. И все же обстановка вокруг была реальной – абсолютной, до цельной и неизменной убежденности.

– Получается, я не сплю? – спросил он.

– Не думаю. Во всяком случае, не с этой стороны. Не у нас.

– И давно я?..

– Тебя била дрожь, но недолго, меньше, чем… – Тут она употребила слово, которое он не смог ухватить и задержать, а потому оно упорхнуло.

– Где я?

– Не хочу показаться грубой, но у нас принят протокол. Мы сами его придумали. Твой телопарник немножко… э-э… – Очередное слово, явно насмешливое. – Он оставил послание… мне, правда, пришлось его слегка подправить. Чтобы ты разобрался, куда попал и чего нельзя делать.

Он никак не мог повернуть голову, поэтому она поднесла поближе квадратный кусок черного полотна, испещренный красно-желтыми, сверкающими письменами – трясоткань.

– Ничего не разберу, – сказал он.

– Я тебе прочитаю.

– Меня зовут… – Но он уже позабыл, кто он такой и где был раньше… до того как… Он попытался было встать, в теле тут же возникло покалывание, и он упал обратно.

Она ущипнула свое ухо, затем коснулась носа, выказывая сочувствие. А может, это означало улыбку.

– Это ничего. Давай для начала попробуем вот что. Похоже, ты появляешься здесь из эпохи, очень далеко отстоящей от нас. Если ты реален, а не просто один из фокусов Высоканов, то тебе надо знать кое-какие факты.

Она перевернула квадрат и зачитала сверкающие слова:

«Приветствую тебя, полярная противоположность! В последнее время мне что-то не везет, и, полагаю, ты этому виновник. Рассказывать особенно нечего, ты и сам все видишь. Я – член древнего племени, бедноватый, но предприимчивый. Если ты пришел из ближайшего будущего, не оставляй свидетельств о том, что нас ждет; я предпочитаю неведение. Если ты из прошлого, скажу лишь одно: часы перестали показывать время. Впрочем, жизнь у нас вполне счастливая – когда ведешь себя смирно. Ярусы умеют жестоко наказывать. Если ты из ближайшего прошлого и хочешь немного побродить и осмотреться, тогда заботься о моем теле – только смотри у меня, не вздумай флиртовать с хорошенькими сияниями! (При этих словах самочка фыркнула и ее лицо пошло морщинками и ямками.) Если хочешь, развлекайся на лугу, мы там драки устраиваем».

– Ну уж нет, – добавила самочка, остро взглянув на него. Помолчав, она продолжила:

«С момента твоего последнего появления случились кое-какие перемены. Мы отправляемся в поход. Вот и все, что я знаю. Хотя надеюсь, что узнаю больше».

Самочка с надеждой вскинула глаза.

– Грамотей… Понаписал, что мог… Ну как, что-нибудь прояснилось? Мы бы очень хотели, чтобы ты рассказал нам все-все-все… сколько можешь… что угодно…

Ее явно беспокоила возможная реакция на это послание, уже сейчас терявшееся среди вихря мыслей.

Я ее видел раньше. По это «раньше»… оно было до – или после – этого? Цепочка не складывается. Вспоминай же, Мнемозина!

– Я запутался, – с трудом выдавил он сквозь немеющие губы. – Если я останусь здесь… пусть ненадолго – придется многое освоить. Ты меня научишь?

– С восторгом и удовольствием, – ответила самочка. – Хотя ты редко остаешься надолго… А ты из будущего или прошлого?

– Не знаю… Это… это и есть Кальпа?

– Да! Да! – восторженно воскликнула она. – Ярусы находятся в Кальпе, на дне, мне кажется. Мы тут очень бедные. Так ты вспомнил!

– Только отрывочно… Тебя помню.

– Мы никогда не встречались… то есть, я хочу сказать, до сегодня, – заметила она, нахмурив славный лобик. – Зато Джебрасси о тебе рассказывал… немножко.

– Как тебя зовут? Постой-ка… Тиадба? Я не ошибся?

Радость ее была искренней, однако с оттенком удивления.

– Это он тебе сказал? А как твое имя?

– Не знаю… Получается, я отправляюсь сюда, когда блуждаю?

– Да-да, сюда. К нам. Но откуда ты?

– Не помню. Все перепуталось…

Тиадба забеспокоилась. Это он отчетливо видел, хотя способ, которым на ее лице появлялись выражения, двигались щеки, подбородок, губные мышцы – все это было странным… Странным и милым. У нее такие крохотные ушки, а глаза огромные, почти как… как…

Очередное потерянное слово.

Он с прищуром взглянул на потолок. Кажется, еще немножко, и он прочитает текст, которым выстраивались буквожуки. Подумать только, бытовые насекомые, самостоятельно составляющие слова…

– А что они делают?

Он приподнялся на локоть, желая встать. Слишком быстро, слишком энергично. Глаза потеряли фокус, и все кругом поплыло, раздались хлопки, словно начали закрываться ставни. Он не хотел уходить, нет, не сейчас, когда он стоял на краю нового знания, рядом с этой замечательной самочкой, готовой помочь… Он так долго был одинок!

Перестали слушаться руки.

– Я падаю… Удержи меня, – сказал он, сердясь на неуклюжие, неповоротливые губы.

– Пробуй бороться, пробуй сильнее!

Тиадба схватила его за кисти рук, затем за локти, подтянула к себе. Она оказалась на удивление сильной. Увы, все чувства словно выливались из головы, из тела, конечностей… Последнее, что он увидел – ее лицо, ее глаза – карие – плоский, выразительный нос…

Сознание Джека расплющилось до неясного пятна, что-то жужжащее завертелось, щелкнуло – пятно выросло – головокружение претворилось в зайчики света – и он вернулся.

Помаргивая, он тупо пялился на рыбок, плававших в аквариуме, сквозь вату в ушах доносился гул включенной отопительной системы. Джек попытался удержать в себе то, что пережил – особенно ее лицо, лицо самочки, и еще буквожуки, на редкость необычная идея – забавная даже – но к тому времени, когда он понял, где находится, все выскользнуло прочь, подарив лишь чувство паники. Кто-то находился в опасности.

Здесь, там – сейчас, тогда?

Затем и это чувство исчезло.

Джек огляделся кругом. От хворавших семейств осталась только одна мамаша, облаченная в сари, со спящим младенцем на руках. Неподалеку сидела незнакомая пожилая чета. Он смущенно взглянул на часы. Провел вне себя тридцать минут. При этом каким-то образом умудрялся переворачивать страницы.

Он сложил газету и сунул ее во внутренний карман куртки.

Тут в дверном проеме обрисовалась санитарка.

– Джек Ромер? Доктор Санглосс готова вас принять.

Глава 11

ПЕРВАЯ АВЕНЮ. ОСТАНОВКА «ЮЖНЫЙ ПОРТ»

Толкая перед собой карт с пачками книг, Джинни шла по узким коридорам, образованным многочисленными ящиками и коробками. Она наловчилась управлять тележкой за счет ручки – длинной, как у детской игрушки, – предвидя повороты, обходя тупики, углубляясь в лабиринт. Вот эти, к примеру, коробки доставили два дня назад и бесцеремонно сбросили на холодную, сухую грузовую эстакаду склада, под защиту козырька из гофрированной жести. Такая масса коробок – откуда они? Откуда у Бидвелла столько денег, чтобы рассылать своих агентов по всему миру, скупать эти книги и доставлять их сюда?

И совсем уж покрытая мраком тайна: зачем?

Она подкатила тележку до сортировочного стола, стоявшего в том же углу, что и ее «спальня». Впрочем, кровать Джинни все-таки отгородила с помощью ящиков и коробок. Книги и впрямь занимают много места.

Склад, к счастью, обогревался – везде поддерживалось градусов двадцать – и был совершенно сух. Возможно, Бидвелл выжил из ума, но по крайней мере он не для того собирал свою коллекцию, чтобы позволить ей плесневеть и гнить.

Джинни занялась разбором книг. Через какое-то время Бидвелл, облаченный в неизменный темно-коричневый костюм, шагнул на склад через стальную дверь, что вела к его личной библиотеке и апартаментам. Его силуэт изобразил нечто вроде вопросительного знака на фоне тусклой белизны двери. Он замер и издал унылый вздох, будто устало задумался – скажем, о работе, которую невозможно завершить. О работе, которую никто и никогда не сумеет окончить.

Он медленным взором обвел книги и спросил:

– Что, они все в бумажной обложке?

Джинни впервые обратила на это внимание: последний час она работала чисто на автопилоте, отпустив мысли бродить, как им хочется, позволив телу выполнять весь механический труд.

– Пока что да, – ответила девушка.

Бидвелл сплел пальцы перед собой.

– Такое впечатление, что книги, выпускаемые в массовом количестве, мутируют с удовольствием, особенно в тех огромных кучах, что современные издатели устраивают на своих гигантских складах. Упакованные вместе, сдавленные, не прочтенные – они достигают критической массы и принимаются мутировать. Со скуки, наверное.

– Разве книгам может быть скучно? – спросила Джинни. – Они ведь не живые.

– А-а… – неопределенно отозвался Бидвелл.

Книги она разложила на столе, стопками по пять штук. Все они были на английском; не встретилось ни одной старше двадцати лет. Многие смотрелись неважно; другие бы выглядели совершенно новыми, кабы не пожелтевшая бумага, заломленный уголок или вмятина на корешке. От книг несло чем-то затхлым. Девушка потихоньку начинала ненавидеть книжный запах.

Бидвелл приблизился. Джинни ни разу не чувствовала угрозы или страха в его присутствии, хотя не могла отделаться от ощущения, что с ним нужно держать ухо востро.

Старик критически осмотрел составленные ею стопки, перетасовал их словно карточный дилер, веером пролистал страницы, каждую книгу поднес к носу, принюхиваясь и едва ли обращая внимание на содержание пахучих страниц.

– Как только текст опубликован, новых книг не появляется, лишь новые читатели, – пробормотал он. – Ибо для книги – для текста, длинной вереницы символов – не существует времени. Даже новая, свеженапечатанная книга, положенная в коробку с идентичными товарками, даже такая книга – при всех прочих условиях – может быть старой.

Джинни сложила руки на груди.

Старик вдруг показал ей широкую ухмылку: зубы необычного цвета, будто из дерева – вставная челюсть Джорджа Вашингтона, да и только, – если не считать, что эти зубы настоящие – и выглядят крепкими.

– Все, что старое, испытывает скуку, – сказал он. – Представьте: лежишь в середине груды одного и того же, все жизни и повести давно показаны и рассказаны, ничего не меняется – надо полагать, и вам захочется сыграть небольшую шутку, дали бы только шанс…

Он окинул взглядом проходы между книжными стенами, передернул плечами, после чего трубно высморкался.

– Поменялась пара букв, пропало или переехало на новое место слово – кто об этом узнает? Кому взбредет в голову искать или даже беспокоиться? Хоть когда-нибудь проводили научное исследование столь крошечных, инкрементальных отклонений? Но вот если взять нас с вами… мы ищем отнюдь не тривиальное, банальное, избитое… нет, мы ищем след пермутационного гения: книгу, которая переконструировала свой смысл или добавила к нему что-то новое, пока ее никто не смотрел, никто не читал… Самая удивительная из всех – это книга, которая изменила свой текст по всем изданиям, за все годы, так, что никто и никогда не постигнет истинный смысл оригинала. Вариант, ставший стандартом… А что каждая новая версия хочет добавить – это, знаете ли, крайне любопытно…

– Разве получится найти такую книгу?

– Я помню все, что прочитал, – ответил Бидвелл. – За мою жизнь это немало. В пределах столь существенного объема статистической выборки мне удается заметить, если что-то меняется.

Длинными пальцами он сделал несколько пассов над столом и принюхался.

– Вот эти представляют собой некий – небольшой, впрочем, – интерес. Они мутировали индивидуально, буковка здесь, буковка там… Да, такие изменения интригуют, возможно даже, они существенны – но только для нас бесполезны, учитывая оставшееся время.

– Ага, я во всем виновата, – обидчиво сказала Джинни.

– Нет-нет, – улыбнулся Бидвелл, – не вы… Впрочем, как и я, книги могут утомлять.

Он подмигнул.

– Давайте разделаемся с ними к вечерней зорьке. А потом закажем себе что-нибудь… телефонное…

С этими словами он вновь нацепил на себя непроницаемую суровость и, не сгибая коленей, направился к белой стальной двери, оставив Джинни в одиночку решать бесконечную задачу сортировки и укладки.

Девушка вскрыла очередную пачку, извлекла из нее книжку, поднесла раскрытые страницы к носу – и тут же расчихалась от запаха плесневелой целлюлозы.

Глава 12

Медсестра взвесила Джека, затем провела к серо-розовому закутку, отведенному для доктора. Многоопытными пальцами она пощупала ему пульс, после чего обернула жилистый бицепс юноши в надувную манжету и закачала в нее воздух, чтобы замерить кровяное давление.

Несколькими минутами спустя вошла доктор и прикрыла за собой дверь. Мириам Санглосс, худощавой женщине с волевой челюстью и коротко подстриженными, каштановыми волосами, не исполнилось и сорока пяти. На ней был белоснежный халат и серая, прикрывавшая колени юбка-миди. Гарнитур дополняли черные носки с оранжевым орнаментом и черные кроссовки. На левом безымянном пальце, отметил Джек, она носила перстень с гранатом не менее двух карат.

Доктор на миг сверкнула улыбкой старого знакомого и одним взглядом пристально сфокусированных карих глаз дала юноше оценку.

– Ну-с, как поживает наш любитель игр с крысятами? – спросила она.

Джек слегка озадачился: откуда она знает?.. Может, ей Эллен рассказала?

– Ничего. Вот только из дней кусочки выпадают.

Как это неприятно: признаваться, что ты болен. Болен – значит, он теряет свой талант. Скоро он станет вялым, морщинистым, сгорбленным, и никому не захочется смотреть на его выступления.

– Блуждаю, – добавил он.

– И давно?

– Как давно блуждаю?

– Как давно начали терять кусочки дней?

– Месяца два.

– И вам сейчас… сколько? двадцать пять? шесть? – Доктор перевернула очередную страницу. Он удивился, с какой скоростью она делает свои пометки, да еще в таком объеме.

– Двадцать четыре, – ответил Джек.

– Вы слишком стары. Немедленно прекратите.

– Слишком стар? Для чего?

Нет, вы только на него посмотрите. Красив, как юный дьявол. Сильный, ловкий. В отличной форме… Нет, ты не болеешь. Живешь по своим законам. Всегда – в этом мы не сомневаемся… Так что с тобой такое?

Он, можно сказать, видел, как шевелятся губы доктора Санглосс, пока она его мысленно отчитывает, хотя, конечно же, вслух ничего подобного не произнесла. Все это он прочел в ее долгом, внимательном взгляде. После короткого, почти незаметного вздоха она вернулась к записям и сказала:

– Итак, что с вами происходит?

– Не знаю, ерунда какая-то. Теряю сознание на несколько минут… порой даже на час. Два-три раза за день. Иногда ничего не происходит дней по десять, а потом вдруг – раз! На прошлой неделе чуть ли не до вечера автопилотом ехал на велосипеде. Забрался аж к портовым докам.

– И ни синяков, ни царапин?

Джек только покачал головой.

– В последнее время травмы головы были? Ошибочные поступки… странное поведение – галлюцинации?

И вновь отрицательный жест.

– Вы уверены?

Он перевел взгляд на пришпиленный к стене плакат – пособие для студентов-медиков – человеческая голова в разрезе. В рамочке, под стеклом, рядом со стендом для подкалывания текущих бумажек. Постер напомнил ему о занятиях, где Джека учили глотать и вновь извергать из себя мандарины и шарики для пинг-понга.

– Еще есть что-то, вроде сновидения. Какое-то место. Настроение.

– Необычные запахи или послевкусие до или после этих эпизодов?

– Нет. Или… ну… иногда. Неприятный привкус.

– Чувство, будто силишься припомнить забытый сон. Так?

– Не знаю. – И в ответ на ее скептический взгляд добавил: – Честное слово.

– Наркотики? Марихуана?

Это он категорически отверг, и даже обосновал:

– Мешает моей координации.

– Ясно…

Она осмотрела его левую кисть, заставила развести пальцы веером, с удивлением отметила плотные мозоли.

– В семье были эпилептики? Может быть, нарколепсия? Шизофрения?

– Нет. Вряд ли. Я не очень-то много знаю про родню по материнской линии. Мама умерла, когда мне было лет двенадцать.

– Ваш отец курил?

– Нет. Единственное – он был очень крупный. Толстый, точнее. Очень хотел стать комиком.

Джек подмигнул.

Санглосс и бровью не повела, словно не заметила.

– Что ж, придется на обследование… Я так понимаю, страховки у вас нет?

– Не-а.

– Профсоюз? Каких-нибудь бродячих актеров? Водителей-дальнобойщиков? Да что угодно…

Джек улыбнулся.

– Есть, впрочем, шансы на бесплатные анализы в «Харборвью», по крайней мере для начала… Пойдете, если я договорюсь?

Он замялся.

– А они что будут делать? Отрежут кусочек – и под микроскоп?

– Скорее, томограф. Магниторезонансная сканограмма головного мозга. Малая эпилепсия характерна для детей, к пубертатному периоду она практически сходит на нет. У малышей бывает с десяток малых припадков ежедневно, порой даже сотни, но они редко длятся дольше нескольких секунд. Но в нашем случае этот диагноз не подходит, так? Нарколепсия… Хм-м… Возможно, но тоже не очень-то ложится на симптоматику… Кто-нибудь видел, как вы теряете сознание?

– Я вот только что потерял, ожидая у вас в приемной. Так и сидел, переворачивал страницы. Никто, похоже, даже внимания не обратил.

Джек кивнул в сторону кресла, на спинке которого висела его куртка. Из внутреннего кармашка выглядывала газета.

– Понятно… – Ярким фонариком размером с толстый карандаш она по очереди посветила ему в зрачки. – Телефонный номер?

– Пардон?

– Ваш телефонный номер, для вызова на обследование.

Он продиктовал ей телефон Берка, и Санглосс, записывая цифры, сказала:

– Я попрошу доктора Линдблома помочь устроить вас в «Харборвью». А вы не кочевряжьтесь, ладно? Если не для себя самого, так ради меня туда сходите. Договорились?

Джек торжественно кивнул, но в глаза смотреть избегал.

Санглосс потрясла языковым шпателем.

– Откройте рот пошире.

Когда он потерял способность изъясняться, если не считать мычания, она добавила:

– А я вас помню. Недели три назад… Никто не жаловался, что вы подбрасываете живых крыс?

– М-м-м… – ответил Джек.

Доктор вытащила шпатель, он зажал губы двумя пальцами, оттянул и отпустил. Раздался чмокающий звук. Юноша улыбнулся.

– Бывает иногда… Вообще-то они крысы специальные, дрессированные. Я просто показываю, как с ними можно работать.

– А с чем еще вы работаете? Я про зверушек.

– Раньше котенком жонглировал.

– Серьезно? А почему перестали?

– Он вырос. Пришлось подарить… Кошками вообще трудно жонглировать, они этого не любят – тот котенок был особенный. А еще у меня была змея. Вот это серьезная работа.

– Охотно верю. – Санглосс внесла еще пометки.

Джек клацнул челюстями.

– Ну и… что со мной?

– Пока что ничего в глаза не бросается, – ответила она. – Заведите себе блокнотик. Записывайте каждый эпизод – когда что произошло, ощущения, общий фон… все, что сможете припомнить. У вас в «Харборвью» этот блокнот попросят.

– Хорошо.

– И перестаньте подбрасывать крыс, ладно? По крайней мере, пока не разберемся, что у вас к чему.

Доктор Санглосс дождалась окончания приемных часов и попрощалась с младшим медперсоналом. Она заперла двери, выключила отопление, проверила краны в туалетах и лаборатории, бегло осмотрела все замки и видеокамеры в аптеке и с минуту постояла, окидывая взглядом вестибюль. Клиника обслуживала самых разных пациентов – не всех можно назвать ответственными людьми.

В помещении тихо. Пустынна и улица за окнами с полуспущенными жалюзи. Где-то через щель посвистывает ветер. Здание старое, сквозняк на сквозняке.

Через коридор она добралась до своего небольшого офиса, заполнила кое-какие учетные карточки, открыла нижний ящик стола. Опустив туда руку за мобильником, она спиной ощутила холодок – странно, потому как старый бойлерный котел едва-едва успел погаснуть, закончив раздавать тепло.

Да, чувство настолько необычное, что она едва не открыла книгу, которую дал ей Конан Артур Бидвелл – потребовав, впрочем, никогда ее не читать и даже не брать в руки надолго. Бидвелл – старик со странностями, однако умеет быть убедительным. А еще он оплатил все счета по задолженностям клиники.

За пять лет.

Сегодня четвертая годовщина их первой встречи на зеленом складе у Южного порта. Зеленый склад, зеленая кожаная обложка старой книжицы, наполовину спрятанной на металлическом стеллаже, под справочниками и медицинскими журналами.

Доктор задумчиво уставилась на небольшой, потрескавшийся кожаный корешок, где из всех обозначений или слов имелись только выдавленные цифры – 1298. То ли порядковый номер, то ли дата.

Почему запрещалось читать эту книгу и что из нее можно узнать?

Тряхнув головой, доктор Санглосс вырвалась из колдовской притягательности книги и набрала номер на своем мобильнике. Ответила женщина.

– Эллен? Это Мириам. Я осмотрела твоего юного протеже. Сомнений нет. Его адрес, конечно же, у тебя записан?.. Нет-нет, дорогая, никаких намеков я не делаю… Да, у нас у всех взыграют материнские чувства, как только мы его увидим… Передай от меня привет ведьмам. Боюсь, сегодня мне не успеть, да и как бы не перепугать твоего бедняжку. Расскажешь потом, какой они вынесут вердикт.

Глава 13

ВАЛЛИНГФОРД

Окна в гостиной были занавешены клеенкой и обклеены бумагой. Кто-то – возможно, сам владелец, еще годами раньше – пробовал сделать капремонт, да так и забросил это дело. Дранка содрана, штукатурка сбита со стен, электропроводка – старинная, еще в бумажной изоляции – свернута в мятые, рваные бунты. Крыша протекает, от воды покоробился, вздулся паркет, да и подвал затопило чуть ли не по щиколотку.

Похоже, дом заброшен достаточно давно, бомж успел облюбовать его и устроиться с более или менее убогими удобствами – без отопления, света – ничего, кроме работающего водопровода, оставленного для нужд садовников, которые уже не приходили. Бомж добавил некоторую мебель, да еще матрас, как-то ночью из последних сил затащив эти нехитрые вещи…

Наконец Даниэль решил, что в состоянии встать, не выдав при этом фонтан рвоты – впервые за несколько дней, – и вновь обшарил дом.

На этот раз…

В ванной на втором этаже, в дырке за раковиной, он обнаружил картонную упаковку из-под блока сигарет, перетянутую бечевкой. Он развязал узел и попытался вытряхнуть содержимое. На треснутый кафель упал потрепанный бумажник; из-под пожелтевшего пластикового окошка выглядывал краешек водительского удостоверения. Фотография подтвердила, что данное тело в свое время принадлежало человеку по имени Чарлз Грейнджер, тридцати двух лет на момент выдачи документа. После очередного встряхивания картонка поделилась несколькими исписанными листками, черным фломастером и огрызком карандаша.

Маленький, плотный серый ящичек, приклеенный скотчем к днищу, выпал последним – и Даниэль сразу понял, что именно он-то и был предметом поисков.

Его сум-бегунок. Камень из какого-то времени.

Ящичек был прежним, с той же самой рельефной печатью на крышке: пересекающиеся кольца или обручи, опоясывающие крест. Какими судьбами, спрашивается? Очередная точка соприкосновения между Даниэлем и Чарлзом Грейнджером? Он не стал его открывать – еще не время. Тихонько насвистывая, он сунул ящичек себе в карман и принялся ворошить бумаги. Какие-то непонятные закорючки, странные символы – почерк жуткий, хотя в некотором роде знакомый.

Слишком близкое попадание. Страшное дело…

Где он сейчас, этот Грейнджер, предыдущий владелец сего тела-развалюхи – потерян, оттолкнут, выброшен из гнезда? Очередная жертва. Да, и как насчет остальных прядей, всех тех мировых линий, которые он пересек – мириад плотно стянутых, канатом перевитых судеб между Даниэлем Патриком Айрмонком и вот этим?

Ведь в данной пряди нет никакого Даниэля. Просто некто, живущий в старом доме его тети, некто, ведущий записи странными символами —

И ведь это – самое близкое, что я сумел отыскать.

Просто выяснилось, что он – не я. Почему?

Ключом к ответу был ящичек. Что же получается? Грейнджер тоже умел «взбрыкивать»? Итак, на конце этой нити находится Чарлз Грейнджер. Ящичек об этом знает. Он-то и перенес тебя сюда.

Даниэль для верности еще раз переворошил бумаги, сунул их обратно в картонку, закрыл ее.

На улице поднимался ветер.

Даниэль встал, потрескивая суставами. Что-то здесь не так. Что-то не вполне закончено. Да, он отыскал свой ящичек – хотя нет: пусть будет просто ящичек – ведь Даниэль Айрмонк никогда не держал свой сум-бегунок в картонке из-под сигарет – слишком очевидно.

Он прятал его в камине…

В кладке, чуть выше пода, обнаружился неплотно вставленный кирпич. Поскоблив по швам, Даниэль принялся его раскачивать взад-вперед, вытащил из гнезда, с болезненной гримасой встал на колени и сунул руку в образовавшуюся дырку.

Там скрывался второй ящичек.

Словно работая на чистом инстинкте, он положил ящички бок о бок. Ни дать ни взять – близнецы. Крышки открылись после решения стандартной головоломки. Осколки в подбитых бархатом гнездах сохраняли идентичную ориентацию.

Он вытащил камни и осмотрел красные глазки́ сум-бегунков. Камешки отказывались вращаться – и не хотели состыковываться. Просто два кусочка головоломки.

Вернув камень-дубликат в ящичек, Даниэль закрыл крышку, вытряхнул писанину Грейнджера из картонки, сунул туда сум-бегунок, затолкал сверху бумаги.

Лучше держать с собой только один камень, а второй спрятать – на всякий случай…

Шум от трафика на магистральной артерии, что проходила со стороны северного угла старого дома, – периодический гул и мокрое шипение – должен по идее успокаивать, подобно журчанию ручейка. Даниэль, однако, не мог найти себе места. Он решил было поспать, но сон приходить отказывался. Ворочаясь в рваном спальном мешке, положенном на голые паркетные доски дальней спальни, Даниэль чувствовал, как по нему пробегают крошечные электрические разряды, будто разлохмаченный конец низковольтного кабеля щекочет сердце. В памяти непрерывно всплывало то одно, то другое – невозможные вещи, которым он никогда не был свидетелем. Каждый очередной электроудар появлялся со своей, так сказать, накладной, чувством личной утраты, делая Даниэля еще слабее, еще растеряннее.

Еще до появления здесь ему часто казалось, что он играет роль некоего узла, которым связывают все свободные, распустившиеся концы времени. Нет уж, такая ответственность не для него.

Время не бежит вперед точкой; оно размазывается подобно штриху, который после себя оставляет кисть шириной с минуту, час или неделю, порой с месяц – кисть, сделанная из волокон судьбы; кисть, выписывающая разные картинки для разных людей.

Такое знание давало Даниэлю определенное преимущество – он умел ощущать волокна своего пути на кисти шириной с час, неделю, даже месяц. Предвидится нечто неприятное? Сверни налево, а не направо, найди дверь открытой, а не запертой, избегай неудач – а если впереди замаячит нечто неизбежное, «взбрыкни» до очень близкого, лишь чуточку искаженного, чуточку улучшенного мира – перепрыгни на прядь, где нет данного, конкретного препятствия.

Таким был его метод – вплоть до сегодняшнего момента.

Он перескакивал с одной судьбы на другую, с текущего фатума на следующий, зажмурив глаза и сам себя выдавливая, как горошину из стручка… всегда воссоединяясь с альтернативной версией самого себя, отличающейся в столь малых деталях, что никто не замечал подмены – странной кукушки, плюхнувшейся в гнездо, занятое другой птицей.

Даниэль никогда не высиживал подолгу на одной пряди. Он начал убивать в довольно раннем возрасте – приносил в жертву других, чтобы улучшить свою судьбу, – и делал это отчаянно, будто знал, что впереди ждет много испытаний, пока он не доберется до нужного места и не выполнит то, что требуется. Возможно, именно эти предательства – метафизические смертоубийства – опустили его так низко, запихали в самую середину Молчаливой Толпы – прокаженной, оборванной пряди в окружении столь многих гниющих миров.

Бесконечное множество удачливых шансов прошло сквозь его пальцы, и сейчас, по-видимому, он высосал свой колодезь досуха. Порой Даниэль даже задавался вопросом: уж не умертвил ли он всю Вселенную?

Но нет. Имелись вещи куда более зловещие, чем Даниэль Патрик Айрмонк. Вещи, терпеливо поджидавшие своего часа.

Возможно, ящички-головоломки всегда были здесь, лишенные присмотра – а Грейнджер на них просто наткнулся, не зная, что они собой представляют или что в них хранится.

Зловредный пастырь.

В углу кухни росла груда бутылок – «Ночной экспресс», «Кольт 45», «Дикая ирландская роза»… В родной пряди Даниэля полки захудалых винных лавок были уставлены теми же самыми бутылками крепленого вина, памятных знаков вечной боли и греховности человека. Дешевое винное пойло, единое для всех прядей…

В мозгу вихрились мысли, будоража вялый студень сероватого вещества, отравленного годами алкоголизма, наркотиков и болезней. И еще эта кусачая змея, кольцами свернувшаяся в кишках…

Даниэль вскочил с матраса, ожесточенно царапая руки, вдруг решившие, что в них поселились крошечные насекомые.

В наказанье за грехи этой пьяной рожи

Жменю въедливых клопов сыпанем под кожу…

Он прошел в гостиную и чуточку отвернул побуревшую бумагу, скотчем прилепленную к окнам. Темень улицы слегка оживлялась фонарями, которые высвечивали размытые овалы на тротуаре и траве.

Проехала машина – ш-ш-шикнув мокрым асфальтом – фары яркие, с голубизной.

Вот уже пару дней, едва в состоянии двигаться, он занят чтением – вытаскивает газеты и журналы из мусорного ведра под кухонной раковиной, силится понять, сколько ему осталось времени – сколько им всем осталось времени в этом мире, пока не размножились симптомы, не расползлись криптиды, пока из книг не посыпался бред… пока все подряд не покрылось прахом и плесенью.

Братец Кролик ловко прыгнул,

Прям из шкурки – скок!

А свояк лишь лапкой дрыгнул.

Будешь

Знать

Урок.

Он поправил бумагу и передвинул на середину комнаты одинокий стул, принесенный из столовой. Ножки мерзко чиркнули по вспученным доскам, напоминая визг охрипшей старухи.

Чем еще отличается этот мир? Если оставить в стороне, что в нем появился безнадежный отрицательный герой в образе Даниэля Патрика Айрмонка…

А ну, скажи мне: что не так, любезный Братец Кролик? Отколь ты взялся?

Родной дом Даниэля тоже называли Сиэтлом.

Классический Сиэтл. Еще мокрее и серее, чем этот, если такое вообще возможно – менее населенный, не со столь концентрированным богатством. Город подружелюбнее – общение непосредственней, соседи человечнее – подростки не сидят часами, приклеившись к компьютерным мониторам, – ближе к земле. Мир, который он помнил более подходящим, более правильным, хотя сам никак не мог в нем прижиться. Вечно искал себе выход на сторону, повод улизнуть, а теперь вот нашел и то и другое – к своему бесконечному и, вероятно, краткоживущему сожалению.

Смывайся или шкуру долой.

В конечном итоге, уже подростком, он придумал название тому, что проделывал: он «взбрыкивал». Перепрыгивал с пряди на прядь разных фатумов – путешествовал в пятом измерении ради личной выгоды. Так сказать, играл в «монополию», не передвигая фишки: вьюном скользил по игровой доске или же рыл ходы сквозь несколько досок кряду.

Богатый богатеет оттого, что он и так богат, однако бедняк становится беднее потому, что вынужден держаться правил, он не умеет пробуриться сквозь игру, подобно кроту в «монополии», или сигануть вбок – как кролик.

Ах уж, кролик! вот живучий

Братец Кролик, боже мой!

Как умеет он, прыгучий,

Управлять своей судьбой.

И еще он – тоже подростком – решил, что пришло время изучить то, чем занимается; это решение привело его в старую библиотеку Карнеги на углу Рузвельта и Пятидесятой – она до сих пор там. В мягком сиянии огромных подвесных ламп из бронзы и молочно-белого стекла, вполуха слушая дождевые капли, плюхавшиеся в высокие окна, Даниэль вчитывался в научно-популярные книжки Гамова, Вайнберга и Хокинга, в конце концов наткнувшись на П.Ч.У. Дэвиса, который преподал ему кое-что насчет специальной теории относительности, сингулярностей и универсальных констант.

Человек по имени Хью Эверетт создал многомировую интерпретацию в рамках квантовой механики, а два Дэвида – Бом и Дойч, крайне расходившиеся в своих воззрениях, – продемонстрировали экзистенциальную возможность мультиверсума. Даниэль начал потихоньку постигать идею разветвляющихся реальностей, четырехмерных космосов, протянувшихся, если можно так выразиться, бок о бок в пятимерном пространстве… нечто вроде толстых канатов, свитых из мировых линий, или прядей.

Джон Крамер, профессор Вашингтонского университета, предложил гипотезу ретрокаузальности – как если бы элементарные частицы пытались подстроить свое прошлое под свое же настоящее, – это Даниэль и сам чувствовал, хотя понятия не имел, что означали такие ощущения.

По мере возмужания и обретения некоторого опыта (выяснилось, скажем, что не получается прыгать назад, чтобы все время оставаться юным, и уж во всяком случае не удается прыгнуть вперед – только «вбок», «вверх» или «вниз») он начал относиться к себе как к своего рода спортсмену. Как часто можно прыгать? насколько далеко? и с какой точностью или чувством направления?

Как максимально улучшить свое положение?

Где он в конечном счете «приземлится», в какой точке спектра, откладываемого по осям Деньги – Секс?

Эти вопросы и попытки ответить на них приводили к невероятной путанице. Он вскоре узнал, что чем больше в его сторону падает денег, тем больше усилий требуется их удерживать – базовые черты его характера, похоже, не были рассчитаны на сохранение кучи денег.

Словом, он пробовал и пробовал улучшить жизнь за счет других – игра в хищнические «классики», если угодно. (Да и разве талант его не лежал именно в этом? Ведь он так часто наблюдал – вот Даниэль зажил лучше, а какой-то там Джон Имярек уже не так хорошо выступает, хотя на прошлой пряди, перед прыжком, Джон жил совсем даже неплохо – да, но он никак не мог это доказать, не имел точного мерила, – а может, и не хотел знать наверняка.)

Даниэль никогда не считал себя жестоким. Не получал удовольствия, нарочно причиняя горе людям. Просто он человек, немножко более чувствительный к своему благополучию, чем другие, – и никакого таланта к выявлению общей картины, конечного удела. Может, мне вообще не везет? Может, я больший неудачник, чем нищий и больной дистрофик Чарлз Грейнджер? В конце концов, ведь я оказался на его месте. Выпихнул.

Прям из шкурки…

Вскоре придется делать очередной прыжок – а как? Он не понимал, с какой стати очутился в Грейнджере, если не считать, что у них обоих был одинаковый дом, вплоть до совпадающих кирпичей.

Стоять на перекрестке… пялиться на проезжающих водителей – даже в худшие времена, в те последние дни, когда начали наползать зловещие тени, – никогда не был он столь изолирован от мира. Надо бы как-то «высунуть усики», начать прощупывать настроения, пульс реальных людей с реальными эмоциями.

Ночь выпала тоскливой – хоть вой. Как никогда раньше, от жизни одиночкой было плохо – нынче Даниэль знал две вещи доподлинно.

Сей мир стоял на краю. А это тело умирало.

Глава 14

КАПИТОЛ-ХИЛЛ

Джек подошел к дому Эллен Кроу. Из окон столовой доносились женские голоса и звон хрустальных бокалов – книжный кружок вновь собрался на заседание. Они именовали себя «истлейкскими ведьмами».

На всякий случай он бросил взгляд на визитку с приглашением: действительно, запамятовал – встреча назначена на сегодняшний вечер.

Джек постарался открыть гараж как можно тише и уже залез было на стремянку, чтобы снять подвешенную клетку, как с заднего крыльца его окликнула Эллен:

– Эй, незнакомец! Откуда такая робость? Кстати, вы голодны?

Джек вернулся обратно. Крысята обнюхивали воздух, полный вкусных ароматов.

– Просто подумал, что вашим приятельницам не понравится мое вторжение, – сказал он.

– Это мой дом, – заметила Эллен.

Он бледно улыбнулся. Джек действительно был голоден – ничего не ел с завтрака, а Эллен славилась своим кулинарным искусством.

Он сидел на табурете в кухне, пока Эллен доставала шипящий противень с порционными цыплятами из богато украшенной – хром на черном – старомодной газовой духовки. Жареная птица пахла восхитительно. Крысята так и прилипли к передней стенке, подергивая носиками.

Эллен выложила на тарелку и ловко разделала одну тушку. Да еще фаршированную грибами, отметил про себя Джек.

– Мы-то уже поели, – сказала она. – Положите себе салата. Вино в холодильнике.

– Мне придется петь за свой ужин?

– Что угодно, лишь бы не это, – комически ужаснулась Эллен.

Он заткнул кончик салфетки за воротник футболки, расправил крахмальное полотнище на груди и принял классическую позу чревоугодника, стоймя зажав вилку с ножом в кулаках. Широкие штаны на красных подтяжках, непокорно растрепанные черные волосы, узкое, угловатое лицо и бойкие, выразительные глаза делали Джека похожим на карикатуру.

– Что за книжку вы обсуждаете в этом месяце?

– Очередной шедевр Опры Уинфри. Вам не понравится.

Он фыркнул.

В ответ фыркнула и Эллен.

– Ладно, ужинайте не спеша. В холодильнике есть пара банок собачьих консервов, я для ваших крысят припасла. А взаимное знакомство с кружком устроим за десертом, хорошо?

Джек нацепил бесстрастную маску. Он не мог понять, что Эллен задумала. Некий тест – или, может, эксцентричная месть?

– Расслабьтесь, – прошептала она, сделала страшные глаза, шлепнула юношу по спине и скрылась за дверью в гостиную. Захлопываясь, створка обдала его легким ветерком.

Джек нашел собачьи консервы, опрокинул содержимое банок в миску и театральным жестом поставил ее в клетку:

– Набивайте себе животики, мои славные. Полеты закончились. И возможно, вкусное пропитание. На долгое-предолгое время.

Крысята прикинули шансы на пиршество цыпленком, сопоставили их с наличием еды у самых своих лап, после чего обиженно принялись отщипывать кусочки.

Он присел к столу, развернул газету из больничного вестибюля. Полистал раздел объявлений, надеясь наткнуться на то, чего сам не помнил. А вот и искомое, в середине последней страницы: тот самый текст, который прочли его глаза, пока сознание Джека витало в другом месте. Нахмурившись, он притронулся к коротенькому объявлению – очень коротенькому – тут же отложил вилку и непроизвольно поерзал на табурете. Оглянулся на сетчатую дверь, выходившую на заднее крыльцо. Что-то там стоит, поджидает? Нет…

Джек вновь взялся за еду – слишком вкусную, чтобы дать ей пропасть зазря, – но время от времени бросал взгляд на объявление, пока наконец не вырвал его из газеты и не убрал себе в карман.

Остатки таблоида он сунул в мусорное ведро, которое Эллен держала под раковиной.

Разговор, доносившийся из-за прикрытой двери, звучал оживленно, хрипловатые, хотя явно женские голоса что-то воодушевлено обсуждали, а после нескольких бокалов вина их тембр вообще дал понять, что дамы принялись резать правду-матку. Добрая горячая еда расслабила гостей.

Эллен решила, что момент назрел. Она подала десерт. Затем, подталкивая Джека в спину, вывела его в обеденную залу и сама встала рядом, откинув легкую кисть одной руки в сторону, а вторую удерживая у поясницы, внешне напоминая кутюрье на показе новой коллекции.

За дальним концом длинного дубового стола две женщины постарше выжидательно умолкли.

– Я уже рассказывала вам про Джека, – заявила Эллен. – Он работает на улице. Баскером!

Гостьи округлили глаза, затем искоса переглянулись, словно им было что сказать, но что никто и никогда их не подловит за этим занятием – во всяком случае, не в присутствии хозяйки. Дамам хорошо за пятьдесят, обеим не помешало бы записаться в группу здоровья, да и почаще бывать на солнышке. Бабушкины очки, шелковые брючные костюмы – впрочем, рыжая гостья одета в джинсу со стразами, – дорогой маникюр, модный перманент. Джек мгновенно дал им оценку: зарабатывают не меньше сотни тысяч в год, лакомые кусочки для уличных профи. Одна, пожалуй, лесбиянка – интересно, она сама-то об этом догадывается? При обычных обстоятельствах он бы с радостью разлучил их с максимально возможной суммой денег.

Со своей стороны, гостьи Эллен разглядывали его с цивилизованной прохладцей: слишком молоденький, подозрительно хорошенький, с загадочной, чуть пугающей перчинкой, приглашенный в недра их феминистской твердыни нарочно – это понятно, – но почему?

Джек внутренне простонал, засим отвесил церемонный поклон.

– Сударыни, благодарю за восхитительный ужин. Не смею более докучать вам своим присутствием.

Он попытался было улизнуть на кухню, но Эллен твердо придержала его за локоть.

Дамы обратили лица к хозяйке, ища указаний. Эллен притворно-застенчиво сложила руки на груди.

– Джек мой друг, – сказала она.

– Какого сорта друг? – спросила та, что постарше.

– И что значит «работает на улице»? – подхватила ее рыжеволосая соседка, отличавшаяся довольно приятными округлостями. – И что это за слово: «баскер»?

– От старофранцузского busquer, то есть рыскать, как, например, рыщет носом судно, пытаясь найти правильный курс, – процедила старшая. Для нее Джек был колючей песчинкой, крохотной занозой, источником мелкого раздражения.

Эллен снисходительным, учительским жестом показала Джеку: мол, объяснитесь. На один жаркий миг он решил, что она ему ни капельки не нравится.

– Я бродячий актер, – пробормотал он. – Показываю фокусы. Жонглирую.

– Зарабатываете? – вскинула брови рыжая.

– С девяти до трех. Как в банке.

Они не ответили встречной улыбкой – хотя у рыжей дрогнули уголки губ. И что у него общего с Эллен? – словно хотела она сказать. Такой худой!

Старшая обвела стол глазами, широко распахнутыми за толстыми стеклами очков.

– Для нас можете выкинуть какой-нибудь трюк?

Джек немедленно встал в первую балетную позицию, склонил голову, будто в молитве. Вскинул руки – пальцы щепотью, – как если бы собрался играть на кастаньетах, и замер. Дамы ждали. Напряжение росло.

(Вероятная) лесбиянка скрипнула стулом и кашлянула.

Джек поднял лицо и встретил взгляд Эллен.

– Я не выкидываю трюки, – спокойно сказал он. – Я просто приглашаю мир на танец.

– Вот и покажите, как вы это делаете, – нахмурилась та.

Женское трио озиралось окрест, раздувая ноздри будто львицы, почуявшие кровь. Ему не понравилось такое внимание. Терпение Джека лопнуло.

– А я уже показал, – буркнул он. – Еще раз спасибо, но у меня все. Это и есть мой трюк.

На десятую долю секунды – вообще времени не прошло – обеденная зала накрылась глухой тишиной, словно в уши вбили навощенные затычки. Дрогнули хрустальные подвески на люстре. Спирали всех шести лампочек пшикнули и погасли.

– Это что еще за… – начала было рыжеволосая, но Джек просто вздернул бровь и показал подбородком: «Вон там». Женщина оглянулась на окно. Немедленно, на узкой улочке перед домом Эллен, лоб в лоб приложились две машины.

Тряхнуло стены.

Все три женщины подпрыгнули на месте и завизжали.

– Что это за грохот? – выпучила глаза рыжая.

Эллен бросилась в прихожую. На миг дамы забыли про Джека. Он рванулся сквозь кухонную дверь, на ходу подхватил клетку – крысята аж присели – и скользнул на крыльцо.

Налегая на педали, он мчал по задней аллее и чувствовал, как сводит лопатки знакомой судорогой. Эллен не следовало так поступать. Такая жестокость выходила за рамки милых шуточек: все равно что познакомить Венди с Питером Пэном, когда девочка напрочь утратила способность летать. Хуже того, он настолько далеко шагнул от своей линии положительных последствий, что уйдет несколько дней на обратный прыжок.

Кто знает, что может произойти за это время?

Катясь с горки, Джек ощущал себя совсем голым и беззащитным.

Глава 15

ПЕРВАЯ АВЕНЮ. ОСТАНОВКА «ЮЖНЫЙ ПОРТ»

В тот вечер Джинни с Бидвеллом заказали себе что-то тайское – как выражался старик, «телефонное». Он редко готовил. Кухни в доме не было, если не считать плитки и чугунной печурки, на которой он держал чайник. В холодильнике хранили только белое вино, кошачьи консервы, да молоко для чая.

Бидвелл искусно владел палочками. Старик рассказывал о годах, проведенных в Китае в поисках неких буддистских текстов, когда он попутно скрывался от японских солдат в ходе какой-то там войны. Девушка слушала вполуха.

Из основного помещения склада донесся грохот, за ним последовал целый каскад глухих звуков – судя по всему, обрушились коробки. Джинни ткнула палочками в ту сторону:

– Кошки?

– Минимус единственный, кто обращает внимание на книги.

– Если не считать меня, – поправила Джинни, затем добавила: – Похоже, они бродят, где хотят.

– Все мои великолепные сминфеи находятся здесь, – подчеркнул Бидвелл. – Как и я сам. Им вполне достаточно склада.

– Сминфеи?

Бидвелл подтолкнул к ней словарь классической мифологии:

– Гомер[3]. Рекомендую ознакомиться.

Бидвелл вычищал объедки из доставочных коробок и с бумажных тарелок. Джинни решилась спросить:

– А почему вы разрешаете кошкам – Минимусу – опрокидывать коробки? Так ведь и книги недолго попортить.

– Нет, книги он не портит, – ответил Бидвелл. – Кое-какие кошки чувствительны к паукам между строк.

Он задвинул вьюшку в дымоходе, желая загасить огонь.

– Как прикажете понимать? – бросила Джинни в спину Бидвеллу, но тот лишь улыбнулся через плечо и скрылся в спальных апартаментах, вдали от библиотеки и теплой печки.

Тем вечером Джинни на своем столе нашла тоненькую бурую книжицу, рассказавшую ей странную историю.

СКАЗАНИЕ О ПИСЦАХ

В конце восьмого века на острове Иона в западной части Гебридского архипелага, неподалеку от шотландского побережья, существовал монастырь, оберегавший множество великих античных рукописей от волн невоздержанной истории, захлестывавших Европу и Британию.

Местные монахи переписывали и иллюстрировали манускрипты, готовя их к тому дню, когда классика вновь станет расходиться по другим аббатствам, замкам и городам – и по университетам, о которых начинали мечтать даже в ту пору: о центрах книжного знания и просвещения, что изольют свет мудрости прошлого на мир, похороненный во мраке.

За каменными стенами были устроены переписные залы, тускло освещенные свечами и редкими масляными светильниками, где послушников обучали искусству точной репродукции древних рукописей, привозимых монахами и собирателями со всего мира.

Затем был изобретен переплет, заменивший собой ветхие свитки, тем более что переплетенные тома гораздо проще читать и носить с собой, не говоря уже об их долговечности.

Считалось, что эта переписная мастерская была наиболее точной и квалифицированной в Европе, а сами послушники – по мере овладения опытом – превозносились на все лады. Заслуженная гордость переросла в гордыню, которая, как гласит легенда, приняла форму некоего паука, начавшего сильно досаждать монахам одной зимой – в жуткий холод, из-за чего перья и кисти приходилось держать в перчатках и варежках. Свечи едва успевали подогревать загустевшую тушь в чернильницах, а педантичные монашеские штрихи застывали ледяной коркой, еще не успев просохнуть. (И действительно, вплоть до сегодняшнего дня в некоторых рукописях встречаются буквицы, отливающие своеобразным блеском – на современном языке их назвали бы обезвоженными сублимированием.) На отопление аббатства топлива не хватало: ни дров, ни хвороста, ни сушеных морских водорослей, ни привозимого с Большой земли угля, ни навоза от скота островитян…

Несмотря на холод, упомянутый паук – если верить словам переписчиков, доложивших об этом аббату, – сначала проявился в виде непоседливого пятна в уголках утомленных бдением глаз: своего рода клякса, которая скакала по листам на тоненьких чернильных лапках. В копии начали просачиваться ошибки – видения сильно отвлекали монахов. Причем никакие обмахивания страниц веником или молитвы не помогали выправить ситуацию.

Вскоре паук обнаглел и стал упорно цепляться за пергамент, угрожающе вскидывая передние лапки и разевая жвалы, если его пытались смахнуть прочь или, пуще того, прибить полновесным мешочком с песком, который в ту эпоху заменял промокательную бумагу. Иногда паучишка исчезал, но тут же выскакивал на другой странице или на пюпитре соседнего переписчика.

Неделями сие привидение – или естественно-природное докучливое существо: никто не знал, как его лучше именовать, – преследовало и изводило монахов. Некоторые утверждали, что он представляет собой языческий дух, насланный ради искушения, дабы увеличить число ошибок в нашем грешном мире. Другие же, заядлые скептики, никак не желали верить, что столь крошечное создание способно выжить в лютом холоде без дьявольской подмоги, причем вплоть до весны о пламени геенны монахи думали с несколько большим воодушевлением, чем следовало бы.

Все так и продолжалось, пока вереск не сменил пожухлую листву на новую, а на кустарниках и деревьях проклюнулись зеленые и красные почки. Стоял конец февраля, и суровая островная зима окончательно изнемогла дождями и бурями, уступив место восхитительным ранним денькам золотого солнца. Монахи решили сделать перерыв в тяжком труде и отправились на белые пляжи собирать водоросли, которыми удобряли огороды. Благоухающий ветерок плясал в стенах аббатства, потихоньку вымывая холод из простуженной каменной кладки и промозглой земли. С каждым днем все выше поднималась зеленая травка, а с новым приплодом возобновилась выделка пергамента из телячьих и ягнячьих шкур.

Зимние творения вынесли проветриваться во двор, где на свежем воздухе заплесневелая кожа просыхала, а сам аббат лично осматривал результаты. В ярком свете монастырского садика его слабые, но книголюбивые глаза сторожко отзывались на описки, кляксы и прочие недочеты, которые делали копии неприемлемыми для заказчиков – как нынешних, так и ожидаемых, – ибо немало книг хранилось в каменной башне монастырской библиотеки в ожидании грядущего спроса со стороны возрождающегося мира.

Несть удивленья, что именно аббат первым обнаружил рукопись (кстати, единственную из всего выпущенного той зимой числа), на полях которой корявыми буквами была нацарапана несанкционированная и дурацкая поэма:

Промежду строк

Бежит жучок.

По восемь глаз и лап.

Он буквы поедает

И тушью запивает,

Покамест, в смерче праха,

Не народится красный глаз

Из ужаса и страха.

Сей волчий глаз,

Он виден Трем,

Тем, кто сберег жука.

Пятерка сгнила, но опять

Обтянет плоть слова.

Аббат приказал пемзой соскоблить сию мерзость, но не прошло и часа, как чернила с нахальным упрямством вновь выступили на полях преступной страницы. Старший переписчик вырвал ее, вынес за пределы монастырской ограды и там, на мусорной куче, сжег проклятый пергамент под аккомпанемент молитв об изгнании дьявола – засим рассеял нечестивый пепел по костям и требухе.

Увы, ни паук, ни поэма не погибли. Кто-то стал писать эти вирши, с небольшими, впрочем, вариациями, на обрывках пергамента, дровяных щепках и даже горшечных черепках, да еще в невесть каком количестве, после чего принялся запихивать их в щели между камнями и так далее. Стишки находили в старых домах и строениях по всему острову вплоть до нашествия викингов. Но и до вторжения манускрипты с острова Иона потеряли к себе доверие, а посему переписывание было решено упразднить, а все копии либо сжечь, либо упрятать под замок, ибо никто не мог дать гарантии, что не были попорчены все без исключения книги, начиная со стародавних времен, коль скоро умы даже самых умелых чтецов не претендовали на совершенство и способность помнить такую массу страниц.

Аббатство закрыли, а наиболее ценные и красивые книги вывезли в другие места.

Никто не знал, какой смысл несла в себе поэма, хотя на протяжении многих лет ученые мужи утверждали, что паука с его ошибками можно было бы устранить навсегда, если бы только удалось проникнуть в паучью тайну. Что за троица упоминалась в тексте? При чем тут прах, страх и ужас? И что за апокалипсис заставит пять трупов восстать из могил? (Потому что в ряде версий поэмы последние строчки напрямую говорили о воскрешении пяти мертвецов.)

И откуда взялось все это беспокойство, почему поползли перешептывания и россказни, почему люди столь рьяно взялись исповедоваться и замаливать грехи? В конце концов, речь шла о восьминогом насекомом, пусть ретивом, но все же крошечном; никого оно не покусало и никоим образом не обидело в ходе своих путешествий по скопированным словам. Да и сами манускрипты вряд ли дошли со времен античности без изменений, коль скоро их переписывало такое множество рук на протяжении стольких столетий, на разных языках и в разных странах; даже в сарацинских землях, где ошибки явно должны считаться правилом.

Некоторые – несомненно, еретики – все же настаивали, что паук был служкой Господним и просто-напросто вносил своими лапками нужные исправления, основываясь на воспоминаниях об ошибках, которые встречались ему ранее.

Впрочем, совершенно ясно, что Бог никогда бы не поручил такое ответственное задание столь отвратительной твари.

Сурово нахмурившись, Джинни захлопнула книгу. Хватит, ее терпение лопнуло. Всему есть предел. Ей уже вот по сюда и Бидвелл, и его ребусы.

Превозмогая страх, она отпустила стопорные болты, сдвинула стальные брусья и, поднатужась, оттянула дверь в грузовой ангар. Предвечерний воздух обдал прохладой, сыростью и слабым запахом автомобильных выхлопов. После шести в этом районе появлялось совсем немного машин. Дождь закончился несколькими часами ранее, так что сейчас небо, еще яркое в лучах заката, было чистым и прозрачно-синим.

Джинни ступила на пандус и вскинула изголодавшиеся, благодарные глаза, словно желая свернуть в трубочку весь небосвод, вечно держать его при себе… и ни одной книги в виду, нигде.

Она пригляделась к теням на небольшой пустой парковке. Никто за ней не подсматривает. Угловато, как марионетка, еще не вполне толком понимая, что собирается делать, девушка сошла к незапертым воротам, дергая головой и лихорадочно озираясь.

Еще несколько шажков, два-три метра и…

Пора брать себя в руки, проявить настойчивость – решительно делать то, ради чего она родилась. Она совсем утратила уверенность, что способна ходить между дождевыми каплями. Зачем она вообще пришла на этот склад? Та больница – доктор – нет, ясно думать не получалось, в ушах зудело, а сердце было готово вот-вот взорваться в груди.

Они никогда не отступают, знаете ли. Стоит только им позвонить, они будут поджидать вечно.

Девушка прошептала:

– Как бы я хотела летать… Это они меня здесь держат.

Вы меня держите.

– Так чего ты ждешь? Вперед!

На углу, за длинной темной стеной склада, светофор переключился на зеленый, затем на желтый, красный, вновь зеленый… Небо потемнело. Улица была совершенно безлюдна.

Воздух пах свежестью и пустотой.

Впервые за две недели она попробовала поискать более удачливое ответвление – выслала вперед бесплотные зонды-щупы, чтобы найти ближайшую, самую безопасную параллель, струю попрохладнее, посвежее.

Что-то нарушило ее сосредоточенность. Она посмотрела вниз. У ног отирался Минимус, поглаживая икры девушки пушистым хвостом, будто мягким пальцем. Кот посмотрел через дорогу, затем лбом наподдал Джинни по голени.

Тощий мужчина с серебряным долларом, дымящаяся женщина. Они все еще там?

– Ни черта ты не знаешь, – сказала она коту. – Тебе хоть разочек хотелось погулять?

Минимус вновь ткнулся в девушку головой. Не все так плохо – они с ней друзья: даже мышами делились, а уж ее элегантно промаркированные ящики и коробки были просто созданы для обследования.

Джинни толкнула створку ворот и скользнула наружу.

Высланные вверх по реке зонды сообщили: не осталось ни одной свежей струи – ни для нее, ни для кого-либо другого. Ей придется остаться на этом островке мира или же взглянуть в лицо кошмарному существу: вертлявому, прожорливому, невозможно белому, донельзя женскому началу, чудовищной самке, в лапы которой хотела ее доставить та парочка. Хлынули слезы. Джинни обернулась, готовая ринуться назад, – и тут услышала музыку, мягко приплывшую на бореальном ветерке через долгие мили.

Иди сюда, поиграем…

Пальцы соскользнули со створки. Один-единственный шаг – и она встала посреди тротуара, крыльями разведя руки. Дверь медленно захлопнулась. Сочно щелкнул замковый ригель.

Минимус остался за сеткой, внутри.

Кем бы ни была Джинни, где бы ни оказывалась, именно это всегда характеризовало ее поступки: уйти, покинуть текущее место, свернуть на другую тропинку, невзирая на опасность.

Кот следил за ней круглыми, вдумчивыми глазами.

– Я ненадолго, – прошептала Джинни. – Передай мистеру Бидвеллу, что…

Тут она залилась краской, рассмеялась собственной глупости, вытерла щеки и торопливо припустила на север, следуя за едва уловимой, самой пленительной мелодией из всех, что слышала в жизни.

Бидвелл перенес в угол своей приватной библиотеки старую колченогую раскладушку. Итак, девица пренебрегла его советом. Ничего не поделаешь, теперь остается только ждать. Она была более важна, куда более сильна, чем он, – в какой-то мере – тем более сейчас – могла составить ровню тому, что осталось от Мнемозины.

Он закрыл глаза.

Ближайшая к любви вещь, которую он познал в жизни: поиск свидетельств неизъяснимого, выявление истока – матери всех муз – того, что согласовывает. Того, что содержит Вселенную в порядке. Поиск матери, ныне медленно удушаемой, увядающей, не способной выполнять свои функции.

Преследуемой сквозь века мерзкой, гибельной тенью.

Бидвелл выполнил свой ритуал отхода ко сну, с мрачным удовлетворением потягиваясь, насколько позволяли его дряхлые мышцы – до щелчков в позвонках, плечевых и бедренных суставах, – затем лег и стал поджидать, пока болевые ощущения не договорятся между собой и утихомирятся.

Медитацию прервала неистовая возня. В промежутках между мяуканьем и шипением слышалось цоканье, потрескивание, костяное постукивание, а несколько раз и громкое стрекотание. Ясно. Одна из кошек гоняет свою жертву по ящикам – не птицу, конечно, если только у нее не выросли пластиковые крылья.

На вершине штабеля, четким силуэтом на фоне наружной стены возник Минимус – и стремглав кинулся вниз, целясь в нечто размером с пенал для египетских папирусов, – нечто, попытавшееся было удрать, но безуспешно.

Кот вместе с добычей глухо шлепнулся за ящик. После триумфальной охоты всегда следовала церемония доставки трофея. За принесенную дичь полагалась награда – что-нибудь вкусненькое, – восторженные восхваления и поздравления. Таков был заветный уговор человека с котом и кота с человеком. Бидвелл достал коробку с фигурными галетками сухого корма, которую он хранил на верхней полке, подальше от ящиков-трамплинов. И неспроста: урок пришлось заучивать несколько раз, прибираясь за томным от рвоты Минимусом – при всех своих замечательных качествах, кот любил обжираться, хотя никогда не ел то, что ловил сам.

Прошло несколько минут. Бидвелл сел за небольшой стол, специально отведенный под легкое чтение бессонными ночами, и включил старинную бронзовую лампу. Здесь он держал батлеровский «Путь всякой плоти» — резкая проповедь отказа от всего мирского делала текст вполне приемлемым. Потертый томик, разумеется, содержал пару заключительных глав, не обнаруживаемых ни в каких иных изданиях.

Едва Бидвелл устроился поудобнее, как из мрака вышел Минимус и прыгнул на столешницу, держа в зубах блестящую, как самоцвет, тварь. Старик шумно всосал воздух и отъехал вместе со стулом. Кот подарил ему косой взгляд, выплюнул добычу и плюхнулся на копчик.

Тварь – своего рода насекомое, хотя длиной с четверть метра и со слишком многочисленными конечностями – была в шоке. Она медленно извивалась длинным телом, подрагивая парой темных надкрылий, оттенком походивших на полированный спил мореного дуба. На надкрыльях насекомого имелось по одиночному символу – явно естественного происхождения – цвета слоновой кости. То ли какой-то знак, то ли буква неизвестного Бидвеллу алфавита. Насекомое вскинуло крупную, цикадных пропорций, голову, и фасеточные глаза сверкнули синими бриллиантами.

После Минимуса не осталось видимых повреждений, хотя движения насекомого были вялыми и слабыми. Кроткое даже в бедственную минуту, оно собралось с силами, пересекло столешницу и, замерев на краю, подобно умной игрушке, вновь вскинуло голову и застрекотало.

Под пристальными взглядами человека и кота насекомое направилось к стопке плотно уложенных пеналов из самшита, украшенных крупными египетскими иероглифами.

Минимус лизнул лапу.

Насекомое робко подошло к ближайшему пеналу, зашипело и застыло, опустившись на стол в позе удовлетворения, свершения.

Скончалось.

Кот потерял всяческий интерес и спрыгнул на пол.

Изумленный Бидвелл провел по контурам загадочного знака костлявым пальцем.

– Явился из времени, о котором я и понятия не имел… – пробормотал он.

Его тексты, сотни и тысячи текстов, работали наподобие линзы, фокусируя невероятное и извлекая из отдаленных эпох всяческие вещи, которые могли стать возможными лишь по истечении длительного срока – в полноте времен, если пользоваться витиеватым слогом. И полнота эта сейчас разрушалась, разваливалась на куски – зажимая и смешивая истории самым тревожным образом. Если не предпринять дополнительных шагов, будущее примется кап-кап-капать в их настоящее, как молоко из треснувшей крынки.

Они могут достичь конца скудного запаса своего времени через несколько суток или недель, и тогда – путаница, кошмар, замкнутые петли повторений; последний ошеломляющий, непредсказуемый, моросящий дождик из фальшивых возможностей и надежд.

Терминус.

Уж не оказался ли он в подобной петле? Хотя нет: появление девицы – своенравной молодой женщины, составившей ему угрюмую компанию, – доказывало, что это не так. Имелась еще одна возможность, еще один шанс предвосхитить неизбежное.

Она вернется. Должна вернуться. И камни соберутся вновь.

Всю жизнь он ждал и готовился к этому событию. Он испытывал страх – разумеется. И своего рода радость. Под руками имелась срочная работа – вступить в кое-какие контакты, организовать группы, защитить детей – благословенных детей. Конечно же, они придут к нему, как в новую семью, чтобы заменить собой прежних – тех, кто не справился или сгинул, – дети, которые уже сейчас пробиваются к свету подобно весенним цветам. Это невероятно! С ними не сравнится ни один из томов с мутирующими текстами.

И конечно же, дело не обойдется без хищников.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 16

ЯРУСЫ

Джебрасси не испытывал сожаления, пересекая мост над сливным каналом, откуда начиналась дальняя дорога. Обретение личного времени, времени для раздумий, напоминало ему выход из душной, переполненной ниши.

У того конца моста, на вспаханном под пар лугу, пара смотрителей что-то обнаружили в грязи и сейчас, сложив крылья, инспектировали свою находку. Предмет их пристального внимания скрывала пелена бледного тумана. Джебрасси почесал висок и бросил в их сторону косой взгляд. Смотрители этого типа – коренастые, блестящие золотом тела – редко встречались на Ярусах и никогда не вмешивались в дела племени.

Впрочем, Джебрасси знал, что именно они обследуют – следы вторжения. Потянуло свернуть в сторону, однако он прищурился в надежде разглядеть сквозь туман полусказочные плывучие силуэты невидимых хозяев Ярусов – Высоканов. Тут его уколола досада. Кто он такой для них? Не более чем грузопед в глазах фермера, собравшегося отвезти корзины и прочую поклажу на базар. Наставники, к примеру, обучали лишь тому, что им дозволяли Высоканы – а вовсе не те вещи, которые действительно требовались племени! Как они ему все надоели!

На базаре была одна старая самма – он уже как-то ходил к ней, просто чтобы вслух поставить свои вопросы: «Почему временные отрезки на Ярусах – циклы пробуждения и сна – так непостоянны? Что находится за Ярусами? И почему путепроходцы никогда не возвращаются?..» Вопросы, на которые наставники никогда не отвечали.

Почему я блуждаю?

Самма не будет распускать сплетни – в отличие от Кхрена.

– Час поздний, – сказала она, – времени остается не так много.

Имени она не сообщила; саммы никогда раскрывают своих имен. Они вечно в движении, с ярусов на острова и обратно, их ниши неизвестны, не прослеживаемы. Им никто не платил – свою работу они делали за еду, оставленную на рынке; предсказывали будущее, к ним обращались за молебнами, за помощью при мелких ранках – все, что посерьезней, брали на себя смотрители. Одевались они очень бедно, зачастую в грязные, дурно пахнущие покровы, и эта старуха не была исключением.

Она подняла одеяла вокруг узкого прилавка – для консультаций с саммами всегда приходилось скрючиваться в три погибели и накрываться одеялами, блокируя свет и любопытствующие взгляды. Отодвинув в сторону миску с засохшими объедками, самма села на корточки перед Джебрасси и воткнула в землю светопалку, под лучами которой битым стеклом сверкнули много повидавшие глаза на ее коричневой физиономии.

Вопросы, как и всегда, были прямыми, резкими.

– Отчего твои опекуны дали тебе пинка: потому что ты мнишь себя воином и водишься с оболтусами – или из-за блужданий?

Джебрасси в поклоне уперся растопыренными пальцами в землю. Саммы могли спрашивать что угодно – от них никто и не ждал хороших манер.

– На самом деле они не мои. Моих настоящих мер и пер забрали.

– «Забрали»? Каким образом?

– Пришел кошмар.

Это всего лишь эвфемизм; Джебрасси стыдился его использовать.

Самма не выказала ни единого признака понимания – в конце концов, не это требовалось в ее работе. Да и кто способен понять, что происходит при вторжении?

– Грустная история, – сказала она.

– Новая пара опекала меня пару сотен пробуждений. Потом, видно, утомились, – продолжил Джебрасси.

– От чего?

– От моей грубости. От моего любопытства.

– Где ты спишь?

– Иногда под мостом. Или прячусь в кластерах на стенах сливного канала.

– В старых Веблах? Наверху, среди фальшивых книг?

– Неподалеку. Там много пустых ниш. Порой друг навещает. – Джебрасси рассеянно похлопал себя по колену. – В общем, есть где пристроиться.

– Кто-нибудь разговаривал с твоим визитером?

Джебрасси поднял один палец: «да».

– Мой друг иногда о нем рассказывает.

– Но сам ты этого не помнишь?

Два пальца обрисовали в воздухе круг: «нет».

– Ты слышал, чтобы кто-нибудь еще блуждал?

Лоб юноши пошел складками:

– Возможно. Как-то раз я встретил сияние. Она… в общем, она сказала, что нам надо поговорить. Не знаю почему.

Здесь Джебрасси сделал многозначительную паузу.

– Разве в тебе нет ничего ценного?

– Я воин, бродяга, не семейный тип…

Самма несколько раз ухнула, выражая презрительную насмешку.

– Ты ничего не смыслишь в сияниях, признайся?

Он метнул в нее испепеляющий взгляд.

– Говоришь, ты ничего не стоишь, но вовсе не из-за блужданий. Спрашивается, почему?

– Мне хочется знать больше. Если бы меня взяли в поход, я бы сразился с Высоканами и сбежал из Ярусов.

– Ого! Ты хоть разок видел Высоканов?

– Нет, – буркнул он. – Но я знаю, что они существуют.

– Решил, что ты особенный, потому что хочешь убежать?

– Меня не волнует, особенный я или нет.

– Ты считаешь, та девушка совсем тупая? – поинтересовалась самма. С начала беседы она даже не шевельнулась, хотя от сидения на корточках у Джебрасси начинали ныть колени.

– На тупую вроде не похожа…

– Почему ты вновь хочешь с ней встретиться? – спросила самма, почесывая руку грязным ногтем.

– Было бы интересно найти кого-нибудь – кого угодно – кто думает, как я.

– Ты воин, – заметила она. – И гордишься этим.

Он отвел глаза и поджал губы.

– Война – это игра. Ничего реального у нас нет.

– Мы появляемся на свет в руках умбр, нас воспитывают опекуны и наставники. Мы работаем, мы любим, мы исчезаем, когда за нами приходит Бледный Попечитель. Появляется новая молодежь. Разве это недостаточно реально?

– Снаружи есть что-то большее. Нутром чую.

Она мягко качнулась взад-вперед.

– Что тебе снится? Когда не блуждаешь.

– То вторжение, когда пропали мер и пер. Я все видел, хотя едва успел выйти из креши. Когда все кончилось, смотрители заставили меня спать, и мне стало лучше, но сон все равно не оставляет… Мне казалось, пришли за мной, а забрали почему-то их… бессмыслица…

– Отчего же?

– Вторжения приходят и уходят. Смотрители устраивают тени, заливают все туманом, подчищают следы – и на этом все. А учителя просто молчат. Никто не знает, откуда появляются вторжения или что они тут делают – непонятно даже, почему их называют «вторжениями». То есть они приходят снаружи? Из Хаоса – а что это такое? Хочу знать больше.

– С чего ты взял, что есть больше?

Джебрасси встал.

Самма качнулась еще раз:

– Я не занимаюсь утешениями. Мое ремесло – это укусы буквожуков… ноги, отдавленные грузопедами… порой я излечиваю плохие сны – но здесь я помочь не в состоянии.

– Мне не нужны утешения. Мне нужны ответы.

– Известны ли тебе правильные вопросы?

Джебрасси выкрикнул – слишком, пожалуй, громко:

– Никто не учил меня, что именно спрашивать!

Рыночный шум за одеялами потихоньку стихал. Юноша различил жалобное хныканье – изголодавшийся луговой грузопед, привязанный к прилавку, просил вечернего ужина из джулевых побегов с сиропом.

Самма выпятила трубочкой толстые губы и, отвалившись, плюхнулась на седалище. Покряхтывая, она расправила ноги и руки, затем глубоко и облегченно вздохнула. Джебрасси решил, что визит окончен, однако старуха почему-то не сдернула одеяла, которыми был занавешен прилавок.

– Я пойду, – сказал он.

– Тихо, – распорядилась она. – У меня ноги болят. Сдаю потихоньку. Вот так-то, юноша. Скоро Бледный Попечитель пожалует… Посиди подольше – ради меня. – Она похлопала по земле. – Я еще не закончила тебя мучить. Например: зачем нужно было идти к несчастной старой самме?

Джебрасси уселся и смущенно поднял глаза на крытый соломой навес.

– Это сияние… не знаю… если я увлекусь ею, а она мной… неправильно будет. У нее есть опекуны. А у меня…

– Ты к ней подошел первый?

– Нет.

Откуда-то из складок платья самма извлекла мешочек с красным джулем, сыпанула щепотку в тряпицу и перевязала бечевкой из чафовых волокон. Получился узелок для настаивания в горячей воде.

– Попьешь вот это. Успокаивает… Заведи себе дневник после блужданий. Трясоткань есть?

– Найду.

– Ага. «Сворую», хотел ты сказать… Попроси у товарища, а если у него нет, тогда у сияния. Все запиши, как можно подробней, и опять приходи сюда.

– Зачем?

– Да потому что нам обоим надо знать, какие задавать вопросы. – Самма поднялась и, сдернув одеяла, впустила тускнеющий серый свет от неботолка. Рынок закрыли, он почти полностью обезлюдел. – Пожалуй, сны в какой-то мере напоминают трясоткань – стираешь все те слова, которые решил не выбирать… Что ж, юный воитель, на сегодня мы закончили.

И старуха вытолкала его прочь.

Возле прилавка очень молоденькое сияние – едва-едва из креши: красная шишечка еще видна на лбу, обута в пеленчатые сапожки – горстями скармливало джулевую сечку голодному грузопеду. Тот глянцевыми черными сегментами терся об ее колени, урча и подрагивая от наслаждения. Маленькое сияние хихикнуло и вскинуло на Джебрасси взгляд, полный счастья.

Он щелкнул себя по носу, разделяя радость девочки.

Найти партнершу? Унаследовать или получить по разнарядке нишу, жить на Ярусах в свое тихое удовольствие, закрывая глаза на вещи, которые не в состоянии понять?.. Взять малютку на воспитание?..

Что еще надо человеку?

А с другой стороны… Он видел, как последнее вторжение обеспокоило смотрителей. Ничто из текущей реальности не продлится долго, это он ощущал чуть ли не костным мозгом.

По пути к Диурнам он остановился, пригляделся к земле и даже встал на колени, внимательно рассматривая гравий дорожки. Вплоть до сегодняшнего дня он не задумывался над веществами, из которых был сделан его мир. Джебрасси мысленно сравнил щебень с материалом, из которого построены мосты, спрашивая себя, чем эти камушки отличаются от его собственной плоти, от злаков на полях – и от гибкого вещества смотрителей, которых ему довелось касаться, когда те вытаскивали его с полей сражений.

Острова, подпирающие Ярусы, ничуть не напоминают ни щебенку, ни зерно, ни человеческую кожу – серебристо-серые, не теплые и не холодные, какие-то странно нейтральные на ощупь. И все же именно серебристо-серое вещество образовывало фундамент, стены и – вполне вероятно – неботолок. Границы его мира.

Джебрасси охватило жгучее желание узнать больше – узнать и понять. В этом смысле он отличался практически ото всех, кого знал, причем столь разительно, что порой задавался вопросом: не допустил ли кто ошибку при его создании – скажем, какая-нибудь умбра могла невзначай уронить его на голову, вытаскивая из креши…

(Аист.)

Он досадливо тряхнул головой, отгоняя незнакомое слово, – трудное воспоминание о непривычном звуке.

(Ты родился благодаря умбрам – они как бы аисты, так? Оставили тебя под капустным листом.)

– Заткнись.

(Ни дать ни взять – зверинец. Но ты даже не знаешь, что такое зверинец. Слушай, а почему вас тут держат?)

Нельзя сказать, чтобы юноша питал неприязнь к своему визитеру, и уж конечно, о страхе не могло быть и речи, однако все эти последыши не давали никакого ответа. Когда Джебрасси блуждал – то есть когда его телом завладевал визитер, – ничего особенного не происходило, как и говорил Кхрен.

– Понятия не имею, что ты такое, – прорычал он себе под нос, – но я бы многое отдал, чтобы ты убрался.

У моста он оглядел панораму притихших, зашторенных базарных рядов, от которых начинались дороги, веером уходившие к дальним пределам полей, к стенам, окружавшим жилые кварталы Ярусов – полдня быстрым шагом на все про все. Стена Влаги и Навесная Стена: арочные своды неботолка стянуты в апекс по одну руку, а ровно напротив – длинная, полукруглая плоскость, самая сложная и недостижимая из всех. Под нее-то и уходили сливные каналы.

Порой наставники именовали эту дальнюю стену внешней, а две остальные – внутренними.

И любая из них – граница. Предел.

Барьер на пути любопытства.

Глава 17

Смотрители подняли туман и развесили шторы мрака вокруг участка последнего вторжения, по периметру поля чафовых побегов в тени Стены Влаги. Сейчас они просто висели в воздухе, поджидая момента, когда Гентун закончит инспекцию.

Там, за шторами, неправильный многоугольник поля размером с треть акра был превращен в мелкие кристаллические снежинки – обычная материя Вселенной переродилась в нечто иное, смертельно опасное или просто бесполезное: пробирное клеймо Тифона, извращенная – если не сказать, злорадная – метка. В толще кристаллических сугробов виднелись останки мужчины – местного фермера, если судить по заскорузлым обрывкам бывшей одежды. Внутренности словно взболтала чья-то легкомысленно-небрежная рука.

Фермер был еще жив, когда его нашли дежурные машины.

– Вы его убили? – спросил Гентун у старшей.

– Он мучился, Хранитель. Мы вызвали Бледного Попечителя, чтобы прекратить его страдания. С тех пор к нему не прикасались.

Возле трупа лежал деактивированный Бледный Попечитель собственной персоной – худощавый, с алой головогрудью и лакированными лифтокрыльями. Комья белых кристаллов липли к его конечностям. От всего этого придется избавиться: от останков органики, почвы и всего остального, чего коснулось вторжение.

Гентун бросил взгляд на прямой участок дороги, ведшей от заброшенных внутренних округов – от квартала Диурнов вместе с Апексной дамбой – через поля и луга к куда более узкой, вскинутой арке, напоминавшей короткий черенок, выраставший из первого острова, который нависал над каналом Тенебр. В сумеречном междусветье еще бродило несколько питомцев. Все держались подальше от тумана.

По оценкам Гентуна, за семьдесят пять лет, прошедших после обращения за аудиенцией с Библиотекарем, он потерял более двух тысяч представителей древнего племени. Вторжения в нижние уровни Кальпы нынче происходили один-два раза каждую дюжину циклов снободрствования. Возникало впечатление, что они специально охотятся на питомцев Гентуна: на тех, кто умел видеть, умел чувствовать… Смотрители по большей части сами вели расследования и делали выводы в отсутствии хранителя, но сейчас он начинал сомневаться в их скрупулезности. Гентун осознавал возможность того, что смотрителями манипулировало городское начальство из Эйдолонов, по-прежнему лояльных Астианаксу, который за все эти тысячи лет почти не уделял внимания Ярусам.

На более высоких уровнях, в более процветающих урбаниях Кальпы генераторы реальности работали куда лучше, защищая основную популяцию жителей. Вторжения происходили там редко, вероятно оттого, что Хаос не интересовался Эйдолонами. И все же, чем чаще Ярусы подвергались атакам, тем большая опасность грозила и верхним урбаниям – подлинная угроза, метафизическая и политическая для Астианакса.

Останки злосчастного фермера унесут, за выбеленную почву возьмутся малые серые смотрители, соскоблят и упакуют ее в герметизированные контейнеры. Как и раньше, тело жертвы, контейнеры и тех смотрителей, которые их коснулись – заразились, – уберут под замок, на большую глубину под сливными каналами. За прошедшее столетие Гентун несколько раз бывал там. Увиденное потрясало, его невозможно передать словами: будто сами пещеры перерождались, подвергались неизъяснимо пагубному морфингу…

– Хранитель, вещество с этого участка придется экспортировать, – доверительно шепнул старший смотритель Гентуну, сидевшему на корточках возле измочаленного трупа. – Подземелья заполнены практически до отказа.

Это становилось невыносимым. Зачумленные свидетельства вторжений теперь надо выстреливать в Хаос.

Глава 18

Сумеречное междусветье приобрело рыжевато-золотистый отлив, возвещая о приближении блинчатых, перистых облаков и мутноватых теней, которые всегда приходили перед отбоем. Опускавшийся фонтан света расплывался столь тонкой пеленой, что Джебрасси едва отбрасывал бесплотную тень. Все кругом – ветхое, покинутое – казалось погруженным в дымчатый сон.

Диурны вплотную примыкали к Навесной Стене, и добраться до них можно было лишь по длинной, порой предательски опасной дороге, по разрушенному гребню Апексной дамбы, некогда соединявшей носы трех островов – платформ, на которые опирались жилые Ярусы. В свою очередь, Навесная Стена вздымалась на три мили до сводчатого неботолка, где разворачивался выцветший от древности спектакль, неизменный на протяжении десятков тысяч жизней: вереница света и тьмы, бесконечная и бесстрастная процессия пробуждений и снов…

Все это можно было охватить одним движением глаз, даже не поворачивая головы – во всяком случае, с того места на дамбе, где сейчас находился Джебрасси. Время от времени он бросал по сторонам пытливые взгляды, чтобы не нарваться на скрипунов или иных смотрителей, любивших прятаться в тени, чтобы отлавливать страдающих лунатизмом. Он давно подметил, что сразу после вторжения смотрители становились особенно бдительными.

За его спиной дамба протянулась более чем на милю, ведя к мостам, по которым жители старого квартала некогда пересекали Тартар, крупнейших из двух каналов, разделявших жилые блоки. Четыре изящных витых шпиля фланкировали оконечность дамбы – высотой в пятьсот футов, пронзенные иглами труб-флейт, в свое время издававшими, как гласит легенда, глубокие и потрясающие звуки: музыку. Появились ли шпили вместе с Диурнами или их добавили потом, было неизвестно – уж очень много слоев позднейших, ныне полуразрушенных, спутанных добавлений оставили после себя бывшие обитатели. В хаотическом нагромождении ветхих строений опасностей хватало с избытком, так что весь квартал объявили запретной зоной, обнесли баррикадами из мусора и обломков и расставили скрипунов. Впрочем, большинство из этих караульных машин либо стали жертвой обвала, либо пришли в негодность или оказались позабыты, раз в них отпала необходимость, поскольку не многие члены древнего племени испытывали жгучее желание ходить сюда. В населенных секторах Ярусов величественных руин хватало, чтобы удовлетворить аппетиты любого ценителя древностей.

В точке апекса, где стыковались Навесная Стена и Стена Влаги, раскинул свои террасы амфитеатр, где когда-то усаживалось по тридцать-сорок тысяч обитателей. Джебрасси бывал здесь подростком – дважды, – демонстрируя собственную смелость или по крайней мере упрямство: карабкался по каменным завалам, ускользал от немногочисленных, еще функционировавших часовых, пробирался по наклонным арочным пролетам между подъемниками, ведущими к галерее – крытому лабиринту в сотни и сотни ярдов, растянувшемуся до просцениума.

Вид на Диурны открывался из нескольких точек галереи, там, где обрушилась ее крыша. Джебрасси в который раз пришла в голову мысль, что это место могло быть средоточием древних ритуалов инициации, и, во всяком случае, оно не являлось частью исходного плана. Еще в самую первую сюда вылазку стало понятно, что лабиринт не такой уж и сложный: он левосторонний, с дистальной, то есть периферической, закруткой, упростившейся за долгие века благодаря обвалившимся стенам.

Сияние так решило проверить мою смелость? Бедноватая фантазия.

Идя обратным ходом по некогда проверенной, всплывшей в голове дорожке – любое приключение, пусть даже разочаровывающее, оставляло в памяти глубокую бороздку следов, – он пришел к огромному пролому в крыше галереи. Усилия были вознаграждены видом на Резонаторную Стену – название, бывшее для него пустым звуком: серая плоскость высотой в сотни футов, испещренная оспинами дыр с торчащими пеньками проржавевших балок, к которым некогда крепились какие-то конструкции.

Дюжина минут карабканья по барьерам галереи привела его к основанию амфитеатра, а отсюда уже проще простого было добраться до гигантской, мерцающей Стены Света, отбрасывающей закругленную тень.

Джебрасси остановился на пару секунд перевести дух. Колоссальный экран, залитый грязными потеками, снизу доверху покрывала корка из пыли и сажи – не от печного дыма, а от миазмов тысяч и тысяч поколений живых существ. У дальнего конца разукрашенная и частично обвалившаяся перегородка из кирпича и бутового камня – один из кусков гребня еще возносился на сотни футов выше галереи – оставила после себя гору строительного мусора, рассыпанного по просцениуму и отдельным рядам амфитеатра, где все без исключения сиденья были давно уже содраны или попросту сгнили. Имелись также явные следы, что многие древние поколения пытались проникнуть в тайну сего места – или же приспособить его к своим собственным целям, добавляя те или иные кирпичные пристройки. Подобно оригиналу, подавляющая часть их усилий обернулась крахом – и даже в большей степени, коль скоро, как показалось Джебрасси, не требуется так уж много усилий, чтобы почистить экран, перестроить или заменить сиденья в галереях и восстановить хотя бы внешний первоначальный облик.

Впрочем, никто из ныне живущих не мог соперничать с упорством и изобретательностью исходных творцов Стены Света.

(И кем они были? Высоканами?)

– Я почем знаю, – пробормотал Джебрасси в ответ на мысленный вопрос последыша. – Сиди тихо.

Издалека, с огромной высоты, над амфитеатром плыл низкий хрипловатый гул, словно ветер, гулявший во флейтовых трубах четырех шпилей, пытался говорить сотнями заинтересованных голосов.

Собственно Диурны размещались слева, в непосредственной близи к экрану – три взаимопроникающих эллипса, каждый с сотню ярдов в поперечнике, на которых еще мерцали кое-какие дисплеи, индицирующие (по уверениям некоторых) время, но по какому принципу и в какой нотации – не мог постигнуть никто, даже если бы и умел читать дергающиеся, ломаные и перемежающиеся линии символов на каждом эллипсе.

Имелась лишь одна теория, обладавшая хоть каким-то смыслом, а именно: Диурны некогда играли роль колоссальных часов, поставленных возле церемониально-публичного дисплея, который поломался столетия назад.

И действительно, правее Диурнов еще мерцал исполинский экран Стены Света – тысячу футов в ширину, с полтысячи в высоту, – где время от времени мелькали какие-то пятна, что-то вроде попыток показать некие изображения, бесконечно повторяющиеся с часовым интервалом, разбитые неизбежными лакунами, которые уже и не пробовали что-то высветить, а просто заливали стену мертвой темнотой.

Так Диурны выглядели на памяти всех поколений.

Джебрасси до отказа запрокинул голову, чтобы одним взглядом охватить весь экран, затем быстро обернулся на ряды, словно хотел застать там сорок тысяч привидений – тех жителей, что некогда стояли или сидели здесь, завороженные магией амфитеатра… величественного места общественных собраний, средоточия бурной толчеи историй.

Эта гипотеза с каждым мигом укреплялась в его сознании, пока он впитывал всю мизансцену более внимательным и, предположительно, более зрелым взглядом: итак, некогда информацией и сплетнями делились в коммунальном масштабе; тысячи и тысячи присутствовали одновременно, получая указания, выговоры и (возможно) новости с Ярусов – заголовки и объявления, свидетельства жизни миров за пределами Кальпы, ныне недоступных.

Всего лишь догадка, но какой правдивостью от нее веет…

На это внутренний голос не соизволил поделиться собственным мнением.

Грязью, сажей и патиной времени – как и во всех заброшенных округах Ярусов – руины передавали своеобразное сообщение. Помимо неустойчивого мерцания самого времени, помимо вторжений и падения численности населения – факт самоочевидный на фоне пустых ниш и обезлюдевших кварталов – архитектурный упадок доказывал, что какой бы ни была Кальпа в прежние эпохи, пик ее расцвета давно позади.

Высоканы теряли силу. Похоже, что путы, столь долго стягивавшие древнее племя по рукам и ногам, поизносились. Недалек тот час, когда все желающие смогут пройти под круглой стеной, сквозь насосные станции на изливах каналов, под арками и пролетами – и сквозь ворота, сквозь границу реальности, в окончательную свободу Хаоса…

Какая красивая мечта.

Поглядывая вверх на непонятные, фрагментированные надписи, Джебрасси нервно мерил шагами площадку, и его вроде бы негромкое шарканье отражалось от стены усиленным, зловеще искаженным.

Громкий треск и грохот осыпающихся камней слева от экрана возвестил очередной этап разрушения кладки. Дальний конец галереи окутался дымкой – в многовековые наслоения пыли ухнули глыбы и перекрученные куски ржавого металла. Сейчас весь ход мыслей вызывал в юноше содрогание и гнев – утерянное знание, оборванные связи, убогие и претенциозные попытки массового образования и воспитания… ничем не лучше фальшивых книг, которые словно насмехались над разведчиками пустынных коридоров на верхних Ярусах, – бесконечные ряды томов, названия которых – там, где их можно было прочесть, – завораживали. Но ни одну книгу нельзя было снять с полки: они будто слиплись вместе. Он, наверное, уже тысячу раз пробовал, начиная с самого детства. Нет, книги образовывали единую, плотную массу, холодную, бесполезную…

Если мы орудия или игрушки, подумал он, никого и не будет волновать, что мы делаем или думаем. Может статься, им вообще все равно, живы мы или мертвы…

Прислушиваясь к эху, Джебрасси сделал несколько танцевальных па и стукнул себя по носу в наказание за легкомыслие.

(Лучше уж легкомыслие, чем скука и безопасность.)

– Эй!

Краткий звук взлетел и, отразившись от высоченных преград, приобрел многозначительный оттенок. Юноша обернулся – в лучах бледного света, исходившего от экрана, на краю просцениума показался девичий силуэт.

Джебрасси облегченно выдохнул.

– Ты что, испугался? – спросила Тиадба. – Меня испугался?

– Ты опоздала.

– Слушай, а ты неплохо танцуешь… Почему ты пришел? Просто потому, что я попросила?

– Я здесь уже бывал, – сказал он. – Ничего особенного. А я тоже могу задавать вопросы?

– Разумеется.

– Женщинам нравятся здоровые, нормальные мужчины со здоровыми, нормальными амбициями. Почему ты другая?

Тиадба грациозно прошлась вдоль основания экрана, подолом обмахивая груды наваленных камней.

– Не у всех течет медленная кровь в жилах, – рассеянно ответила она и вдруг остановилась, втянула воздух сквозь зубы, рассматривая что-то под ногами. Плечи девушки напряглись.

Джебрасси в два прыжка оказался рядом. Тиадба нашла мумифицированное тело – кто-то молодых лет, скорее всего мужчина. Сморщенный труп лежал в ворохе каменного щебня, запорошенный пылью и сухими снежинками лака, осыпавшегося с поверхности экрана.

Тиадба встала на колени, отряхивая одежду погибшего.

– Кое-кто из нас идет на поиски… раз в поколение, по несколько десятков человек, непоседливых, непокорных, нарушителей мира и спокойствия, – тихо сказала она. – Даже Бледный Попечитель – и тот не сумел найти вот этого парня. Возможно, и нас с тобой ждет та же участь. Страшит ли это тебя?

Джебрасси молча описал двумя пальцами круг по часовой стрелке.

Тиадба повторила его жест, выражая согласие.

– Да, нам страшно, – твердо кивнула она, – но этим нас не остановить.

– Ты так и не ответила на мой вопрос.

– Кое-кто утверждает, что мы игрушки или нечто вроде домашних любимцев. Я знаю, что мы играем более важную роль. Мы – конец длительного эксперимента. Вот почему мы блуждаем. Этого от нас хотят Высоканы.

– И откуда ты все знаешь? Почему ты так уверена?

– Если я покажу тебе, ты поклянешься выполнить три обещания?

– Я смотрю, тебе нравится все по три, а?

– Треножник – самая устойчивая опора. Женщинам нравится надежность, ты сам это сказал.

Джебрасси нахмурился.

– Словом, поклянись никогда никому не рассказывать.

– И?..

– И еще поклянись, что полученным знанием воспользуешься ради блага всех наших поисков – а не только по собственному усмотрению. Не ради личной славы.

Болезненный щипок. Ведь он как раз на это и рассчитывал.

– Ну?..

– Дай слово не уходить на марш в одиночку или с кем-то другим – к тому же должен выждать время. Дай согласие на то, чтобы тебя выбрали – в противном случае ты остаешься на Ярусах.

– Ничто не стоит таких обещаний. Ничто. Я… – Его передернуло. – Я сдохну, если узнаю, что не смогу уйти.

Мгновенный, безнадежно разочарованный взгляд, который бросила Тиадба, дал понять Джебрасси, что он совершил серьезную ошибку.

– Что ж, иди тогда, – сказала девушка. – Я останусь здесь и уйду чуть погодя. Нам не следует показываться вместе. По возвращении я сообщу смотрителям об этом несчастном искателе.

Джебрасси отвернулся и сел на краю просцениума. Неужели она всерьез верит, что способна предложить нечто, ради чего есть смысл пойти на такую жертву, записаться в рабы? Что же это может быть?

– Поход состоится, это решено, – бросила Тиадба ему в спину. Голос ее странно подрагивал. – Участников подбирают крайне осторожно… без спешки. А мы все слишком нетерпеливы. Нужно принять множество подготовительных мер… Ничего, придет время, осталось не так долго…

Джебрасси слышал о подборе молодежи, об их тренировках, о каких-то заданиях в районе сливных каналов… Но это были только слухи.

– Существует план. Есть и лидер, – сказала Тиадба. – Человек, которому мы верим.

Вот это уже ближе к правде. Он всегда задавался вопросом, как выжить в неизвестной стране за пределами Кальпы без надлежащей подготовки, снаряжения или припасов.

Тиадба присела рядом, в очередной раз выбив его из равновесия, – ее движения были бесшумны и грациозны. Она бросила косой взгляд из-под ресниц, полуприкрытых как бы в сладостной дреме. Девушку едва заметно передернуло, но она придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Джебрасси от этого прикосновения пробило током. Сердце тяжело трепыхнулось, и по ладоням расплылось тепло.

– Я знаю, ты не соврешь, – прошептала она. – И никогда не подведешь нас.

– Отчего ты так уверена? – спросил он, изо всех сил стараясь звучать резко и мужественно.

– Потому что я знаю. Мы уже встречались, – ответила она. – Разве ты сам этого не чувствуешь?

Он вскочил, бесцеремонно сбросил ее цепляющиеся руки и решительно зашагал прочь.

– Слишком много клятв ты хочешь, да маловато сулишь взамен.

Тиадба кинулась следом, ухватила за локоть, потянула за пальцы – жестко и требовательно.

– Обещай! – воскликнула она. – Ты сам знаешь, что должен!

– Пусти!

Он попытался отпихнуть ее, но девушка, взвизгнув, схватила Джебрасси за плечи и подставила подножку. Они покатились по пыльной сцене амфитеатра. Тиадба, несомненно, брала верх – да, самки древнего племени отличались неожиданной цепкостью, а еще – в особенности – сладким запахом. Запах был их главным оружием. От него пропадало всякое желание бороться.

Она прижала его спиной к полу.

– Да перестань же! – с досадой крикнул юноша. Девичье лицо совсем рядом, в глазах яростное напряжение. Одежда выпачкана пылью.

Тиадба нахмурилась – до того мрачно, что ему от стыда захотелось отвернуться.

– Не будь дураком. Обещай мне! – А затем, громким шепотом, чуть ли не губы в губы: – Обещай…

– Дай мне хоть что-нибудь, какую-то надежду, – сказал он обиженным, срывающимся голосом. – Ты обещай мне, что я отправлюсь в следующий поход!

Тиадба перекатилась на пол и встала на ноги, стряхивая пыль.

– Выбор зависит не от меня.

– Вот ты заявила: дескать, мы уже были знакомы… хотя совершенно очевидно, что меня совсем не понимаешь.

Закрыв глаза, Тиадба сложила ладони перед грудью и торжественно коснулась пальцами лба.

– Ну, знаешь ли… – проворчал он. – Ты, наверное, специально охотишься на одиноких изгоев… Ты вообще знаешь, кто такая? Пучок чафовых побегов, которыми подманивают грузопеда.

Джебрасси силой вынудил девушку опустить руки и взглянул ей в глаза. Да, есть в них что-то, какая-то знакомая черта – объяснить невозможно, и это злило особенно сильно. Он разжал пальцы.

– Если ты такой мужественный, почему сам не отправишься? – язвительно спросила она. – Что тебя останавливает?

Он тут же ощетинился.

– Забыла про смотрителей? Тут на каждом шагу… Короче, я согласен с одним: поход надо спланировать.

– А если я расскажу тебе о трудностях подробнее? Расскажу о том, что эти планы предполагают?

– Значит, готова предать своих?

– Я тебе верю.

– Вот уж не следовало бы. Я вообще безответственный.

– Это тебе опекуны так сказали?

– Мои мер и пер погибли, – сухо ответил он.

Девушка вновь прильнула к нему. В чем-чем, а в упрямстве ей не откажешь.

– Я знаю, – кивнула она.

– Их вторжение украло.

– Знаю.

– Откуда?

– Ты рассказал об этом нашему лидеру. На базаре. Но еще до этого я рассказала ей о тебе. Она дала разрешение с тобой здесь встретиться.

Такой поворот лишил Джебрасси слов. Нет, вы только представьте! Чтобы самма – целительница-пестунья и наперсница тайных дум – предала доверие Джебрасси с той же легкостью, что и Кхрен… Это лежало за пределами всяческого разумения.

Почти. Время – и то менялось; вторжения накатывали одно за другим – да и смотрители вели себя не так, как раньше. Недаром давеча показалось, что среди них появились Высоканы! Вот и спрашивается: можно ли в таких условиях верить кому-либо или чему-либо?

Тиадба почувствовала внутреннюю муку Джебрасси и легонько пожала ему плечи.

– Я расскажу все, что знаю. Тебе даже не надо ничего обещать. Потому что все поймешь сам, вот насколько это важно.

– Это она тебя подучила так говорить?

– Нет, – решительно мотнула головой Тиадба. – Здесь мой риск.

Джебрасси устало закатил глаза.

– Я не знаю, кто я такой и где окажусь в конце концов. Поэтому я пошел к самме.

Его передернуло.

Меж тем Тиадба мучительно подбирала правильные слова:

– Два имени… Просто объясни, что они значат. Я скажу тебе одно, а ты мне – второе. Договорились?

– Имена?

– Джинни, – не вдаваясь в объяснения, объявила она.

Джебрасси отшатнулся и мгновенно, не отдавая себе отчета в том, что делает, выпалил:

– Джек!

Она взглянула ему в лицо, торжествующая и… что? – обеспокоенная? испуганная?

– Два странных, дикарских прозвища, – сказала девушка. – Не с наших Ярусов. Вот так-то, Джебрасси. Мы знакомы. Знакомы каким-то другим, чужим способом, из чужих краев. Мне вообще кажется, что мы знакомы вечно. Ни с кем другим у меня не было такого чувства. – От эмоционального напряжения у нее появилась небольшая косоглазость. – Грядет то пробуждение, когда один из нас – кто-то из нас – окажется в большой, очень большой беде. И знаешь, мне кажется, именно я буду в тебе нуждаться. И ты придешь за мной.

Джебрасси со стоном рухнул на колени, вдруг потеряв силы – в словах Тиадбы прозвучала истина. Он испытывал жгучие спазмы горя и отчаянья – муки осознания того, что он примет ее в свою жизнь, бесконечно привяжется к ней, будет ей верен до конца, – и что потеряет ее слишком, слишком рано.

(Выпадение из цепи причин и следствий.

Выход из-под контроля.

Наши жизни нам не принадлежат.)

– Ничего не понимаю… – прошептал он.

Тиадба опустилась перед ним на колени, и они уперлись лбами, ладонями придерживая друг друга за виски.

– Дай мне три обещания, и я поделюсь с тобой – я покажу тебе.

Визитер – точнее, его бесполезный последыш, – стучался в голове, подталкивая принять решение.

Джебрасси погладил щеку девушки.

Они дали друг другу клятву, которой были обучены еще детьми: некогда их заставляли повторять слова вновь и вновь, пока все звуки не стали получаться в точности.

Затем Тиадба насвистела коротенькую мелодию-печать.

Кончено. Джебрасси не мог взять в толк, что случилось. Глаза фокусировались медленно, не спеша. Тиадба успела отойти в сторонку и теперь стояла, задрав голову. Заметив его внимание, она вскинула руку, показывая на некий полуцилиндрический выступ в крайнем правом углу экрана, совсем крошечный в сравнении с гигантским размахом стены, нечто вроде частной ложи, но только с наихудшим видом из всех.

– Видишь?

– Ну да, нашлепка какая-то. Торчит. И что? Она всегда там была.

– Когда-то ее называли «балконом», – сообщила Тиадба. – Из нее управляли представлениями. Мне удалось найти туда ход в тыльной стороне Стены Света. Хочешь сходить?

– Да там, наверное, мусора по колено?

– Я все прибрала.

Он пожал плечами, выигрывая время, чтобы взять под контроль голос и поведение.

– Не знаю… Может, и есть что-нибудь интересное… Так что там такое?

– Большой экран неисправен, – сказала девушка. – Но есть еще маленький экран. Понимаешь? Через него можно подсоединиться к каталогу увеселений, которые когда-то показывали в Диурнах. Я уже кое-что посмотрела. Мне кажется, это про историю. Не нашу, конечно. Про историю тех, кто был до нас.

– Я все же не понимаю, чем это поможет походу.

– А разве тебе не любопытно? Неужели ни чуточки? Увидеть то, чего никто из наших не видел, вообще никто, на протяжении миллионов пробуждений? Узнать, как мы тут очутились и… если уж на то пошло… почему? Мы так невежественны. – Она вздохнула. – А ведь это, между прочим…

– Я понял. Вот она, та самая, третья общая черта у нас с тобой, – кивнул Джебрасси. – Кстати, хочу заранее сообщить, что я очень импульсивен. Кое-кто говорит, будто я дурак, но на самом деле я просто упрямый. И еще я все принимаю близко к сердцу.

– Четвертая, пятая и ше…

– Стало быть, мы с тобой одинаковы в шести вещах, – закончил он за нее.

Тиадба подобралась, выпрямилась и оказалась чуть выше Джебрасси, что вовсе не считалось за редкость среди членов древнего племени.

– Если смотрители нас застукают или пронюхают, что нам известно… Думаю, они решат нас остановить. Передадут в лапы Высоканов. Понимаешь?

Он кивнул.

– Тогда следуй за мной, это возле просцениума. Там не так давно обвалилась часть старой галереи.

Через полсотни шагов Джебрасси вслед за девушкой забрался внутрь темного каменного колодца с обрушенной крышей. В основании просцениума виднелся небольшой откинутый люк, частично заваленный обломками.

– Тебя не пугают узкие места? – спросила Тиадба, откидывая камни и кирпичи.

– Не думаю, – пожал плечами Джебрасси. – По крайней мере, до тех пор, пока из них есть выход.

– Ну что ж, вот тебе туннель. Он идет позади экрана, довольно много петляет, а в конце есть узкая шахта. Мне кажется, где-то рядом должен быть лифт – но он вряд ли работает. Чтобы подняться, надо карабкаться по крошечной спиральной лестнице с крошечными ступенями…

– Веди! – воскликнул Джебрасси.

Ликуя, Тиадба взяла его за руку и потянула за собой.

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 19

СИЭТЛ

Джинни следовала за музыкой вот уже несколько миль. Похоже, ее долгое путешествие подошло к концу, и девушка в остолбенении разглядывала свою находку – широкое полотнище, залихватски расписанное красными и белыми буквами: LE BOULEVARD DU CRIME[4].

Воздух заполняла коллизия звуков – шарманки, пневматические органы, электрогитары, флейты, тромбоны и трубы – странно мелодичная какофония, которая триумфально вздымалась до самых облаков, заставляя их кипеть на звездном небосводе.

Широкая улыбка расплылась по ее разгоряченному лицу.

– Эй, красавица! – крикнул ей красно-синий клоун, тряхнув головой в гигантском нимбе снежно-белых волос. – Давай сюда! С нами не соскучишься!

На веревке клоун вел за собой зубастую, весело скалившуюся обезьяну на метровых ходулях.

Ярмарка бродячих актеров заполнила собой несколько вытянутых акров травы, выходивших на обсидианово-черные, сверкавшие бесчисленными отражениями воды залива Эллиота. С северного конца высилась громада элеватора, со стороны суши виднелся серо-коричневый лабиринт многоквартирных зданий и кондоминиумов, а на юге – парк скульптур (уже закрытый) и стоянка, которая напоминала паззл из разноцветных кусочков-автомобилей.

Вдоль дороги на элеватор, чуть ли не на пути перевозящих зерно грузовиков, растянулась извилистая змейка шапито и балаганных тентов всевозможных размеров и расцветок, каждый под своим собственным, старательно выписанным названием: THÉÂTRE LYRIQUE, CIRQUE OLYMPIQUE, FOLIES DRAMATIQUES, FUNAMBULES, THÉÂTRE DES PYGMÉS, THÉÂTRE PATRIOTIQUE, DÉLASSEMENTS COMIQUES[5] и т. п., уходя вдаль насколько хватало глаз.

Никогда Джинни не доводилось видеть столь много цирковых артистов – клоунов, музыкантов, акробатов, фокусников и, разумеется, мимов – ее подмывало смеяться и плакать одновременно. Как сильно это напоминало детство, которого она не помнила, но в которое хотела вернуться с безнадежной тоской…

Поддерживая равновесие на медленном ходу, Джек двигался по отведенной велосипедистам дорожке и шарил глазами в поисках знакомых лиц. Наконец, умело повернув переднее колесо в очередной раз, он заметил тренировочную площадку, а на ней Флашгерл, Голубую Ящерицу, Джо-Джима и прочих старых знакомых, разминавшихся в ожидании шанса продемонстрировать свой номер или репризу на той или иной арене.

Сотни посетителей – и группами, и поодиночке – фланировали кругом, смеясь, аплодируя, издавая охи и ахи, бросая купюры и мелочь в подставленные коробки и шляпы. Похоже, его коллеги и друзья устроили себе очередной дзынь-шлепный вечер, и не ошиблись. Бродячие актеры называют удачное шоу «дзынь-шлепным» – по звуку монеток, брошенных на толстый ковер из банкнот и мелочи.

На первой арене Бандана – в огненно-красном трико – установил три пылающие бочки и трамплин по типу американских горок для своего уницикла. Голова у него была повязана ярко-синей банданой, доходившей до громадных, украшенных фальшивыми самоцветами очков с крылышками по бокам. За все представление он не произнес ни слова, просто выделывал акробатику на уницикле или катался сквозь ослепительные и пугающие всплески огня из бочек. Джек знал то, что не ведал ни один из посетителей: скоро Бандана разведет пожар у себя на голове и потребует помощи от «подставного» – точнее, «подставной» – а еще точнее, от своей же дочери, ловкой девятилетней проныры, которая обдаст его фонтаном пены из хромированного огнетушителя.

Не нуждаясь в специальной площадке для выступлений, Слипфид-Сомнамбула продемонстрировал серию умопомрачительных карточных трюков, после чего замер истуканом, навалившись грудью на воображаемый шквал ветра, грозивший сорвать с него шляпу, – и положил щеку на сложенные лодочкой ладони, якобы задремав в ожидании следующего акта представления.

Он заговорщицки подмигнул проезжавшему Джеку. Тот вскинул руку, приветствуя старого знакомца.

Флашгерл не пользовалась огнем, хотя ее знойные телодвижения, желто-оранжевый комбинезон и преувеличенно вызывающая, суперфеминистская манера задевать зрителей отдавали обжигающим пламенем. Ее номер состоял из виртуозного жонглирования ножами и скипетрами, дикарских танцев и едких острот, которыми она осыпала мужскую половину своей аудитории – чьим предвзятым, сексистским отношением она объясняла неудачу того или иного трюка. Хохотали почти все – Флашгерл знала свое дело. Джек ни разу не видел, чтобы она всерьез разозлилась на какого-либо мужчину из числа зрителей. И все же она потихоньку сдавала – возраст сказывается, сорок пять уже: плечи устало опущены, во время танца чуть заметна одышка… Джеку пришло в голову, что несколько десятилетий пристрастия к сигаретам дают о себе знать.

А впрочем, настоящий баскер работает и больным, и здоровым – будем надеяться, что она лишь превозмогает простуду.

«Табор» раскинулся в конце извилистой дорожки – ряды небольших костюмерных фургончиков, огороженных колышками с натянутой лентой. Над этой частью парка господствовала лунная тень громадного элеватора, и здесь, почти незаметного в полумгле, Джек обнаружил Джо-Джима: тот сидел на перевернутом белом ведре и ел фруктовый салат из пластикового судка.

Он скользнул по Джеку пустым взглядом.

Ничего не помнит.

А потом что-то как бы тренькнуло – в голове у Джо-Джима – и он приветственно взмахнул вилкой, устроив целый фонтан из кусочков апельсина.

– Видеть Джека я так рад – здравствуй, мой пропащий брат!

– С кем имею честь сегодня беседовать? – спросил Джек, обмениваясь рукопожатием в масонско-баскерском стиле: энергичный шлепок ладонями и мелкий перебор тремя пальцами.

– Сегодня мы Джим. Джо в Чикаго, у него отпуск. Вернется через неделю. Нас не забывает, справляется каждый день: что, мол, да как.

Джо-Джим работал пантомиму – исполнял акробатические номера с невидимым партнером. Когда он был в ударе, его искусство просто ошарашивало. Лишь на несколько лет старше Джека, сейчас он выглядел постаревшим, да и смотрелся так, словно его плохо кормят. Глаза беспокойные, впавшие; на высоких скулах темная желтизна; щеки и подбородок поросли двухдневной щетиной. Запястье плотно перехвачено несвежим бинтом.

«Опять полоснул, – пришло Джеку в голову. – А впрочем, вряд ли серьезная попытка».

– Ты почему не выступаешь? – спросил Джо-Джим. Он настаивал, чтобы его звали обоими именами, и не важно, кто присутствует в данный момент. Мало кому было известно, что его номера всякий раз исполнялись то одной, то другой половинкой истинно раздвоенной личности.

– Крысята объявили забастовку.

– Вот он – возраст, что у крыс, что у меня… – кивнул Джо-Джим, «вечнозеленый» пессимист. – Времена нынче не те, Джек…

Он достал пачку сигарет, вытряхнул одну себе в ладонь.

– Отгоняю демонов, – сказал он и прикурил, сощурив один глаз.

– Кстати, насчет демонов… Последнее время доводилось их встречать?

– Не больше, чем раньше. – Джо-Джим подтянул ногой еще одно ведерко, приглашая Джека присесть. Мим-акробат достаточно настрадался в своей жизни: ограбления, разбитая любовь, недели, порой месяцы в психиатрических стационарах… Джек подозревал, что Джо-Джиму осталось максимум год-два до окончательного знакомства с улицей и нищетой – и демонами, которые украдут последние остатки здоровья. Тяжела жизнь уличного актера, ох как тяжела…

– А у тебя бывало так, что и Джо и Джим… э-э… оба уезжали в отпуск?

Его собеседник выпустил дымчатую змейку.

– Работал ли я на пустую голову, ты хочешь сказать? Ну нет, я же не могу поставить репризу с двумя невидимками… А что?

– Да так просто, – пожал плечами Джек.

– В общем, такого еще не было, но что вправду достает, так это наши ссоры. Когда не получается заставить невидимку работать его часть. – Он усмехнулся. – Что, собрался сделать комплимент, дескать, как удачно я умею адаптироваться?

– Так оно и есть.

– Искренне хочу надеяться. Работа в офисе не для меня – не вынесу, если коллеги начнут держать пари, кто из нас двоих заявится на службу следующим утром… – Он отшвырнул в траву наполовину выкуренную сигарету и раздавил ее поношенным тапком. Лицо приобрело каменные черты. – Смотри-ка, кто к нам пожаловал. Бродячая тень, выдающая себя за человека.

Высокий, донельзя худой тип – прямо-таки анатомическое пособие – ковылял в их сторону, напоминая балетмейстера в роли зомби: на голове цилиндр, фрак сшит из двух половинок (черной и белой), на спине металлической нитью выткан скелет. На мертвенно бледной физиономии резко выделялись глазницы, окаймленные широкими угольными полосками. От него так и веяло загробной тоской.

Не обращая никакого внимания на Джо-Джима, он со снайперской точностью высмотрел Джека.

– Отвали, Сепулькарий, – сказал тот, сжав кулаки.

Джо-Джим отвернулся и ушел в себя.

Сепулькарий впился в Джека иглами зрачков – изголодавшихся, но не по еде.

– Как поживает твой отец, Джереми? – спросил он гулким басом, походившим на рев быка в пещере.

– Все еще мертв, – процедил Джек. Имя он сменил годы назад – и все об этом знали.

– Я забыл, – сказал Сепулькарий. – Всегда есть смысл забывать неприятное. И вдруг – я увидел тебя, и оно вернулось обратно.

Сепулькарий никогда не производил впечатления артиста популярного или хорошо зарабатывающего. Среди цирковых бродили слухи, что он на самом деле богатый эксцентрик со скверно проработанным номером, в котором полагалось часами неподвижно стоять на углу улицы и провожать глазами пешеходов – время от времени насвистывая им вслед похоронный марш.

Что поделать: от кое-каких баскеров-неудачников – при всем добродушном в общем-то характере профессии – у людей и впрямь ползли мурашки.

В действительности Сепулькария звали Натан Зильберштейн.

– Я работал с твоим отцом, Джек, – продолжал он.

Верно. Лет пятнадцать тому назад Зильберштейн действительно составлял с отцом Джека комедийный дуэт.

– Помню. – Джек повернулся было, чтобы попрощаться с Джо-Джимом, но Сепулькарий больно впился в его плечо цепкими, костлявыми пальцами.

– Я не хотел сюда идти, – прохрипел человек-скелет. Он втянул щеки и сдвинул вымазанные белилами брови. – Они меня ненавидят.

– С чего бы это? – дернул плечом Джек.

– Но ты, юный сын старого друга, ты владеешь тем, что мне нужно!

Джек перевел взгляд ниже.

– Отпусти, или я сломаю тебе руку.

Сепулькарий повиновался, но так и остался стоять, разведя указательный и большой пальцы дюйма на три.

– Вот такого размера. Темный, в оспинах, блестящий. Опаленный временем. Кривой черный камень с красным глазком. Они хотят, чтобы я его нашел.

Скрипя зубами, Джек смерил мужчину взглядом.

– Долг платежом красен, – добавил Сепулькарий. – Я знаю, камень у тебя.

Джек помотал головой.

– Не видел я его, Натан.

И это в каком-то смысле была правда. Его отец и Зильберштейн рассорились по истечении нескольких месяцев совместной работы, несмотря на неплохие сборы в мелких комедийных театрах на Среднем Западе. В ту пору Зильберштейн был иным, хотя и тогда уже не нравился Джеку.

– Этот камень… – Сепулькарий, похоже, не мог закончить мысль.

Джек знал, что надо уходить, иначе начнется такое… Словом, он попрощался с Джо-Джимом, а затем, стараясь держаться подальше от назойливого старика, быстро зашагал к велосипеду.

Сепулькарий смотрел ему вслед – Джек чувствовал на себе потерянный, обвиняющий взгляд, который иголками впивался в шею.

– Это мой камень, Джек! А твой отец его украл! Всю мне жизнь разрушил!

Начали собираться другие артисты. Медленно, настойчиво, они окружили Сепулькария, перешептываясь, подталкивая, негромко побуждая его уйти с глаз долой.

Джек крутил педали курсом на юг.

Пропал вечер.

Джинни брела в счастливом изумлении. Ей всегда нравился цирк, уличные представления, фокусники – всегда мечталось о празднике в день рождения, на какой-нибудь широкой лужайке, с потешными огнями, менестрелями, танцующими собачками и жонглерами – так что сейчас она почти могла притвориться перед собой: дескать, вот она я! здесь, под звездами! вот он, мой волшебный миг!

Вот она я, наконец-то счастливая и цельная…

И тут ей на глаза попался невысокий молодой человек, кативший на велосипеде по асфальтовой дорожке и кидавший взгляды через плечо. Худощавый, но жилистый; мускулистые руки хорошо видны благодаря полосатой футболке; вьющиеся черные волосы; глаза цепкие, ничуть не пугливые, а просто настороженные.

Девушка замерла. По рукам побежала дрожь. Потянуло броситься за ним, спросить, кто он такой – но юноша внезапно привстал на педалях и поднажал, оставив за спиной длинную шеренгу тентов, импровизированных цирковых арен и натянутый поперек улицы транспарант, которым начинался LE BOULEVARD DU CRIME.

Она знала его.

Они никогда не встречались.

Джинни кинулась следом, крича: «Стой! Подожди!»

Велосипедист не остановился. Он исчез в фонарном свете и тенях ночной улицы, под южным, исколотым звездами небом.

Глава 20

КВАРТАЛ КОРОЛЕВЫ АННЫ

Берк, сосед Джека, еще не вернулся. А жаль: после нежданной встречи с Сепулькарием компания бы не помешала – и по возможности не крысиная. С улицы, через открытое окно, доносились крики чаек, обсуждавших надвигающийся шторм.

Погода портилась.

В желудке свинцовым комом лежал жареный цыпленок, наскоро проглоченный под стакан красного вина. Джек машинально поднес ладонь ко рту, пряча отрыжку, которая все же отказалась выходить на свет, затем полез в карман за газетным объявлением. Развернув и разгладив клочок бумаги, он вновь и вновь перечитывал незамысловатый текст, теряясь в догадках, что теперь делать. Кому верить.

Куда бы он ни шел, везде накатывало неприятное чувство, будто за ним шпионят. Кому-то – всем поголовно – казалось, что он особенный. Джеку не хотелось быть особенным. Ему хотелось продолжать ту жизнь, которую он вел уже много лет, и в первую очередь после смерти отца.

После похорон. После того, как среди родительских вещей нашелся ящичек, в котором время от времени появлялся опаленный, странной формы камень с красным глазком – а иногда ящичек был пустым.

Больница «Харборвью». Врачи. Иглы. Моя жизнь в чужих руках.

Возле стены в его комнате свернутым валиком лежал тюфяк. Впереди ждала беспокойная ночь. В последнее время почти все его ночи были беспокойными. Он развернул тонкий блин и улегся.

– Не вполне город, – пробормотал он в темноту. – Скорее, убежище. Крепость. Последнее величайшее место на земле.

В клетке перекатился на бок крысенок. Глазки закрыты, передняя лапка подергивается.

– И я бы не стал называть это сном.

Нахмурив брови, он принялся мысленно изучать телефонный номер. Это лучше, чем визит к врачу – если только в объявлении имелся смысл, а на это, разумеется, рассчитывать нечего. Нет, тут все неверно. В корне. Не сон и не город – и что там такое насчет конца времен?

Мысль о том, чтобы набрать этот номер, причиняла головную боль.

Одна вещь ясна. Время свободы, время увиливания от важных решений подходило к концу. В качестве подспорья при поисках лучшего варианта судьбы он мог бы, скажем, сосредоточиться на западном углу комнаты, где потолок сходится со стенами. Прямые линии, внезапно переламывающиеся, натянутые… можно вообразить витой канат, уходящий в бесконечность или, по крайней мере, на громадное расстояние, подрагивающий, словно живой, поющий ему свою песнь – да он потратил бы дни, недели, пытаясь развязать узлы, возникшие за то время, пока его носил ветер злоключений…

А еще можно прибегнуть к последнему средству, принять решение прямо сейчас.

В отчаянии он закрыл лицо ладонями, плотно надавливая на зажмуренные глаза. Ну точно, последние шарики закатываются за последние ролики. И вываливаются из головы, катятся, катятся прямиком к решетке уличного стока – теряем контроль, теряем контроль…

Нога дернулась и ударила по старому матросскому рундучку, где он хранил реквизит старых номеров: свою историю – и то, что некогда принадлежало матушке и отцу.

Камень.

Он еще раз пнул рундучок ногой, разряжая скверную энергию.

Крысята следили за хозяином: ни капли сна в глазах, полная неподвижность, только усики шевелятся.

– Да я знаю, зна-аю, – успокаивающе протянул он.

Пора связать воедино прошлые моменты – выяснить, на месте ли камень. Волшебный ящичек, волшебный камень – если не считать того, что Джек доподлинно знал, что волшебство тут ни при чем.

Весь секрет в памяти. Да только не всегда получается вспомнить…

Он встал и потянулся к защелке. Нет, так крышку полностью не откинуть, придется оттащить рундучок от стены. Джек ухватился за края, и тут пальцы что-то задели. Он нахмурился, сунул руку поглубже, силясь вспомнить, что же он спрятал за задней стенкой – и выудил черную альбомную папку, по типу тех, с которыми ходят студенты художественных училищ, размером тридцать на восемнадцать дюймов, завязанную узкими грязными ленточками.

Тесемки он распустил мгновенно – Джек вообще был с узлами на короткой ноге.

В папке лежало с десяток рисунков, выполненных на плотной бумаге вроде ватмана. Отчего-то они выглядели знакомыми. На первый взгляд верхний рисунок изображал носы трех кораблей, пересекавших черные морские волны, наподобие океанских лайнеров на старых плакатах. Однако носы эти были слишком тупыми, массивными, а море – догадался он – на деле являлось горной страной, так что эти три объекта вовсе не были кораблями. В противном случае их размер должен был быть просто исполинским – десятки, а то и сотни миль в высоту.

Кто-то – не Джек – нанес штрихи, намекавшие на некие детали внутри изогнутых форм: тонкие линии и целые блоки теней. Из центрального, наиболее массивного объекта росла узкая башня или мачта. Нет, тут явно что-то архитектурное, к кораблям отношения не имеет.

Он отложил первый лист – тот скользнул на пол с глухим гулом – и, поджав губы, взялся изучать второй рисунок. Очень неприятное впечатление. Позади всех трех объектов, на сей раз выполненных в уменьшенном масштабе, вырастал сплющенный шар, растушеванный цветными карандашами, даже акварельными красками – и занимавший чуть ли не весь лист. Этот придавленный шар – эллипсоид – по краям был залит темно-красным огнем, а центр замазан черным восковым мелком. Замазан надежно, в несколько слоев. Когда Джек поставил рисунок под правильным углом, чтобы он не отражал свет, эллипсоид стал похож на глазное яблоко с протуберанцами огня вместо век и ресниц. А вокруг этого глаза – нечто вроде неба, но только впечатление оно производило больное, гниловатое: фантасмагорическая мешанина темных колеров и текстур, подчеркиваемая многоцветными витыми зигзагами.

Он без труда мог вообразить эти зигзаги в роли неоновых надписей.

И думать нечего, что это дело рук соседа по квартире. У Берка полностью отсутствовал талант по данной части – и по какой-либо иной, за исключением искусства приготовления соусов, что, конечно, считалось талантом достаточным, чтобы зарабатывать на жизнь – в отличие от профессии бродячего актера.

Джеку захотелось отвести взгляд от рисунков, но они его будто приворожили, до рези в животе. Он уже видел, знал, что это такое. Ну и…

Ну и что это?

Джек нервно рассмеялся, захлопнул папку, завязал тесемки и вернул находку на прежнее место, придвинув рундучок обратно к стене – плотно, впритык.

– Кто еще живет в этой комнате помимо меня? – спросил он вслух.

Глава 21

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Джинни никак не могла успокоиться и крутилась на раскладушке, сбивая в ком одеяло с простынями. Словно трус, которому некуда податься, она вернулась на склад. Вряд ли хоть кто-то, если не считать Минимуса, заметил ее исчезновение.

– Я почти вспомнила его имя. – Она глубоко вздохнула и медленно выдохнула, выбрасывая свои тревоги облаком, которое поднялось к стропилам, скользнуло сквозь щели наружу и расплылось в ночном воздухе.

Глаза Джинни уставились на старое потолочное окно, даже не замечая луну, сочившуюся бледным светом сквозь облака. Мертвенное сияние озаряло лицо беспокойно метавшейся, всхлипывающей девушки; та была уже далеко: зрачки расширены, пульс учащенный… Она ушла далеко, испуганная, потерянная.

Это не было сном. Или бодрствованием.

На этот раз Джинни не согнала хозяйку с насеста в голове, а пристроилась рядышком. Тиадба крайне смутно ощущала, что кто-то другой смотрит сквозь ее глаза и слышит теми же ушами.

Отвлекаться на подобные мелочи не стоило: слишком много всего происходило.

Джинни постепенно – в конце концов, она не управляла чужим зрением, – пришла к выводу, что Тиадба находится в каком-то просторном, сером месте. Стен не видно: они либо очень далеко, либо остались за спиной. Под голыми ступнями поблескивает и скрипит каменная пыль.

Тиадба была погружена в мрачные раздумья. Их авантюра обернулась ничем – все планы, надежды, тренировки, все это не значило сейчас ровным счетом ничего.

Группа приблизилась к нескольким Высоканам. Глубокий, музыкальный бас произнес:

– Времени почти не осталось, но вы минуете ворота, только когда будете во всеоружии. Никто не выйдет без надлежащей подготовки или снаряжения.

Тиадба вскинула взгляд на говорившего, мысленно примеривая к его странному, длинному лицу собственные страхи и разочарования. На девушке была надета серебристая маска, защищавшая от пыли, что низкими плотными клубами поднималась от шагов. Девять из тринадцати членов группы принадлежали к древнему племени. Четыре Высокана играли роль сопровождения, а может быть, и охраны: доведут до границы реальности и отправят в Хаос.

Искатели и эскорт двигались под высокой, темно-серой крышей – оставив стены так далеко позади, что они выглядели невысоким гребнем. Впечатление пугающее: громадное, плоское пространство, тусклое сияние сверху, а кругом – ничего, кроме бескрайней, пыльной равнины.

Сколько еще им брести до цели? И в чем она заключается, эта цель?

Старейший из Высоканов издал верещание, которое Тиадба интерпретировала как смех.

– Дышите через маски, – посоветовал он. – Яда здесь нет, лишь драгоценная, древняя пыль – она древнее всех вас, даже древнее, чем мы!

Он был выше Тиадбы раза в два, не меньше, с длинными, изящными руками и ногами, скуластым, тонко очерченным лицом жемчужного цвета и крупными карими глазами, посаженными по обеим сторонам широкого, приплюснутого носа без видимых признаков ноздрей. (Джинни попыталась вспомнить, были ли Высоканы людьми – Тиадба, во всяком случае, признавала их крайне отдаленное и косвенное родство). Он был одет в обтягивающий черный костюм, исчерченный тесно расположенными рыжеватыми кантами, которые меняли свой рисунок каждые несколько секунд – очень утомительно для глаз.

Что же касается их собственной одежды – исключая маски, – то люди остались в тех же серо-бурых пижамах, в которых и прибыли.

До Тиадбы (и, в свою очередь, до Джинни) начинало доходить, в какой степени все они были наивны. Кто кого обманывает? А Грейн? Неужели она все знала, прежде чем передала нас Высоканам – прежде чем умерла?

К тому же Джинни явственно ощущала, что Тиадба восстанавливается после невыразимого испуга и горя – после беды, оставившей обжигающий след. Что-то страшное случилось на Ярусах, что-то запредельное, не могущее вместиться в мир, знакомый Тиадбе.

Часть ее подсознания вдруг заметила присутствие Джинни.

– Ты! Убирайся! Или сиди тихо и не мешай!

Веки девушки затрепетали, и на несколько кратких секунд она вновь увидела склад, потолочное окно – вновь подспудно ощутила горы коробок и ящиков, наваленных вдоль стен. Коричневое одеяло запеленало ее подобно погребальному савану, смирительной рубашке; Джинни смотрела безумным взглядом, шейные жилы взбухли от напряжения.

Текло время – а сама она находилась где-то еще. Девушка лишь смутно помнила, что побывала в каком-то месте, рядом с кем-то – утраченное имя, три ноты более длинной мелодии, которую она позабыла.

При этой мысли опять дрогнули ресницы, веки медленно опустились. Дыхание стало мелким и частым.

Тело обмякло.

Она вновь уходила…

Они пересекли равнину сверкающей пыли. Впереди вырастал серебристый кластер закругленных строений, походивших на мыльные пузыри лунного света, опиравшиеся на пьедестал в обрамлении низких барханов, исчерченных ветровыми меандрами.

– Здесь нет ничего реального, – тихо сказал молодой человек, устало переставлявший ноги неподалеку от Тиадбы. Его звали Нико. Да, они все устали; им не хватало привычной, надежной, путеводной яркости неботолка над Ярусами; их мир бесконечно расширился – и приобрел странный, оголенный, уродливый облик. Тиадба невольно оглянулась, ища моральную поддержку у товарищей. Ее группы. Ее девятки.

Эй ты – внутри! Наступает опасное время. Я не знаю, что делать.

Джинни не хватало сил для ответа. Контакт был непрочным; все, что видела Тиадба, для Джинни казалось пропущенным через какой-то зыбкий тоннель, дрожащую смотровую трубу.

Она напоминала неумелого всадника, плохо держащегося в седле, опасливо подскакивающего при каждом новом шаге, очередной мысли хозяина тела, чуть ли не при каждом ударе сердца. Она не могла говорить, у нее едва получалось смотреть.

Простыни спеленали ее еще туже, Джинни падала откуда-то… куда-то…

По эстакаде группа поднялась к пьедесталу и, насколько могла, стряхнула вездесущую пыль. Тиадба знала имена спутников, повторила их про себя, будто представляла гостье.

На сердце становилось легче при мысли о том, что не одна она испытывала блуждания; как и у Джинни – чье имя она не могла произнести или понять, что оно означает, – ее воспоминания о провалах в памяти были минимальными. Ты ведь не собираешься меня выпихивать? Даже и не думай. Мы так погибнуть можем.

Группа вошла в ближайший из серебристых пузырей. Внутри, разложенные на прозрачных стеллажах, фальшивым огнем в сочленениях мерцали и посверкивали доспехи. Назатыльники шлемов опускались до самых плеч. Броня со множеством плотно оребренных, толстых сегментов напоминала обтягивающие костюмы подводников.

(– Подводников?! Вы что, нырять собрались?

– Послушай, не мешай! Очень прошу…)

Джинни, устыдившись, попробовала уйти, но не смогла – подобно выковырянному зубу, повисшему на больном нерве, она была захвачена в тиски эмоций Тиадбы – и понимала при этом, что сознание этого тела до сих пор лишь смутно догадывается, что дела идут по-другому. По сути, Джинни попала под пресс своего рода управдомов: организаторов и слуг, заботящихся о повседневных нуждах тела хозяйки.

А когда она наконец уйдет, то, как знала Джинни, эти же слуги выметут прочь следы ее мелкого, раздражающего присутствия… Точно также, как эти делали ее собственные управдомы, когда роль хозяйки играла она сама. Так странно! Узнать об этом как бы со стороны!

О, если б только она сумела запомнить… Она бы вновь вызвала к жизни эти ощущения, прошлась бы по ним ясным сознанием, бодрствуя… вставила бы их в нужные места головоломки – и, может статься, закончила картину.

Как много непонятного, еще бессмысленного…

Яркие доспехи – алые, соломенно-желтые, призрачно-зеленые, девять разнообразных оттенков – полностью занимали ум Тиадбы, словно ничего другого она не видела. Ей рассказывали об этих чудесах, но совсем недавно, в базовом лагере – незадолго до начала похода через пыльную равнину, расположенную внутри серой пещеры. Это были устройства, которые сохранят им жизнь в Хаосе, за границей реальности… а посему они находились за гранью жизненного опыта любого из членов древнего племени, обретающегося на Ярусах. Как хорошо, что довелось узнать об этих сокровищах! И как, должно быть, жутка причина, по которой они необходимы!

Вот когда Тиадба ясно отдала себе отчет в том, что их планы и надежды на эту авантюру были более чем наивны. Хаос отнюдь не являл собой долгожданную свободу или убежище – он был квинтэссенцией гибели. Даже Высоканы – и те, казалось, избегали упоминать о нем за исключением крайней необходимости.

То, что им довелось пережить перед спуском в сливной канал – горе, многократно помноженное на скорбь и потрясение от потерь, – было лишь легким намеком на кошмар, лежавший за пределами Кальпы.

Да, они отправлялись в поход – наконец-то! – но какой ценой, с каким риском? И кому можно доверять после прежних недомолвок, нежданных откровений?

– Уходи! Прямо сейчас! Мне надо сосредоточиться…

Оставался последний шанс, за который цеплялась Джинни, последняя, скользкая веревочка… вот-вот управдомы выметут ее прочь, разорвут связь…

Надежда, которую питала Тиадба:

– Мы еще встретимся. Ведь и ты это знаешь?

Выпадение из цепи причин и следствий. Все смешалось в кучу, сновидения и жизнь исковерканы, перепутаны.

– Где он? Он жив? Ты же знаешь! Ответь мне!

Но Джинни не знала.

– Почему от него нет вестей?

Она упала с раскладушки, разметав по полу одеяло и простыни. Ночная рубашка взмокла от пота. Джинни отчаянно пыталась удержать в себе то, что видела и слышала, но стоявшее перед глазами видение плавилось ледышкой под неистовой жарой пробуждения.

Девушка вскрикнула от разочарования и бессилия. Откуда-то выпрыгнул Минимус и стал тереться о ее ноги, затем сел и принялся следить, как она распутывает и поправляет постельное белье.

То, что она видела… то место, где она побывала, при любой рациональной последовательности событий могло произойти перед… перед чем? Провалы в памяти оставили в ней лишь тоску да предчувствие надвигающегося ужаса. Жди теперь беды. Бесконечно повторяющегося зла.

Глава 22

УНИВЕРСИТЕТСКИЙ КВАРТАЛ, СИЭТЛ

Что им снится? Сколько осталось до той поры, когда они совсем не смогут спать?

Даниэль пристально следил за утренними машинами и их спешащими на работу владельцами – когда их видел. В этом мире многие прятались за тонировкой, словно от страха или от смущения. Лица неподвижны, устремленные вперед глаза помаргивают, избегают его взгляда, кое-кто усмехается, прочитав его табличку – машет рукой, – другие выкрикивают оскорбления – славные люди, неглупые, но они не останавливаются, не дают денег; очень немногие, которых больше всего жаль, спускают стекла и предлагают мелочь или доллар-два – а остальные его не видят и не увидят – ой-ой, светофор переключился, машины вновь двинулись, слишком поздно – может, и предложили бы чего-нибудь, конечно, – как мне вас всех жаль, невезунчиков…

Сколько еще осталось до момента, когда все до единого окажутся невезунчиками? Удачные шансы подходили к концу, мировые пряди стягивались, слипались вместе, подобно сухим сухожилиям мумифицированного трупа, поджидали, пока их подрежут… Куцые стебли в мертвом букете.

На секунду дорога опустела, перекресток затих – только посвист ветра в редких кустах и ольховых зарослях, притулившихся у обочины. Перемежающийся дождик сыпал весь день. Пальто промокло насквозь, да и не только пальто – та же участь постигла траченный молью дешевенький свитер и шерстяные кальсоны, в ботинках хлюпали носки – не вздумай носить приличную обувь, не забывай вымазать грязью свежевычищенную одежду, вотри грязь в руки, под ногти – вот, зачерпни-ка немного жижи, подбирая немногочисленные монетки и еще более редкие купюры…

Чтобы иметь возможность поесть, Даниэль Патрик Айрмонк принял правила игры – на текущий момент.

Появился небольшой «фольксваген» – желтый, знакомый… В его мире тоже были такие «фольксвагены» – перед тем, как опустилась тьма, и все засыпало хрустящей золой, перед его поспешным побегом. За рулем скрючился полный молодой человек, розовощекий, курносый, стрижка под бокс, жесткие черные волосы. На нем был серый костюм не по размеру, о чем свидетельствовали слишком короткие рукава, и рубашка в розовую полоску – коммивояжер, решил Даниэль. Скудный банковский счет, масса долгов, но машина помыта, а одежда отутюжена.

Даниэль приподнял табличку.

Скверные времена взяли МЕНЯ в полон.

Немножко денег на еду?

Господи, благослови ВАС!

Он умел замораживать красный сигнал светофора минут на пять-шесть – пока водители не начнут нервничать, пока не примутся опускать стекла и предлагать откупные, лишь бы ехать, лишь бы продолжать начатое, господи, да сколько можно ждать!

Вереница машин выстроилась до конца дороги.

На противоположном углу перекрестка Флоринда – исхудавшая темнокожая женщина – стояла как чучело с хворостинками вместо конечностей, держа табличку из побуревшего картона с безграмотной надписью. Она почти не смотрела на водителей – неудачный угол, движение без остановок.

Ей было под пятьдесят. Лицо скрывали длинные спутанные лохмы; заядлая курильщица, чья привычка и стала причиной ее незавидного положения – каждые четверть часа ей требовалось отвлечься на сигарету, так что более агрессивные попрошайки неизменно уводили часть потенциального заработка.

Светофор застыл на красном – на выводящем из себя, времяпожирающем, нервы вытягивающем красном сигнале.

Коммивояжер повернул презрительную физиономию в сторону Даниэля. А ведь у него аденоиды, сообразил тот: слегка отвисшая челюсть, вялая нижняя губа, дыхание постоянно через рот. Глаз не видно – затенены козырьком, опущенным для защиты от косых лучей раннего утра со стороны Валлингфорда.

Наконец коммивояжер нагнулся вперед, нахмурился и опустил стекло, неуклюже дергая плечом при каждом повороте рукоятки.

– Если дам денег, пропустишь? – крикнул он.

– А то, – отозвался Даниэль, пригибаясь к открытому окну. Ему нужно было увидеть глаза.

Мужчина опустил голову ниже, силясь просунуть пухлые пальцы в карман пиджака, туго перетянутого ремнем безопасности.

Удерживать красный сигнал Даниэль мог еще лишь с десяток секунд – если рискнуть подольше, то городские службы решат, что дело нечисто – вышлют ремонтников, порой даже полицию. Ему уже приходилось дважды покидать свой угол улицы именно по этой причине: слишком долго держал светофор на красном, слишком очевидно вмешивался во все эти мелкие судьбы, крошечные жизни.

– Держи, – сказал водитель, протягивая четыре скомканные долларовые бумажки. – Такой вот козленок Графф. Только не задавай дурацких вопросов – и не ешь меня.

Даниэль запрятал деньги в самый глубокий карман. Их глаза встретились: у водителя – голубые, ясные, с прищуром, у Даниэля – неподвижные, выпученные, выцветшие.

Поясницу кольнула искорка.

– Кошмары снятся, – поделился мужчина. – А тебе?

Даниэль кивнул, вскинул руку, и светофор переключился.

Прелюдия перед наводнением.

Омерзительный прилив уже начал облизывать свежие пляжи этого мира. Первый признак – отщепенцы вроде него самого, увечные буревестники, выползающие на берег, разинув задыхающиеся клювы, крылья перебиты, отчаянье в каждом жесте…

А затем…

Кошмары.

Имелись определенные приемы, с помощью которых он мог вычислить, сколько ему оставалось – в днях, неделях, месяцах. Он превратился в эксперта по предсказанию ураганов.

Даниэль сложил табличку пополам и махнул Флоринде через улицу.

– Я все на сегодня! – крикнул он.

– Почему так рано? – спросила Флоринда. – Скоро из универа на обед потянутся.

– Хочешь здесь?

Место Даниэля было по всем статьям лучше – по левую руку от съезда с магистрали, окна с водительской стороны.

– Шутишь? Или я тебе должна буду?

– Нет, я до завтрашнего утра не вернусь. Не вздумай только продать мое место какому-нибудь ублюдку за пару затяжек.

– Сберегу, не бойся, – кивнула Флоринда, подарив ему на удивление здоровую улыбку. У нее до сих пор не выпало ни одного зуба.

Чего нельзя было сказать про Даниэля. По своим замечательным зубам он очень тосковал.

Даниэль сунул табличку-попрошайку в пластиковый мешок для мусора, спрятал его в кустах и пошел по Сорок пятой улице, мимо азиатских ресторанов, видеомагазинов, игральных автоматов. Он задержался было возле лавочки с подержанными книгами, но там торговали только бестселлерами в бумажных обложках – свернул налево по Стоун, вдоль многоквартирных домов… вот лавка деликатесов… вновь жилые дома, водопроводная контора, скобяные товары…

По длинному спуску он добрался до Лэйк-Юнион.

Поиски Даниэль начал три дня назад, сев на автобус до городской библиотеки – не той, что старая, знакомая, а до громадного ромбоида из стекла и блестящего металла – страшное дело. Буквально. Наблюдаемые различия были одновременно пугающими и обнадеживающими. Он прошел такой долгий путь – и это уже хорошо. Хотя и печально. Он столько оставил позади…

В библиотеке не нашлось нужной ему книги, причем и в межбиблиотечном абонементе она тоже не числилась.

Несмотря на понесенный чрезмерный износ, благодаря меньшей выпивке и более качественной пище тело Чарлза Грейнджера вернуло некоторую толику прежней силы. У Даниэля не ушло и тридцати пяти минут – суставы ноют, сердце в горле, руки дрожат, – чтобы добраться до Книжного центра.

В полутора кварталах от обводного канала, по восточную сторону широкой улицы, в серо-буром здании располагалось сразу три книжных магазина. Они и в предшествующем мире здесь были – совпадение, мельком подмеченное Даниэлем, если учесть куда более заметные перемены, которым он стал свидетелем.

Он не спеша прогулялся вдоль входа, косясь на зеркальные витрины. Книги по искусству стояли неровной шеренгой, корешками внутрь, анонимные при разглядывании с улицы.

Даниэль звякнул дверным колокольчиком. Хозяин магазина тут же встрепенулся – рядом шляется уличный бродяга, – однако без особой настороженности. Должно быть, типы вроде Даниэля – в его нынешнем виде – являли собой нередкое зрелище между автомагистралью и университетом, где околачивалось много бездомной молодежи и уличных попрошаек… Вторсырье, отбросы человечества.

Простые люди.

Даниэль сглотнул, дал оценку хозяину: коренастый, лет под шестьдесят, среднего роста, чуть сутулый, длинные волосы и много повидавшие, спокойные глаза – слегка скучноватый, уверенный взгляд.

– Чем-нибудь помочь?

Даниэль собрался с силами, не дал голосу вздрогнуть. Как и все остальное, что подвержено разложению, библиотеки и книжные магазины пугали его – хотя сейчас дрожь объяснялась вовсе не этим. Он лишь недавно отлучил свое тело от ежедневной порции лекарства: литровой бутыли «Ночного экспресса» и шестидесяти четырех жидких унций[6] «Кольта 45».

– Мне нужна книга о криптидах, – сказал он. – О необычных животных, якобы вымерших давным-давно или не существовавших вовсе. Новые виды. Монстры. Мог бы примерно обрисовать содержание…

– Валяйте, – сказал хозяин с настороженной улыбкой.

Даниэль мигнул. Он не привык, чтобы его с ходу принимали фамильярно, и решил внимательнее присмотреться к владельцу магазина – уж очень проницательный. Разведчики, сборщики могут встретиться где угодно. Или же хозяин просто реагировал так на покупателя, знающего толк в книгах? Сообществу книгочеев не привыкать к эксцентрическим характерам.

– Признаки, – продолжил Даниэль, силясь подавить нервный тик в левом глазу. – Зловещие предзнаменования, скрытые в странных животных. Пасынки времени или пространства.

– Это что же, название такое?

– Нет, я не знаю, какое будет название… здесь. Но автор всегда Бандль, Дэвид Бандль.

– Уверены?

– Да.

У Даниэля дернулся кадык. Лоб стал мокрым от усилий, уходивших на столь долгий личный контакт.

Хозяин, похоже, ничуть не удивился.

– Я припоминаю книгу по криптозоологии, написанную автором с похожим именем… «Путешествия в поисках затерянных чудовищ».

– Может, и она, – кивнул Даниэль.

– У меня ее нет. Хотите, могу сделать онлайн-поиск.

– Был бы очень признателен. Самое последнее издание. А сколько… сколько это будет стоить? Я не богат.

Этот тело не привыкло улыбаться – гнилые зубы, дыхание и того хуже. Попытка закончилась тем, что вокруг губ появились кривые морщинки.

– Ну, долларов тридцать. Если в хорошем состоянии. Она ведь не очень старая?

– Наверное. Не знаю, – пожал плечами Даниэль.

– Предоплата десять долларов. Остальное, когда мне доставят книгу. Одна-две недели. Адрес?

Даниэль покачал головой.

– Я зайду.

Он вынул из кармана две замусоленные пятерки и аккуратно, бок о бок выложил их на конторку. Вот и поужинал.

Хозяин разгладил бумажки, выписал квитанцию.

– Мне всегда нравились книги такого сорта. Приключения в далеких странах, охота на тварей, про которых забыло время. Истории про чудеса.

– Про чудеса, – согласился Даниэль, убирая квитанцию.

– У нас есть неплохая подборка насчет глубоководных исследований, доставили буквально на днях. Биб, Пикар, такого рода вещи.

– Да нет, спасибо…

Даниэль вышел из магазина, отвесив полупоклон и неловко махнув рукой на прощание. «Очень хорошо, – похвалил он свое новое тело. – Начало положено».

Он научился верить Бандлю. Из монографии о криптидах почерпнул ряд важных подсказок, несколько лет тому назад, в другой пряди, другой жизни. Бандль составил своего рода каталог сообщений о животных, которые не могли существовать – морские драконы, получеловеческие гибриды, уховертки размером с крысу. Любое из этих существ можно считать признаком. Вариации, пермутации – предупреждения, – собранные в единый авторитетный текст.

Однако на обратном пути Даниэлю пришло в голову, что не стоит, пожалуй, приходить сюда еще раз. Что-то странное читалось в том, как его разглядывал хозяин магазина. Возможно, на столь позднем этапе опасно даже справляться насчет Бандля.

Десять баксов – коту под хвост.

Даниэль стоял на бордюрном камне, помаргивая на яркие облака и низкое осеннее солнце. Какой красивый мир.

Ты – то, что оставляешь после себя.

Дед, навещая его в тюрьме, сказал как-то: «Куда ты рвешься, молодой человек? Ты не перед чем ни остановишься, лишь бы попасть туда, я прав? В конце концов ты бросишь за спиной так много, что предстанешь перед Богом пустым, как твоя проклятая шкатулка, – ты пуст настолько, что от тебя самого ничего не осталось, даже небеса не важны».

Подступили слезы.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 23

ЯРУСЫ

Проход был сделан для человека поменьше, чем Джебрасси или Тиадба. В свое время зеленые круги, расположенные через каждые несколько ярдов, создавали, надо полагать, освещение, однако сейчас от них и в помине не было даже самого слабого света.

Согнувшись в три погибели, затем и на всех четырех, они ползли в темноте по сырому туннелю: впереди ничего, лишь стягивающееся пятно тусклости позади. По истечении срока куда более долгого, чем предполагал Джебрасси, они так и не достигли вертикальной шахты.

Тиадба сказала:

– Как меняется время, ты заметил? Надоело, сил нет. Один день оно короткое – на следующий длинное. У меня такое чувство, будто мы ползем и ползем с момента рождения. Даже здесь. Уж казалось бы, в Диурнах…

– Постой, прошлый раз сколько оно для тебя тянулось?

– Не знаю, – ответила она, хмыкнув. – О, смотри! Похоже, мы почти добрались. – Тиадба заторопилась вперед, и вскоре он увидел силуэт ее ног и ступней, потому что девушка поднялась во весь рост. – Давай сюда! Тут ступеньки начинаются.

Свет был тусклым – падал с большой высоты, догадался он.

– И они приведут нас… как-как ты это назвала?

– На «балкон». Не знаю, что это за термин. Совсем не похоже на наши слова, правда? Лестница очень узкая. Лучше всего идти боком – обхватив руками центральную колонну. В общем… придется потрудиться.

Похоже, ей было проще, чем ему. Потянулся очередной бесконечный период времени, приходилось карабкаться и пробовать другие способы подъема семенящими приставными шагами – поминутно ударяясь головой. Тиадба не теряла хорошего расположения духа. Его восхищение этой девушкой росло, в немалой степени из-за ее запаха, заполнившего стесненное пространство.

– Вот, – сообщила она. Ее ладонь, едва заметное бледное пятно, скользнула вдоль длинной щели в непроницаемой гладкости, окружавшей лестницу. – Взгляни сюда и скажи, как тебе кажется, это для лифта?

Сквозь щель он разглядел своего рода рельсы, вертикально проложенные в соседней шахте, более яркой и просторной, чем та, по которой они взбирались. Никаких признаков лифтовой кабины он не заметил.

– Здесь столько всего нового, мы даже не знаем, на что обращать внимание, – донеслись сверху слова Тиадбы. Голос стал заметно тише, дистанция между ними увеличивалась; девушка была гибче, выше, посильнее, чем он…

– Не бросай меня, – позвал Джебрасси, лишь наполовину в шутку.

Время растянулось. У него заболела голова при попытке сообразить, сколько прошло с начала подъема. Затем нахлынуло что-то вроде паники, и он судорожно прижался к лестнице – к окружавшему цилиндру стен – изо всех сил, пока не заныли суставы и больно защемленные участки кожи. Дыхание стало напоминать истерические всхлипы, ему показалось, что он умер, но все еще способен видеть, слышать… чувствовать, как отмирает и гниет его собственная плоть…

– Я на месте! – крикнула Тиадба. – Давай, поторапливайся! Узковато здесь, но места для двоих хватит, если потесниться.

Шаря глазами в поисках света, Джебрасси захлопнул рот и ускорил подъем. Вскоре он выполз в короткий горизонтальный штрек, пробрался чуть вперед, затем через следующий люк, а оттуда в открытую кабинку – закругленную ложу «балкона».

– Аккуратней… места маловато, – предупредила Тиадба.

Он встал впритирку к ней и медленно наклонился над выступающим краем, в сотнях футах над замусоренной и пыльной сценой. В груде обломков виднелся свернувшийся клубком труп. С предельной осторожностью, чтобы не закружилась голова и не потянуло спрыгнуть, Джебрасси взглянул вверх, увидел последние проблески света пробуждения на неботолке, который с этой высоты выглядел и вовсе неубедительно.

Всю свою жизнь они провели среди декораций, подумал он… ради развлечения жестокой и безразличной аудитории.

Глубоко вздохнув, он протиснулся за спину девушки и посмотрел на управляющую консоль с небольшим сиденьем. Над консолью, заподлицо со стеной, был вделан экранчик размером в пару ладоней, а чуть ниже располагалась панель с десятками разноцветных ручек и кнопок.

Над экраном из стены выступали шесть черных стеклянных линз, напоминавших глаза насекомых.

Единственное сиденье перед экраном было рассчитано на человека вдвое меньшего роста. Тиадба, пренебрегая риском свалиться с площадки, присела на бордюрное ограждение. Напарники принялись выжидающе разглядывать серую поверхность экранчика.

– Он тоже не работает, – наконец сказала девушка. – Не с первого раза, но я разобралась, как пользоваться этими черными штуками. Садись поближе, я выведу каталог. Сама я видела только пару сцен, не больше. Мне не хотелось делать все одной, потому что я не уверена, что эти старые воспоминания – записи – можно проигрывать по несколько раз. Два наблюдателя, две пары глаз… более надежны.

Джебрасси выжидательно уставился на сияющие черные линзы.

– Хорошо, я смотрю, – сказал он, пригибаясь над ее плечом. – Только не уверен, что…

Она вскинула руку и пригнула ему голову под нужным углом. Яркие изображения ударили Джебрасси в глаза, и он вздрогнул. Ничего другого он уже не видел. Результат оказался мгновенным и поразительным – картинки проскакивали настолько быстро, что он не мог понять их смысл. Головокружительный, одуряющий эффект.

– Меня сейчас вырвет, – предупредил он.

– Привыкнешь. Не обращай внимания на головную боль, она того стоит. Я и сама пока что учусь смотреть правильно. Если есть соображения насчет всех этих кнопок и ручек, самое время подать голос.

– А вдруг мы случайно сотрем записи?

Тиадба пожала плечами.

– Сомневаюсь, чтобы сюда допускали людей с такими привилегиями.

Джебрасси испытал резкий прилив интереса. Даже идея покинуть Кальпу уступила желанию понять, что он собой представляет, чем является это место. Пока что никто не сумел дать ему ответы, хотя с детства он был уверен, что в древних руинах, в толще стен – даже в таких иллюзиях, как неботолок и фальшивые книжные полки, – таились ключи к разгадке.

Более чем ключи…

Вся их история, полная и убедительная.

Оправдание всему, что он делал.

– А вот эта, кажется, замедляет парад картинок, – пробормотал он, осторожно трогая одну из пипочек. Через пару секунд стало ясно, что ее можно двигать вправо или влево. Тут он вдруг понял, что скорость меняет вовсе не палец, а то, как он сам смотрит на бегущие изображения – переключая внимание. Концентрация, ментальная фокусировка, движения век или подергивания лицевых мускулов. Дисплей управлялся выражением лица, а не руками.

Быстрый поток сцен замедлился до скорости перелистывания. Выяснилось, что каждая картинка содержала в себе очередной парад изображений, но они уже двигались с относительно нормальным темпом – трехмерные репрезентации, почему-то видимые одновременно, одно поверх другого: четкие, плотные и донельзя реальные.

– Ну как, освоился? – спросила Тиадба, притулясь к его плечу.

– Нет еще, – ответил он, хотя вроде бы начинало получаться. – А как делать выбор?

Девушка взялась терпеливо объяснять все, что знала. Сочетание подвешенного чувства иной реальности и голоса Тиадбы действовало гипнотически. Спустя какое-то время Джебрасси понял, что заворожен ее словами, накладывавшимися на панорамы, выводимые на экран – причем, судя по всему, они являли собой лишь образы тех или иных, давно знакомых участков Ярусов.

Ни в одной из передач не было жителей, лишь пустые, обезлюдевшие места. Выглядело это пугающе, словно через глазок наблюдаешь за мертвым городом – или бродишь по Диурнам.

– Тот, кто этим управлял, был меньше размером, – сказала Тиадба и, помолчав, добавила едва слышно: – От оператора явно не требовалось быть много умнее нас с тобой… и он не сильно отличался по своему телосложению. Наверное, они напоминали людей вроде нас, только им разрешалось смотреть все эти вещи и знать, что происходит. А нам – нет. Хотелось бы знать почему.

– Да, но ничего же не происходит, – пожаловался он. – Людей не видно.

– Не торопись. Это лишь одна из размерностей поиска.

Он оторвался от линз и пристально поглядел на Тиадбу.

Внимание юноши ее не смутило – раздраженно ухватив Джебрасси за ухо, она повернула его голову обратно.

– Вот, мы опять вернулись к Диурнам. А теперь смотри.

Девушка внесла какие-то коррективы. Изображение внезапно ожило. Сейчас перед ними была оконечность Ярусов – мосты, дамба – все заполнено многотысячными толпами, разодетыми словно на фестиваль – намного более цветастые, яркие покровы, чем у любого представителя древнего племени, чья одежда больше смахивала на блеклые лохмотья.

Каким бы ни был способ получения этих изображений, он явно позволял находиться во всех местах одновременно.

– Слушай, они все богатые.

– Пригнись ближе, – посоветовала она. – Ты на их лица посмотри.

Сообща они низко пролетели над толпой, затем выхватили из нее несколько индивидуумов. Эти существа определенно не принадлежали к древнему племени – не только меньше ростом, но и худощавей, деликатнее в пропорциях, с более длинными носами, четко вылепленными чертами лица – в особенности подбородки и уши, к тому же ушные раковины были значительно крупнее, формой напоминая крылья – кожа бледная, чуть ли не вощеная, и в то же время подвижная. Толпы вели себя с хореографической точностью, совсем не так, как это было принято у древнего племени, с их постоянной толкотней, суетой, энергичным расталкиванием соседей локтями и коленями.

– Как ты думаешь, кто они? – спросила Тиадба.

– У Высоканов до нас были другие игрушки, – ответил он задумчиво.

Эта сентенция разозлила Тиадбу.

– Мы не игрушки, говорю тебе. И они тоже. – Девушка нахмурилась, силясь подобрать слова к зародившейся догадке. – Может, они наши… – Нет, такие идеи слишком необычны, ставят в замешательство. – Как бы это выразиться… что если они наши предки?

Сгрудившись в маленькой полукруглой кабинке, они наблюдали за процессиями, пока не свело мышцы от неудобной позы – пришлось по очереди выпрямляться и разминать натруженные спины. Это неизбежно заставляло касаться друг друга, прижиматься все теснее. Каждое такое прикосновение, особенно голой кожей, действовало электрически.

– Ничего мы о них не узнаем, – помаргивая, сказала Тиадба, – пока не научимся их языку, не начнем читать их записи.

Он откинулся спиной на стену, разглядывая напарницу в тусклом свете. Сейчас девушка смахивала на привидение, световые пучки выхватывали из сумрака ее круглый подбородок и полные скулы, которые подчеркивали выразительные глаза.

– Чтобы пересечь границу реальности, без подготовки и снаряжения не обойтись, – добавила она. – Одежда, механизмы, которые мы до сих пор не встречали. Нельзя идти просто так, иначе погибнешь.

– Кто даст нам одежду и механизмы?

– Не знаю.

– Сколько походов твоя самма уже подготовила?

– Я и этого не знаю.

– Она действует по указке Высоканов?

Тиадба вновь помотала головой.

– Кто поведет нас и получит себе всю славу?

– Никто не знает.

Джебрасси всосал воздух сквозь зубы. Несмотря на надежды, дело не выходило простым и прямолинейным. Наконец, он втиснулся рядом и присел на корточки.

– Ладно, – сказал он. – Я невежда. Признаю. Как зовут эту самму?

Тиадба сделала вид, что увлечена линзами.

– Должно быть, у них какой-то праздник, – пробормотала она. – Может, они готовятся отправить своих путепроходцев. Сейчас все по-другому. Одно можно сказать точно: они спускаются прямо в сливные каналы. Видишь, каналы совершенно чисты, в них нет сора – а все стены усеяны жилищами. Как много было жителей на Ярусах! Почему все так изменилось?

Нехотя Джебрасси присмотрелся.

– А вон та дверь ведет к лифту – работающему лифту, – продолжала Тиадба. – Может, они собираются отправить дары Высоканами – ну, ты понимаешь, чтобы поход сопровождала удача.

Джебрасси и сам это видел. Толпы народа несли на плечах платформы, нагруженные едой, клетками с буквожуками, которые ничем не отличались от нынешних домашних любимцев древнего племени. И книги. Он неловко увеличил изображение, чтобы рассмотреть названия на корешках, но прочитать не получилось – символы были очень древними, походили на те, что носили на своих спинах самые старые буквожуки, да и складывавшиеся слова мало что значили.

– Книги вроде этих до сих пор есть на стенах – надо только подняться на верхние уровни, – сказал он. – Но вытащить их нельзя.

– Я знаю, – кивнула Тиадба, снисходительно изломив бровь, как если бы скрывала некую тайну.

Процессия пересекла канал и остановилась возле дальней стены, где внезапно распахнулась ранее незаметная дверь. Дары были внесены внутрь – вместе с книгами. Тиадба дернула щекой, и сцена превратилась в чертеж, что-то вроде трехмерной карты.

Невозможная точка наблюдения взлетела высоко-высоко над сливным каналом; они проскочили сквозь стены, затем перенеслись к неботолку, следуя за сияющим алым пятнышком, ползущим по вертикальной красной линии – лифт – выше и выше, минуя сооружения умопомрачительной сложности, надо полагать, верхние секции Кальпы, прозрачные, как стекло, вознесшиеся над всеми тремя островами Ярусов.

Впервые Джебрасси увидел место древнего племени в общей картине. Три исполинских закругленных объекта, как отлогие горбы, расположенные бок о бок, – центральный горб выдвинут вперед остальных, выходит в огороженную стеной полость… С другой стороны, никаких следов неботолка. Что если эта новая перспектива вывела их за пределы Кальпы? И снаружи вообще нет неботолка?

Панорама отодвинулась еще дальше и съехала вбок. Красное пятнышко пересекло закругленный верх среднего горба – это и есть Кальпа? или же Кальпой называют все три сооружения? Насколько колоссальным был этот комплекс! – в сотни раз больше чем Ярусы, расположенные на самом дне. Голова разболелась всерьез.

Пятнышко замедлилось и остановилось у башни. Панорама продолжала ползти, хотя красная точка – по-видимому, принесенные дары, – оставалась возле основания.

Башня возносилась намного выше границ Кальпы. Ее верхний обрез почему-то выглядел изломанным, как если бы в этом месте башня переломилась.

– Самма говорила, что это называется Мальрегард, – сказала Тиадба. – Ты когда-нибудь слышал про Разбитую Башню?

– В детских сказках, – с трудом ответил Джебрасси, едва дыша. Глаза застили слезы. Он только что пересек рубеж знания, доступного любому из знакомых ему людей, наставников, опекунов и их предшественников… в глубь времен.

– Мальрегард… – тихо повторил он.

Джебрасси попытался сдвинуть изображение, чтобы рассмотреть окрестности Кальпы – то, что, наверное, называют Хаосом, – но перед глазами оставалась лишь туманная голубизна.

– Самма сказала, что Мальрегард означает «Сглаз», – добавила Тиадба, не сводя взгляда с Джебрасси. – С чего бы это?

– Если тебя возьмут в следующий поход… С тобой можно будет пойти?

– Не я выбираю, кто идет, а кто остается.

– А эта твоя самма… она решает?

– Она сообщает о решении.

Джебрасси с силой растер лицо ладонями и сокрушенно потряс головой.

– С нами просто играют. Высоканы никогда не поделятся с древним племенем столь важными знаниями. Мне надо все хорошенько обдумать… Возвращайся к себе в нишу.

– Но я не могу тебя здесь оставить. К тому же нас уже ждут на дамбе.

– Кто?

– Часть группы. Сейчас, когда ты все знаешь, тебя нельзя просто так отпускать. Этого мы позволить не можем.

Джебрасси вновь ощутил приступ паники, как в узкой шахте со спиральной лестницей.

– Ты – наживка. А я – идиот. Стало быть, если я не подчинюсь, меня убьют.

Тиадба, похоже, искренне изумилась.

– Люди не убивают друг друга!

– Исключая несчастные случаи – в игрушечной войне, к примеру… Да уж, повезло. Вот почему твоя самма меня выбрала – потому что я нахальный, безрассудный, лезу куда не следует, вполне могу погибнуть или пропасть без вести – вроде того несчастного парня, что лежит внизу… А может, он был твоим предыдущим кандидатом? В чем его ошибка?

– Ты невыносим, – заявила она.

– Нет, я просто размышляю вслух.

– Послушай, нам предстоит провести много времени вместе, – тихо сказала Тиадба. – Для похода требуется, чтобы у каждого был верный партнер. Разве ты этого не ощущаешь? Мы уже партнеры.

– В моих ощущениях слишком много разных «но». Что-то здесь неправильно, вот что я ощущаю.

Тиадба обвела рукой панораму Диурнов:

– Никому ничего не известно наверняка. Что если нас заберет вторжение? Что если время совсем остановится?

– Не думаю… Не думаю, что мы это вообще заметим, – возразил Джебрасси, хотя волосы на загривке встали дыбом при мысли о такой возможности – и о том, что лежало на самом краю его памяти.

Действительно, кто знает, какие ужасы могут произойти – наверняка произойдут, даже если они не отправятся в Хаос.

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 24

Изо дня в день память Даниэля теряла чуть-чуть глубины и цвета: мысли о том, что он делал раньше, превращались в своего рода разглядывание блеклого негатива или отпечатка в мокром, оплывающем песке. Чарлз Грейнджер – с его укоренившимися привычками и глубинными инстинктами, в том числе с вечно кусающей болью, – набирал силу подобно упрямой волне, лижущей, растворяющей захватчика, высадившегося на берег.

Даниэль вытащил из картонки Грейнджера фломастер, тупой огрызок карандаша и несколько листков. Избегая мокрых мест, он разложил бумаги на покоробленном дощатом полу и окинул их критическим взглядом. Листки были исчерканы вдоль и поперек, напоминая по большей части записки сумасшедшего: непонятные символы, организованные в бессмысленные строчки, целые вереницы повторяющихся слов, где раз от раза менялась только одна буква – и цифры, невероятная масса цифр.

Чарлз Грейнждер, похоже, время от времени баловался стихоплетством, хотя при этом был мыслителем и логиком, – возможно даже, математиком. В его писанине присутствовала некая странная упорядоченность, однако Даниэль никак не мог ясно определить, в чем она заключается.

Камни знали, кого и как выбирать. И – надо думать – когда вынудить изменение.

Даниэль перевернул листки. Кое-где имелись пустые места. Настало время реконструировать собственную жизнь и мысли перед последним взбрыкиванием. Хорошо бы вписать свои соображения в пробелы, оставленные Чарлзом Грейнджером в его бессвязных закорючках. Какая удача…

Однако заставить этот мозг, это тело поднять карандаш и приступить к работе оказалось куда более трудным, чем поиск свободных участков между строками Грейнджера. Чем бы тот ни был занят, решая свою задачу, она поглотила его без остатка. Да, он созрел для замены, скорее даже перезрел, потерял ценность.

Даниэль мрачно усмехнулся – одними губами.

Тишина и неподвижность, влажная темнота, свеча поблескивает отражениями в каминной полке, еще одна мерцает в стеклянной банке, выставленной прямо на полу, выхватывая из сумрака веер разложенных бумаг…

Он начал писать. Неуклюжие каракули постепенно выправились, стали походить на его собственный почерк. Уже не так много возможностей взять дела под контроль, переделать, реформировать – за оставшийся ему срок.

За время, отведенное Грейнджеру и этому миру.

Хмуря брови от напряжения, он записал: Гранулярное пространство. Упор на локализацию.

За этим последовала система уравнений. В конечном итоге выкладки не столь уж отличались от грейнджеровских. Еще за чтением Ричарда Фейнмана он освоил прием создания собственной нотации. Никто в мире не расшифрует его обозначений.

Все фатумы стали локальными.

Пространство-время надламывается вверх/вниз. Вселенная переваривается, сворачивается, подобно прокисшему молоку, выделяя гнилую сыворотку в просветы между творожистыми комками, – метрика пространства охлопывается, загромождается. Струны (пряди?) и фундаментали. Свет пронзает мембраны и гравитацию, но материальные предметы на это не способны.

Пока не способны.

Вот что я вижу…

Он выписал еще три системы уравнений, длинных и элегантных, заполненных концептуальными лакунами. Попытки количественного осмысления, формализации этих идей – их преобразование в связные, полезные, прогнозные выводы – являли собой задачу на грани возможного. Даже в здоровом состоянии он не мог этого сделать. Рука утомилась – заныло сердце. Закопошилась боль в животе.

Даниэль пытался восстановить то, что записывал до наступления кошмара. Вне пределов охвата его уравнений существовали кое-какие теории – еще не квантифицируемые, и вместе с тем – по этой же самой причине – более верные. Более полезные.

Карта не есть территория.

Второпях, преодолевая типично грейнджеровское стремление писать каракулями, Даниэль сумел вспомнить и изложить на бумаге:

Фундаментали: мировые линии способны сплетаться в более крупные фундаментали. Снисходящая иерархия: компонентные линии, которые можно поднять до уровня фундаменталей за счет наблюдений; а еще ниже – гармоники и полигармоники, не доступные для обсерваций при нормальных условиях, однако восстающие на поверхность в распадающемся мультиверсуме. Обычно доступ к гармоникам и полигармоникам возможен в медитативном, имажинальном или сновиденческом состоянии, хотя они крайне редко поднимаются до уровня, позволяющего абсорбировать нашу фундаментальную прогресс-линию.

И все же они действуют. Заполняют собой сум-бегунки. Всеми историями, всеми вещами.

Фундаментальные Наблюдатели возникают на раннем этапе мультиверсума в целях фиксации и закрепления наиболее эффективных результатов истории, аккумулированной в сум-бегунках, а также для рафинирования самораспространяющейся природы мультиверсума и эпигенеза логической простоты.

Они в своем роде «разумны», хоть и бессознательны, но поскольку не способны творить – а лишь подтверждать и рафинировать, – их нельзя считать богами.

Фундаментальные Наблюдатели типа Мнемози…

Его мысли вдруг словно перелились через край, хлынув в кратерное поле физической муки и возбуждения. Даниэль выронил карандаш и принялся колотить кулаком по полу, пока боль не унялась. Он пытался вспомнить имя, что-то такое, имеющее отношение к памяти… Нет, это не божество. Муза.

Корявыми пальцами он поднял карандаш и заставил непослушную руку нацарапать еще несколько строчек, пока они окончательно не поблекли в памяти.

Суммация истории.

Линии, струны, жилы, канаты, фундаментали…

Фатумы.

Все возможные пути, которым может следовать элементарная частица – или человек, – бесконечно множественные, рассеянные по всем пространствам и временам, слабые в точках невероятности, прочные на вероятных участках – все они, в конце концов, охлопываются в один-единственный энергоэффективный путь, в наиболее ресурсообеспеченную и упрощенную мировую линию.

Но это уже не так. Эффективность шиворот-навыворот.

Правила сломаны.

Он отвел взгляд от листа. Нижняя губа стала вялой, челюсть безвольно отвисла, несмотря на все его нежелание выставлять напоказ гнилые зубы. Даниэль уже не понимал, что пишет. Надо торопиться.

Необходимо отыскать более удачную прядь, некое место, где Грейнджер ведет более крепкое, здоровое существование. Несколько дней кряду Даниэль даже не думал о такой попытке, пытаясь укрыться от этой мысли за баррикадой из призрачных воспоминаний о бесконечных утратах и ужасах. Он смутно отдавал себе отчет в том, что же выбило его из собственного «я» в первую очередь, – что вышвырнуло его покалеченной чайкой из урагана.

Сумрак опустился на Сорок пятую улицу. Даниэль ковылял на запад, в бледнеющий закат, направляясь к истокам длинных теней. Нещадно кружилась голова. До изнеможения обследовав все книжные магазины в этом квартале, он мерил шагами тротуар у входа в последний – с пыльной и неприбранной витриной.

Подгоняемый очередным болевым позывом в кишках, он переступил порог – звякнул колокольчик, подвешенный к дверной створке.

Хозяйка магазинчика, миниатюрная полная старушка с круглым личиком и венцом седых волос – походившая на игрушечную бабушку, сделанную из вяленых, сморщенных яблок, – вышла из-за высокой – до пояса – стеклянной конторки, давая понять, что не спит, а зорко присматривает за хозяйством. Второй обитатель книжной лавки – оранжевый, толстый кот, лежавший возле кассового аппарата, – вскинул морду и встал, потягиваясь.

Кошачье лежбище находилось на краю конторки, в витрине которой ценные издания – во всяком случае, более ценные, нежели томики романтических историй с потрескавшимися корешками и бестселлеры, составлявшие основную массу подержанных книг заведения, – были выставлены с горделивой претенциозностью: путешествия Ричарда Халлибертона, коллекция детективов Нэнси Дрю в суперобложках, старая оксфордская Библия, переплетенная в обшарпанную кожу…

Взгляд Даниэля медленно скользнул к последнему томику на витрине, подпиравшему соседей у правого края полки: толстая, потрепанная книга в бумажной обложке. И название, и имя автора, нанесенные поблекшими красными буквами, почти невозможно было разобрать, но он прищурился и прочел: «Криптиды и их открыватели». Дэвид Бандль.

Он сделал глубокий вздох и закрыл глаза. Сквозь опущенные веки книга чуть ли не сияла – подобно вороху раскаленных углей. Склонившись над конторкой, он постучал грязным пальцем по стеклу.

– Сколько вы хотите вот за эту?

– Я не привыкла торговаться, – ответила яблочная бабушка, не скрывая подозрения. – Деньги-то есть?

Да, деньги у него были – девять долларов, заработанные многочасовым стоянием у дороги, пока спинные мускулы не набухли, пока не вздулись желваки в онемевших ногах, а голова не превратилась в глину. Даже дыхание – и то, кажется, отдавало автомобильным выхлопом.

– Кое-что. Надеюсь, она не очень дорогая?

– Это первое издание, – заявила яблочная бабушка, сверкнув синими искрами кремнистых зрачков.

– Так сколько? – настойчиво спросил Даниэль.

– У вас наверняка не хватит.

– И все же… Посмотрите, пожалуйста. Прошу вас…

Хозяйка сморщила нос, раздраженно дернула плечом, сняла кружевную шаль с плеч и, отложив ее в сторону, отодвинула заднее стекло витрины. Наклонившись с выразительным вздохом, она вытащила книгу и выпрямилась, прижимая томик к груди.

Никогда еще Даниэль не видел столь толстого Бандля. Один лишь белесый срез фотографических вклеек был толщиной с палец.

Задрав на лоб очки, старушка отвернула обложку узловатыми, сухими пальцами.

– Пятнадцать долларов, – сказала она.

– У меня есть девять. Я дам вам девять.

– Вам уже сказали: я не торгуюсь, – напомнила она с презрительным фырканьем.

Даниэль попытался изобразить извиняющуюся, тонкогубую улыбку.

– Обложка совсем запылилась. Похоже, лежит здесь очень долго.

Она прищурилась на дату, выписанную карандашом под ценой. Что-то в ней уступило – надменная поза стала чуть менее жесткой.

– Вы серьезно ее хотите?

Он кивнул.

– Еще в детстве зачитывался. Ностальгия по лучшим временам.

– Эта книга находилась у меня на витрине ровно три года, день в день, – сказала она. – Да, запылилась, но другого такого экземпляра мне не встречалось. Вам ее отдам за пятнадцать.

– У меня только девять, – тихо промолвил Даниэль. – Клянусь.

Она откинулась чуть назад. Глаза насмешливо сузились до щелей, как у поросенка.

– Это вы стоите, попрошайничаете возле дороги? Так?

Ну что ты будешь делать: в этом городе, похоже, все знали Чарлза Грейнджера. Даниэль широко улыбнулся, демонстрируя все свои зубы – щербатые, потрескавшиеся, гнилые, – и выкашлянул зловонное облако.

Снисходительное настроение хозяйки немедленно испарилось, но она все же продала книгу: лишь бы отвязаться. Покупка обошлась ему во всю ту сумму, которой он располагал в этом мире.

Вернувшись в неосвещенный дом, он, покряхтывая от боли в суставах, прошел в гостиную, присел с книгой в поломанное камышовое кресло и придирчиво осмотрел корешок. Подумать только, какое толстое издание! Ни в какое сравнение не идет с теми, что были у него раньше. Сидеть, откинувшись в кресле, оказалось делом весьма болезненным, поэтому Даниэль перешел на пол, чтобы при свече читать книгу лежа – затем встал на четвереньки и, наконец, устроился на подушке в углу комнаты, раскачиваясь как маятник.

Итак, книга у него. Богатая деталями и подробностями – опухшая от информации, подумал он, листая страницы, – доступная в любой момент для изучения, если он на это отважится. Если останется время. Своего рода прогресс, если, конечно, получение плохих вестей – очень плохих вестей – можно считать прогрессом.

Новости впрямь были ужасающими. Вши размером с ноготь. Доисторические млекопитающие, обнаруженные в Новой Гвинее. Кучки экскрементов и шерсть, оставленная всамделишным снежным человеком в Канаде – ДНК-анализ подтвердил абсолютную реальность древнего джентльмена и тот факт, что он был дальним родственником чело века.

Даниэль перешел к предметному указателю, да и тот на чал читать с середины.

Гигантопитек, череп хранится в коллекции венского музея; трехметровая горилла. Здравствующие представители замечены в Камбодже.

Гигантские крысы, весом до полуцентнера, найдены на Борнео.

Жабы болотистых оазисов Ирака, квакают на арабском «Аллах велик», расцветка дорсальных участков кожи напоминает отрывки сутр из Корана.

Крабы Таиланда и Шри-Ланки, с «человеческими ликами» на панцире, удивительно напоминающими лица утопленников.

Куа-Ню, беличья крыса: биологический вид, вымерший одиннадцать миллионов лет тому назад – обнаружена в Лаосе.

Летучие мыши «индиго» (размером с орла) обнаружены в Мексике.

Летучий кошмар в лесопарке «Пайн Берренс», шт. Нью-Джерси; размах крыльев два метра; биологический вид не установлен, вероятно, семейство стрекоз.

Морские скорпионы (семейство Eurypteridae), найдены близ Мадагаскара; длина три метра; считались вымершими сотни миллионов лет назад; крупнейшие беспозвоночные, когда-либо существовавшие на Земле. Местные жители высоко ценят их сладковатое, ароматное мясо; утверждают, что ловили их «с начала времен».

Мохнатые рыбы, с волосяными фолликулами, как у млекопитающих…

Перепончатокрылые, отряд Hymenoptera: пчелы, знающие, как использовать свой танец в качестве языка.

Хомо флорезиенсис, «человек флоресский», рост до одного метра; пользовался огнем, каменными орудиями. Охотился на карликовых слонов с помощью крошечных копий.

Эдемский сад, Новая Гвинея; обнаружены три сотни ранее неизвестных животных, среди них пятнадцать новых видов лемуров, в т. ч. летучий лемур с кулак величиной.

Он бросил взгляд в конец списка:

Эпиорнис, пойман в Тасмании. Нелетающая страусоподобная птица высотой почти семь метров, питается овцами, козами, откладывает яйца размером с пару баскетбольных мячей.

Затем наугад к середине:

Термиты-«зодчие»; распространяются по континенту вместе с мусором и щепками, заносимыми ураганными ветрами с побережья Мексиканского залива; строят гнезда, напоминающие католические соборы по типу Шартрского, Нотр-Дам…

Книга выскользнула из трясущихся рук и захлопнулась самостоятельно. Криптиды и лазариды – вымершие твари былых эпох – неожиданно воскресали целыми когортами. Их перечень тянулся на добрую сотню страниц. Даже с учетом его прошлого опыта, согласно которому примерно половина сведений Бандля была искаженной или попросту фальсифицированной, оставалось свыше тысячи надежных свидетельств – вдвое больше, чем встречалось Даниэлю ранее, еще до наступления мрака и пыли, когда он был вынужден спасаться бегством.

Маловероятные вещи подбирались все ближе и ближе, как тени вокруг гаснувшего костра, как погребальный звон по ясному, рациональному, научно обоснованному миру, который он всегда ценил – и в котором сомневался. Понадобится найти союзников. Да, союзников… и, если таковое еще возможно, новый организм. Новое тело, сильное, здоровое. Молодое. Даниэль принялся мерно бить затылком по стене, и в желудке закопошилась змея, будто разгневанная столь вопиющим неуважением.

Он больше не в состоянии проделывать такое в одиночку; появились сомнения, что достанет сил и сосредоточенности еще раз прыгнуть так далеко – да и грядущее, судя по всему, окажется хуже, чем когда-либо.

Даниэль раскрыл книгу на предисловии. Бандль записал:

В нынешнее издание вошло более пяти сотен новых позиций: настоящая лавина находок по сравнению с предыдущими выпусками, особенно если учесть, что эти сведения были собраны лишь за три года. Это обстоятельство подводит нас к весьма антинаучному вопросу: уж не открыл ли кто-то дверь в прошлое, сваливая в кучу и нас, и доисторических животных – невозможных животных, вымерших, но в то же время более чем реальных?

К трем часам пополудни мокрый как мышь и дрожащий от лихорадки Даниэль добрался до физического корпуса в университетском студгородке. Тщательно ознакомившись со стендами-указателями, он принялся рыскать по коридорам, читая таблички возле кабинетов, отыскивая человека, который мог бы понять. Самого уязвимого человека из всех, кого он знал, – и самого любознательного.

Старого друга.

Глава 25

КАПИТОЛ-ХИЛЛ

Пенелопа редко покидала свою спальню, а Главк никогда туда не наведывался за исключением крайней необходимости. Постоянный зуд и мягкий шепот партнерши, наговаривающей слова контроля и утешения, говорили ему все, что требовалось знать. То, что лежало за этой запертой дверью, было небезопасным даже для него.

Пожалуй, наиболее сложной задачей, стоявшей перед ним подавляющую часть времени, была необходимость держать Пенелопу счастливой. Изменения внутри Главка проявлялись весьма слабо, в то время как его партнерша за последние тридцать лет потеряла очень многое, и даже не столько по части соблазнительной женственности – свою молодость и красоту, – сколько умственные способности, вплоть до последней, слабой искорки интеллекта. К этому моменту Главк, можно сказать, вылепил из нее удивительный, послушный инструмент.

Он развернул номер «Лондон таймс», купленный в киоске возле университета, удовлетворенно затянулся сигарой, щуря глаза, и стал просматривать заголовки. Внушительное кресло черной кожи подпирало его расслабленный, коренастый торс; одна короткая, толстая нога подогнута под себя, вторая покоится на оттоманке – крошечные, аккуратно подстриженные ногти медленно шевелятся в такт чтению.

За прошедшие полтора столетия он научился распознавать самые разные стереотипы человеческого поведения – экономические, политические, философские, даже научные. Рефлексы, приобретенные в период работы Ведуном, а затем и компаньоном амбициозных богачей, до сих пор служили ему верой и правдой; за истекшие десятилетия он сколотил немалое состояние. Главное здесь – осмотрительность. Все работодатели в конце концов подводили – своих же собственных работников; любые предприятия и планы терпели крах, оставляя без средств к существованию того, кто не был предусмотрительным. Того, кто не умел распознавать модели поведения и не знал, что с ними делать.

На шелковый жилет упал пепел. Главк принялся стряхивать, сбивать и смахивать серую пыль толстыми пальцами, густо покрытыми вьющимся седым волосом по самые костяшки, набитые до различных форм, плотностей и размеров, которые мистер Шерлок Холмс без сомнения взялся бы анализировать с огромным удовольствием. За свою жизнь Главк зарабатывал на хлеб разными способами – попутно собирая шрамы от петушиных шпор, собачьих и крысиных укусов, не говоря уже о метках, клеймах и рубцах, оставленных человеческими зубами. Словом, следы укусов – и ударов насмерть.

Кроме того, от драк у него расплющился нос и прижались уши к черепу.

Пожалуй, с точки зрения детектива-консультанта наиболее интересным предметом для изучения было бы вот что: кольцеобразные мозоли на пальцах, образовавшиеся за время, равное продолжительности жизни обычного смертного, – следы от вращения, перекидывания и прятанья монет и карт. К тому же он давно не оставлял отпечатков пальцев – утратил папиллярные линии в начале прошлого века.

Десятилетия неподвижного ожидания в полумраке добавили жирок к бледно-розовым, плотным рукам, спине, бедрам и икрам. Как много напоминаний, свидетельств о трудах, заботах и злоупотреблениях, как много неисчезающих шрамов… Сколько это может продолжаться? Он все еще уверенно идет по жизни, его тело работает, как машина невероятной надежности, однако дыхание неглубокое, сдержанное; он вполне мог бы жить вечно, хотя после многих десятков лет курения его легкие уже не так счастливы, как раньше, более того – забиты непроходимыми пробками.

Скоро, наверное, придет время очищения и возрождения – будет выдан запрет на вредные привычки, неделями придется ходить пешком и заниматься физическими упражнениями, есть поменьше, бросить курить, очищать ткани организма от шлаков последних пятидесяти лет – в общем, нечто вроде монашеского существования, которое он ненавидел из принципа.

Да, есть такие шансы, хотя он в этом и сомневался.

Жизнь Главка была продлена за счет увиливания и обмана – и, разумеется, благодаря прикосновению Госпожи. Такая длинная история, столько впечатлений, идей – и ради чего? В собственных глазах он выглядел уродцем, гвоздем коллекции среди экспонатов кунсткамеры. Когда с Максвелла Главка снимут поводок, заберут бодрость духа и тела, отнимут дар? Когда ему разрешат сделаться безработным?

Комната была темна, лишь узкий луч подсвечивал лист розоватой бумаги, расстеленный у него на коленях. Телефон молчал весь день, да и раньше звонили только сумасшедшие, пьяные или скучающие индивидуумы – его обычные корреспонденты.

И все же он видел общую картину. Имелась причина, по которой Максвелл Главк появился на северо-западе и осел в Сиэтле. Он чувствовал зыбь и волны в местном житейском океане, словно на крошечном и вертлявом катере пересекал следы, оставленные бездумно управляемыми человеческими судьбами.

Семь лет скитаний по континенту, бессчетные мили и часы, проведенные по соседству с единственной и несимпатичной партнершей…

Поползли вниз отяжелевшие веки. Он скатывался в обычный предрассветный полусон. Через несколько минут он проснется посвежевший и бодрый… но сейчас его ждет только дремота, непреодолимая жажда краткого купания в водах Леты. Зудящий гул в соседней спальне, тишина тесной каморки, мягкий комфорт кожаного кресла. Он осоловело пялился на черную коробку телефона, слезящиеся серые глаза медленно сходились к переносице, в поле зрения побежала рябь…

Оба глаза резко, в один миг обрели фокус, спина выпрямилась. Кто-то погладил дверь в их квартиру.

Он практически воочию увидел вскинутую руку – костяшки напряжены, готовы к удару, – и сразу последовал дробный стук.

Раздался негромкий хриплый голос, словно камни ворочались на дне грязного ручья:

– Я знаю, ты здесь, Макс Главк! Открой мне. Старое знакомство, старые правила.

Главк не ожидал визитеров.

– Иду-иду, – отозвался он и разом встал на ноги. Прежде чем открыть входную дверь, он тихонько постучался к Пенелопе.

Зудящий гул мгновенно прекратился.

– К нам гости, моя дорогая, – сказал он. – Мы одеты?

Глава 26

УНИВЕРСИТЕТСКИЙ КВАРТАЛ

– Я вас не знаю. Вообще не знаю никого с таким именем, – сказал Фред Джонсон больному бродяге, притулившемуся к крыльцу его дома.

– Понятно, – кивнул Даниэль. – Хотя я знаю вас — или человека, очень на вас похожего.

Голос его осип от напряжения. На дорогу от университета ушло слишком много сил.

Бывший Чарлз Грейнджер пальца на четыре возвышался на Фредом Джонсоном, который вместе с зачесанным клоком черных волос прилично недотягивал до шести футов. На неожиданного визитера Джонсон посматривал терпеливо и выжидающе, что, впрочем, естественно для любого хозяина дома в подобных обстоятельствах.

– Дайте мне несколько минут, чтобы объясниться, – сказал Даниэль. – Вы, наверное, мне не поверите, поэтому я просто уйду, но если и есть такой человек, который способен понять, то это вы. Я очень рад, что нашел вас. По правде говоря, это удивительно.

– Вы нашли меня по телефонной книге, так?

– Я ходил к университету, – ответил Даниэль. – Пожалуй, все физики одинаковы, во всех возможных мирах. Может статься, они связывают воедино наиболее важные пряди.

Он поддернул рукава и улыбнулся, показывая гнилые зубы.

Джонсон оглядел его с ног до головы, с трудом скрывая отвращение, и решил, что бродяга не представляет опасности – просто свихнувшийся чудак.

– Я не так уж много занимаюсь физикой, – наконец сказал он. – Что вам нужно? Немножко денег?

– Я пришел не из-за денег. Это насчет науки. Мне известны вещи, которые вы хотите знать.

Джонсон щелкнул пальцами:

– Вы – тот самый парень с обочины. Попрошайка. – Лицо перекосила презрительная гримаса. – Только не говорите, что теперь вы решили по домам ходить.

– Выслушайте меня. Вы – человек, который поймет мой рассказ. Помогите разобраться в том, что должно произойти – а вернее, когда.

У Джонсона побурели щеки – от раздражения, нетерпения и изрядного беспокойства. От чувства ответственности за тех, кто находится в доме, за тех, кто важен в его жизни.

– Большинство понятия не имеет об индикаторах, – продолжал Даниэль. – Но дела в этой пряди, безусловно, идут не так, как надо.

Джонсон скривился.

– Если не хотите денег, тогда и разговаривать не о чем. У меня нет времени на всякую чушь.

– Времени не осталось ни у кого, Фред.

Профессор понизил голос и бросил взгляд влево, в сторону кухни:

– Убирайтесь прочь!

Даниэль попробовал прочитать его реакцию – слова подобраны резкие, однако Джонсон не был склонен к насилию. К тому же Даниэль знал, что его визави не ударит непрошеного гостя и не вызовет полицию. Даниэль болен, это видно невооруженным глазом. Ему как минимум нужен больничный покой, хороший врач – а если брать по максимуму…

Ему нужен Фред.

Позади Джонсона появилась женщина – обеспокоенная, любопытствующая, – много моложе профессора, не старше тридцати, с короткими рыжеватыми волосами, высокими скулами, удлиненным подбородком, свежая, симпатичная.

– К нам кто-то пришел, милый? – спросила она, из-за спины обняв Фреда за плечи, и смерила Даниэля взглядом.

Бродяга сморгнул неожиданные слезы и изо всех сил попытался сфокусировать глаза.

– Мэри… – прошептал он. – Бог ты мой, ты вышла за него…

Женщина переменилась в лице.

– Откуда вы нас знаете? – жестко потребовала она. – Фред, запирай дверь!

– Мэри, это я, Даниэль…

Колени стали ватными, и он ухватился за дверной косяк.

– Гос-споди… – прошипела женщина. – Его сейчас вырвет.

Медленно скользя вниз, цепляясь из последних усилий, Даниэль замотал головой.

– Воды… чуть отдышаться. Пусть для вас я чокнутый, не в себе, но… мы знакомы…

– Черта с два! Я вас в жизни не видела! – вскипела Мэри, однако секунду погодя отправилась за водой.

Джонсон помог Даниэлю встать на ноги.

– Парень, – сказал Фред. – Ты почему решил именно к нам ломиться? Ты ж едва на ногах стоишь, а уж про вонь я молчу. Меня так и подмывает вызвать «скорую»… или полицию.

– Нет-нет, – настойчиво возразил Даниэль. – Просто я весь день на ногах. Я уйду – обещаю! – но сначала мы должны поговорить. Прошу вас!

Он сунул руку в карман и вытащил Бандля. Разогнул книгу в корешке, пустив страницы веером.

– Вы только взгляните. Криптиды. Лазариды. И так много! Времени почти не осталось.

Вернулась Мэри с водой. Даниэль одним махом осушил стакан. Женщина сжала правую руку в кулак, и кольца не было видно.

– Я не устрою никаких сцен. Мэри… я так рад… вы женаты? Вместе живете?

– Не твое собачье дело, – отрезала Мэри. – Ты кто такой, вообще?

– Твой брат. Даниэль.

Лицо женщины пошло пунцовыми пятнами, брови нахмурились. Глаза превратились в оловянные пуговицы. В ней не осталось и грана прежней красоты.

– Пшел вон! – Она чуть не плюнула ему в лицо. – Будь ты проклят, убирайся!

– Дружище, сваливай подобру-поздорову, – кивнул Фред. – Она шутить не любит.

– Что-то случалось… – прошептал Даниэль, глядя между ними. В глазах плыл туман. – Что же это? Что со мной творится?

– Если ты про моего брата, то он подох в девятнадцать лет, – процедила Мэри. – И слава богу. Собаке собачья смерть… Все, я вызываю полицию.

Глава 27

За прошедшее столетие мистер Уитлоу весьма переменился. В свое время он чуть ли не с отеческой строгостью благоволил к юному и отчаянному Максу Главку. В стародавние времена мистер Уитлоу (Макс до сих пор знал лишь его фамилию) одевался опрятно, немножко консервативно, был подтянут, обладал звучным голосом и изрядной физической силой, несмотря на свой более чем зрелый возраст.

Сейчас, пожалуй, из знакомых особенностей осталась лишь хромая нога; впрочем, она явно не мешала владельцу.

Но вот лицо… Физиономию Уитлоу изъели оспины и рытвины, особенно выделявшиеся на бледной коже в желтоватом свете коридора; в бездонных черных зрачках словно поселилась безлунная ночь. Одет он был в серый костюм прилегающего покроя с узкими бортами; в глаза бросались белоснежные манжеты, запонки с крупными гранатами, узконосые черные туфли. Маслянистые черные пряди симметрично разделял прямой пробор, а над наспех повязанным галстуком-бабочкой выпирал бледный кадык. Вместо привычного котелка он держал в руке мягкую шляпу и стоял у входной двери в позе нервозного смирения. Губы подрагивали в кривой улыбке, подчеркивающей скуластые черты, хотя в глазах улыбчивости не было и в помине, что придавало ему вид маньяка из поезда-призрака.

– Помнишь меня, Макс? – спросил он.

– Мистер Уитлоу, – кивнул Главк. – Прошу вас, входите.

Но гость не шагнул внутрь, хотя хозяин отступил назад, освобождая проход. Вместо этого его широко распахнутые глаза уставились на комнату в конце коридора.

Когда-то, по рекомендации Шенка, Главк познакомился с мистером Уитлоу, который, в свою очередь, представил его Моли – уклончивому слепцу, обитавшему в полуразрушенной усадьбе неподалеку от Лондона, в Боурхемвуде. Слепец же пристроил его на службу при Бледноликой Госпоже.

– Я прибыл во исполнение воли мистера Шенка, – промолвил Уитлоу. – Он уведомил меня о твоем местонахождении, а также о том, что ты не так давно разбил сердце одному из наших оперативников.

– Умгм… – выдавил Главк, чувствуя, как леденеют конечности. Достаточно лишь намека на возможное неудовольствие Госпожи, чтобы это случилось с самым смелым из людей. – До сих пор меня не наказывали за прополку сорняков на нашей плодородной почве.

– Обстоятельства меняются, – заметил Уитлоу. – Ты причинил нам ущерб в критический момент.

– Свои участки я обрабатываю в одиночку, мистер Уитлоу, – с достоинством возразил Главк. В визите с самого начала чувствовалась некая несуразность, словно во сне, а потому в нем крылась некая значимость, сигнал – интуиция вновь не подвела. Петля затягивается. В противном случае, с какой стати открывать столь многое? Ибо Главку дали понять, что мистер Шенк до сих пор жив, по-прежнему работает и пользуется благоволением Алебастровой Княжны – и это несмотря на то, что его поглотило самое жуткое из всех Зияний, с которыми когда-либо сталкивался Главк, – в роковой день, 9 августа 1924 года, в Реймсе.

– Существуют способы негласно навести справки, – сказал Уитлоу.

Тут Главк окончательно понял, что его дразнят.

– Я работал без присмотра девяносто лет. С заказчиком общаюсь лишь в момент доставки. Последний раз это было несколько лет тому назад, и никто ничего не говорил про перемены.

Сквозь дверную щель за ними следила Пенелопа.

Ощущая нарастающий гнев Главка, Уитлоу входить не пожелал. Охотники всегда наносят визиты с предельной осторожностью, подкрадываются не спеша, с расстановкой. Впрочем, улыбка Уитлоу не изменилась. Главк даже задался вопросом, уж не оказался ли этот ветеран марионеткой – своего рода пробной наживкой, подвешенной за нитку настоящим сборщиком, чтобы разведать степень опасности, – хотя ему не только не доводилось стать свидетелем таких уловок, он даже не слышал о подобном. Впрочем, там, где речь идет о Бледноликой Госпоже, ухо надо всегда держать востро.

– Ну как у тебя дела, мой мальчик? – спросил Уитлоу, нервно дернув кадыком.

– Да так себе, нормально – ответствовал Главк. – А у вас, сэр?

– Древеса терновые, крапива да репей… Если бы ты знал, сколь многих отозвали, и все же… мы по-прежнему бодрячком… Домой-то, в Англию, заезжал?

– Уже много лет как не был. Говорят, все застроили.

– Просто невыносимо. Нет, Макс, подзадержались мы на этом свете.

– Да вы входите, сэр. Моя партнерша под контролем.

– Ты очень любезен, Макс. Я подготовлю рапорт, выдам приглашение – и на этом все. На сегодня. Рад слышать, что ты в порядке. Столько воспоминаний приходит на ум. – Уитлоу осклабился – зубы по-прежнему без малейшего изъяна, хотя от времени и потемнели до цвета зрелой слоновой кости.

– Да, сэр.

Уитлоу нагнулся чуть вперед, улыбчивые губы натянулись тонкой полоской.

– Нас всех сюда прислали – всех.

Главк мгновенно прикинул, сколько – с учетом многолетнего опыта наблюдений и размышлений. Десятки, это уж точно. Сотни – вполне вероятно.

– Помимо этого, мне мало что известно, – продолжал Уитлоу, – но тешу себя надеждой, что сейчас ясно, сколь важным оказался твой участок – к счастью для тебя. У нас своя отчетность, у них – своя.

– «У них»? – переспросил Главк.

Из коридора донеслось покашливание Пенелопы – она внимательно слушала из-за двери.

Уитлоу торжественно кивнул.

– Мы оба целовали подол нашей Госпожи, а ведь он выметает весь сор… Что тебе известно, Макс? О, ты воистину лукавый Нимрод!

Глазки Главка широко распахнулись, хотя им было далеко до Уитлоу.

– Дело к концу? – прошептал он, едва справляясь с пересохшей глоткой.

– Терминус возможен, да.

– То есть… сум-бегунки на моем участке?

– Меня предуведомили – и я чувствую это сам, – что кворум вскоре соберется. Заклинаю тебя, юный шикари[7]: воздержись от устранения коллег. Твоя нить – моя, а моя нить неизъяснимо вплетена в нить Моли, нашего великого диспетчера. Мы объединены в общий фатум.

Уитлоу отвесил поклон и отступил на шаг, ни на секунду не выпуская Главка из виду.

– Увы, мне пора. Немало визитов.

– Я понимаю, сэр.

– Запрись на ключ, Макс, – сказал Уитлоу. – Позволь мне услышать, как щелкнет замок.

– Конечно, сэр, – кивнул Главк. – Прошу прощения. Он захлопнул дверь, задвинул щеколды, провернул ключ и прислушался к знакомым, несимметрично звучащим шагам – чуть более торопливым, нежели обычно.

Даже в эту минуту у Макса подрагивали пальцы и чесались руки сыграть со стариком недобрую шутку.

Глава 28

ВАЛЛИНГФОРД

После четырех часов расспросов в гостиной – а перед этим была еще чашка куриного бульона, стакан молока, затем и стакан красного вина: Даниэль все принял с благодарностью – Мэри отвела мужа в коридор, поближе к кухне, и горячо зашептала ему в пунцовое ухо:

– Какого черта? Ты спятил?! Он же насквозь болен какой-то заразой – да еще имел наглость заявиться в наш дом, воображает себя моим братом – моим мертвым братом, прости господи!

Фред был явно выбит из колеи и в то же время не мог скрыть возбуждения.

– Да-да, все правильно – но ты бы послушала, что он говорит! Я даже записывать начал. Похоже, он самый гениальный из всех, кого я встречал!

– Где ты в нем гениальность увидел, хотела бы я знать?

– Да возьми хотя бы его Фурье-преобразования – «Ф» от «k» и «r» – максимальных отклонений от нуль-энергетических состояний систем с перекрывающимися дискретными переменными…

– Бредовый лепет.

– Ты что, серьезно? – Фред даже отодвинулся в приступе негодования. – Нет, Мэри, послушай: ему уже лучше – твой бульон творит чудеса. Просто ему очень трудно пришлось с момента появления у нас.

– У нас? То есть в нашем доме?

– Да нет же, с момента прыжка. Он успокоился, только начал объяснять – да ведь тут колоссальным открытием пахнет!

– Фред, он разглагольствует про альтернативные миры!

Ее муж состроил кислую мину.

– Для современной физики это не откровение. Да, звучит бредово, но взгляни на его выкладки – он или где-то прочел, или весь математический аппарат разработал сам, вплоть до идей и решений, о которых я и слыхом не слыхивал. Ведь кое-какие из его уравнений гениальнее постулата Шуто о минимальной общей энергии. Представь: бесконечная матрица разветвляющихся и сходящихся ветвей, каждая из которых способна порождать очередную такую матрицу – кажется, что их невозможно проследить, но хитрость-то в том, что ветви не длятся беспредельно – они суммируются, редуцируются до точки наименьшей энергии и наибольшей вероятности, наибольшей эффективности… Это нечто столь гениальное, что звучит как глупость: «Темная материя – вещество, поджидающее свое рождение»?

Мэри разглядывала мужа, отчужденно сложив руки на груди. С каждой преходящей секундой губы ее сжимались все сильнее.

– Дорогая, нет, ты пойми, он написал такие уравнения!.. Да, пусть он вещает про альтернативные миры – но дело-то в том, что его выкладки можно распространить и на наиболее эффективные состояния взаимодействующих атомов в аминокислотах… на аналитические решения, описывающие хоть песок, хоть кристаллы соли… может статься, и на распределения вероятностей рождения суперсимметричных частиц в высокоэнергетических коллайдерах… Мэри, да пусть тебе это не нравится или неинтересно – заклинаю, не лезь ты в дела, где ничего не смыслишь! Почитай книжку, испеки хлеб… что угодно. Этот парень – золотая жила!

У Мэри округлились глаза.

– Погоди… ты не спрашивал, откуда ему столько про нас известно?

Фред раздул ноздри.

– Ответ тебе не понравится.

– А ты попробуй.

– В общем… Он знает разные мелочи, что случились еще до смерти Даниэля – помнишь, ты мне рассказывала? Я его за язык не тянул – он сам все выложил.

– Ерунда, выдумки!

– Да? А ты, что, кому-то еще рассказывала, как «серебрянкой» из баллончика прыснула в свою же собачку, когда она тебя покусала?

Мэри вскинула было негодующий взгляд, но глаза ее застило слезами.

– Вот именно, – кивнул Фред. – Он знает про твоего старшего брата. Знает, каким был твой отец.

Лицо Мэри исказила страдальческая, тоскливая судорога. Нежелание верить хуже отсутствия веры.

– Он знает, как умер Даниэль?

– Ну, это было бы алогичным.

– Ты кому-то все разболтал, признавайся! – чуть не крикнула Мэри, заводя себя.

– Стоп-стоп-стоп! Никому я ничего не говорил. Даю тебе слово, Мэри… Он просто знает разные вещи о тебе и твоей семье, хотя я отметил много несовпадений после его смерти – смерти Даниэля, хотел я сказать. А этот Даниэль… он остался в живых. Причем в его мире мы никогда не были мужем и женой. Пусть все это бред сумасшедшего, но бред гениальный. Я не утверждаю, что всему верю на слово – по крайней мере, я обязан его выслушать.

Он ласково коснулся ее напряженного – как натянутый канат – предплечья.

– Может статься, он сам себя запутает в логических узлах, и мы его вышвырнем… или вызовем полицию, передадим его с рук на руки.

Жена, похоже, смягчилась, хотя не исключено, что от усталости.

– Уж я б его порасспросила! Он не выдержит проверки, сам знаешь.

– Он нервничает всякий раз, когда ты рядом. Несчастный и возбужденный человек. Не говоря уже про здоровье.

Ее плечи обмякли.

– Сколько еще это займет?

– Не исключено, целую ночь. Пускай переночует на кушетке – роскошь в сравнении с тем, к чему он привык. Ну пожалуйста, Мэри!

Выражение ее лица – обиженное, растерянное, сердитое – ничуть не уступало его собственному, хотя глаза смотрели твердо, испытующе. Мэри стало ясно, что Фред заупрямился.

– Выясни, кто он на самом деле, – пробормотала она. – Он все врет. Он сумасшедший. Даже если он действительно окажется моим братом, я не буду с ним разговаривать. Даниэль был невероятным мерзавцем. Вот почему Джон его убил – чтобы спасти всех нас. Чтобы спасти меня. Ты ведь помнишь?

– Ясное дело, – отозвался Фред быстрей, чем следовало, и погладил ей плечо. – Но как ты сама говоришь, он не может быть твоим братом, так? Иди-ка ты поспи, а я с ним справлюсь. Ладно?

– Я не хочу находиться с ним под одной крышей. Фред, он меня пугает.

– Он и меня пугает, радость моя. Своим умом.

Она побрела к лестнице на второй этаж, в верхнюю спальню, оставив Фреда в коридоре мрачно разглядывать снимки в рамочках. Фотографии делала Мэри, еще в Женеве и Брукхейвене – где они жили и где двадцать лет тому назад работал ее отец. С одной из рамочек свисали клочки паутины – тени шелковистых нитей расплывались в стороны и вновь сходились вместе под легким дуновением воздуха от батареи отопления в дальнем конце коридора.

Фред следил за тенями, игравшими в кошки-мышки, пока не заслезились глаза, а затем торопливо направился в сторону гостиной – продолжить разговор с незнакомцем. Впрочем, сначала он заглянул в ванную и помазал ментоловым вазелином под каждой из ноздрей.

Даниэль, а может, и Чарлз – не важно кто – смердел до небес.

Ночь перешла в рассвет, и с ним возникла идея немножко выпить – содовой для Даниэля, виски для Фреда. Джонсону нравилась полупьяная лихорадка мозгового штурма.

– Как вообще можно очутиться в чьем-то теле? Ты сделал трансфер… пересадку собственной души – а она вообще существует? Ты научился ее передавать?

– Не знаю, – ответил Даниэль. – Никогда раньше со мной такого не было.

(Можно подумать, я бы об этом помнил.)

– И здесь какую-то роль играют мировые линии? – У Фреда раскраснелось лицо. – Можно вывести уравнение, чтобы описать процесс?

Даниэль внимательно следил за ним.

– Вероятно, – кивнул он.

– Допустим, одна мировая линия оборвалась – разрезали ее – и вот она висит, как паутинка в воздухе, затем цепляется за ближайшую к себе, очень похожую мировую линию, – размышлял вслух Фред. – Нечто вроде цепочек ДНК или жил в кабеле – не знаю, это просто метафора. Что ты помнишь из своего прошлого? – спросил он и тут же нахмурился, осознав всю важность этого вопроса.

Даниэль окинул взглядом комнату, дернул плечом.

– Все меньше и меньше, – сказал он. – Кое-что вообще тонет в тумане.

Фред облокотился на колени и медленно крутил в пальцах стакан виски.

– До сих пор ты опирался на воспоминания различных версий себя – однако больше этого делать не в состоянии. Ты не можешь забрать с собой свои физические воспоминания. Вот это тело – вовсе не ты. Ты движешься по инерции воспоминаний после трансфера, а они тают.

Даниэль согласился.

– Вот именно, – сам себе кивнул Фред, радуясь свой сообразительности. – Если все остальное – правда, то здесь – элементарное логическое следствие.

– Я кое-что начал записывать, – признался Даниэль.

– Моя жена – если ты и впрямь Даниэль, разумеется, – моя жена могла бы предоставить важные воспоминания о твоем прошлом. Конечно, такая мера не восполнит всего, что ты утратил, – но лучше так, чем ничего.

Даниэль опустил глаза, обеспокоившись, что этот умный человек самостоятельно выведет формулу окончательного решения – того этапа, который случится неизбежно. К счастью, Фреда, похоже, больше интересовала теория, а не возможная угроза – вернее, абсолютно реальная опасность.

– Есть ли еще люди, обладающие твоим талантом? – спросил Фред.

– Я не один…

Глаза Фреда сверкнули.

– Если другие мировые линии будут пожраны, разрушены или изменены – тогда люди вроде тебя иммигрируют сюда. Беженцы, спасающиеся с других, поглощенных мировых линий. Подсчитывая число таких беженцев, можно определить, насколько твоя собственная линия близка к разрушению. Если, конечно, их разыскать. Я к тому, что кто же открыто признает, что способен выгнать хозяина из тела?

– Да, что-то в этом есть, – опустил голову Даниэль.

– Ты совсем расклеился, я смотрю.

– Ага…

– Уже поздно, а надо бы еще поговорить поподробнее насчет уравнений Мерсовина. Оставайся! Кушетка ничем не хуже заброшенного дома.

– Вы очень щедры…

– Ну, как минимум я заинтригован, – легко отозвался Фред. – Так что продолжим завтра – после моих лекций.

– Да, утро вечера мудренее, – кивнул Даниэль. – Хотя и так уже утро… В общем, да, мы еще поговорим. Позднее.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 29

ЯРУСЫ

Они провели первый совместный вечер в нише Тиадбы. Занятие любовью – скорее, быстрое обещание большего – оказалось не совсем тем, на что надеялся Джебрасси. Каждый из них занял как бы позицию терпеливого ожидания – сам не зная, чего именно ждет. Неботолок за открытым зевом ниши потемнел с серого до черно-синего. В темноте показались крошечные огоньки, великолепные, знакомые – ненастоящие.

В конечном итоге, под ее умелыми подзуживаниями, Джебрасси подробнее рассказал о своих блужданиях и о подозрениях, что приходящий во сне является откуда-то, не из Кальпы – надолго не задерживается, не оставляет почти никаких свидетельств своей сущности.

– Мне кажется, он из прошлого.

Девушка следила за ним, зарывшись в одеяла и подушки, которые сама же приготовила для свидания.

– Но я не уверен, – продолжал Джебрасси. – Может быть, он приходит из будущего – а может, он вообще посланец Хаоса.

– Моя визитерша точно из прошлого, – прошептала Тиадба, широко распахнув глаза, полные тайны. – Она понятия не имеет, как мы тут живем. Но все равно, откуда бы они ни были, мне кажется, они друг друга знают.

Под ее недвусмысленным взглядом Джебрасси от смущения поглубже зарылся в подушки и ватным голосом сказал:

– Я написал ему послание. Если он вдруг появится, пока я тут… с тобой… дай ему почитать.

Тиадба заползла под одеяло и легла с ним бок о бок. Сквозь открытый зев пещеры они рассматривали бархатисто-черную крышу их мира.

– Как вообще это возможно? – прошептала Тиадба. – Что там происходит? Почему они упорно держат нас в неведении?

Дальний выступ третьего острова остался позади. Они вышли к кормовым полям. Неботолок, залитый оранжевым светом, на горизонте переходил к тускло-серому, давая понять о начале периода сна, однако на полях, где многоногие грузопеды собирали зрелые фрукты, до сих пор царило оживление. Красные и черные силуэты юрко сновали вдоль плотных зарослей кустарника и низких, раскидистых деревьев. Через каждые несколько ярдов возницы пощелкивали языком и посвистывали, объявляя расположение сборочных корзин и тележек.

Одинокий смотритель, поблескивая стеклянистыми крылами на полированной серой головогруди, висел в воздухе между дорогой и краем ближайшей рощицы. Он, казалось, сам себя убаюкивал гудением и совершенно не обратил внимания на проходившую мимо молодежь – в точности как предсказывала Тиадба.

Вибрирующими трелями и чириканьем славя радость труда, грузопеды гуськом взбирались по арочным решеткам и скидывали свою ношу в корзины, которые возницы укладывали на тележки и отвозили к хижинам, где фуражиры и повара раскладывали дневной урожай для варки завтрашней еды. Словом, древнее племя, обитающее на Ярусах, кормило само себя, хотя посевную и основные работы по прополке сорняков и сбору плодов всегда проводили грузопеды.

Удалившись мили на полторы от распределительного центра, Джебрасси с Тиадбой покинули основную дорогу, которая в этом месте превратилась в тропинку с разбитым земляным покрытием, и двинулись по акрам оставленных под паром, еще не засеянных полей. Наконец они вошли в редкую лесополосу, окружавшую все фермы единым кольцом, и вскоре добрались до массивной плиты, заваленной горами изношенных фермерских машин и предметов обихода, поломанных или вышедших из моды десятки поколений назад. Проржавевшие и обросшие коркой многовековой грязи аппараты, по мнению Джебрасси, свидетельствовали о том, что грузопеды не всегда занимались сбором урожая.

Тиадба убедилась, что за ними никто не следит, и подсадила Джебрасси до края платформы. Оттуда он протянул ей руку, помогая взобраться наверх. Под ее руководством они прошли сквозь лабиринт рассыпанных ящиков до круглого отверстия в середине плиты – к этому моменту оказавшись милях в четырех от блока, в котором жили. В дыру вела довольно странная лестница – точнее, скобы, вбитые спиралью в стенки глубокого колодца, который ярдов через двадцать стал загибаться в сторону, превратившись в наклонный туннель, по-прежнему оснащенный скобами, хотя они явно предназначались скорее для крупных грузопедов, чем для представителей племени. Штрек вел все ниже и ниже, к той части Ярусов, о которой Джебрасси никогда не слышал, – к складской зоне, давно заброшенной и ныне используемой, по-видимому, лишь для тайных сходок вроде сегодняшней.

Тиадба возбуждено и как-то по-заговорщицки восторженно сообщила, что смотрители сюда никогда не заглядывают.

– Кстати, вспомни: тот, что висел возле кормовых полей, нас совершенно проигнорировал. Тебе не кажется, что это странно? Ведь мы находились в месте, где с наступлением сумерек посторонним появляться запрещено.

Джебрасси согласился, что это в самом деле чудновато.

– Есть мнение, что им приказано не мешать. Что от нас прямо-таки ожидают таких действий.

И на это Джебрасси не возразил – вслух. Впрочем, в голове роились противоречивые мысли. Ему из принципа захотелось встать в позу – он не желал вписываться в неизвестно чьи планы.

Наконец они вступили в небольшую круглую комнату, подсвеченную тремя древними светильниками, бросавшими зеленоватые отблески на физиономии избранных путепроходцев, усевшихся кружком, – и Джебрасси почувствовал себя полным идиотом. Поглупевшим от любви дурнем.

Да, Тиадба была до предела восхитительным сиянием – тут и спорить нечего. Однако ее упрямство более чем превосходило его собственное. Она обращала мало внимания на его чувства, вечно стремилась к Цели – в смысле, к своей Цели. И прямо сейчас этой Целью – вознесшейся превыше всего иного, в том числе и превыше его любви, – был поход. Она в буквальном смысле на аркане притащила Джебрасси на эту сходку – да-да, обвязала за пояс веревкой перед спуском в туннель, на случай если он оступится и упадет. Вот и сейчас она нетерпеливо подергивала за «шлейку», понукая его присоединиться к остальным, расположившимся вдоль периметра комнаты в ожидании лидера – престарелой саммы, именуемой Грейн.

Джебрасси с Тиадбой протиснулись вперед и уселись плечом к плечу с остальными кандидатами в путепроходцы. Кружок заговорщиков терпеливо пялился в темный зев туннеля.

– Ничего, с ней всегда интересно, – доверительно шепнул какой-то юноша. Джебрасси на миг почудилось, что речь идет про Тиадбу, и он вскинулся было на такую наглость – но тут же стало ясно, что парень имел в виду Грейн, старую самму.

Они посидели на корточках, потом отвалились назад, опершись спинами о каменные стены, и вскоре Джебрасси испытал холодное, знакомое чувство принуждения – нет, ему не нравилось это место. Чем бы ни объяснялся энтузиазм Тиадбы по поводу участия в походе, нынешняя конспиративная атмосфера и детские игры в заговоры показались ему высосанными из пальца.

– Странно тут у вас, – поделился он с Тиадбой. Та сделала вид, что не расслышала. – Я говорю, хотя бы стулья принесли. Или стол какой-нибудь.

– Мы никогда не оставляем за собой следов, – ответила девушка, и сидевший рядом парень согласно кивнул.

– Так если смотрители сюда никогда не приходят – к чему беспокоиться?

– Такова форма, – сказал парень, раздраженно пихнув Джебрасси в бок. – Походы всегда организуют по одним и тем же правилам.

– У меня другие правила, – пробурчал Джебрасси.

– Какие же? – Парень нахмурился и наклонился вперед, чтобы уловить реакцию Тиадбы, но девушка упорно делала вид, что ее не интересует начинавшаяся ссора – и от этого раздражение Джебрасси взыграло еще сильнее.

– Я отправлюсь туда либо сам, либо с группой людей, которых знаю и которым доверяю. С хорошо подготовленной группой.

– И кто станет лидером?

– Я.

Парень насмешливо фыркнул.

– Вот как? А где же ты раздобудешь снаряжение?

– Он ничего не знает про снаряжение, – вмешалась Тиадба.

– Тогда зачем ты его привела? Мы и так почти готовы. Я-то считал, наша группа должна состоять из опытных разведчиков.

– Привела потому, что Грейн этого потребовала.

(Правда, хоть и неполная.)

Спорщик подумал с минуту, а затем, безразлично дернув плечом, спросил:

– Как его зовут?

– Джебрасси.

– А, ратоборец? – Юноша вновь пихнул Джебрасси, на этот раз плечом в плечо. – Слушай, я тебя видел. Меня зовут Денборд. – Он показал на двух соседних парней. – А это Перф и Махт. Мы друзья. Нас тоже иногда тянет подраться – но поход, я считаю, более важен.

Остальные, еще не представленные члены группы в молчаливом приветствии стукнули себя по носу и переглянулись: дескать, только этого не хватало. Драчунов полагается жалеть за их скудоумие, пусть даже стычки порой и развлекают.

– Тихо, – вдруг сказала Тиадба. – Она идет.

Кружок сидящих разомкнулся, оставив просвет у выхода из туннеля. В спертом воздухе чем-то остро запахло. Джебрасси пробил пот.

В помещение вошла невысокая сгорбленная самка преклонных лет, на ладонь ниже Тиадбы: именно с ней он разговаривал на базаре. Двигалась она медленно и осторожно, опираясь на посох. Вслед за ней появились две молоденькие самочки в серых долгополых рубахах и шлепанцах, державшие в руках корзины. Фрукты передали по кругу – троппы, не вполне зрелые, но уже сочные, а также сушеный чаф для жевания. Пока собравшиеся освежались доставленным угощением, старуха присела на корточки в центре комнаты и, неторопливо поворачивая рябое, плоское лицо, осматривала всех по очереди. Темные глаза остановились на Тиадбе – тонко поджатые губы саммы чуть обмякли, и она перевела взгляд на Джебрасси, подарив ему короткий кивок.

Одна из вновь прибывших девушек, как выяснилось, захватила с собой и складной стул, на котором, закончив осмотр, с кряхтением и вздохами устроилась Грейн.

(Это что, розыгрыш? Она не может быть лидером похода. Слишком стара – и отчего, спрашивается, по ее душу до сих пор не пожаловал Бледный Попечитель?)

Лицо Джебрасси стянуло в хмурую маску, и он заставил себя расслабиться – не хотелось лишний раз демонстрировать эмоции.

– Двадцать были избраны, – начала Грейн. – Четверо из этой группы, а еще шестнадцать… мы нашли в других местах. Кальпа вечна, и мы в ней не первые. Мы – суть юность и новизна. Мы не игрушки и не домашние любимцы – мы надежда, укупоренная вплоть до назначенного часа. Сейчас пробка извлечена – час настал. Мы нужны. Во всей Кальпе никто, кроме нас, не обладает волей и желанием пересечь Хаос.

– Никто, кроме нас… – нараспев повторила группа.

– Мы посылаем путепроходцев сквозь врата, за рубеж реальности, в тайну – отыскать потерянных родственников и освободить самих себя. Так что же там, вне Кальпы? – мягко спросила Грейн. – Ведом ли кому-то истинный ответ?

Джебрасси помотал головой, завороженный ее темным, напряженным взглядом.

– Ты знаешь ответ? – спросила она без обиняков.

– Нет…

– Посему мы отдаемся тайне, неизведанному, непознанному – чтобы спасти себя от удушья. С нами ли ты?

– Да, – сказал Джебрасси.

Грейн смерила его взглядом, затем встала, сунула руку в карман рубахи и извлекла матерчатый мешочек. Старая самма обошла комнату по кругу, раздавая каждому по какой-то квадратной таблетке – всем, кроме Джебрасси.

– Перед походом встретимся еще раз. Теперь пусть все удалятся – кроме воителя. И Тиадбы.

Тиадба помогла Грейн выбраться по туннелю на поверхность. Джебрасси вышел следом. Втроем они постояли с несколько минут – самме нужно было отдышаться.

– Все, что вам известно, – ложь, – сказала она.

Остальные члены группы уже миновали распаханное поле и двигались по тропинке мимо одинокого, неподвижного смотрителя, чьи крылья пульсировали в темноте бледно-синими вспышками.

Грузопеды тоже успели свернуться в полированные, мелко дрожащие клубки, чтобы сберечь тепло.

– Я и сам знаю о своем невежестве, – ответил Джебрасси, удерживая голос ровным и тихим. – Но я не дурак.

Грейн крепкими, узловатыми пальцами ухватила юношу за подбородок, развернув в свою сторону.

– Тиадба говорит, что твой визитер ничего не знает ни про Ярусы, ни про Кальпу. Откуда он приходит, как ты полагаешь?

Джебрасси не шевельнулся.

– Спроси у Тиадбы. Она, похоже, всезнайка.

– Ладно, – кивнула Грейн и поежилась в остывающем воздухе. – Тогда пошли.

Как и следовало ожидать, ниша саммы оказалась довольно убогой – она обитала на донном ярусе основного блока третьего острова, в толще несущей колонны, в окружении древних, молчаливых механизмов – громадных, гладких, твердых скорлуп, зловещих и темных, не желающих делиться тайнами тех задач, что им некогда поручали.

Обстановка отличалась крайней непритязательностью – несколько бурых покрывал и подушек, небольшая коробка с едой – и ящик покрупнее, оборудованный пальцевым замком. Самма предложила им воды и склонилась к замку. Джебрасси и Тиадба выжидающе опустились на корточки. Старуха откинула крышку, покопалась и извлекла…

Книгу. Настоящую, в зеленом переплете, с буквами на корешке и передней обложке. Первую книгу – целую, не слипшуюся с остальной массой, – которую они видели в своей жизни. Тиадба гулко выдохнула, словно кто-то ударил ее под ложечку. Джебрасси сохранял выражение лица под строгим контролем, вновь потеряв нить и не понимая, что затеяли эти две женщины – скорее всего, ничего хорошего. Надо полагать, они были частью западни, которую устроили Высоканы, чтобы заманивать глупую молодежь в…

Нет. Мысли метались в поисках ответа, от одной сумасбродной догадки к другой. Джебрасси посмотрел на Тиадбу – и понял, что та столь же зачарована, как и он.

Грейн прижала книгу к груди.

– Больше всего в Ярусах я люблю эти опасные, невозможные вещи, – сказала она и раскрыла томик посредине, показывая гостям, что находится внутри. – Восхитительно, вы согласны?

Джебрасси мучительно хотелось коснуться книги, но он не осмеливался протянуть руку. Обложка была украшена изображениями растений, которые не встречались на кормовых полях; цветы венцом обрамляли рисунок, немедленно привлекший его внимание – крест в окружении переплетенных, как бы вращающихся колец.

Тиадба бросила косой взгляд на партнера. Юноша кивнул. Рисунок знакомый – хотя где они его видели, для обоих оставалось загадкой.

– Это с полок верхних Ярусов? – спросила Тиадба.

– Нет-нет, те книги ненастоящие, – тут же вмешался Джебрасси. – Я вон сколько раз пытался вытащить хотя бы одну. Декорации, не более того.

Грейн многозначительно постучала пальцем по обложке и вытянула губы трубочкой, пренебрежительно пофыркивая.

– Миля за милей искушений и тщетных надежд. Забавно, мне кажется, что мы инстинктивно любим книги, хотя лишены их, не можем читать, нам дано лишь глазеть на корешки, склеенные на тех ужасных и чудесных полках. – Она торжественно положила книгу на стоявший между ними маленький столик. – Коснитесь ее. Не бойтесь, ее невозможно повредить. Она очень древняя, очень прочная – на протяжении тысячелетий поджидала своего часа, чтобы стать нам полезной.

Тиадба со слезами на глазах бережно приняла в руки книгу и поднесла к носу, чтобы понюхать.

– А ты можешь ее читать? – спросила она Грейн.

Самма вскинула один палец – «да».

– Нам удалось перевести некоторые страницы. Много страниц.

– Каким образом? – поразился Джебрасси.

Грейн расцвела от удовольствия:

– Из всех моих странных указаний и инструкций этот момент мне нравится больше всего. Существует секрет, столь чудесный, что никто в него не поверит, даже если вы кому-то о нем расскажете – так что не утруждайте себя. Давным-давно, в детстве, мы с креш-сестрами придумали одну игру. Полагалось забраться на верхние Ярусы и бегать там взапуски вдоль тех невозможных полок. И еще прыжки: кто выше подскочит, кто коснется как можно большего числа книг. Мы хохотали, прыгали, повисали на неподвижных корешках, то полкой выше, то полкой ниже… потом принялись лазать вверх, вниз, вбок, то по крайним полкам, то по центральным… дергали за эти странные, неизвлекаемые томики часами, прыгая, хохоча, иногда сваливаясь… вновь заливались смехом. Никто из взрослых и не думал, что у нас что-либо выйдет, но ведь мы были малышами, и нам представлялось, что если мы столь привязаны к этим книгам, если среди детей ходит так много сказок и легенд про них, то в этом прячется некая толика правды – позади дразнящих корешков…

Грейн медленно присела на корточки; в домашней обстановке видно было, что любое движение для нее болезненно. Джебрасси на миг задался вопросом, доживет ли он сам до таких лет, чтобы почувствовать похожую боль. Да ведь она самая старая из всех, кого я знаю…

Впервые ему пришло в голову, что визит Бледного Попечителя может оказаться и благодеянием – а вовсе не пугающей, жуткой вещью.

– Не мне выпала честь найти ее – первую свободную книгу на полках. Повезло моей лучшей подруге, Лассидине, – полной любознательности, самой проворной из всех моих сестер. «Искорка среди сияний», – говорили про нее самцы. Для меня она была пламенем… – Грейн прикрыла веки. – Десятилетия минули с тех пор, как Бледный Попечитель заявил на нее свои права. Но она была первой, кто решил загадку: наблюдала, она всегда наблюдала, светлым огнем своего удивительного разума освещая то, что было скрыто от нас, складывала головоломку, бегала, прыгала, хваталась за книги… и наконец поняла…

Вновь переживая этот момент, Грейн вскинула согнутый крючком палец и махнула им перед собой.

– Лассидина зацепила корешок – вот так! – и на наших глазах вытянула книгу. Она этому настолько удивилась, что даже не удержалась на ногах. Упав на пыльный пол, книга раскрылась, показав страницы, испещренные письменами древнего алфавита – одни буквы были знакомы, другие нет. Мои креш-сестры – нас было четверо, в ту пору детей заводили больше, – собрались вокруг книги и смотрели, боясь прикоснуться. Две потом убежали. Мы с Лассидиной каким-то чудом набрались храбрости и принесли книгу в нашу семейную нишу, где и спрятали ее от мер и пер. Поначалу мы никому ничего не сказали, а когда вернулись к той же полке, то на месте зияющего пробела обнаружили новую книгу, столь же фальшивую и неподатливую, как и раньше. В голову даже пришло, что это был сон. Мы бросились обратно к нише – и Лассидина заперла книгу вот в этот старый ларец с пальцевым замком.

К следующему походу на верхние ярусы, несколькими пробуждениями позже, Лассидина полностью решила загадку полок, и они вознаградили ее – нас – за сообразительность. Мы вытащили следующий том, а потом еще один, и еще – все находки мы складывали вместе с первой книгой.

– Так сколько их всего? – нетерпеливо спросила Тиадба.

Грейн поджала губы и коснулась жесткой щетины на носу.

– Много, – ответила она, едва заметно улыбнувшись. – Больше одной. Поменьше дюжины.

– Но кто освободил эти книги? Почему их не запрещено видеть? – нахмурился Джебрасси. – Я-то думал, Высоканы хотят вечно держать нас в неведении.

– Весьма глубокомысленный вопрос от нашего юного воителя, – усмехнулась Грейн. – Ответа я не знаю. Кое-кто утверждает, впрочем, что некий могучий и великий житель нашего города, гораздо более великий, чем сами Высоканы, сотворил эти полки в честь собственной дочери – давно пропавшей без вести или погибшей. Вполне возможно, они и не предназначались для нас вовсе. Как бы то ни было, в урочный час за моими сестрами пришел Бледный Попечитель, а вот про меня, как видно, позабыл. – Она вскинула лицо. – Я одна теперь хранительница ларца Лассидины и всех тех книг, что мы выдернули из стен – всех книг, которые нам позволили найти.

Тиадба тем временем перелистнула очередную страницу. Девушка выпятила челюсть, носик ее вздернулся и пошел мелкими морщинками.

– У меня не получается ее прочесть. Слишком непривычные буквы.

– Древние. Хотя встречаются и знакомые.

Тиадба провела пальцем по строчкам, затем сказала:

– Вот, нашла. А вот еще.

Она с восторгом продемонстрировала свои успехи Джебрасси.

Меж тем старая самма продолжала:

– Одна из моих креш-сестер, Ковлеши, была робкой и не бегала между полок вместе с нами, – но знала, где искать старых буквожуков, надкрылья которых были помечены такими символами. В некоторых семьях жуков держали и лелеяли – мы ходили к ним смотреть, как буквожуки составляют слова, сравнивали их с более молодыми жуками, носившими на спинах другие, более новые символы. Оказалось, что буквы разных эпох складываются в одни и те же слова.

«А ведь действительно, – сообразил Джебрасси, – буквожуки славятся своим долгожительством и передаются из поколения в поколение».

– Со временем нам удалось составить слоговую азбуку, а на ее основе и зачатки словаря. Но даже при этом получалось прочесть лишь пару-другую пассажей. До сих пор остается много мест, которых я не понимаю. Впрочем, я их запомнила… по крайней мере те, которые неподвижны. Дело в том, что они, похоже, потихоньку меняются.

Тиадба передала книгу Джебрасси. Он, в свою очередь, придирчиво осмотрел первую страницу – и тут его брови поползли вверх.

– Сангмер! – сказал он, тыча пальцем в одно из слов. – Это что, про Сангмера!

Порой учителя рассказывали особо непослушным детям истории-страшилки – во многих из них фигурировал некий путешественник по имени Сангмер, который умер, без разрешения отправившись гулять за пределами квартала.

– Пожалуй, я все-таки не до конца выжила из ума. – В глазах Грейн заплясали довольные огоньки. – Юный воитель прав. В большинстве наших книг часто упоминаются Сангмер и Ишанаксада. Связь их была несчастливой – буйная, своевольная парочка. То немногое, что мы прочитали, говорит о том, что они в конечном итоге сгинули в Хаосе.

– А что рассказывается в других книгах?

– Часть из них до сих пор остается загадкой – они повествуют о вещах, которые никому из нас не под силу понять. Например, про одряхление мира вне нашего города, о падении всемогущих правителей… о том, как они были вынуждены укрыться в Кальпе. Есть даже краткая история последних лет некоего сияющего шара в каком-то непонятном космосе, и этот шар почему-то называли «солнце».

– О, вот бы почитать… – едва слышно прошептал Джебрасси. – Хочу прочесть все-все книги…

Он огляделся кругом, словно Грейн, ниша, ларец и эти – настоящие – книги могли вдруг исчезнуть в клубе дыма.

Зацепив ларец посохом, Грейн подтянула его к себе.

– Это наши книги. Они были предназначены для нас, и только для нас одних, чтобы служить нам проводниками, направлять. А вы, молодые, найдете себе свои книги – и они сопроводят вас в те места, куда нам путь был заказан. Может статься, они завершат великий эпос…

На эти слова Тиадба поначалу обомлела, затем взяла книгу из рук Джебрасси – точнее, вырвала силой из его побелевших пальцев – и передала зеленый томик Грейн, которая и вернула сокровище в ларец Лассидины.

Грейн захлопнула крышку и тщательно заперла на замок.

– Этот поход будет последним, – возвестила старая самма. – Если не сумеете отыскать свои книги и не научитесь читать то, что в них сокрыто, придется отправиться в путь невеждами. Эти истории вы перескажите товарищам. В каждом походе – свои истории и свои инструкции. Таковы правила.

– Чьи правила? – тут же ощетинился Джебрасси.

Грейн даже не удосужилась взглянуть на него. Она сняла плащ, показав покатые плечи с тонкими тростинками ключиц под черной рубахой, свернула его и передала Тиадбе.

– Наша сестринская община соткала эту мантию… о, много жизней тому назад, когда мы все были юны. Посмотри на подкладку – тут выткана наша слоговая азбука и сопоставительный словарь. Все это было создано великим трудом, в ходе изучения древних буквожуков. Некоторые из них живы до сих пор. Вы должны найти их – выклянчить, позаимствовать – найти свои собственные, новые слова, добавить эти находки к нашему знанию.

– Почему мы? – спросил Джебрасси.

– Тебе, юный воитель, лучше бы поинтересоваться, почему ты, – ответила Грейн. – Да, я собиралась все отдать Тиадбе, таков был мой план – пока она не решила, что ее интересуют приключения. Однажды я даже подумала в сердцах, что пусть лучше умру с запертым ларцом – это будет моей отместкой миру, который больше не создает милых и нежных сестер. Увы, пришли новые инструкции.

«От Высоканов?» – подумал Джебрасси и прикусил язык, чтобы не ляпнуть очевидный вопрос, но потом все же не удержался:

– Я думал, это ты организуешь походы. Где-то добываешь снаряжение, посылаешь людей…

Нет, этот узел распутать не получалось.

– Верно. Меня использовали, но я всегда надеялась – в собственное оправдание, – что когда-нибудь вернется хотя бы один и расскажет мне о том, что лежит за границей реальности. Не вернулся никто. Скольких отправила я на верную гибель? – Она смахнула слезу, затем выпрямилась и вновь стала прежней, строгой саммой. – Теперь вы знаете тайну, открытую нашей сестринской общиной. В слоговую азбуку мы с Лассидиной включили перечень наиболее перспективных ярусов и уровней. Фальшивые полки на всех обитаемых уровнях заблокированы и бесполезны. Лишь в заброшенных кварталах иногда можно высвободить книгу. Следите за этими полками, и повнимательней. Они не всегда одни и те же. Раскройте секрет почему и как – узнаете все то, что узнали мы.

Она помолчала.

– Что ж, молодежь… времени мне осталось немного. Думаю, визит Бледного Попечителя не за горами. Но перед этим я должна успеть организовать последний поход.

Джебрасси понуро опустил голову, но ощущал возбуждение, смутное предвкушение и… да, страх.

– Ваша первая задача: узнать все, что можете, – этого будет мало, но, может статься, достаточно, чтобы спасти вам жизнь. А после вас отведут в сливные каналы – пора приступать к тренировкам.

Глава 30

Все воды с Ярусов стекали по каналу, который исчезал в низко стелющемся тумане за границей внешнего луга, где на корточках сидел Джебрасси. От кристально прозрачной воды исходил мерный, усыпляющий шум; кругом пахло сыростью и печалью. С помощью вытянутой руки и пальцев юноша попробовал на глаз прикинуть расстояние между верхним обрезом водовода и окружавшей его землей – той самой кремнистой, гранулированной, серо-бурой почвой, что заполняла собой Ярусы. Он до сих пор пытался понять все сразу – и от этого болела голова.

Еще дальше, ближе к мосту, стенки водовода были гораздо выше. Возможно, вода вовсе не доходила до дальней стены, а просто исчезала в земле, словно впитывалась в тряпку. Каким-то образом гранулированная и грубая почва ее поглощала, пропускала через себя, очищала…

Меня засасывает, как эту воду. Неужели грунт притягивает и меня? Ничего я не знаю о месте, где живу…

Обескураженный, разочарованный, он испытал прилив желания выплеснуть злость в драке – первое, что приходило на ум всякий раз, когда он сталкивался со своим неизмеримым невежеством.

Он встал на ноги и повернулся на звук чьих-то шагов. За гребнем луговых холмов поначалу никого не было видно – но вот появилась круглая, покрытая куцым мехом голова Кхрена. Рядом с его другом шли три подростка, восторженно распахнув глаза в предвкушении нового, неизвестного приключения.

Тиадба сказала, что ему понадобится четыре помощника и что она встретит всех возле центральной спиральной лестницы, у внутренней оконечности первого острова. Не исключено, что придется убить целый день на обшаривание малой доли коридоров, что веером расходились от ядра острова – крайне незначительной части заброшенных уровней, – так что в условиях низкой освещенности пара-другая лишних рук и ясных, молодых глаз никак не помешают. Впрочем, умом понимая это, Джебрасси не очень нравилась идея делить с посторонними редкие минуты общения с девушкой – пусть даже Кхрен был верным товарищем в прежних многочисленных авантюрах.

Завидев Джебрасси, молодые люди припустили бегом и вскоре столпились возле него, приветствуя касаниями пальцев и резким, коротким присвистом.

– Шевель, Нико, Маш – это и есть Джебрасси, – сказал Кхрен. – Очень неразумный и хитрый индивидуум. Вечно себе на уме.

Похоже, Джебрасси произвел впечатление на новых знакомцев – Кхрен явно напичкал их головы бессовестными выдумками.

– Ты – воин… – с оттенком зависти протянул Шевель, самый высокий из всех, нескладный подросток с широко расставленными глазами и рыжеватой шерстью на голове.

– Нынче на драки времени не хватает, – уклончиво ответил Джебрасси.

– Он нашел себе сияние, чтобы вместе с ней заполнять пустые часы, – пояснил Кхрен, и Джебрасси подарил ему красноречивый взгляд. Кхрен игриво пригнулся, будто в него швырнули камнем.

Пока вновь прибывшие переводили дыхание, в разговор вступил Нико.

– Что искать? – спросил он. Нико был бледным: волосы и шерсть серебристые, глаза светло-голубые – вполне симпатичный паренек, но с довольно писклявым голосом. – Может быть, там еду закопали? Или какие-то странные вещи, которые от нас скрывают смотрители?

– Вовсе нет, – ответил Джебрасси. – Мы пойдем осматривать пустой уровень на Ярусах.

– Охотиться на сон-призраков? – вскинул бровь Маш, молодой крепыш, отличавшийся практической сметкой – и самый юный из всех, решил Джебрасси. Среди подростков племени бытовало поверье, что когда человек просыпается, то сновидения его покидают и прячутся на заброшенных уровнях, где при желании их можно собрать в корзины и принести домой, чтобы подсластить грядущие ночи. Что же касается кошмаров – их, понятное дело, надо всячески избегать.

– Светлые или темные? – продолжал настаивать недоверчивый Маш. Его спутники хмуро потупились.

Джебрасси смерил всю группу взглядом, будто усомнившись в мудрости идеи привлечь их к делу.

– Ни то и ни другое. Никаких призраков. Мы пойдем изучать полки и искать книги. Попробуем какую-нибудь вытащить – настоящую книгу, которую, возможно, сумеем прочитать.

– Э-э-э… – хором протянули подростки. Любому дураку известно, что все книги – фальшивые. – Ерунда, бестолковая трата времени.

– Большой мешок сладкого чафа и корзину троппов тому, кто выудит настоящую книгу, – сказал Джебрасси. – И даже если мы ни одной не найдем, три мешка на всех, когда вернемся, так что каждый пойдет домой сытым и довольным. Но чтоб работали, понятно? Лентяи ничего не получат.

Это обещание несколько подстегнуло их интерес, и трое парнишек гуськом пристроились за Кхреном и Джебрасси, шагавшими к среднему мосту на первый остров.

Ярусы нижнего уровня до сих были обитаемы, поэтому они оставили в стороне внутреннюю эспланаду, где слонялись небольшие группы местных жителей, и проникли внутрь по винтовым лестницам вентиляционных шахт, хрустя кремнистой пылью, что толстым слоем покрывала ступеньки.

Место сбора Тиадба назначила на десятом уровне, где пришлось подождать. На этом конце блока все этажи выше десятого были заброшены с незапамятных времен – легенда гласила, что перепуганные семейства сломя голову бежали отсюда, когда в течение одного-единственного периода бодрствования случилось три вторжения подряд. Ни в одной из ниш не имелось признаков того, что здесь в последнее время кто-то появлялся или жил – все помещения были усыпаны обломками мебели, мусором и окаменелыми катышками фрасса, оставленного беглыми буквожуками и грузопедами.

Джебрасси нетерпеливо мерил шагами площадку и поглядывал на коридоры, идущие веером от центральной лестницы. Несколько забытых буквожуков порхали в потоке восходившего в шахте воздуха, но их было слишком мало, чтобы организоваться в интересные слова – разительное и печальное отличие от прежних времен, когда умбра-рожденные приманивали жуков трясотканью и раскладывали забавными, обучающими шеренгами.

Скучающие новички поначалу поиграли было в ручицу, потом встряхнули натруженные запястья и побежали в один из коридоров, чтобы – как они выразились – потренироваться в вытаскивании книг, хотя на этом уровне вообще не имелось полок, не говоря уже о слипшихся корешках.

– Эй, далеко не уходите! – крикнул им в спину Кхрен, отлично зная, сколь коротка память у подростков. – Слушай, – добавил он исключительно для ушей Джебрасси, – что-то она запаздывает. – Голос его звучал тихо и нервозно. – Говорят, вторжения никогда не ударяют в одно и то же место, но… я не очень-то в это верю.

Друзья на двоих раскрошили комок пряного чафа и занялись тщательным пережевыванием волокон. Наступившая тишина стала слишком уж гнетущей – не доносился даже шум веселой возни трех подростков. Более того, куда-то пропали и буквожуки.

– Наверное, они далеко забрели. – Кхрен сидел на корточках, демонстративно отказываясь присоединиться к Джебрасси, который прохаживался возле лестничной шахты. – Пойду их поищу.

Впрочем, на ноги он не встал. Кхрен предпочитал медитативный покой любому фактическому движению, даже когда нервничал.

– Ничего, все с ними в порядке, – рассеянно ответил Джебрасси. – Пару раз кликнешь, они сразу вернутся. Терпение, мой друг.

– До какой степени можно верить твоему сиянию? – неожиданно спросил Кхрен.

Джебрасси собрался было ответить, но тут послышалось эхо легких шагов, и на балюстраду быстро вышла Тиадба. На ней были те же шаровары с перетянутой поясом рубашкой, в которых она приходила к Диурнам. Выглядела девушка усталой.

– Извините, что припозднилась, – сказала она. – Серые смотрители. Пришлось вернуться и обходить первый уровень с обратной стороны, пока они не отстали. Что вы тут устроили? Почему они всполошились?

С этими словами она укоризненно взглянула на Кхрена.

– Я-то здесь при чем? Стою себе да молчу, – отозвался тот, негодующе покрутив двумя пальцами перед собой.

– Ага, вижу, – кивнула Тиадба. – Помощников подыскали?

– Кхрен рекрутировал троих, – ответил Джебрасси. – Зеленые побеги, но веселые и бодрые. Уже успели отправиться на разведку.

Кхрен, еще не оправившись от обиды, посмотрел на Джебрасси и, буркнув короткое извинение, пошел искать подростков.

– Он славный честный малый, – сказал Джебрасси, когда старый друг отошел достаточно далеко. – А лидерам, между прочим, неплохо бы поаккуратнее подбирать слова.

Тиадба втянула носом воздух.

– Грейн утверждает, что наиболее перспективная охота начинается после пятидесятого уровня. Те этажи считаются заброшенными несколько сотен поколений подряд. По какой-то причине это помогает расклеить корешки – по крайней мере, она так говорит. А еще она сказала, что…

– Откуда ей столько известно? – прервал девушку Джебрасси. – Кто ей все рассказывает? Высоканы?

– Люди ей рассказывают, – наставительно заметила Тиадба. – Грейн очень долгое время пробыла саммой. К ней со всех Ярусов приходят люди за советом. Можно сказать, она настоящий учитель. Но ты послушай, что я хотела тебе…

Вдоль длинного коридора прокатилось дробное эхо, оповестив о возвращении Кхрена с тремя подростками. Очередной раунд знакомств – и Тиадба несколько смягчила критический тон. Мальчишки ничуть не смущались в присутствии молодой девушки; если на то пошло, они разрезвились еще сильнее, словно их распирала необузданная энергия. Один Нико пытался поддерживать видимость некоего философского достоинства.

– Давайте наперегонки! Пятидесятый уровень – это же самый верх! – крикнул Шевель, кинувшись на лестницу. Его голос эхом отразился от стен шахты. – Может даже, мы и на крышу выйдем!

Остальные последовали за ним. Маш, впрочем, слегка подволакивал ноги, выказывая некоторое сомнение.

– Зачем нам книги? – спросил он. – Даже если они настоящие, все равно их тексты будут рассказывать о том времени, которое было до нас. И что тут интересного?

– Это игра, – ответила Тиадба. – Просто игра. Кстати, ты умеешь читать?

– Я могу решить любую загадку с буквожуками, если только она без подвоха, – твердо заявил Маш. – И еще я умею читать то, что передо мной кладет учитель. Пусть меня называют здоровяком, но я не тупой.

На пятидесятом уровне царил затхлый, плесневелый запах, от которого у Джебрасси задрожали пальцы. Располагаясь лишь несколькими этажами ниже крыши, лестничная шахта почти втрое увеличила свой диаметр по сравнению с донным уровнем, поэтому пролеты стали более пологими, а ступеньки шире, словно специально хотели замедлить скорость подъема. Джебрасси несколько раз споткнулся. Ему еще не встречались лестничные шахты такого типа, что еще больше усугубляло ощущение необычности и странности – скорее даже запретности для представителей древнего племени.

Мальчишки этого и не замечали. Они уже давно разбежались по веерным коридорам, мыском ноги прочерчивая отметки у входа в осмотренные ниши. На этом уровне от центральной шахты отходило двенадцать коридорных ответвлений, и в каждом имелось по сотне ниш – все пустые. Древнюю тишину не нарушало даже шуршание и стрекотание заблудших буквожуков.

Такое впечатление, что живые твари предпочитали здесь не показываться.

Тишина прерывалась возгласами подростков, которые вслух подсчитывали, сколько корешков они подцепили – пока что без толку. Эхо голосов становилось все глуше и глуше, пока совсем не исчезло.

– Ладно, – сказал Кхрен, – я оставлю вас наедине и пойду к ним присоединюсь. Третий всегда лишний, так ведь говорят?

Джебрасси было запротестовал, однако Тиадба мило поблагодарила Кхрена, и тот отправился прочь, причем не без толики торопливости. Не нравилось ему находиться поблизости от Тиадбы, и Джебрасси его понимал – девушка, мягко говоря, не лезла из кожи вон, чтобы подружиться с каждым встречным и поперечным.

Она воспользовалась этим моментом и погладила его по плечу.

– Ты видел?

– Чего?

– За миг до того, как Кхрен начал говорить… Сдается мне, они вообще не способны это заметить.

– Да ты о чем толкуешь-то?

Тиадба подпихнула его ко входу в один из коридоров – явно еще не обследованный, без мальчишечьих помет. На противоположных стенах висело по шесть полок, каждая длиной локтей в десять. Заполняя собой промежутки между дверными косяками, они уходили в туманную мглу – до самого дальнего торца коридора. Фальшивые книжные корешки словно маршировали торжественным барельефом насколько хватало глаз.

– А ну стой! Ты будешь смотреть, когда тебе говорят, или нет?

Джебрасси встрепенулся. Сконфузившись, что задумался и не обращал внимания на слова девушки, он подошел к полкам и заставил себя сосредоточиться на наименованиях. Медленно и хмуро просмотрел корешки ближайшей, средней полки.

– Хорошо, я смотрю… – сказал он, стараясь говорить ровно, без раздраженных ноток.

И вот тут-то он увидел. Надписи на корешках менялись – странные буквы будто таяли, менялись позициями, перегруппировывались, вновь замирали – невинно и простодушно, словно всегда находились именно на этих местах. Зрелище более чем поразило Джебрасси. Он отшатнулся, больно ударился спиной о противоположную полку и взглянул на Тиадбу, чувствуя, как горят уши от изумления. Столь вопиющая демонстрация непостоянства этих, казалось бы, вечных фальшивых полок ошеломляла и страшила не хуже вторжений.

Впрочем, Тиадба не подняла его на смех за испуг.

– Как ты думаешь, об этом говорила Грейн? – прошептала она, пораженная ничуть не меньше. – А что если здесь все меняется… потому что никто не смотрит?

– Мы же смотрим. Зачем им меняться у нас на глазах?

– Не знаю… – с сомнением сказала Тиадба, вскинула руку и осторожно подергала один из корешков. Тот, разумеется, и не думал вылезать. – Нет, Грейн, конечно же, не такая простая. Это головоломка. Мы должны решить ее и тем самым доказать, что чего-то стоим.

– Я лично ничего не понимаю. Да ты, наверное, это давно подметила, – пожал плечами Джебрасси. – Не нравится мне тут.

– Что если полки показывают нам, дескать, такие вещи происходят везде, покамест племя спит, а мы слишком невежественны, слишком ненаблюдательны – или, может, спим чересчур глубоко, – чтобы это заметить или хотя бы задаться вопросом. Можно проникнуть в смысл этих древних символов: записать их на трясоткани и сравнить между собой через несколько периодов сна…

До Джебрасси наконец дошло. На секунду позабыв страх, он приблизился к полке и пальцем потыкал в корешки – хотя вытаскивать не решился: он, наверное, еще не заработал такую привилегию.

– Книги, которые можно вытащить, всегда одни и те же… Только они перемещаются с места на место. Их наименования переползают. В этом состоит секрет?

Тиадба улыбнулась и попробовала выдернуть другие книги. Неудача. Тогда она присвистнула от возбуждения и кинулась в глубь коридора.

– Может, они вообще типа буквожуков, – спеша за девушкой, размышлял Джебрасси вслух. – Может, книги на полках тоже плодятся. Может, названия рождают новые названия – создают новые книги.

– И чем это нам сейчас поможет? – бросила она через плечо.

– Да, но как узнаешь! – бормотал Джебрасси, почти позабыв о потрясении, которое вызвало у него неожиданное открытие. – Мы же не умеем их читать… не знаем, какую именно вытягивать… они ползают с места на место или даже размножаются, пока никто не смотрит… и значит, коль скоро длина полок не увеличивается, кое-какие издания исчезают… Фрасс, – чуть не плюнул он с досады. – Пойди туда, не знаю куда…

– И каждая дорога – тупик! – подхватила Тиадба. – Нам так не выиграть. Не найти книгу. Но ведь у Грейн с сестрами получилось? Да еще несколько раз! – Ее лицо горячечно светилось. – Вот это задачка! Здорово, а?

Джебрасси прищурился вслед девушке.

– Должно быть, это еще не все, – сказал он. – Что-то мы упустили, что-то важное…

– Давай, тащи сюда своего друга и мальчишек, – распорядилась Тиадба. – Есть шансы, что они нам помогут – найдут себе какие-нибудь книги.

Молодой воин бросил взгляд на центральную шахту – а через нее и на другие коридоры, радиально расходящиеся в сторону внешних Ярусов. Тысячи полок… он не мог даже сообразить, сколько там книг.

– На это уйдет вечность…

– Как-как ты сказал? – удивилась Тиадба. – Что это значит?

Никому из них не доводилось слышать такое слово – оно не принадлежало языку древнего племени.

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 31

Прежде чем пересечь Сорок пятую улицу напротив входа в кинотеатр, Уитлоу посмотрел влево и вправо – после столь многих лет в Лондоне и Париже он никак не мог запомнить, с какой стороны на него могут наехать лошадиные или бензиновые тарантасы.

Уитлоу не обладал способностью предвосхищать опасность; более того, здравого смысла у него было меньше, чем у людей, за которыми он охотился. Кабы не обережек, полученный от Алебастровой Княжны, Уитлоу наверняка бы погиб еще тысячу лет назад, при последнем Зиянии в горящей Кордове.

В местных ломбардах и лавках старьевщиков ничего интересного не обнаружилось. Впрочем, он на это и не рассчитывал – силы явно вступили в оппозицию друг к другу, ведя к открытой конфронтации.

Вывеска кинотеатра оповещала, что идет показ фильма под названием «Книга снов». Уитлоу широко улыбнулся, демонстрируя крепкие, плотно посаженные зубы, одинаковые, как капли воды, цвета слоновой кости.

На нем был его лучший костюм – слегка потрепанный за прошедшие полвека, но тщательно залатанный и подшитый. Да, каждый обязан следить за собой. Раз в две недели он обтирался мокрой губкой в съемной квартире-студии в Беллтауне, смазывал бриллиантином редеющие черные волосы, подстригал и напомаживал тонкие усики, надевал свежие шерстяные носки и шнуровал высокие берцы черных ботинок, специально заказанных в Италии, чтобы было комфортно деформированным пальцам.

Затем надевал новую шляпу.

После стольких десятилетий – скорее даже, целого столетия – приятно было вновь встретиться с Максом Главком, его юным протеже. По мере того как у времени кончался завод, прошлое словно стягивалось воедино, формируя холмы и долины, не позволяя точно оценить расстояние или характер местности… впрочем, не важно. Главк всегда был удачливым охотником, пусть даже, по меркам Уитлоу, отличался некоторой нетерпеливостью и нехваткой утонченности.

Уитлоу прибыл в Сиэтл с месяц тому назад, почуяв признаки конфлюэнции, грядущего слияния существенных мировых линий – конечно, не без любезной помощи Моли, который предоставил доступ к своему личному, глубочайшему колодцу знаний. Один из талантов Моли состоял в определении момента, когда другие приближались к точке безысходности, и в особенности точке коллизии с Алебастровой Княжной или любым из ее клевретов: специализация, чью значимость нельзя сбрасывать со счетов походя – или обсуждать с Главком или ему подобными.

Уитлоу отдавал себе отчет в том, что не следует и близко подходить к Максу, когда тот вошел в ловецкий раж – понимал, насколько опасно даже показываться на участке Главка. Однако Бледноликая Госпожа требовала полной отдачи, а Сиэтл сейчас являлся участком как минимум с двумя, а то и тремя потенциальными мишенями.

Кстати, насчет третьей цели: она была не только очень увертливой, но и проблематичной. Кое-кто из его коллег сомневался, что дичь такого типа вообще откликнется на какую бы то ни было приманку; с другой стороны, она вполне может оказаться сильнее всех остальных, даже взятых вместе.

Зловредный пастырь.

Десятилетиями Уитлоу сохранял скрытое и бдительное присутствие в городах, разбросанных по всему свету, не привлекая к себе внимания прочих охотников, а зачастую даже воздерживаясь от браконьерского улова. По прошествии нескольких месяцев после Первой мировой он получил прямое задание от Алебастровой Княжны: найти пермутатора, которому бы не снился Город, чье существование находилось под ее (некоторые утверждали – вечным) контролем – в иной реальности. Уитлоу взял за обыкновение поддерживать сеть маргиналов-информаторов за счет подачек деньгами, наркотиками или и тем и другим. Он выбирал себе тех, кто вел свою жизнь подобно насекомым под камнями: скрытные, пугливые создания, кому было нечего терять, кроме быстротекущих, исполненных болью промежутков существования. В большинстве мегаполисов хватало с полусотни таких, случайным образом распределенных доносчиков. Практика показала, что так или иначе пермутаторы всегда вступали с ними в контакт, как если бы их собственные мировые линии – столь тщательно контролируемые – неизменно тяготели к куда более коротким и разлохмаченным прядям.

Могли даже сливаться с ними – при правильных обстоятельствах.

Уже доводилось наблюдать нечто подобное 634 года тому назад, в Гренаде. Если бы тогда все получилось, если бы он – прикинувшийся иудеем, владельцем лавки древностей – сумел изловить эксклюзивную добычу, то не было бы нужды во всех последовавших столетиях.

Недавно один из информаторов, бродячий актеришка с псевдонимом Сепулькарий, сообщил о существовании некоего пермутатора по имени Джек, чье местонахождение установить не удалось. Именно он-то и являлся нынче объектом охоты Главка.

Более того, начали поступать сведения из еще одного источника. В шести кварталах к востоку худая угловатая женщина по имени Флоринда в тени навеса у входа в небольшую книжную лавку разговаривала с полной, совершенно седой старушкой, чье круглое, морщинистое лицо выдавало в ней заядлую курильщицу. Флоринда спиной почувствовала приближение Уитлоу и повернула лицо так, что на шее канатными прядями вздулись жилы. Глаза распахнулись до отказа – испуганные, надеющиеся.

Пока они с Флориндой беседовали, седая старушка что-то бормотала и бессмысленно пялилась на дорогу.

Уитлоу оплатил услуги Флоринды в ее самой желанной монете.

Той ночью, лежа у опоры бетонной эстакады, погружаясь и вновь выныривая из одурманенного сна – под капёль дождя, стучащего по ее синему пластиковому навесу, под первыми, отдаленными вспышками молний, выхватывающих ее успокоенное, остывающее, разглаживающееся лицо, – Флоринда выскользнула из тенет всех мировых линий и прядей судьбы.

Вернувшись в крошечную квартирку-студию, Уитлоу сел в кресло, откинул голову на спинку, смежил веки и улыбнулся, словно заслышал прекрасную музыку. Он ждал, пока буря наберет силу и обретет форму – знакомую, женственную форму.

До конца остались считанные дни.

Имелся лишь один вопрос, на который он никак не мог получить ответ: почему наши гиганты интересуются столь малозначащими деталями? Заставляют всех нас вертеться невежественными марионетками в великом наплыве миров?

Зачем вообще обращать на это внимание?

Глава 32

КВАРТАЛ КОРОЛЕВЫ АННЫ

Джек сидел в темноте за столиком на кухне, с чашкой теплого чая подле руки, хотя в этот ранний час напиток не приносил никакого удовлетворения. Берк запаздывал; возможно, он после смены отправился со своими коллегами по клубам.

Если не считать сильного дождя и вспышек молний к югу, за окном тихо.

Часы, стоящие на плите, показывают начало третьего утра.

Домашний телефон Берк держал под подушкой возле кушетки. Из-за своего рабочего графика он часто спал днем, однако выключать звонок не решался: отсюда подушка.

Джек рассеянно повертел в руках газетную вырезку. Код 206 означает местный номер. Стало быть, на телефонном счете Берка не отразится. Худшее, что может произойти: Джек нарвется на одинокого безумца, они поболтают о скверной погоде и сравнят свои скучные кошмары. Само по себе это даже ничего – поплакаться в симпатизирующее ухо.

Он сунул руку под кушетку, снял подушку и вытащил телефон. Возле трубки мигал красный огонек автоответчика: сорок старых сообщений и два новых. Берк испытывал почти суеверный страх насчет стирания старых записей. Первое новое сообщение оказалось от какого-то Кайла из ресторана «Херб Фарм».

Второе – от Эллен.

«Это для Джека. Прошу прощения. Неловко получилось. Я думала, будет здорово поболтать с моими старыми подругами о том о сем. Ваш выход всех несказанно впечатлил. А вы могли бы еще раз такое проделать – по просьбе?»

Эллен вздохнула и продолжила: «Я нашла газету, Джек. Я понимаю, вам сейчас трудно. Не принимайте скоропалительных решений. Прошу вас. И пожалуйста, перезвоните мне сразу. Что бы вы ни делали, ни в коем слу…»

Автоответчик бибикнул: память заполнена до предела. Джек машинально коснулся шкатулки в кармане. Три возможных номера: больница «Харборвью», газетное объявление – или Эллен. Скорее от неловкости, чем от раздражения, разговаривать с Эллен не хотелось. Джек посмотрел на западный угол гостиной. Точка слияния двух стен с потолком. Три линии, образующие угол. Протяни его как веревку, в бесконечность… скрути все линии в жгут… так гораздо прочнее…

Какую дорожку выбрать, какие последствия?

Послушай, надо мыслить рационально. Решайся.

Он вздрогнул, словно кто-то дунул ему в ухо.

Ставь точку. Работы масса, либо окажешь помощь, либо нет. Просто сделай хоть что-нибудь!

Он взял трубку и набрал первый пришедший в пальцы номер.

Вполне естественно, им оказался телефон из газетного объявления – и Джек звонил незнакомцу в два часа ночи. Отчего-то этот поступок выглядел правильным – легкий путь. Все будет хорошо.

На том конце ответили с первым же гудком.

– Оператор, – произнес сиплый голос. – «Бюллетень онейроидных фантазий», отдел новостей.

– А это… это к вам насчет сновидений?

– Вы куда звоните?

– Извините, ошибся номером.

– Ничего, объяснитесь. Час еще ранний.

– Мне надо знать про Кальпу, – сказал Джек и тут же втянул воздух сквозь зубы. Он машинально прикрыл микрофон рукой, удивившись неожиданно вылетевшему слову – о том месте.

– Имя и адрес, пожалуйста.

Голос звучал хрипловато, уверенно – признаков сонливости нет и в помине.

– Что, простите?

– Вы задали вопрос про Кальпу, – напомнил голос.

– Я сам не знаю, что это означает.

– Вы страдаете провалами памяти? Утраченные периоды?

– Да, похоже на то.

– Как часто у вас такие сновидения? Где и когда – поподробнее.

– Я уже ходил к врачам…

– Врачи тут ни при чем. Мне нужны подробности. Готов записывать – давайте.

– У вас какая-то компания? Бизнес? Кто вы?

– Меня зовут Максвелл Главк. Партнершу – Пенелопа Кейтсбери. Мы отвечаем на звонки, иногда и на вопросы. Время не ждет. Итак… имя и адрес. Прошу.

– Я Джек. Мой телефонный номер…

– Да-да, я вижу. Но меня интересует ваш вызывной номер. Вы его получили?

– Н-не знаю… Нет, вряд ли.

– Такой номер существует, и он у вас есть, – произнес голос с полной убежденностью. – Как отыщете его, перезвоните мне. Рекомендую сделать это побыстрее. Если о ваших провалах в памяти станет известно, дело обернется не самым лучшим образом. Для вас лично. Впрочем, мы умеем помогать.

– А что со мной? Что-то серьезное?

– Серьезней некуда. Но не пугайтесь. Это чудо. У вас замечательный дар. Обязательно перезвоните, как только найдете свой номер.

– Где его искать?

– Вас навестили. Проверьте вещи своего гостя – он что-то должен был оставить.

Главк сипло кашлянул и повесил трубку.

Джек с минуту посидел с пунцовой физиономией, раздираемый гневом и любопытством, – затем на ватных ногах отправился в крошечную спальню и отодвинул рундучок от стены.

Папка с рисунками пропала. Он, не веря глазам, кинулся обыскивать комнату, заглянул под кровать, сдернул одеяло, простыни, тюфяк, вновь вернулся к рундучку… Пусто.

Просунув руку за заднюю стенку, он пошарил в темной щели – и выудил небольшой, плотный клочок бумаги. Точнее, даже не клочок, а изящно свернутый шестигранник, напоминающий оригами или одну из тех математических головоломок, которые дети учатся складывать в школе. Очень умелая поделка – у Джека не получалось даже поддеть ногтем какой-нибудь участок. Такое впечатление, что все углы и края сходились где-то внутри.

Надо иметь весьма ловкие палицы, чтобы вот так сложить кусок бумаги.

– Прекрати! – выкрикнул Джек в неподвижный воздух комнаты. Он сжал шестигранник с противоположных краев, затем попробовал другой угол – перебрал все комбинации, лишь бы заставить раскрыться – расцвести.

И ничего. Затем в голове прозвучало:

Они хотят вызывной номер. Номер твоего личного тома по каталогу. Не сообщай его, ни при каких обстоятельствах.

– Почему?

Нет ответа.

– Да катись ты…

В воздухе нарастало давление, мысли путались в тумане.

Джек вскинул голову. Кто-то поднимался по лестнице. Звуки шагов – тяжелые, гулкие. Он надеялся, что это Берк – да, с кем-то надо поговорить. Сегодня столько всего случилось… Давление росло, разболелась голова. Что угодно – лишь бы остановить эту муку. Дождь и ветер за окном усиливались с каждой секундой.

Шаги замедлились – поднимался человек в годах, вовсе не Берк, который был подвижным и спортивным. Джека вдруг страшно потянуло оказаться где-нибудь в другом месте, лишь бы не здесь, не в этой комнате. Затем неприятное чувство улетучилось, нахлынуло извращенное, сладкое спокойствие. Все будет хорошо…

Что-то громоздкое бросило тень на оконную штору и уступило место тени поменьше: нечто коренастое, широкое, вроде гнома.

В дверь ударили тяжелым кулаком, задрожал косяк, стена, даже по шторе поплыла рябь.

– Это Главк, дорогой мой мальчик, – выкрикнул грубый голос – тот самый голос из телефонной трубки. – Я пригласил с собой даму, вам нужно познакомиться. Давай вместе поищем тот номер, хорошо?

Кулак ударил вновь, и голос добавил, на сей раз с оттенком насмешливого увещевания:

– Ну-ну, дорогая, полегче.

Глава 33

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Джинни нетерпеливо мерила шагами площадку возле стальной двери. Приложила ухо к толстому, холодному листу металла, прислушиваясь к голосам по ту сторону. Бормотание… тон то повышается, то понижается… несколько женщин разговаривают с Бидвеллом.

Уловить удавалось далеко не все:

– …они здесь. Собрались.

Теперь Бидвелл:

– У девушки с собой ничего нет.

Очередной женский голос, более низкий, грудной:

– В ломбарде, как водится.

Джинни сдвинула брови, вскинула глаза на потолок. Призрачный серо-голубой свет процеживался сквозь фонарное окно в ее импровизированный жилой уголок, втиснутый между горами ящиков и картонных коробок, набитых книгами. Крупные капли дождя гулко стучали по армированным проволокой стеклам в стрельчатых переплетах. Надвигалась буря. В воздухе плавало влажное электричество. Неподалеку ударили две молнии, мощные фиолетовые вспышки. Мгновением позже старый склад тряхнули ударные волны, отраженные от небоскребов делового квартала.

Джинни критически осмотрела скомканное постельное белье, обшарпанный древний секретер возле раскладушки. В этой части склада царили сквозняки и пыль.

В свое время она любила дождь, даже грозы – нынче эта тяга прошла. Впрочем, сегодняшняя буря охотилась не за ней – во всяком случае, не сейчас. Склад защищал девушку.

Нет, буря искала кого-то другого, который, подобно Джинни, прочитал либо газетное объявление, либо рекламный щит у дороги, и теперь собирался совершить крупнейшую ошибку своей жизни. Джинни подозревала, что знает, кто он: молодой парень на велосипеде. Ей отчаянно хотелось предупредить его, обменяться знаниями. Время подходило к концу – и для него, и для нее… для всех и каждого.

Наваливалась буря.

Всех нас сорвало с якоря и смело в одну кучу, на самом краю.

Она расстроено шмыгнула носом.

Джинни еще несколько минут походила перед закрытой дверью, грызя ногти. Впрочем, и грызть-то почти ничего не осталось. Матушка часто говорила: «У тебя будут очень красивые руки, если избавишься от дурной привычки». От тоски и скуки девушка принялась наворачивать прядь волос на палец.

Ну, хватит уже.

Она решительно подняла кулак, готовясь ударить по стальному листу. В этот миг дверь заскрипела, отодвинулась, и в щель пролезла худая рука Бидвелла. Кряхтя от усилий, он откатил скользящую дверь, которая стукнулась о резиновый упор. По ходу дела старик продолжал начатый разговор.

– Думаю, следует воспользоваться вековыми комнатами. Я поддерживаю в них порядок, они полностью готовы. Если, конечно, вы уверены, что сможете разыскать всех остальных…

В тыльной половине склада, где располагалась приватная библиотека Бидвелла, на стульях с высокими спинками сидели три женщины. Сквозь высокое окно, забранное чугунной решеткой, плеснул белый свет молнии, вырезав ослепительные полосы на книжных стеллажах, доходивших до потолка.

– Мы их найдем, – кивнула одна из женщин.

Все три гостьи были старше Джинни на несколько десятилетий. Одна – с короткой стрижкой и каштановой челкой над изумрудными глазами, – была одета в долгополый зеленый жакет с коричневой юбкой; именно она только что ответила Бидвеллу. Девушка слегка повернулась, чтобы рассмотреть вторую женщину, с длинными рыжими волосами и симпатичным, круглым лицом. Хотя ее серые глаза смотрели уверенно, правой рукой она поминутно теребила латунную пуговицу на джинсовой куртке или разглаживала несуществующие складки на платье.

Джинни взглянула на третью гостью, и непроизвольно царапнула каблуком дощатый пол. Эта женщина, одетая во все пурпурное, с внушительной зеленой шалью на плечах, была весьма дородной, к тому же самой пожилой из всех, если не считать Бидвелла. Джинни ни чуточки не понравились черные, нагловатые глаза незнакомки: девушку словно раскатали скалкой, взвесили, обмерили и приготовились отхватить кусочек в нужном месте.

Нет, ей не по душе ни одна из этих визитерш.

Бидвелл улыбнулся, открывая крепкие зубы, напоминавшие старый кафель.

– Не желаете ли присоединиться к нашей группе, мисс Вирджиния Кэрол? – спросил он. – Впрочем, спешки нет. Доктор Санглосс еще не прибыла.

Джинни вспомнила доктора, которая бинтовала ей руку в травмпункте и рассказывала про Бидвелла и зеленый книжный склад. Она уже ничему не удивлялась.

Ломбард… Ее камень…

Женщины оглядели девушку с настороженным любопытством, поджидая реакцию. Ага, сейчас укушу. Кто они?

Очередное громыхание за окном.

Незнакомка в зеленом жакете поднялась и протянула руку. «Меня зовут Эллен», – сказала она. Джинни не шевельнулась, и женщина сделала шаг вперед. Оставшись без иных альтернатив вежливости, девушке пришлось уступить и пожать предложенную ладонь.

Эллен представила свою рыжую спутницу, которую звали Агазутта.

Дородная матрона с оценивающим взглядом – Фарра – промолвила:

– Буря только началась, Вирджиния. На этот раз она не за тобой – еще нет.

– Знаю, – ответила Джинни.

Фарра продолжала:

– Нам остается не больше часа. Надо было приступать к действиям гораздо раньше.

– Да, я замешкался, – признался Бидвелл. – Очень устал в последнее время. Простите меня. Вы нужны нам, Вирджиния, потому что никто из нас не является пермутатором судеб.

– Кем-кем? – переспросила Джинни, и тут до нее дошло. Она невольно раскрыла рот. Глаза сузились. Внезапно ее охватило нечто большее, чем подозрение, – она перепугалась. Никому и никогда она не говорила об этом, страшась потерять то, в чем сама не была уверена – а теперь оказалось, что посторонние все-таки знали. Так что либо ее способности реальны, подтверждая тем самым годы пугающих снов и отчаянных надежд, либо они все страдают массовой галлюцинацией.

Полная комната умалишенных, вроде нее самой.

Покончив с ритуалом взаимных знакомств, Эллен извлекла из полиэтиленового мешка мятый таблоид «Сиэтл уикли».

– Я нашла это в мусорном ведре на кухне, – объяснила она и, положив газету на деревянный стол, развернула ее на разделе платных объявлений. В полосе недоставало небольшого прямоугольного кусочка. – Возможно, Вирджиния понимает, что это значит.

Джинни отвернулась, пряча покрасневшее лицо.

– Совершенно ни к чему бояться или чего-то стыдиться, – вмешался Бидвелл.

– Золотые слова. Ну так где же Мириам? – спросила Агазутта, глядя на деревянную дверь в дальнем конце комнаты.

Фарра продолжала разглядывать девушку – терпеливая, невозмутимая. Взвешивающая.

– Она понимает, – наконец мягко сказала она. – Она была там – и сумела вырваться.

Джинни, бросив на нее недовольный взгляд, повернулась к остальным. В ней читалась беспомощность и дерзость, как у лани в кольце тигров. Словно уловив нужный момент, на стол вспрыгнул Минимус, уселся возле газеты, поднял белую лапу и принялся бешено раздирать таблоид на клочки.

– Этот вопрос задают охотники, заманивая жертву в западню, – кивнул Бидвелл. – Похоже, кто-то вот-вот на него ответит.

– Юноша по имени Джек, – сказала Эллен. – Еще один из таких, как вы, Вирджиния. Пермутатор судеб.

– «Грезишь ли ты о Граде-в-Конце-Времен», – прошептала девушка.

– Мы знаем, знаем, – подтвердила Фарра. – Времени остается меньше, чем представлялось. Что будем делать?

Открылась деревянная дверь на другом конце склада, и вошла Мириам Санглосс.

– Наконец-то, – фыркнула Агазутта.

– Прошу прощения. – Под насквозь промокшим коричневым плащом виднелся лабораторный халат поверх голубой блузки и джинсов. – Извините, что припозднилась. – Она стянула плащ и, ощутив всеобщее напряжение, оглядела комнату. Состроив гримаску, доктор Санглосс доверительно прошептала Джинни: – Хорошо, что хоть кто-то прислушивается к моим советам.

Бидвелл расчистил место на столе, смахнув разодранную газету в мусорное ведро.

Санглосс выложила папку-планшет и развязала тесемки.

– Я теперь взломщик-грабитель, – сообщила она и объяснила, что не так давно «обчистила» квартиру некоего молодого человека в квартале Королевы Анны. – Его адрес я взяла из больничной карточки. Нашла вот это, однако сум-бегунка нет. Должно быть, носит с собой.

Джинни снова мигнула от удивления.

– Стало быть, его «сколлекционировали» вместе с камнем! – заявила рыжая Агазутта и с досадой хлопнула по спинке кресла.

– Возможно, еще нет, – покачала головой Мириам. – Но это вскоре случится. Он очень растерян, не знает, что делать.

– Как и все мы, – присовокупила Фарра.

На крыше шипел дождь. Минимус посмотрел вверх; зрачки круглые, океанской глубины.

Бидвелл обернулся к Джинни:

– Мисс Кэрол, вы нас не бойтесь. Мы охраняем и защищаем. А те, что стоят по ту сторону объявления… – Он покачал головой. – Они-то и есть подлинные монстры.

– Ну, раз теперь все стало на свои места, – сказала доктор, – позвольте показать вам, что я нашла в квартире Джека.

Она раскрыла папку и выложила перед девушкой стопку рисунков. Верхний был выполнен акварелью, восковыми мелками и черным карандашом, в отдельных местах с растушевкой пастелью.

– Что-нибудь знакомо?

Против своей воли Джинни нагнула голову и посмотрела на рисунок. Тиадба. Это слово – имя – всплыло самостоятельно. Мой визитер… Это видела Тиадба. Напоминает носы кораблей, устремленных в тяжелые волны. Все три… такие громадины… чем бы они ни являлись. Сейчас ей грустно оттого, что она ушла из-под их защиты…

– Я так понимаю, ответ положительный? – спросила Мириам, посверкивая глазами. Она выложила второй рисунок.

Джинни прикрыла рот рукой и отвернулась.

Изображение – пусть неуклюже, но с мрачным упрямством – вызвало в памяти образ, который ей больше никогда не хотелось увидеть. Исполинская голова – размером с гору – выплывала из-за странных подмостей над холмистой черной землей. Перспективу создавали крошечные, бегущие фигурки. Один-единственный, мертвый глаз головы пялился куда-то вдаль, резким серым лучом пронзая дым и туман. В глотке девушки застрял вопль и через секунду обернулся приступом кашля.

Свидетель.

– Бедное дитя, – промолвила Фарра. – Конан, принесите ей воды.

– Не сердитесь на меня, – сказала доктор Мириам. – Очень мрачная картина, правда? Но нам надо собрать воедино все части. Нам никогда не доводилось наблюдать это воочию.

– И я не видела, – ответила Джинни. – В смысле… не своими глазами.

– Во сне, – кивнул Бидвелл. – А вы встречались с автором рисунков?

Джинни отрицательно покачала головой.

– Это его собираются… «сколлекционировать»?

– Будем надеяться, что нет, – ответила Мириам. – Итак, дамы…

Все встали.

– Пойдемте с нами, вы нам понадобитесь, – сказала Эллен. – Конан, разумеется, остается здесь.

– У меня нет выбора, – пожал плечами Бидвелл.

– Пойти с вами? Куда? – насторожилась Джинни, переводя взгляд с одной женщины на другую.

– Мы проследуем за бурей, – сказала Мириам. – По пятам молний. Дела вот-вот пойдут еще хуже, и никто не знает, что сделает этот юноша. Если он столь же талантлив, как и вы, он – будем надеяться – сумеет дожить до утра. Ах да, кстати… – Доктор сунула руку в карман белого халата и извлекла небольшой сверток в оберточной бумаге. – Это я нашла в ломбарде рядом с клиникой. Пришлось выложить кругленькую сумму, прежде чем хозяин лавки согласился расстаться с этой вещицей.

Глава 34

Мысли Джека бились, как птица в силках, – с момента звонка и пяти минут не прошло. Может, вылезти через балкон, добраться до крыльца… бежать через аллею? Но сахарное тепло не давало этого сделать.

За дверью – его друзья, густые и сладкие как патока. Нет нужды бежать, нет нужды бояться. Ноги не пойдут. Всякий шаг равноценен. Всякий результат одинаково хорош.

– Мы здесь! – крикнул Главк. – Ты позвонил, и мы пришли дать ответы.

Затем почти беззвучно:

– Боюсь, я его немножко оглушил. Пожалуй, теперь можно попробовать силой, моя дорогая.

Даже после третьего удара по двери – словно шлакоблоком били в несчастное, разлетавшееся в щепы дерево – Джеку по-прежнему казалось, что замечательный исход поджидает его повсюду.

Он немного пришел в себя и шагнул назад. От четвертого удара дверь прогнулась как картон и слетела с петель, вместе с погнутым замковым ригелем на куске лопнувшего косяка. В спальню ворвался вихрь. Где-то запищали крысята. Несмотря на грохот, вой ветра и дождевые брызги, Джек не чувствовал страха. Его ступни словно приклеились к паласу.

Невысокий, налитой, плотный человек в сером твиде вошел внутрь и снял плоскую шляпу толстыми, цепкими пальцами. Лицо его было гладким и румяным как у куклы – жуткой куклы, – а глаза, крохотные и знающие свое дело, в один миг обмели взглядом квартиру вместе с Джеком. Мгновенно возникшая улыбка была зубастой и широкой, как в мультфильме про собачку Тоби. Он сочился искренностью и человеческой теплотой.

– Добрый вечер, – напористо сказал мужчина. Его присутствие требовало уважения – требовало благорасположения.

– Здравствуйте… – прошептал Джек.

Сквозь раму разбитой двери он видел угрожающе нависшую тень. Громадная рука протянулась вперед и на конце этой руки – невозможная ладонь, ладонь героя или злодея из комикса, с мощными суставами, короткими пальцами, скрюченными от таившейся в них силы и боли. Тень сдвинулась под свет: невероятно крупная женщина будто разбухала на глазах. Лицо ее отливало прозрачной, фарфоровой белизной ледяного тороса. Капли дождя стекали по снежно-белым выпуклостям и впадинам, собираясь на кончике широкого, мясистого носа – ноздри зияли как распахнутые канализационные люки. Глаза заливала катарактальная пустота. Беглая улыбка коснулась ее толстых, блестящих от влаги, зеленоватых губ, открывая мелкие, ровно посаженные зубы. Из-под широкой плоской шляпы – смехотворной, словно на голове лежал ворох серого, мертвого мха, – свешивался мокрый локон.

Крысята завизжали голосами перепуганных детей. Главк и его компаньонка – просто-напросто галлюцинация, в этом Джек был уверен. Явный симптом окончательного и бесповоротного выпадения всех его шариков и роликов.

– Так мы войдем? – полувопросительно сказал Главк, хотя уже миновал порог.

Джек всю волю бросил на то, чтобы отступить еще на шаг. Он чуть ли не физически ощущал, как мерзко липнут подошвы к паласу.

Великанша пригнулась, чтобы протиснуться в комнату.

– Это моя напарница, – сообщил Главк. – Ее зовут Пенелопа.

Джек всосал воздух и попытался извернуться, но грустное разочарование гнома придержало его за поясницу. Вещи начали занимать свои обыденные места; порывы воздуха, порхающие пылинки, повороты крошечных событий – все они устроили заговор, чтобы не дать ему сдвинуться с места.

Главк повернул голову, желая что-то сказать партнерше.

И тогда Джек неожиданно сбросил путы. На миг освободившись от клея, он понял, что ничто на свете не подготовило его к той страшной беде, которую несла с собой эта парочка, исторгавшая ужас, словно половинки жуткого, хриплого кузнечного меха. Не раздумывая, Джек метнулся сквозь паутину мировых линий, задевая другие свои «я» – незаметные всплески призрачных душ среди приведений.

И все же что-то проникло за ним вслед и неожиданно цапнуло.

Главк подтянул соседние мировые линии к своей собственной — напрямую меняя обстоятельства, вместо того чтобы уклоняться от них. Джек никогда не слышал о чем-либо подобном – а впрочем, он был еще молод. Он сосредоточился на мощи этого человека, на его умении и навыках, силясь прочувствовать свой путь до любой возможности вновь сбросить путы. Главк был крепок, но Джек еще крепче: он умел обследовать все вероятные пути, несмотря на растекавшуюся патоку. Он не даст себя удержать, даже этим двум; его не пришпилишь булавкой.

Главк опустил взгляд.

– Ты хочешь убежать, но все дороги кажутся хорошими. Куда свернуть? Я счастливый человек. Все дороги кажутся мне сладкими – и, стало быть, тебе тоже. – Он дернул округлым плечом в сторону компаньонки. – Пенелопа, он нам не верит. Хочет нас покинуть. Убеди его.

Громадная женщина запрокинула голову и стряхнула с себя длинный коричневый дождевик – широкие обнаженные плечи блеснули влажными ямочками отпотевающего теста.

Джек не мог отвести взгляд.

Под плащом она не носила ничего и в то же время не была обнаженной. Темно-желтые массы прикрывали ее опухшие неблагопристойности. Тело обернуто в кишащее одеяло из хищных ос – тысячи насекомых роятся, пульсируют медленными волнами по вялой плоти, в облаках зудящего гула обволакивают колени и лодыжки. Живая мантия.

Единственный подлинный ужас во всем существовании Джека, единственный фатум, которого он не в состоянии избежать: рой злых, жалящих существ. На уроках боли он усвоил, что колонии насекомых вычерчивают свои собственные, спутанные дорожки судьбы, тысячи индивидуальных мировых линий, слипшихся комом переваренных спагетти, с узлами неистовой решительности. Осы, пчелы, даже муравьи способны развернуться веером и блокировать его решения, болотистой трясиной засосать его броски с пряди на прядь промеж бесконечных фатумов мира.

В свое время осы помогли уяснить пределы его таланта, и они же сделали его особо чувствительным к их яду: стоит вонзиться еще одному жалу – и может наступить конец.

Им известно, кто я такой!

Осы поднялись взвесью черного тумана, испаряясь с тела женщины, метеорами проскакивая из угла в угол. Утратив покровы, Пенелопа все с той же отсутствующей улыбкой беззастенчиво явила взору Джека валики жира, тяжело обвисшие на могучих, как древесные стволы, ногах.

Осы заполонили квартиру. От пикирующих, мечущихся насекомых не убежать.

– Пенелопа, дорогая, давай сделаем то, что мы умеем лучше всего, – предложил Главк. – Давай поможем этому несчастному молодому человеку.

При всем своем объеме Пенелопа была на редкость подвижна, но ни в какое сравнение не шла с ловкостью Главка. Комнату залило море цепких лап и гудящих крыльев; маленькие, жесткие, полосатые брюшки били в воздух длинными жалами; фасетчатые черные глазки шарили по сторонам и ненавидели, пока наконец и насекомые, и люди не стали напоминать единую, цельную тварь.

Нарастал шелестящий, гулкий шум, будто кто-то тасовал гигантские карты, швыряя, шлепая, вбивая их в назначенные места.

И тогда Джек сделал ход.

Уклонившись от выброшенных вперед рук Главка, юноша отлип от патоки и страха, метнулся сквозь сотни, тысячи фатумов, пронзая целые бунты сплетенных канатов судьбы, выкладываясь до предела, до последней толики силы – лишь бы увернуться от страшных жал.

Главк молча разглядывал распростертое тело. На его жесткие, крутые черты набежало облачко сомнения. Бывший ученик старого горбуна помнил, какими несчастными и растрепанными выглядели умирающие птицы, когда он швырял их в придорожные канавы на радость крысам.

– Сбежал? – спросил он, нагибаясь над телом.

– Нет, он здесь, я его вижу, – рассудительно заметила Пенелопа, помахивая ручищей, на которой все еще копошились сотни ос.

Нахмурившись, Главк внимательно присмотрелся к Джеку. Из широко распахнутых глаз юноши вытекал пустой ужас.

Главк нагнулся и ладонями похлопал по карманам жертвы. В легкой курточке – кусок сложенной бумаги. Он сунул руку внутрь. Болевая игла вошла до самого локтя, и он даже клацнул зубами, но пальцы не разжал.

Вот она, бумага. Нет нужды вызывать Уитлоу, чтобы тот подтвердил правильность объекта охоты. Однако Главк не решился изымать шкатулку.

Дичь положено доставлять непотрошеной.

Глава 35

Первая дальняя прядь, которую достиг Джек, чуть не выбила из него последние остатки чувств. Сиэтл бросало на волнах чудовищного землетрясения. Он соскочил с этого пути, едва успев увернуться от очередного удара снизу, и наискось бросился сквозь калейдоскопические вспышки альтернатив. Наконец цвета потускнели, а мерцание замедлилось. Он ударился о нечто, ранее ему не встречавшееся – впрочем, ныне пережитое ему тоже не доводилось испытывать, – ударился о баррикаду или стеклянистую мембрану. На миг показалось, что за нее можно заглянуть, но его сразу оттащило назад, защищая – приструнивая.

То, что лежало за мембраной, было хуже ситуации, в которой он сейчас находился, а если говорить о его ситуации, то…

Побег закончился. Он был ошеломлен, выжат – требовалось время прийти в себя. Таких мировых линий ему еще не встречалось.

Эта прядь была мертва. При первом же вдохе и нос, и легкие заполнило золой и прахом. Здание, которое он некогда на пару с Берком именовал своим домом, не изменило ни форму, ни габариты – однако все жизненные силы из его стен и перекрытий как будто высосали. Больной, робкий свет падал сквозь разбитое окно. С треснувших стен медленно осыпалась краска. Растекшаяся в воздухе влага не освежала пересохшую глотку, а скорее жгла, как кислотный туман. Теряя равновесие, Джек выбросил вперед ногу – и ступил на ковер из стальных шприцев, сотнями засыпавших пол.

Что-то шевельнулось в уголке глаза, на краю поля зрения. Он вихрем повернулся, хрустя раздавленными иглами, – этот Джек был обут в ботинки на крепкой, толстой подошве. Комната пуста, молчалива, если не считать шелеста облетающей краски. Он вскинул обнаженные по локоть руки и уставился на них, не веря своим глазам, – кожа испещрена затягивающимися, болезненными струпьями, многочисленными следами уколов…

Не важно, что это за место – он был уверен, что увильнул от Главка и его исполинской, тестообразной партнерши. Впрочем, радости эта мысль не принесла. В последнее время у него появилось свойство вырываться слишком далеко, сдвигая не только собственное немедленное будущее, но и характеристики выбираемого мира.

К примеру, он бежал от Эллен – и очутился на линии, где испытал жгучую потребность набрать телефонный номер, указанный в газетном объявлении, не предчувствуя жутких последствий. Плохой план, плохие последствия.

А сейчас его фатум обернулся худшей стороной.

Одной из предпосылок его сумасшедшей способности – или симптомом невротического бреда о власти и контроле – всегда выступала убежденность в том, что on умеет распознавать момент, когда дела вот-вот пойдут из рук вон плохо. Без этого предчувствия его прыжки стали бы хаотичными, случайными – утратили бы всякую ценность. Нынче все его чувства говорили о том, что он оказался в худшей из всех возможных ситуаций – за исключением того, что лежало за твердой, прозрачной баррикадой: квинтэссенция распада, гниющая неудовлетворенность, замешанная на… чем?

На пустоте?

– Эй! Есть кто дома? – позвал он срывающимся голосом. – Берк?

В комнате, которая некогда была его спальней, послышалась возня каких-то мелких тварей. Крысята? Он опасливо пересек покоробившийся пол, мыском ботинка сметая звонкий мусор, похрупывая тоненькими сосульками игл.

Заглянул за угол.

Там стоял рундучок, с которым Джек не расставался после смерти отца. Здесь он хранил самые ценные вещи. Именно за ним обнаружилась папка с рисунками.

Джек потрогал надорванный карман куртки. Ага, шкатулка все еще на месте.

Проверяя прочность пола перед каждым шагом, поначалу перенося на стопу лишь часть своего веса, затем налегая полностью, он пересек спальню. Покоробился не только пол: горбылями выгнулись и доски рундучка. Он поднял крышку. Пусто – лишь на дне колышется серая жидкость.

Джек разжал пальцы, крышка грохнулась на место. Он покинул комнату, добрался до выхода на балкон, приналег на скользящую дверь – битое стекло в гнутой металлической раме – и шагнул наружу. Все здания по соседству давно обрушились грудами серо-бурого мусора, откуда мертвыми пальцами торчали балки и доски. Глинистая жижа струилась по бороздам и трещинам вспученного асфальта, собираясь лужами и водоворотами в рытвинах, словно только что прошел ливень из грязи, забившей все уличные стоки.

Тупиковое место в тупиковом времени. Куда ни брось взгляд, никакой надежды, никаких признаков жизни… и сколько это тянется? Как давно умер этот мир?

Прошли часы?

Годы?

Судя по внешнему виду, запаху – этот мир никогда и не был по-настоящему живым.

Чего бы он ни коснулся, это остается навечно. Такое ты уже видел. И увидишь вновь…

Во всех комнатах, куда бы он ни зашел, валялись небрежно раскиданные иглы. Джек подтянул рукав куртки и еще раз задумчиво оглядел следы от уколов. Из свежей дырки сочилась желтоватая сукровица. В голове расплывался туман от наркотика. Он сражался с апатичностью, с ненавистным, горьким удовлетворением от того, что удалось-таки уколоться опять – и слушал звуки с улицы: ветер, дождь, вода, шелест падающей золы и мусора. В воздухе висела кислая вонь, как от лужи застарелой рвоты. Как вообще кто-то способен здесь жить? Надо найти дорогу вниз, по лестнице, прочь из этого снулого квартала, через весь город – а вдруг это только локальное явление, просто-напросто зачумленные трущобы?

Впрочем, он и сам понимал, что пагуба поразила все и вся. Он приземлился в западню. Каким-то образом запрыгнул на извращенную линию наименьших возможностей, окруженную бесконечностью чистилищ, – и все они граничили с геенной. Соседние пути были темны – плодовитая пустота, размазанная по всему доступному для прыжка радиусу, обмазавшая своей мерзостью гигантские пучки мировых линий, метафизическая зараза, измеримая лишь миллиардами, триллионами порченных, разъеденных гнилью жизней.

Из материи ушла вся радость.

Тут в уголке глаза что-то вновь шевельнулось, и он, вздрогнув, обернулся. На сей раз нечто не стало прятаться.

Глава 36

Пенелопа вскинула мягкий, тяжелый мешок на обнаженные плечи, забрала с пола плащ и протиснула голую, ничем не прикрытую тушу сквозь дверной проем – мешок пару раз зацепил о косяк. Она перехватила ношу поудобнее, гулко пробухала вниз по лестнице и сбросила груз возле распахнутой задней двери старенького минифургона.

Ливень падал сплошной пеленой. Гигантскими, мигающими веками сверкали вспышки молнии.

У входа в пустую квартиру Главк, взявшись рукой за подбородок, размышлял о хитроумно свернутом клочке бумаги, который пойманной бабочкой трепыхался в его сложенных щепотью мозолистых пальцах. Лучше не лезть в это дело, хотя ему всегда было любопытно узнать, как сворачивают такие шестиугольники и что, собственно, в них содержится. Он сунул оригами в карман пиджака. Кое-чего недостает… Да, они нашли вызывной номер, причем вместе с мальчишкой. Шкатулку – и ту прибрали к рукам. Не хватает лишь одной, последней части, за которую его работодатель готов заплатить и деньгами, и освобождением. Несмотря на осиный рой, мальчишке удалось-таки улизнуть. Доставка же неполного комплекта могла обернуться болезненно – даже фатально.

Главк перегнулся через перила.

– Пенелопа! – крикнул он в ливень. – Нам досталась скорлупа. Парнишка сбежал.

– Он здесь – здесь он! – проревела партнерша.

– Нет, рисковать нельзя. Надо повременить – будем надеяться, он вернется, – или же придется обрывать нитку.

Пенелопа гулко изрыгнула проклятие. А затем заныла, как маленькая девочка, едва сдерживая слезы:

– Что же ты мне раньше не сказал?! Я-то его тащила, надрывалась…

Лысеющий усатый мужчина лет тридцати с небольшим устало поднимался по ступенькам, хлопая полами насквозь промокшего плаща, из-под которого виднелась белая поварская униформа. Он задержался на площадке, изумленно разглядывая измочаленную дверь, затем обернулся на детский голос, снизу прорвавшийся сквозь дождь, – и тут увидел скрытого тенью Главка. Очень медленно, с опаской, он попятился от могучего гнома.

– Весьма сожалею, – сказал Главк, легко касаясь перил.

– Какого черта?!. – начал было мужчина.

Главк с дикой ухмылкой проскользнул мимо и намасленным шариком скатился по лестнице, крикнув на ходу: «Пардон!»

Сосед Джека просунул голову в дверной проем. В квартире царили осы. Выругавшись, он замахал руками перед лицом.

Главк присоединился к Пенелопе.

– Ничего, я еще прищучу этого мальчишку. Двигаемся дальше.

Пенелопа неподвижно стояла под дождем, притулившись к стене рыхлым, мешковатым боком. На ее лице ничего не отразилось. Она подняла с асфальта дождевик и прикрыла им массивную наготу.

Джек Ромер улетел так далеко, что Главк поначалу даже не учуял его след. Впрочем, Макс был уверен, что Джек, доведенный до отчаянья, вскоре сведет их линии вместе. Уж очень много в последнее время появилось отмирающих путей, так много линий, которые вели в никуда…

О да, ему, Главку, еще предстоит набросить сеть на черную рябь поломанных судеб, и при следующем ловком рывке Джек полетит задом наперед, от перепуга лишившись чувств. Все будет хорошо.

Лысый мужчина принялся выкрикивать угрозы с третьего этажа.

Главк махнул рукой в сторону мешка.

– Забираем его. Несите, моя дорогая.

Глава 37

Другой обитатель квартиры позаимствовал цвет и текстуру от засыпанного иглами пола, шелушащихся стен и просевшего потолка. От него исходил звук, напоминавший шелест сухого снегопада в черную ночь – неумолчный, неизменный. Его единственный голос. Изловленный этой комнатой, он ждал, ждал целую вечность, и сейчас плакался вслух. Спервоначалу Джек его не заметил, но, приглядевшись, оцепенел.

Обитатель взял инициативу в свои руки и переместился – не двигаясь. Он сменил позицию, в этом Джек был уверен – хотя и сомневался, что сам себя способен в этом убедить. Повернувшись, чтобы проследить за едва заметным изъяном, неясной кляксой, маячившей между ним и дверью, юноша сообразил, что оно находилось там и раньше; где же еще ему быть? Джек попросту недопонял.

Он заметил его вновь – и будто впервые.

Веки Джека задрожали, попытались сомкнуться. Дурманящий сон тщился закутать его в погребальный саван, сохнущий на бельевой веревке. Надо приказать себе не смотреть, убраться прочь от невозможной вещи между ним и дверью. Его мозг не способен размышлять и помнить. Двигатели памяти отключаются один за другим. Скоро он застрянет здесь навсегда, подобно вот этому предшественнику. А для самозащиты останется только один способ, как и у любого иного обитателя сего чистилища: собрать в кокон пол, стены и потолок, спрятаться у всех на виду.

– Я не желаю вам ничего плохого, – стуча зубами, произнес Джек. – Я просто хочу отсюда уйти.

Шелест снежной пороши расплылся в зернистое, ровное хныканье – слезы замороженной скорби, – печальнейший звук из всех, что когда-либо слышал Джек. Второй обитатель сбросил камуфляж, стал плотнее, человекоподобнее: две руки, на месте головы – шишка, тело – чурбан, поделенный у основания на две ноги.

– Куда ты пойдешь? – казалось, спрашивал он. – Возьми меня с собой.

– Я не знаю, как это сделать.

Контуры лица едва различимы: дырка рта, две зеленые впадины взамен глаз.

– Отведи меня наружу.

– Ты не можешь выйти? – спросил Джек, чувствуя, как подкатывает рвота.

– Не могу… – прошипел тот. Он приблизился – всегда стоял бок о бок с Джеком, он ни за что его не покинет, конечность вытянулась, словно желая притронуться к плечу, – но руки не было.

Еще не было.

Волчья пасть закрывалась.

Джек не мог совершить прыжок. Нет путей, нет свободы, ничего нет, кроме тлетворных прядей, лишенных даже цвета или тьмы… и каждая заканчивается пульсирующим, саркомоподобным узлом, готовым извергнуться метастазами и пожрать все.

Здесь гниет ткань самой материи. Пряди расплетаются. Их концы разлохмачены и липнут друг к другу, образуя петли. Вот куда я попал. Я в петлевом мире.

Джек запрокинул голову, не в силах сдерживать вопль.

И вопль вышел из него, просочился каплями, повизгиванием мелкого, издыхающего зверька, не громче писка его питомцев-крысят.

– Не уходи… Я оставил тебе кое-что поесть, – сказала зыбкая форма.

Джек вдруг узнал лицо в размытой кляксе.

Берк. Его сосед по квартире.

Багорный крюк вонзился в спину и дернул, пронзив позвоночник неимоверной болью. Джек не успел даже задуматься о смерти и безголосых разговорах – о бесформенной лапе на его плече, лапе, приглашающей разделить застывшую вечность, – его выдернули мощно, бесцеремонно и очень мучительно.

Он вновь попытался крикнуть – всерьез вложил в это силы. Придушенный визг доплеровской волной пронесся по тысяче серых, тупиковых путей – вжик! – и его опять дернуло, уже в другую сторону, сквозь тысячи других линий. Световые фрагменты, достигавшие глаз, становились то ярче и теплее, то тусклее и холоднее – его еще раз подсекло, увлекло назад – в мгновение ока. Кто-то вываживал Джека, как рыбешку, и было ясно кто – он вновь ощутил тошнотную приторность… так рыбак дергает пальцем за леску, проверяя, на крючке ли улов.

Джека Ромера тащил из реки скорби мастер по ловле человеков.

Глава 38

ЗАПАДНЫЙ СИЭТЛ

Главк держал курс на юг. Свернув из медленного ряда на Западный мост, он неожиданно издал резкий, пронзительный присвист и, поминутно тряся головой, с силой зажмурился и оскалил зубы, будто хотел что-то раздавить во рту.

– Попался! – зашипел он, потирая брови.

Пенелопа полулежала, плечом навалившись на дверь, – крохотные глазки вялы и безразличны ко всему. Одинокая оса выбралась из-под воротника и заковыляла по жирной шейной складке. Дождь уныло стучал по крыше мини-фургона, время от времени срабатывали «дворники», размазывая водяные потеки. В утренний час старая эстакадная трасса была полупустынна. На востоке, в мокрой хмари брезжила робкая заря.

На заднем сиденье шевельнулся мешок.

– А, – кивнул Главк, – мы уже не скорлупа, не так ли, мой мальчик?

Пенелопа горстью смахнула осу с подбородка и раздавила пленницу о ноготь большого пальца. Главк восхищался ее стойкостью и упорством – но отнюдь не остальными чертами характера. Она не испытывала привязанности ни к чему. Совсем. Уже четвертая партнерша по счету, Пенелопа была с ним дольше всех – лет шестьдесят с гаком. В обмен на это она не старела, просто росла – как по объему, так и по степени непривлекательности. Другие партнерши, напротив, истончались и скукоживались. Скажем, вторую из них он вообще некоторое время носил в кармане. А третья за какие-то несколько дней просто-напросто выцвела, будто долго пролежала на солнце, – после чего одним прекрасным утром исчезла. Судя по всему, она до сих пор обитала в их старом доме – хотя видеть ее уже никто и никогда не сможет, да оно и не важно.

Глаза Пенелопы распахнулись.

– Мне кажется, оно вернулось.

Главк повернул к ней оценивающий взгляд.

– Точно?

– Оно плачет, – ответила Пенелопа.

Мешковина лезла в рот при каждом вдохе. Даже дыхание – и то, казалось, липло к лицу Джека с несвежей, утешительной определенностью. Так недолго и задохнуться. Умереть. Что угодно – лишь бы не обратно в то место, на гиблые земли, где царствует гниение на пару с отчаянием.

Джек действительно плакал, тихо и ровно. После того как его выдернули из чистилища, после того как он оказался на пороге ада, его слезы никакого отношения не имели к мужеству или страху – они были вызваны великой скорбью, равной которой он никогда не испытывал.

Из материи ушла вся радость.

Он против собственной воли припомнил, как едва не прорвался через… барьер, словно едва запекшаяся корка над свежей раной…

– От него несет горелым, – заметила Пенелопа.

– Ну и пусть.

В глазах Главка, однако, появилась легкая дымка беспокойства. Он глянул из бокового окна на дождь, молнии. Воздух загустел, серый свет пульсировал под кромкой грозы широкими, плотными волнами. Или все дело в крови, прокачиваемой сквозь его жесткое, как кремнистый желвак, сердце?

Главк фыркнул, сбрасывая озабоченность.

– Мы ему почистим перышки. Такой вони и в аду не встретишь.

– Не в аду, – согласилась Пенелопа.

Джек прислушивался из мешка. Он и вправду попахивал – на редкость гнусно. Зажимание ноздрей не помогало, поэтому он решил просто не обращать внимания.

Колоссальным усилием, собрав мужество, Джек осторожно потянулся обратно, в стремнины судеб. Во всех ближайших ситуациях прослеживалась напряженность, вязкая плотность. При таких обстоятельствах даже самые прочные мировые линии склонны выбиваться из общей канвы. Сейчас его куда-то везут в грузовике или мини-фургоне. Вблизи не видно никаких ДТП, лопнувших шин, любых полезных случайностей. Он слишком глубоко продвинулся по весьма устойчивой и надежной линии. Все имеющиеся альтернативы держали его здесь, хотя… не обязательно в мешке, пусть и очень прочном, без надрывов или, скажем, швов…

– Эй, вонючка! Даже и не думай, – посоветовал Главк.

От звука этого голоса – словно мать утешает расстроенного ребенка – Джека вновь окатила липкая, приторная сладость. Все будет хорошо… Он слишком устал для борьбы. Он чуть ли не с радостью испытал сахарное чувство правильного порядка вещей, которое тут же перебродило в спиритуальный ликер, заглушая все надежды, всю боль…

– Потерпи, скоро будем дома, – сказал Главк. – Тебе понравится.

– Ему понравится? – удивленно переспросила Пенелопа и поежилась на застонавшем сиденье. – А вот мне — ни за что.

– Надо будет смыть эту вонь, пока ее кое-кто не учуял. Кое-кто недоношенный и, может статься, слишком прыткий.

Главк цокнул языком – жестко и громко. Джек не мог понять, как он это сделал.

Словно лязгнули громадные рачьи клешни.

Часть вторая

СЛОМАННЫЙ ЛОГОС

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 39

ПЕРВЫЙ БИОН

Уверенно встав на диск холодного, жесткого света, Гентун летел между сияющими серебристыми трубами, над глянцевитыми каньонами, вдоль многомильных стен, до самых верхних ярусов Первого биона – на территорию урбаний Великих Эйдолонов.

Когда-то – если верить легендам – люди считали, что Вселенная просуществует не дольше нескольких десятков миллиардов лет. Никто из обитателей Яркости – теплой, сверкающей утробы последнего триллиона столетий – понятия не имел, как долго будет тянуться история, как часто станут повторяться ее жестокие шаблоны: войны, которые шли миллиарды и даже триллионы лет – уничтожение квадриллионов мыслящих существ, – сожжение несметного количества небес идиотским пламенем несчетных преисподних. Вслед за неизбежной бесплотной божественностью мириадов цивилизаций последовал столь же неизбежный коллапс, низвержение к индивидуальным телам, ввергнутым в мрачное невежество, забвение утраченных вершин… Циклические подъемы и спады – словно удары сердца, раздираемого бесконечным и безжалостным временем.

Никто из живших в изначальные миллиардолетия и представить не мог, что стареющий космос станет дряблым и фрагментированным, что его частям потребуется перепланировка, достройка, замена – и что осколки забытого прошлого станут откалываться, дрейфовать и ударяться о настоящее.

Что же касается последнего Триллениума, залитого тенью нависшего Хаоса, то большинство легенд повествовало об эпохе Войн за материальную массу. Бозонные Асуры переросли границы своего господства над световыми годами темной материи, претендуя на власть над всеми… но их покорили мезонные Канджуры, коих, в свою очередь, разбили Девы – созданные по подобию интегральных кварков. Расе Дев пришлось уступить место ноотикам. Ноотическую материю вряд ли можно вообще считать материей – скорее, это нечто вроде ковенантного соглашения, связывающего пространство, фатум и два из семи аспектов времени – темпоральные степени свободы.

Ноотики – самоназвание: Эйдолоны – поместили всех выживших в искусственные галактики и почти каждого заставили обратиться в себе подобных. Последние остатки первородной материи перевезли и законсервировали в местах с наиболее длительными периодами непрерывной истории, в число которых входила и Земля, – превратив их в своеобразные ковчеги.

Лишь слуги старой Земли – по большей части Ремонтники и Формовщицы – получили соизволение остаться первородными. Впрочем, в основной своей массе они решили-таки сменить сущность. На какое-то время даже Гентун поддался искушению – пока его не поставили на должность Хранителя. Ноотическая материя гарантировала более безопасную и удобную среду обитания, более эффективные мыслительные процессы и куда более разнообразные и предельно изощренные органы воздействия. В каждой элементарной частице ноотиков был заранее запрограммирован набор всевозможных поведенческих характеристик, которые можно было встраивать в беспрецедентные по своему масштабу функции – предельная форма порабощения.

В последние века Триллениума полный ментальный контроль своего ноотического «я» превратил большинство этих разумов в эксцентриков самого разнообразного – неисчислимого – толка, тем самым гарантируя их доминирующее положение.

Что же касается Гентуна, мифы о Войнах за материальную массу до сих пор служили ему великим уроком: в обществе демиургов простой смертный обязан вести себя скромно.

Фотонный диск быстро скользил сквозь перемежающиеся регионы материи и света, над плотными жилищами и дорогами, вдоль которых шагали столь же плотные обитатели, хотя когда механическое движение им наскучивало, они взлетали ввысь, подобно эфемерным вихрям, переходя на более бесплотные пути – в царство разума, пульсирующего искусством и достижениями десяти триллионов лет истории.

Диск пролетал над ленточными кварталами, населенными бывшими Девами, которые ныне отказывались от любых технологических новшеств, за исключением самых экстремальных. Они настояли на том, чтобы их жилые районы были построены в виде бобин, медленно разматывающих ленты обновления и локализации шириной с пол мили, каждую из которых усеивали фестоны пузырчатых обиталищ, когнитивных галерей и регенерационных ферм. Толпы имажинантных образов – ментальных проекций местных жителей – обрели форму вокруг Гентуна, проявляя вялое любопытство – но, распознав в нем низкородного Ремонтника, тут же сплющились и поблекли.

Порой Гентуну приходило на ум, что наиболее продвинутые урбании Кальпы были ничуть не менее странными, чем внешний Хаос, – пока не наступал очередной шанс узреть его воочию. В сравнении с ним высшие урбании и ленточные кварталы были не в пример уютнее и привычнее.

Даже здесь трудно потерять разум – свою душу, – но там, за границей реальности…

Фотонный диск ловко закладывал виражи, танцуя по вьющейся дорожке – судя по всему, ради собственного удовольствия, – потом замедлился и на последних милях открыл канал связи с охранным подразделением Астианакса: роями машин, которые ничем не отличались от ярусных смотрителей – если не считать размера и запасов смертоносной мощи.

На высшем уровне Кальпы, окружавшем коренной цоколь Разбитой Башни, располагались урбании, исполинской медузой выраставшие из скального фундамента и прикрытые колпаком рассеянного голубого света, чье отражение растекалось по неботолку. Вертикальные ребра урбаний – высотой до восьми миль – медленно колыхались, меняя цвет с багряного на зеленый и алый. При внимательном рассмотрении ребра распадались на стековые пакеты горизонтальных обиталищ, которые непрерывно перемещались друг относительно друга, никогда не повторяясь и вечно образуя новые сочетания.

В каждом размещалось по несколько миллионов Эйдолонов.

Даже здесь, в последнем городе…

Скука, скука, бесконечное повторение развлечений, затем унылое забывание – и вновь свежий восторг…

Диск приблизился к приемной платформе. В гуще роившихся стражей возникло крошечное яркое изображение – сфера с экваториальным поясом изумрудного света, «державное яблоко», регалия монаршей власти и символ привилегий Астианакса Кальпийского.

Стражи идентифицировали Гентуна и разошлись в стороны, давая дорогу.

Хранитель ступил на платформу. Диск исчез с легким хлопком, оставив после себя голубое сияние, растворившееся в полу, который расцвел алыми и золотыми многоугольниками – ритуал столь же древний, как и титул самого Астианакса.

Вереница многоугольников побежала вглубь, показывая дорогу.

Путь вел к одной-единственной, ничем не примечательной двери. За ней, как было известно Гентуну, лежали наиболее приватные помещения и ведомства Астианакса. Однако впервые Хранителю Ярусов была дозволена аудиенция с последним Ратуш-Князем в его личном горнем месте.

Глава 40

ЯРУСЫ

Молодежь вернулась из экспедиции, сжимая в руках только три книги – и все их нашла Тиадба.

Кхрен с подростками отстали через несколько часов, затем вообще бросили поиски и занялись другими развлечениями.

Джебрасси проводил Тиадбу до ее ниши; она расстелила на столе трясоткань, выложила плащ Грейн, затем достала три горшка с позаимствованными буквожуками.

Юноша стоял в сторонке, охваченный благоговейным трепетом – он и думать не думал, что буквожуки годятся на что-то путное, в свое время даже питал презрение к тем, кто увлекался их разведением и коллекционированием. Представить теперь, что с помощью жуков можно читать настоящие книги, да еще написанные древними знаками… нет, он не был суеверным, но комната уже сейчас казалась переполненной призраками прошлого…

Ранний оранжевый свет нового пробуждения расходился по неботолку и вливался в нишу.

Тиадба с гордостью разглядывала горшки и книги.

– Мои друзья по креш-яслям всегда хотели узнать, что могут рассказать их старые жуки.

С сияющим видом она поглядела на Джебрасси, который упорно держался в тени.

– Сколько времени это займет? – спросил он.

– До похода осталось меньше десяти пробуждений. Если не спать, то… – Она коснулась пушка на носу и насмешливо присвистнула. – Что, боишься, вояка?

– Осторожность и тебе не помешает. Тут есть чего бояться.

– Мы уже так много видели и сделали вместе. Даже книги нашли.

– Это ты нашла свои книги, – поправил он.

– Нас будут тренировать для похода. Чего еще нам желать? Чего бояться?

Тиадба пришпилила разостланную трясоткань, размеченную знакомыми символами и словами, которые чаще всего составляли молодые буквожуки. Перед партнерами стояла задача отметить слова, которые формировали жуки древние, с их непонятными буквами, потом сравнить надписи между собой – найти сходства; затем транслитерировать.

Лишь тогда, возможно, им удастся расшифровать книги, как это раньше делала Грейн с ее товарками.

– Жаль, книги не расскажут нам, что сейчас находится снаружи, – посетовала Тиадба. – Понимаешь, в последнем сне твой визитер сказал, что…

– А? – Лицо Джебрасси потемнело. – Чего он тебе наплел? А может, ты с ним спала?

– Дети, вопросы полагается задавать по одному, – улыбнулась Тиадба, прикоснувшись к обоим ушам. Из всех ее манер молодому воину меньше всего нравился этот снисходительный, наставнический жест. Да вот беда: все остальные ее жесты, в том числе прикосновения, ему очень нравились… пожалуй, даже слишком.

Обратного хода нет – хоть с визитерами, хоть без, с книгами или без оных.

– Он мало чего рассказал, – поделилась воспоминаниями Тиадба. – И был совсем невеселым. Похоже, в их мире какие-то сложности. Что-то у него не ладилось. А теперь ответ на твой второй вопрос: нет, я не занималась с ним любовью. В блужданиях нам и без того сложно. А еще он сказал, что книга повествует о странствиях – далеко-далеко, за пределами Кальпы, среди каких-то звезд, если я правильно запомнила это слово.

– Мне надоело играть роль ниши, в которую без спросу вселяются бродяги, – мрачно сказал Джебрасси. – И я устал жить в неведении.

Он раздраженно поддернул подол куртуники и плюхнулся на табурет подле стола.

– Ладно, пусть катится в выгребную яму. Рассыпай жуков.

Тиадба вручила ему мягкий серый прутик, которым пишут на трясоткани, открыла первый горшок и положила его набок. Жуки – длинные, глянцево-черные, с пятью парами лап и голубыми карбункулами глаз, – полезли наружу, щебеча и стрекоча. Ничуть не обиженные за содержание в тесноте, они просто желали разбежаться по сторонам, а потом снова собраться в компании и возобновить нескончаемую игру в слова.

Жуки в двух соседних горшках таращились сквозь крышку с пробитыми дырками и тихонько шевелили усиками. Девушка выпустила и эту партию. Чем больше жуков, тем длиннее слова.

Тиадба взяла палочку и присела возле Джебрасси. Тот уже записывал простейшие комбинации, по мере того как самые старые жуки подползали друг к другу, формируя параллельные ряды.

Тиадба благоговейно раскрыла первую книгу.

Миновало два периода бодрствования, заполненных тяжким, изнурительным трудом, прежде чем она решилась рискнуть сделать хоть какие-то предположения о тексте. Джебрасси уже знал, что в книге встречается имя – Сангмер. Юноша оказался способнее Тиадбы в деле транслитерации букв древнего алфавита. Впрочем, скоро стало ясно, что речь в тексте шла не просто о Сангмере: книга была написана им самим — новая и неожиданная концепция для новоявленных исследователей.

– А интересно, что чувствует человек, когда пишет про свои приключения? – задумчиво произнесла Тиадба, отряхивая те участки трясоткани, где транслитерация и перевод оказались ошибочными. На пол посыпалась серая пудра, оставленная писчими прутиками.

– Для начала надо хотя бы устроить себе приключения, – сухо заметил Джебрасси. – Древнее племя слишком робкое, где уж нам осмелиться на такое.

Он откинулся на спину, зевнул и потянулся, приглашая к соблазнительным обниманиям.

– Ерунда, – отрезала Тиадба. – Я член племени, но робости во мне нет. Как и в тебе.

– Это точно, – согласился Джебрасси. – Хотя мне лично было бы неловко описывать свою жизнь от начала и до конца. Нет в ней ничего интересного – пока что.

– То есть ты хочешь сказать, что описывал бы только интересные части, – кивнула Тиадба. – В противном случае твои читатели… ой, смотри, я только что придумала новое слово! – Девушка расцвела от удовольствия. – Итак, твои читатели решили бы, что у них есть дела получше. Например…

Она прильнула к Джебрасси, и юный воин понял, что до сих пор обладает талантом отвлекать ее от работы – пусть и на короткое время.

Содержание первых параграфов несколько прояснилось еще до того, как заря четвертого пробуждения осветила неботолок.

Не вполне понимая, как надо пользоваться книгой, они решили начать с обоих концов; затем, потеряв нить, перелистнули страницы до середины. Постепенно до них дошло, что эта книга отличалась от той манеры, в которой древнее племя рассказывало сказки своим детям: повести традиционно начинались в самый напряженный, гибельный момент, и лишь после нескольких приключений возвращались к началу, чтобы объяснить, в чем, собственно, состоит смысл этих происшествий. Сказания древнего племени чем-то напоминали головоломки.

Эта же книга приступала к рассказу с самого начала – стоило лишь открыть обложку справа – затем переходила к середине и, наконец, заканчивалась возле левой обложки. Когда они разобрались с правилами транслитерации, то выяснилось, что язык не очень сильно отличается от их собственного, чему Джебрасси был немало удивлен – ведь столько времени прошло.

– Слушай, по идее повествование должно быть очень древним. Отчего же в нашей речи так много одинаковых слов?

– Но ведь в противном случае ее нельзя было бы прочесть, – резонно заметила Тиадба. – А кто-то хочет, чтобы нам это удалось… Или, что тоже вероятно, нас намеренно придерживают в развитии. Нам недостает естественности. – За неимением лучшего, здесь она использовала термин, означавший легкость, с которой дети привыкали к опекунам. – Давай попробуем прочитать вслух, что у нас получилось. Вряд ли это слишком сложно.

Однако у Джебрасси зародилось новое подозрение.

– Сангмер не принадлежал к нашему племени, – сказал он, подсыпая буквожукам смесь из сушеного парса с катлуповой сечкой. Поедая корм, жуки тихонько пели. Особи постарше, по-видимому, не очень-то жаловали парс, потому что, выбрав сухие зернышки, они сгребали их на край стола и спихивали вниз.

– Ну и что? – пожала плечами Тиадба. – Может, он был Высоканом.

– А эти новые слова… странные они какие-то. Ум за разум заходит. Вот это, например, что такое?

– Я думаю, это число. Только очень большое.

– Да? А что означает «световой год»?

– Ты читай, читай… Разберемся по ходу дела, – приказала она, игриво щелкнув его по уху.

Джебрасси принялся старательно читать вслух. Когда у него начинал заплетаться язык, вступала Тиадба. Так, на пару, они осилили некое «предисловие» (вводные страницы, предположили они) и приняли прочитанное за чистую правду, подобно невинным детенышам, едва покинувшим креш-ясли. Многое, очень многое было за гранью постижения… всего лишь звуки, поднимавшиеся со страниц, но звуки эти несли зловещий, и тем самым убедительный смысл, словно Джебрасси с Тиадбой обладали какими-то общими врожденными чертами, точками соприкосновения с Сангмером и теми, кого он описывал.

Мы вышли в гибельное странствие меж разбитых галактик в свихнувшемся корабле – умерли и воскресли, чтобы вновь возжаждать смерти, – мы вернулись к родному очагу путями ужаса, неся спасение Земле – и когда мы прибыли, то наш триумф стал нашим палачом, нашему безумию славословил круг обожателей, которых мы некогда считали смертельными врагами.

Сквозь тернии обрел я силу и малую толику свободы, – чтобы отдать их без остатка за любовь, час утраты которой еще поджидал меня. Таков исход моего путешествия в царство Шен, чьи обитатели отрицают свое происхождение от людей и не признают общности с народом пятиста галактик.

Я пишу эти строки ради одной цели: возродить энтузиазм Кальпы, которую почти не заботит то, что лежит за ее стенами; я надеюсь на повторное разрешение – пусть не поручение, так хотя бы соизволение – совершить последний поход, куда более краткий, куда более опасный, – поход, из которого никому из нас не суждено вернуться.

Джебрасси втянул воздух сквозь зубы.

– Вряд ли нас ждет счастливая повесть, – тихо пробормотал он.

– Боюсь, ты прав…

Юноша бережно отодвинул любопытствующего жука, который пытался залезть на раскрытую книгу, и вместе с Тиадбой, сплетя под столом пальцы, обратился к следующей странице.

Продолжение, как выяснилось, далось сложнее – буквожукам надоело, что их все время перетасовывают, и они перестали составлять полезные строчки.

В конечном итоге Джебрасси прикрыл веки и вскоре задремал. Убедившись, что он спит, Тиадба забежала вперед на толщину пальца. Ей казалось, что она способна чувствовать книгу – ее связи, ее форму, – так что теперь, предоставленная самой себе, она инстинктивно решила перескочить к страницам, которые могли бы – почти — ответить на ее вопросы.

Моя супруга, сконденсированная из забытых принципов…

Пылающий нимб, вековечная тень…

Мы примирились с Ишанаксадой – самой энергичной, разумной и могущественной из всех известных мне женщин, – даже слились в «плоть едину». В нашей жизни она стремилась к совершенству посредством конфликта, к идеалу путем раздора, к исправлению через победу и поражение – величайший вклад Gens simia[8] в человеческий триумф Триллениума, по ее словам – и я не смею оспаривать ее странные познания.

Подобно всем Девам, она связывает себя с Gens simia Дщерь Великого Эйдолона, единственная и уникальная во всех отношениях, цепляется за семейные узы прошлого – какими бы искусственными они ни были, особенно в ее случае.

Мои парентали, как и все прочие Ремонтники, столь же иррационально настаивают на своем происхождении от Gens avia[9] – наследие, уходящее глубоко в эпоху Яркости. Никто не понимает ныне сии корни, – но оставшиеся пряди почитаемы и заботливо хранимы…

В середине свадебного торжества мои парентали потребовали уплатить традиционную виру за ритуальное пожирание и проглатывание предков, которое практиковали Gens Simia в обрядах «Насыщения». Должен признаться, что Ишанаксада извращенно наслаждалась этим мифом. Она с энтузиазмом уплатила виру, и вскорости я узнал, почему – когда она заявила права на господство в брачном гнезде.

Таковы суть причины нашего первого диспута в качестве связанных законными узами партнеров, глупого спора о Пиршествах-из-Дичи. В разгар этих архаичных, ритуальных безумств я уступил ее домогательствам, кротко склонив выю, – и вынужден был терпеть, храня скорбное молчание, пока она грызла мою так называемую «ножку», глодала «крылышко», после чего занялась «грудкой». Увы, во сохранение личного достоинства пришлось мне усмирить естественно-природные реакции.

Ишанаксада взглянула мне в лицо, отирая алые от крови губы и наблюдая за тем, как регенерирует моя истерзанная плоть, заявила о том, что мы составляем собой идеальный баланс, – что она и впредь будет насыщаться, а я будут обязан служить ей в качестве брашно, получая за это ничтожнейшее вознаграждение.

Я полагал, она шутит. Однако вскоре обнаружил, что такие шутки весьма докучливы…

Тиадба подчеркнула последние слова ногтем, не вполне понимая, что они означают. Девушка злилась, испытывая дискомфорт от вещей, которые казались странными. «Она что, его вправду грызла?» – прошептала она ошеломленно. Тиадба подумала даже, что такие пассажи вряд ли годятся для Джебрасси, и решила вырвать страницу – однако та оказалась слишком прочной и не поддалась.

И все же что-то шевельнулось в ней, где-то глубоко внутри. Мерное течение незнакомых слов проникло в душу, разбередило воспоминания о событиях, которые девушка, по ее собственному убеждению, никогда прежде не переживала.

Прежде чем перевернуть следующую страницу, она, сама пребывая в полудреме, бросила взгляд на Джебрасси – такой умиротворенный, лежит рядышком – и подумала о партнерах, о парах, о любовниках – существовавших во всех непостижимых мирах времени.

Глава 41

Астианакс принял Гентуна возле прозрачного стенда со сверкающими ноотическими инструментами, которые он методично прикладывал – не касаясь – к симулакрическому изображению. Объект его занятий в какой-то мере напоминал представителя древнего племени, хотя и был массивнее, плотнее, не столь грациозен и отличался пониженной волосатостью.

Окружавшая их зала менялась по прихоти Великого Эйдолона. Гентуну пришлось несколько раз перейти с места на место, чтобы его чем-нибудь не опалило, обморозило или попросту раздавило. Из уважения к князю он поначалу перевел свой плащ в минимальный режим, однако теперь попытался незаметно поднять уровень защиты.

И это еще Астианакс пытался быть вежливым.

– Порой я задаюсь вопросом, – начал тот, поворачивая симулакру. – Неужели наш земной предок выглядел вот так? Он не столь симпатичен, как твои питомцы из древнего племени, разумеется… но все же более убедителен в своей неуклюжести и топорности.

– Весьма убедителен, – согласился Гентун. – Впрочем, мы никогда этого не узнаем. Архивные свидетельства давно утрачены.

– Было бы забавно сравнить, – вслух размышлял Астианакс. – Если, конечно, ты не боишься конкуренции.

Симулакра глазела на них, недоуменно хлопая ресницами.

– Как полагаешь ты, Хранитель, если я закреплю его форму и выпущу в Ярусы, он тоже будет видеть сны? – спросил Астианакс. – Станет ли он вести себя подобно нашим предкам, при каждом сновидении сбрасывая ненужные мировые линии, непройденные судьбы?

Эйдолоны редко поминали судьбу. Их внутренняя организация препятствовала появлению вариаций вдоль пятого измерения – все фатумы автоматически оптимизировались в единый путь. Такое отсутствие гибкости делало их особо уязвимыми перед лицом Хаоса.

Гентун обошел вокруг симулакры.

– Возможно, – наконец сказал он.

– Если бы удалось проследить комбинированную прядь этого создания и его племени к истоку, – продолжал Астианакс, – связать столь сенситивное, сотворенное из первородной материи животное с его ближайшими предками, сколь бы далеко они ни отстояли… смогло бы это существо дать нам свидетельства об утраченном прошлом? Впрочем, для этого пришлось бы постулировать, что его мировые линии способны стыковаться и совмещаться с аналогичными прядями ретрокаузально – подобно примитивным генетическим цепочкам.

– Такие эксперименты уже проводились, но без положительных результатов.

Гентун осторожничал: неизвестно, что конкретно знал Ратуш-Князь, или какой информацией успели обменяться Великие Эйдолоны за половину вечности, потраченной на увертки и отговорки.

– И все же именно в этом заключается твоя цель – подтверждение некоего события в далеком прошлом. Финального акта разрушения. Я прав?

– Вы никогда не ошибаетесь, – поклонился Гентун.

Астианакс заморозил симулакру, затем растворил ее.

Ком первородной массы влажно шлепнулся на платформу.

– Забавы от скуки, – сказал Эйдолон. – Разговаривал ли ты в последнее время с Библиотекарем?

– Я нанес визит в Разбитую Башню семьдесят пять лет тому назад, – ответил Гентун. – Удалось запланировать встречу по поводу Ярусов, однако до сих пор меня не вызывали.

Он отлично знал, что нет смысла прятать очевидную правду.

– Хранитель, ангелинам Разбитой Башни ты доложил о каких-то изменениях на Ярусах. Я же полагал, что найдется некто, кто и меня поставит об этом в известность. В конце концов, мы с Библиотекарем с давних пор сотрудничаем в рамках данного предприятия.

– Презренный клеврет не смеет передавать послания между Великими Эйдолонами. – Гентун знал, что над ним презрительно насмехаются. Чего еще можно ожидать от Эйдолонов? – в сравнении с Ратуш-Князем Хранитель был ничтожнее грузопеда на пыльной тропинке.

– Я слышал, что Библиотекарь до сих пор трудится над радикальным устранением наших… м-м… осложнений, – сказал Астианакс.

– С Разбитой Башни нисходит много слухов, – уклончиво ответил Гентун. – Я недостаточно информирован, чтобы знать, когда и чему верить.

Астианакс внимательно посмотрел на Хранителя. Мало что можно было утаить – любой Великий Эйдолон способен просканировать рядового Ремонтника за секунды.

– Ремонтники и Формовщицы по меньшей мере полмиллиона лет занимаются текущим штаммом древнего племени.

– Ничто из того, чем занята наша Формовщица, меня не удивляет. Она и без того крайне редко выполняет мои просьбы.

Вспышкой Астианакс дал понять, что оценил юмор. В рассеянном фоновом излучении плащ Гентуна пошел опалесцирующими пятнами.

– Порой мне кажется, что этот город никогда не удастся взять под контроль. Я чуть ли не с радостью посмотрел бы, как с этим справится Тифон.

Гентун непроизвольно передернул плечами.

Астианакс одобрительно кивнул.

– Да, Хранитель, я отчетливо вижу, что ты не настроен предавать Кальпу. Или Библиотекаря. Здесь нет тайны, Ремонтник, – лишь твое полное неведение о прошлом, о том, что же в действительности произошло между Библиотекарем и Ратуш-Князьями. Тем не менее я хотел бы получить негласный и полный отчет о положении дел на Ярусах – точную копию доклада, который ты сделаешь Библиотекарю, когда он тебя вызовет.

– Разумеется, – поклонился Гентун.

К его удивлению, Астианакс не сделал жеста, означающего конец аудиенции. Вместо этого что-то изменилось в самой зале. Ангелины вздрогнули и затуманились, перейдя на верхний уровень бдительности – и ошеломленный Гентун понял, что сейчас лицезреет коренное «я» Ратуш-Князя, который напрямую контролировал свой эпитом. Сияние глубинной ипостаси резануло по глазам. Впрочем, цветовой тон слов, изрекаемых непосредственно из ядра Ратуш-Князя, стал куда менее наглым, можно сказать, доверительным.

Ангелины сосредоточили все внимание на Гентуне – своего рода изумленное предупреждение. Столь неформальный уровень аудиенции был неслыханным – чуть ли не беседа двух равных. Такой оборот дел ангелины нашли почти невыносимым.

– Я очень хорошо помню Полибибла, когда он был одним из девов, – промолвил Ратуш-Князь. – Крошечное создание в сравнении с тем, в кого он превратился сейчас. Он пришел и вместе с благолепным даром выживания принес с собой так много беспокойств… Да, сначала я поддержал – затем попытался взять под контроль – вновь начал поддерживать нашего Библиотекаря; старался понять его планы, проникнуть в метод мышления – постичь всю его интегральную сущность. И потерпел поражение. Несть равенства даже среди Великих Эйдолонов, и я стал меньшим из двоих – тут сомнений нет. С другой стороны, Библиотекарь уже давно бы уничтожил оставшееся нам время, если бы не усилия Ратуш-Князей. Кальпа дополнительно прожила несколько сотен миллионов лет – не спорю, по большей части одно и то же, своего рода старческий умиротворенный покой после безрассудной юности и бесконечной зрелости…

Между ними вдруг возник визуальный элементаль – три фрагмента перекрученной головоломки. Состыковавшись, части сформировали шарик размером меньше сжатого кулака Гентуна, с крайне хитроумным рисунком, напоминающем плетенку.

– Прими мнемоноид, Хранитель. Сообщение или, если угодно, память, которая проявится вновь в нужный момент времени – когда времени не останется, если точнее. А до тех пор эта память будет храниться глубоко внутри, недоступная взгляду.

Гентун почувствовал, как фокус его внимания дернулся влево, затем вправо. Головоломка – стремительная юла из перекрещенных колец, обвивающих… пустоту…

Эта пустота притягивала, и на бесконечный миг его мысли словно застыли. До Гентуна доносился голос Астианакса, богатый обертонами, подчиняющий себе, повествующий о стародавних событиях… но каждое услышанное слово проскальзывало мимо сознания. Гентун, дрожа от собственного нахальства, отважился спросить:

– Почему вы отправили ее в ссылку?

Ответ сохранился в его памяти, хотя все остальное поблекло и стерлось.

– Сомневаюсь, что ты, Ремонтник, способен понять скромность Эйдолона. Во всех своих проявлениях я стремился быть непритязательным. Однако я вижу мрачную угрозу, нависшую над Кальпой. Если все части Вавилона будут собраны вместе, городу – и всему остальному – придет конец. Их завершение и единение обманным путем побудит последние великие силы нашего космоса начать все сначала. Я говорю о подвижном в своей неподвижности Брахме, который проснется; о Мнемозине-примирительнице, которая в свое время находилась среди нас, но теперь будет вынуждена явить свой истинный лик; и я говорю о Шиве и его восторженном танце уничтожения… Но знаешь ли ты, о Хранитель, что такое Вавилон?

Астианакс коснулся своей мантии, и Гентун узрел гомункулов – служек Вавилонского Столпа, – карабкающихся по спиральным лестницам с террасы на террасу, которые рядами шли вдоль стены, убегавшей вверх, вниз, влево и вправо – по-видимому, в бесконечность. С террас открывался доступ к полкам, грузно осевшим под чудовищным количеством древних, переплетенных инкунабул. В далекой дымке смутно проглядывали очертания других лестниц, возносившихся на немыслимые высоты и уходивших в бездонные глубины.

Гомункулы по очереди брали тома с полок, просматривали их, хмурились и возвращали на место. Книга за книгой, полка за полкой, уровень за уровнем…

Взгляд в противоположную сторону показал Гентуну, что он находится в узком ущелье, чья вторая стена несет на себе столь же огромное число томов на столь же колоссальном количестве полок. Две исполинские стены, казалось, сливались в исчезающую вертикальную кривую. Этот оптический феномен изящно намекал на искажение пространства – и бесконечность поиска.

Цепочки символических данных, превосходящих границы исчисления – во всяком случае, для рядового Ремонтника. И, вполне вероятно, даже для самого Библиотекаря. Каждая история, каждая повесть, последовательности фактов, верные и ошибочные теории, затерянные в несказанном лабиринте перемешанных, не поддающихся расшифровке текстов…

– Ничто не превзойдет масштабы Вавилона, когда он будет завершен. Здесь будет все – все возможности, весь вздор, вся гордыня, все поражения… Воистину он явится величайшим творением из когда-либо созданных. И самым опасным.

В уме Гентуна меж тем вспыхнул вопрос, пусть даже – а может, и потому что – на него нельзя дать ответ: «Что более важно для Вселенной – хаотический вздор или же вещи, которые, как нам представляется, мы способны прочесть и постигнуть?»

– Я ничего в этом не понимаю, – спокойно сказал он, смежив веки, хотя внутри все дрожало. Вавилон превысит саму Вселенную…

– Не важно. Достаточно, чтобы ты понимал, что не завершил свою работу, – ответил ему Ратуш-Князь. – Но ты ее завершишь. Не пройдет и нескольких пробуждений, как Хаос прорвется сквозь наши защитные рубежи. Я признаю свое поражение. Не осталось ни выбора, ни поводов для отсрочки. Я передал ключ от города ангелинам в Разбитой Башне, и моя власть перешла вместе с ним. Мне известно, что ты долгое время питал надежду последовать за своими питомцами и пересечь границу реальности. Что ж, иди, Ремонтник. Нет больше городских законов, могущих тебя остановить. Поступай как знаешь, но доставь особей древнего племени в Натараджу – если она до сих пор существует. Оставшиеся нам периоды сна и пробуждения промелькнут и исчезнут. Планам Библиотекаря суждено реализоваться. Мы больше не встретимся с тобой – в этой реальности…

Астианакс посерел как древний монолит, и его ипостась перетекла в иную точку локализации.

Экстраординарная аудиенция завершилась.

Один из ангелинов сопроводил Гентуна к платформе, где уже поджидал фотонный диск.

Хранитель отслеживал вторжения достаточно давно, чтобы понять значительную долю сказанных Астианаксом слов – или недомолвок. Генераторы реальности ослабли до такой степени, что были неспособны защитить хотя бы один бион.

Пришло время решительных действий. Гентун обязан положить гуманный конец этому эксперименту – сделать последнюю попытку выполнить поручение тысячелетней давности, чего бы там ни желали или сколько бы ни дебатировали Эйдолоны сущность конца времен.

Хранитель смутно понимал, что играет роль последнего средства, оставшегося в арсенале Ратуш-Князя.

Глава 42

ЯРУСЫ

Ради Грейн Формовщица уступила настояниям Гентуна и сделала то, чего не происходило никогда, – она покинула креш-ясли.

Невидимками проникли они в нишу старой саммы и дождались ее пробуждения. Формовщице было приятно знать, что Грейн, несмотря на всякого рода вмешательства, до сих была способна видеть сны. Да, это племя отличалось большим числом сильных сновидцев. Формовщица пригнулась и положила широкие, крепкие пальцы на лоб Грейн, затем прошептала:

– Ответь, кто лучше всех годится для этого последнего похода, а кто – для визита в Разбитую Башню.

Грейн не нуждалась в голосе для ответа.

Формовщица отпустила ее.

– Да, она умеет разбираться в людях – подобрала весьма сообразительную пару.

– Пара? Бридинговая? – переспросил Гентун, подойдя ближе.

– Этого они еще в себе не открыли.

– Разумно ли разлучать бридинговую пару? – задал Гентун риторический вопрос.

Формовщица решила не утруждаться ответом: ее должность не предполагала высказывать мнения, и, спасибо городу, этого никогда не случится. Она просто занималась формовкой – не предаваясь чрезмерным раздумьям.

– Они ходили на заброшенные ярусы, искали себе книги. Как и всегда, – пояснила она. – Грейн подсказала им полки, которые склонны повторять повести о Сангмере и Ишанаксаде. О разлученных любовниках…

– Ты можешь сказать, что ей снится? – спросил Гентун.

– О, это мне известно уже сотню лет, – ответила Формовщица. – Все инструкторы со времен первой партии видят один и тот же сон. Грейн снится, что она входит в группу древних самок – по всей видимости, еще в эпоху Яркости. Детали малопонятны, разумеется, но, похоже, они выискивают талантливую молодежь, точно так же, как это делала она вместе со своими сестрами…

Формовщица вновь коснулась Грейн и пробормотала:

– Жаль с ней расставаться. Столько трудов… Моя любимица.

Грейн дернулась во сне. В лице читалась скрытая тревога, ничуть не связанная с их присутствием.

Гентун прикрыл веки.

– В таком случае, мы с ней хорошо знакомы, – сказал он.

Формовщица не сумела подавить все свое любопытство.

– Каким образом? Получается, и ты видишь сны, Хранитель?

– Не забудь изъять инструкторские книги.

Формовщица поглядела на старую самму; помедлив, протянула руку к ларцу, открыла пальцевый замок и достала книги – все пять. Они с легкостью поместились в многочисленных манипуляторах Формовщицы.

– Не надо ее будить. Такая потеря будет очень горька для нее. Впрочем, не подумай, что я сентиментальна.

Они покинули нишу. Теперь в нее вошел Бледный Попечитель, неторопливый и молчаливый. Он накрыл Грейн своими крылами, и, едва заметно вздрогнув во сне, она покинула этот мир.

Жест милосердия, если учитывать то, что неумолимо надвигалось.

– Приведи мне юного самца, – приказал Гентун.

– А его подруга?

– Она отправится в поход. Найди еще людей – желательно их товарищей, если они ими обзавелись. Делай что хочешь, но заверши подбор походной группы и ускорь их подготовку.

Глава 43

Звук начался низкой и тяжелой нотой – басовитым гулом, от которого завибрировали стены ниши. Джебрасси открыл глаза и, дернув рукой, смахнул одну из драгоценных книг со спальной подстилки. Последнее, что ему помнилось перед сном, было мягкое, ритмичное дыхание Тиадбы – сладкое и умиротворяющее. Однако сейчас место рядом с ним пустовало.

Он сел, прислушиваясь, и подумал, что в шуме повинна сама Тиадба, занимающаяся домашними хлопотами.

Кстати, где она?

Впрочем, звук был слишком силен, слишком громок. Возникало впечатление, что Ярусы дрожали в лихорадке.

Путаясь в разбросанном постельном белье, Джебрасси накинул куртунику и бросился к двери, которая распахнулась наполовину и почему-то не хотела открываться дальше. Неясно отчего, но это страшило сильнее, чем непрестанно усиливающийся звук.

Тряска не давала удержаться на ногах.

Поверх глухого гула возник еще один звук, не менее пугающий, однако куда более высокий по тону – визг и вой, словно дикой болью мучились какие-то твари.

Джебрасси протиснулся сквозь щель и в коридоре упал на колени. Еще чуть-чуть – и рука коснулась бы глубокой, маслянистой черноты, расходившейся по коридорному полу, словно края резаной раны. Глаза пытались сфокусироваться на том, что падало в эту щель – мимолетное видение десятка мельтешащих пятен, чем-то походивших на сородичей по племени, пытавшихся вплавь выскочить из черноты, – но тут что-то ухватило его за плечо и развернуло кругом.

Колоссальный смотритель чуть ли не полностью занял коридор своей тушей – крылья сложены, крепкие, неподатливые руки вытянуты вперед, одна сжимает Джебрасси, вторая закидывает невод, плотную массу переплетенных светящихся волокон, которые всосались в черноту и – пусть даже на короткий миг – задержали ее расползание.

Смотритель оттащил Джебрасси в сторону.

– Ты уходишь, – сказал он бесстрастным, непреложным тоном.

Юношу приподняло над полом, и он повис, подобно кукле. Повернув голову, Джебрасси увидел, как Тиадба шмыгнула мимо серого панциря смотрителя в полуоткрытую дверь своей ниши.

Визг и грохот нарастали. К ним добавились крики Джебрасси, с болью вопрошавшего:

– Почему?!

Тиадба вытащила мешок в коридор – их книги. Повернувшись спиной к смотрителю, съежившись от страха, она позволила подхватить себя под животом и поднять в воздух. Их понесло задом наперед: они оба смотрели в бурлящий мрак, который заполнял противоположный конец коридора…

Рев, визг…

Сеть, сдерживавшая края черноты, растворилась. Мрак ринулся вперед, вскинув на гребень своей волны тройку, четверку, пятерку сородичей – Джебрасси не успевал их сосчитать, – в предельном ужасе прыгавших поплавками и перекрученных так, как ничто на свете не могло перекрутиться. Неведомая сила выворачивала их наизнанку и вновь сворачивала обратно – так, что кожа и внутренности то и дело менялись местами. При этом неизъяснимым образом его соплеменники все еще жили, дрыгали руками и ногами с невозможной скоростью – на пеньках шей волчком вращались головы, которые внезапно начали расти, – мутные пятна вместо глаз поползли в стороны, словно готовились взорваться…

Тиадба присоединилась к крикам и воплям.

И Джебрасси вспомнил. Он узнал. Он уже видел это, но в уменьшенном, более сконцентрированном масштабе. Они находились на самом краю вторжения – подобного тому, которое некогда всосало его опекунов.

Смотритель дергаными прыжками мчался по коридору, поминутно задевая и обдирая стены. Позади них туннель стянулся в тупик. К центральной лестнице спешили золотистые смотрители, повсюду раскидывая сети…

Не снижая скорости, их носильщик развернулся под крутым углом и, прижав болтающиеся тела поближе к корпусу, чтобы не ударить о какой-нибудь край, ворвался в некое помещение или, скорее, новый тип туннеля – гладкий и серебристый, – нечто вроде трубчатого коридора, который Джебрасси никогда еще не встречался.

Лифт! Наподобие того, что в Диурнах!

Джебрасси попытался дотянуться до Тиадбы, но не сумел даже коснуться ее кончиками пальцев. Она была жива – судорожно прижимала к груди мешок с книгами, – но изо всех сил жмурила глаза и безвольно кивала головой, покорная любому повороту судьбы.

Путешествие вдоль блестящей трубы практически не заняло времени, воздух набегал так быстро, что, несмотря на частичную защиту под корпусом смотрителя, с Джебрасси чуть было не сорвало одежду. Затем обнаженные участки кожи потеплели – беглецы вырвались из проема в дальней стене. Смотритель расправил крылья и плавной дугой воспарил со своей ношей над третьим островом. Джебрасси на пару мгновений удержал глаза открытыми – посмотреть, как высоко они находятся, – и его тут же стошнило.

Тиадба почти не было видно – только ступни болтались под вторым крылом, – однако вместе с опорожнением желудка на Джебрасси снизошло своего рода смирение, унылая покорность судьбе.

Первый и второй острова, располосованные на всю глубину, обнажили десятки уровней. Джебрасси со странной отрешенностью разглядывал разломанные стены, выпотрошенные ниши, водовороты удаляющегося мрака – сотни и тысячи осыпающихся фигурок…

Воздух наполнен гарью и тленом одновременно. Половина неботолка исчезла, открыв глазам нечто, ранее не виданное, – новый город поверх привычной небесной тверди, блоки и узлы незнакомой архитектуры, спиральные и серебристые арки, стены и дороги, перемещавшиеся в сложном танце излечения, пытавшиеся перестроиться и регенерировать, воссоздать безопасное убежище для других жителей…

Жителей, обитавших над Ярусами – которые тоже страдали – возможно даже, гибли в этот самый миг…

Смотритель поднял их над облаком расплывающейся черноты, однако даже высота не спасала от невероятной вони. Джебрасси опять потянуло на рвоту, но он был опустошен…

Донесся плач Тиадбы. Крылья и ноги смотрителя перестроились в положение для более гладкого полета, и девушка с юношей наконец взглянули в глаза друг другу. На лице Тиадбы читалось нечто такое, что превосходило границы понимания Джебрасси, границы его сочувствия…

Слезы бежали по ее щекам и слетали назад. За плачем Джебрасси все равно чудился ее смех – Тиадба рыдала и хохотала одновременно, от ужаса и ликования.

И тут они попали под удар – что-то уродливое и презрительное выбросило свою длань, проткнуло смотрителя, сделало его черным, покрыло коростой. Затем нечто едва коснулось Джебрасси – и его тело через край заполнилось мерзостным чувством и болью – болью столь страшной, что он не мог выразить ее криком.

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 44

ЗАЛИВ ПЬЮДЖЕТ-САУНД

Буря пришла с моря тугим валиком штормовых облаков, который напоминал мазок гигантской кистью, напоенной серой грязью. В ранний утренний час шторм быстро развернулся над полуостровом Олимпия, всосав в себя все местные тучи, стянув вместе и перенаправив спираль их ветров, аккумулируя и контролируя заряды зазубренных молний, – буря накрыла Пьюджет-Саунд гигантской, невозможной тенью – тенью титанической женщины.

Тень ринулась в глубь суши, затем повернула на юг, вновь свернулась. Казалось, она не могла отыскать некую желанную цель и потому в бешенстве хлестала крылами по городу. Самым пугающим ее атрибутом был не ливень, а молнии – сияющие пучки всех цветов радуги осыпали город раскатами громовых ударов, как будто чудовищными кулаками колотили по кафедральному органу.

Головы поворачивались, глаза обращались в одну и ту же сторону – жители со все возрастающим страхом наблюдали за тем, как усиливаются и учащаются сполохи. Не довольствуясь соскоками с неба на землю, молнии принялись загибаться вбок, проскакивать между небоскребами, выбивать окна, ползти по внешним контурам балок и перекрытий, окутывая башни злым электрическим кружевом, чтобы вновь извергнуться фонтанами возле тротуаров, насквозь пробивая плотную застройку – так рапиры пронзают куски мягкого сыра.

Взвыли сирены. Пожарные и полицейские машины внесли свой вклад в какофонию, звучавшую до самых окраин. Буря уплотнилась и наконец обрела цель. Если бы кто-то взглянул сверху, то увидел бы темный, мутный таран параллельно мосту на 90-м шоссе, который, протянувшись над озером Вашингтон, прощупывал себе дорогу мощным оголовком – гулом ударов, водяным вихрем, вспышками молний.

Итак, буря нашла искомое.

Она мчалась за стареньким белым мини-фургоном.

Глава 45

ВАЛЛИНГФОРД

Ой-ой-ой.

Надвигается беда…

Даниэлю хватило меньше минуты, чтобы распознать в буре охотника – однако тот явился не по его душу. Страшные события готовы были развернуться к югу от его квартала, к югу от городского центра.

Как только хлынул ливень и упали молнии, Даниэль немедленно оставил за спиной утренних водителей, гнавших машины на запад по Сорок пятой улице. Хватит тратить время на перекрестки и попрошайничество. Этим утром он перестал быть одним из тысяч серых мужчин и женщин, стоявших на замусоренных тротуарах возле развязок и съездов. С той жизнью покончено. Начинается новая.

В конце концов – и прежде всего – он умеет выживать.

Даниэль бросил взгляд на юг, отслеживая поступь бури. Ни вспышки молний, ни горизонтальные смерчи из облаков не могли подавить в нем новое чувство физической радости.

Вот уже два часа он наслаждался свободой от змеи в кишках. К этому моменту остатки Фреда потеряли способность оказывать сколько-нибудь значащее сопротивление. Тело было молодым и относительно здоровым – пусть даже и не в самой лучшей форме.

Там, в доме, Мэри до сих пор спала. На кушетке, прикрытый одеялом, валялся жалкий и выпотрошенный Чарлз Грейнджер – мертвый. «По крайней мере, я в этом не виноват», – подумал Даниэль в свое оправдание. Разваливающийся мешок мяса и требухи просто-напросто опустил руки.

Вновь обретя здоровье, Даниэль испытывал жесточайший, ничем не обоснованный приступ гордости за свою силу, свои способности. Тем более что – сейчас в этом не имелось никаких сомнений – в городе находились подобные ему – и их вот-вот «сколлекционируют».

В свой же собственный адрес он бодро мурлыкал «Dies irae»[10].

Даниэлю не хотелось, чтобы буря, обнаружив искомое, застала его на улице. Даже на расстоянии нескольких миль «побочный эффект» был бы крайне неприятным.

Кроме того, из заброшенного дома требовалось забрать шкатулку, спрятанную в кладке камина.

Глава 46

ЗАПАДНЫЙ СИЭТЛ

При съезде с Западного моста мини-фургон тряхнуло. Плотно сидя в кресле водителя, бледный от напряжения Главк обогнал тащившиеся по левой полосе машины – слегка подправил мировую линию, когда мини-фургон занесло и правые колеса оторвались от асфальта, – возвратил машину на прямой курс и, отдуваясь, мозолистым кулаком смахнул с бровей капли пота.

В задней части салона Джек Ромер, упакованный в крепкий парусиновый мешок, просунул руку сквозь стянутую веревкой горловину и, не обращая внимания на покачивания и потряхивания, принялся ощупывать холодное металлическое днище.

Главк уже перестал насвистывать свои птичьи трели. Сейчас он как будто расхваливал разный товар, как много-много лет тому назад. «Яблочки-ранетки, ягода-смородина!» – вопил он, вновь переживая славу и радость минувших деньков. Пенелопа громко хрюкнула – молния ударила в подстанцию за окном. Один из трансформаторов взорвался фонтанами искр и повалился на дорогу, едва не задев задний бампер.

Главк не переставая выкрикивал слова, вроде бы не имевшие никакого смысла или хотя бы связи с их поездкой или опасностями: «Шнурки и джут! Пакля и очесы! Бумага, тряпки и старый чугун! Лук репчатый! Лук-порей! Кости и ЛЯРД!..» – в этот момент ударила очередная молния – «…Гипс и грунтовка! Шпатлевка для всех!»

Смрад ударил Джеку в нос, прогорклый и тяжелый; не та вонь, что шла от пота или от обернувшей его мешковины, а вонь из предыдущего прыжка, когда он сиганул слишком далеко, угодил в больной узел мировых прядей – распадающихся, захлестывающих друг друга петлями – вонь жуткого нечто.

Он знал, что за машиной что-то движется…

Похоже, что и Главк разделял это мнение. В промежутке между бессмысленными воплями – сейчас он добрался до москательных товаров: «Краска лазоревая! Синька! Индиго!» – он нагнулся было к своей партнерше, словно желая что-то сказать, затем встряхнул головой и вновь откинулся на спинку сиденья – плечи твердые, квадратные, странно даже подумать, что он способен голосом выразить свои чувства, какими бы они ни были.

Сомневаться нельзя – не время.

Пенелопа тем временем оторвала подлокотник и мяла его в руках как перезрелый банан, скручивая пластик и сталь. Глаза ее бессмысленно выпучились из окруженных жировыми валиками орбит.

Странный свет пылинками плясал возле их лиц.

Главк прикрыл рот ладонью, зажал пальцами нос и уставился перед собой широко распахнутыми глазами.

– Что это? – взвизгнула Пенелопа голосом перепуганной малышки из детсада.

– Восхитительно! – проорал Главк. – Власть и обязательство! Помолвка и обручение!

Его слова напрочь расходились с выражением физиономии: брови нависли, свинячьи глазки еще глубже просели в глазных впадинах.

Джек высунул руку по плечо и, извиваясь ужом, пытался пропихнуть голову.

– Как-как вы сказали? – пропищала Пенелопа.

– Что-то охотится на нас! Нетерпеливое, слишком долго ждавшее!

– На кого охотится?! Вы обещали, что нас это не коснется!

– Меня-то уж точно…

Главк виновато взглянул на нее, затем вывернул руль, съезжая на обочину, и добавил, с мрачным любопытством вперив глаза в зеркало заднего вида:

– Я пробовал свернуть с дороги – молнии как тумбы ног, сокрушающие ступни – они следят, поворачивают вместе со мной! Такого я еще не видел, поверьте мне, дорогая королева осиного зуда, – слыхом не слыхивал. Мы еще не успели сообщить о доставке, но я чувствую нечто иное, нежели Зияние. Алебастровая Княжна встревожена. На сей раз мы откусили громадный кусок – этого мальчишку! Нам одним не прожевать!

На Джека уже не действовал страх, он перерос его пределы. Приторная патока и ликер, сочившиеся из таланта Главка, протухли, превратились в уксус, который разъедал ноздри и мозги, открывая слипшиеся пучки ответвлений, мертвых петель мировых линий: ни одна из них не обещала ничего хорошего – точнее говоря, все они в один голос обещали только ужас.

Ныне происходившее не имело аналога – ни в жизни Джека, ни в жизни любых предков, чьи гены составляли его хрипящую от натуги плоть и кровь – вплоть до эпохи первобытной слизи.

Глава 47

ВАЛЛИНГФОРД

Даниэль поднял воротник на серой шерстяной куртке Фреда, передернул плечами и продолжил идти на запад, чувствуя, как буря копит мощь.

Резкий толчок – почти что ножевой удар – вновь обретенного здравого смысла сбил спесь и чувство довольства с этого нового тела. Да, буря охотилась не за ним – но кто сказал, что ее нельзя использовать как прикрытие? Он слишком расслабился, увлекся эмоциями и на время утратил бдительность – дурак, дурак!

Практически наверняка где-то неподалеку имеется еще одна мишень – еще один пермутатор. Или даже несколько. С другой стороны, подручный этого нечто, которое охотится за ними, вполне может положить глаз и на Даниэля. Ведь он особенный. Мне уже не снится город. Не знаю почему – не снится, и все.

Зловредный пастырь – кажется, так они меня именуют?

Молния выбелила фасады справа. До поворота к дому оставалась лишь пара-другая кварталов, но тут в витрине соседнего магазина электротоваров внезапно погасли все лампы.

Воздух зашипел.

Даниэлю пришлось чуть ли не силком тащить свое новое тело к заброшенному убежищу. Страх вызвал к жизни и Фреда – и тот, неприятно могучий, ни в какую не желал туда идти. Даниэль уже не мог взбрыкнуть в очередной раз, даже если бы обладал необходимой концентрацией и силой. Коррозия разъела все кругом. Не осталось ничего, кроме жутких, серых петель миров, притиснутых границей распадавшегося сегмента истории к тупику, за которым лежал мятый ворох судеб – разлохмаченных прядей фатумов, пропитанных кислой гарью тлена.

Чей-то голос – не его голос, и не Фреда. Тот уже успел забиться вглубь, подобно слизняку под камнем.

К чему так усердствовать, мистер Айрмонк?

Вдоль улицы метнулась молния – жаркая, слепящая – и вмяла пожарный гидрант в асфальт. Ударной волной Даниэля чуть не сшибло с ног, засыпало осколками разбитой витрины.

Он торопливо заковылял вперед, подвывая раненой шавкой.

Вам, сударь, уже давно назначили встречу.

Кругом носились, падали, визжали люди.

Даниэль вихрем обернулся. Какая-то старуха в обтягивающих рейтузах, потрясая сложенным зонтиком, тащила крошечного терьера, который лежал на боку и месил воздух лапами. Всякий раз, как собачонке удавалось встать на ноги, старуха дергала за шлейку с такой силой, что ее питомец валился вновь. Громадные дождевые капли – размером с теннисный мячик – перемешанные с зазубренными ледышками, сыпались с кипевшего неба.

До центра бури еще несколько миль…

Это лишь подол ее платья, только и всего. Ни в какое сравнение не идет с Зиянием. Ну как, ты вспомнил, Даниэль? Дурень несчастный… все вы, до последнего человечка. А ты в особенности.

Позади показался невысокий мужчина с маслянистыми черными волосами. Даниэль тут же кинулся влево, в переулок. Там, через улицу, поджидал другой – щуплый, одетый в старый черный костюм, лоснившийся от воды и старости. Еще через квартал к востоку нашелся и третий – в побелевшей руке он сжимал ветхую, насквозь промокшую шляпу-котелок. Все они улыбались, наслаждались стихией, не обращая внимания ни на ливень, ни на ледовый град.

А ну-ка, Даниэль, где у невода четвертый угол?

Бросившись назад, он споткнулся – в падении выскользнул вьюном – руки взмахнули мельничными крыльями – и выплеснул всего себя, без остатка. Не глядя.

Он должен – попасть – домой.

Должен.

Глава 48

ЗАПАДНЫЙ СИЭТЛ

У бури был мертвый, глухой голос. Она никогда не знала голода, страстей, забот или хрипа гормонов; ее слова исходили не от плоти или формы.

Буря возникла из тысячи вихрей, из сонмища потоков воды и ветра, из набухших жилами молний и зарядов. Все, что ей было ведомо – все, что она знала, – это чувство вольности, высвобождения из тенет вероятности, чувство власти и мощи, которыми до нее не обладал никакой иной шторм.

Она могла собраться, могла убить – по собственной злобе.

Один мокрый черный порыв чуть было не нагнал белый фургон.

– Дорогая, да ведь это наша дичь, наш груз! – Вопль Главка перекрыл рев бури. Он большим пальцем ткнул себе за спину. – Он тянет след!

– Прядь?! – Пенелопа чуть не задохнулась от ужаса.

– Да при чем тут прядь! Он потеет, воняет гиблыми землями, не геенной – хотя, должно быть, оказался с ней рядом, оступился, вляпался по щиколотку… Вуаля! Индиго! Синий! Красный! Штуки алого и оранжевого шелка! Все ради удовольствия мадам!

Джеку требовалась вся его сила. Он уперся ногами в заднюю дверь, извернулся в мешке, напряг плечи, крякнул…

Свет за лобовым стеклом померк. Главк с Пенелопой заверещали испуганными попугаями.

Через дырку в горловине Джек бросил взгляд за окно, между силуэтами массивной, пригнувшейся от страха женщины и коренастого водителя… Снаружи творилось нечто неизъяснимое. Зрелище отказывалось подпадать под какой-либо каталог или укладываться в памяти, хотя бы кратковременной.

Щель, разошедшийся спай, зияние.

Лицо. Экстраординарная красота – и бешенство.

Юноша тут же позабыл, что увидел.

Главк посмотрел на испуганную партнершу. В ярком свете вспышки он заметил предельную степень ужаса Пенелопы и понял, что ей тоже все стало ясно. Совершена фатальная ошибка. Сколь бы долго ни тянулись их отношения, какими бы ни были ее силы и таланты – жребий падет на нее. Главку придется пожертвовать ценной напарницей. Не в первый раз, впрочем.

Буря уже не могла ждать. Она ударила всей накопленной мощью, тратя всю свою силу, даже скрытую – единым махом.

Низверглась черная облачная стена.

Лопнули стекла.

Грянул мрак.

Машину подбросило, перевернуло и поволокло юзом, впечатав Джека в днище. Кожу на спине – даже сквозь мешковину – обожгло из-за трения металлом об асфальт. Юноша перекрутился, ударил ногами и просунул в образовавшееся отверстие голову и руку.

Мини-фургон рикошетом отбросило от барьера-отбойника, перевернуло еще раз. На миг подвешенный в воздухе, Джек подобрал колени, свернулся в клубок – что угодно, лишь бы не сломать ногу, руку, шею.

Со стороны передних сидений донесся сдвоенный болезненный выдох – ремни безопасности впились в грудные клетки.

Машина упала на крышу.

Глава 49

ВАЛЛИНГФОРД

Взбегая по ступенькам, Даниэль заметил и четвертый угол невода: малорослый, пегий человечишка стоял на крыльце соседнего дома. Из-за страшного ливня Даниэль почти не различал контуры строения, не говоря уже про черты поджидавшей фигуры – затененная бледность, съеженный силуэт, нечто вроде омерзительного карлика.

Даниэль вымок до нитки. Высокая трава на заднем дворе полегла, покорно уступив напору стихии. Ледяные, плотные градины отскакивали от тротуара и крыши, окатывая голову и плечи ворохом осколков. По лбу змеились струйки крови, разбавленные водой. Плоховатый результат для человека, некогда умевшего ходить между каплями дождя. К югу играли сполохи молний – там, где, как он подозревал, шла настоящая охота, – где загоняли основную добычу.

С чего ты взял? Может, это все ради тебя устроили?

Он инстинктивно выбросил вперед зондирующие щупы. Все пути перекорежены, спутаны. Хуже того, мимо проплывало эхо – полупрозрачная отдача Чарлза Грейнджера, нахохлившегося возле автомагистрали, безразличного ко всему…

А затем – еще один, Фред. И еще – он сам, только что отбитый прядью, расположенной несколькими минутами впереди, в будущем. Их изломанный кусок истории быстро мчался к непробиваемой стене, – и он понятия не имел, что тогда случится.

Пегий карлик начал сходить с крыльца – меняясь на глазах. Он перестал быть плотной фигурой. Даниэль уже видел такое, в том, гиблом месте – формы и силуэты, отрицавшие само понятие пространственной размерности. Спускаясь по ступенькам, карлик вырастал, словно отражался в кривом зеркале. Чем ближе он подходил, тем крупнее становился – и могучее. К моменту, когда эта фигура доберется до него, она станет такой высоченной, что сможет макушкой взбалтывать черные, вихрящиеся тучи.

Даниэль глянул назад и увидел другие фигурки, облаченные в старомодные костюмы, пригибающиеся под ливнем и градом – обычные люди, которым ведома боль. От сорняков валил пар. Воздух остывал, становился плотным как студень. Кругом темнело.

Он почувствовал, что отяжелел – отчаянно попытался найти выход, перехитрить эту сволочь. Эхо Терминуса на краю текущей мировой пряди должно временно поднять локальный массовый коэффициент. Время начнет замедляться. В точке Терминуса для большинства наблюдателей оно вовсе остановится или же эхом отразится назад, на несколько дней, несколько часов, где все будут переживать эти краткие сегменты вновь и вновь, как незадачливые роботы, повторяющие запрограммированный цикл операций.

Сейчас ломти истории плыли кусками мяса в проглоченной, полупереваренной похлебке. От будущего не осталось ничего, сообразил он, – лишь стена, а вокруг нее утончающаяся, безразмерная пустота, в которой ничто и никто не может размышлять, не может жить.

К этому выводу он пришел сам, много-много фатумов тому назад – когда на все сто был Даниэлем Патриком Айрмонком, когда проводил расчеты, на что будет похож его собственный конец.

Исполинская пегая личность нагнулась и приласкала Фреда – погладила Даниэля, – его коротко подстриженные каштановые волосы, его высокий лоб, еще сочащийся кровью.

Моль.

Даниэль замер – на краткий миг.

Личность промолвила:

– Сум-бегунок. Принеси.

Прочая сволочь успела сформировать ловецкий треугольник на дворе – исхода нет.

– Делай, что Моль говорит, – приказал ближайший тип, жилистый старик с многоопытной физиономией и деформированной ступней, который стоял у бетонных ступенек, проложенных через заросший двор.

– Конечно, – кивнул Даниэль и попытался обойти безразмерную личность, чтобы просто повиноваться, выполнить требуемое – единственный оставшийся шанс.

Ливень избивал асфальт, низвергался потопом, капли створаживались еще в воздухе – шмякались со всех сторон – не по прямым линиям, ведь столь много поменялось фундаментальных правил…

Такое даже в голову не приходило.

Моль придержал его могучим перстом. Затем – в качестве увещевания, по-видимому, – протянул свою длань и погладил дом. Строение поблекло, стало белым, контуры осыпались пережженным известковым порошком. Так, легкое и вежливое предупреждение. Если Даниэль сделает, что говорят, его отпустят, не станут убивать или трансформировать. Мелкий укол ревности – неужели есть кто-то еще, более важный? Умеющий взбрыкивать дальше, умеющий рассчитать и понять ту форму, которую принимает конец мира? Нет-нет, Даниэль – лучший. Может, им это известно? Могли бы сделать его одним из своих. Превратить в раба. Да, скорее всего, таковы их планы.

Какая любезность. Нет уж, спасибо.

Еще два прозрачных, дрожащих эха проплыли мимо – одно от Грейнджера, второе от Фреда. Сам же Моль еще больше разбух, сочась призраками собственного «я». Он тратил слишком много энергии – его притиснет к Терминусу быстрее любой твари, оказавшейся рядом с этим домом.

Кстати, о доме – он вернул себе кое-что от прежней расцветки, но при этом казался на краю обрушения. Даже на пике лихорадочного восприятия Даниэлю еще не доводилось видеть мультиверсум в его квазибезграничном разнообразии – до сегодняшнего дня. Похоже, ты всегда узнаешь нечто новое, когда оно готово сломаться – когда вещи начинают умирать.

У него остался единственный шанс – каким-то образом прорваться сквозь Моль, завладеть своим камнем и держаться за него что есть сил. Даниэль набычился и скользнул между деформированными ногами Моли, раздирая его утончавшуюся субстанцию. Пегий монстр содрогнулся и взвыл. Даниэль ощутил, как блекнет сила врага. От Моли осталась одна иллюзия – края размыты, мощь вытекла, – обрывается связь с источником могущества, с Госпожой извращенных мировых линий, которые их окружали.

Фигуры в черном разволновались, затем уныло обмякли – буря слабела и воздух теплел. Шло отступление – Моль уносил ноги, пока была возможность. Человеческих служек Бледноликой Госпожи бросали за ненадобностью, оставляли позади.

Судя по всему, такого они не ожидали.

Даниэль взобрался на крыльцо, истекая лужами. Плечом ударил в дверь. Древесная гниль уже сделала половину работы, и сонм его двойников ворвался в спальню клубами пыли от сотен вариантов разбитой двери – крупиц мертвых и отмирающих линий будущего, некогда отстоящего лишь на секунды.

Изумленный, он понял, что до сих пор способен перемещаться.

Пространственные измерения никогда не являлись строго ортогональными – или, скажем, прямыми, – а уж тем более сейчас. Он развернулся было вбок – и тут же вскрикнул. От неутешительных будущих перспектив вздулись волдыри на лице и руках.

Толпа Фредов достигла каминов, сунула руки за единственные шатающиеся кирпичи – время ползло на карачках, превращая уличный свет в туманную изморозь.

Они врезались в Терминус – и срикошетировали.

Все сброшено в нуль, сдвинуто на несколько часов назад – максимум, на несколько суток. Все-все в городе – в мире, в этом сегменте мультиверсума – отразилось чугунным ядром от пятимерной струпьевидной корки, образовавшейся в момент прижигания фатумных прядей.

При следующем ударе – через несколько часов, дней, не больше, в этом он был уверен – отскок станет короче, потом еще короче, и еще. А потом их попросту заморозит в раскатанную пленку: конец пространству, конец времени.

И никаких надежд.

Даниэль продрался к выходу сквозь студенистый воздух, отшвырнул ногой мусор, замер на продавленном крыльце. Те, другие – жилистые, исхудалые люди в мокрых черных одеяниях – пытались бежать.

Все – кроме одного.

Сейчас он припомнил имя. Уитлоу.

Воспоминание вернулось ледяной сосулькой, вбитой в мозг. Воспоминание о компромиссе, предательстве – предательстве всего мира.

Зловредный пастырь.

Легкие Даниэля сдулись в припадке ненависти к самому себе.

Уитлоу стоял у крыльца, улыбчивый и ничуть не испуганный. Он не изменился – всегда был подтянутым, уверенным в себе, вельможным старцем – на всех мировых линиях Даниэля.

Вечно с одной деформированной ступней.

Пристальный взгляд Уитлоу, казалось, нежно погладил то, что Даниэль держал в руках. Человек-инвалид улыбнулся шире, показывая ровные зубы цвета слоновой кости.

– Как зовут тебя, юный скиталец? – насмешливо промолвил он. – Отчего ты столь взволнован? Разве можем мы улететь, миновав Ее объятия?

С этими словами Уитлоу зашел в дом, слегка задев Даниэля за плечо.

Даниэль покорно шагнул следом.

Глава 50

ЗАПАДНЫЙ СИЭТЛ

Задние дверцы машины распахнулись. Джек вывалился на асфальт и по инерции прокатился еще с десяток ярдов, прежде чем его остановил бетонный бордюр. Торчащая из мешка рука угодила в канаву. Грязь черной и серебряной краской омыла скрюченные пальцы. Оглушенный, он прорвал дыру в истертой, измочаленной парусине, просунул вторую руку, затем торс, лягаясь, избавился от мешка, поднялся на четвереньки, мотнул головой…

Встал. Перед глазами все плывет.

На миг он решил, что теряет зрение или даже умер – кругом все было перекошенным, разодранным, лишь сейчас начинало медленно собираться в единое целое, словно задом наперед прокручивали запись рассыпанной головоломки.

Он вскинул голову – молнии охотились друг за другом, сворачивались спиралью, образуя вертлявую воронку, которая плевалась огнем и шипела как змея. В самой середке этого конуса он разглядел агонизирующую, тестообразную фигурку, уже практически без рук, без ног – фигурка падала внутрь, съеживалась в размере, отчаянно барахталась – тут в нее врезалась очередная молния и подбросила еще выше… под аккомпанемент непрерывного, девичьего визга, слышного даже поверх штормового рева.

Оборванные провода ЛЭП тянулись за ней, извивались и хлестали по сторонам, затем вновь вытягивались напряженной струной. Некоторые из них взмыли вверх, но обмякли – и упали на грунт подобно кускам ненужной лески.

Воронка затягивалась. Из перевернутого ведра небес на Джека обрушился водопад, сбил наземь, притиснул голову к асфальту, пока ему не показалось, что он вот-вот захлебнется.

И тут все кончилось.

Грянул неестественный покой. Любое движение давалось с трудом – через боль.

Он сморгнул грязные капли с ресниц.

Ливень, гроза, дикость – все будто смахнуло. На секунду – глубокая тишина. Ничего, кроме мягкого шипения пара, – и еще странный свет: со зловещим потрескиванием и шуршанием, будто мнут целлофан.

Машина потерпела аварию в жилом квартале. Старые домишки, аккуратные и опрятные, бежали вверх по отлогому холму, увенчанному водокачкой. Впрочем, домишкам тоже досталось: они почернели – не сгорели, а просто-напросто превратились в некую черную, стекловидную массу, вроде обсидиана. Что касается водокачки, то вода била из всех ее швов. Проезжая часть утыкана глянцево-черными шипами высотой по колено. Пока Джек стоял у бордюра и разглядывал эту картину, новые шипы вылезли из асфальта, чудом не задев его ноги. Под напором снизу машину сдвинуло вбок; пара шипов проткнула покрышки.

Воздух сверкал при полном отсутствии цвета – и смысла. Отовсюду несло гарью, как, впрочем, и от Джека – опалило ледяным огнем безвременья.

Из машины донеслась возня. Хриплые возгласы Главка перемежались сиплыми вдохами. Звуки постепенно переросли в жуткий, непрерывный вой.

А затем – ничего.

Куда бы ни взглянул Джек, все мучило его глаза, его мозг. Шейные мышцы судорожно набрякли, борясь друг с другом, решая, куда он может, а куда не может смотреть. Джек попробовал приподнять руки. Работают.

Несмотря на страх, он вновь огляделся.

Небывалые цвета потихоньку заполняли щели пространства, напоминавшего книжку-раскраску. Смрад, между тем, остался на месте. Водокачка булькала, словно полоскала больное горло, изливаясь последними тоннами воды. Шипы плавились, уходя обратно в асфальт.

По переполненным канавам хлестали ливневые стоки.

Домишки понемногу возвращали себе прежний, более или менее нормальный облик.

Потирая ноющее плечо, осторожно ступая на потянутую лодыжку, Джек доковылял до машины и пригнулся к разбитому лобовому стеклу. Мокрые и уже не способные летать, последние осы Пенелопы ползали по зазубренным осколкам, подергивая брюшками и недовольно зудя. Временами из насекомых вышелушивались мерцающие двойники, чтобы через мгновение слиться вновь.

Джек посмотрел на свои ладони – их заливали те же заикающиеся тени. Произошло нечто колоссальное. Время дрожало задетой струной.

Джек прищурился в глубь мини-фургона. Водительское кресло пусто.

И соседнее тоже.

Некого спасать.

Глава 51

Эллен вела старенькую «тойоту» Мириам. Агазутта сидела рядом. Фарра устроилась в задней части салона, подле Джинни, которая бездумно рассматривала янтарные четки, раскачивающиеся под зеркалом заднего вида. Они уже вдоль и поперек объехали несколько мокрых улиц в поисках некоего человека – молодого мужчины, как поняла Джинни из куцых реплик, которыми порой обменивались ее спутницы.

Даже сейчас водяные потоки не желали уходить по канавам и изливались со всех возвышенностей и съездов, замедляя ход машины.

Итак, дела в очередной раз пересекли границу между загадочным и неизъяснимо диким. Девушку окружали весьма необычные дамы, к тому же в возрасте. Все они были крайне любознательными в отношении Джинни, хотя сколько бы ни проявляли заботы, сколько бы ни намекали на то, что у них имеется план, ни одна из них – подобно Бидвеллу – не желала отвечать на серьезные вопросы. Слишком много изречений типа «поживем – увидим». К тому же Джинни чувствовала, что привязана к их судьбам, отчего и страдала как загнанный в клетку зверек.

Буря пришла, чтобы поохотиться. Об этом спорили дамы перед въездом на Западный мост. Нет, разумеется, бури такими вещами не занимаются. Или?..

Агазутта оглянулась.

– Что ты чувствуешь? – спросила она.

Джинни покачала головой. Впереди – ничего, только пугающий плотный сгусток нависшей невыразительной пустоты.

– Это вы мне расскажите. Я лично еду за компанию.

Подала голос Эллен:

– Возможно, среди нынешних странных событий числится не только буря. Ты могла бы помочь нам спасти кого-то еще, столь же важного, как и ты сама. Поэтому, Вирджиния – прошу тебя! – скажи нам, что чувствуешь.

– Мы напоминаем тлеющее полено, которое вывалилось из камина, – промямлила Джинни и съехала по спинке как можно ниже, несчастная и испуганная.

Фарра помяла переносицу.

– И впрямь пахнет горелым.

– А вы на самом деле ведьмы? – неожиданно для себя выпалила Джинни.

Агазутта фыркнула.

– Нет, милочка, это просто шутка. Как ты думаешь, будь у нас настоящая власть, допустили бы мы вот такое?

Вмешалась Эллен:

– Если кто и обладает магическими силами, так это, вероятнее всего, ты. Или Бидвелл. Впрочем, не могу сказать, что в последнее время доводилось быть этому свидетелем.

– А его книги? – заметила Фарра.

Агазутта:

– Негодные фальшивки.

– Они древние, – парировала Фарра.

Эллен издала нечто среднее между шипением и презрительным хмыканьем.

– Мы должны ему верить. Иного выбора нет. И мы должны верить Джинни.

– Колючая штучка, – усмехнулась Фарра.

– Ты тоже поначалу была такой. Или забыла уже?

– Черта с два, я всегда такая.

– Вы лесбиянка? – вылетело у Джинни.

Последовал краткий, но ледяной миг тишины.

– Похоже, мы лицезреем случай фундаментального недопонимания, – наконец сказала Фарра. – Эй, кто-нибудь, объясните девчонке.

– В фундаментальной картине вещей это ровным счетом ничего не значит, – твердо заявила Эллен Кроу. – Если не считать меня…

– Вот именно, если не считать ее, – подхватила Агазутта, впрочем, не без горечи.

– …Эта группа приняла обет безбрачия, – закончила Эллен.

– Что объясняет, почему мы так много пьем и читаем эротические романы, – высказалась Фарра.

– А почему вы не приняли такой обет? – спросила Джинни, заинтересованно вытянув шею в сторону Эллен.

– Никакого отношения к чародейству, зато масса общего с рыбной ловлей, – сказала Агазутта. – Нет-нет, не пугайтесь, милочка: как раз Эллен играет роль наживки.

– Никто мне не верит, а ведь я раз сто уже гово… – завелась было Эллен, но ее прервала Агазутта.

– Это он?

Эллен пригляделась сквозь лобовое стекло к худощавому молодому человеку, который брел под проливным дождем, зябко вздернув плечи. «Тойота» сбросила скорость, и Джинни непроизвольно встрепенулась. Парень не замечал их присутствия – или же старательно делал вид, что ему все равно.

– Щеночек-замарашка, – пробормотала Агазутта.

Со спины он походил на велосипедиста, которого Джинни видела возле циркового балагана. Едва ей удалось разглядеть его лицо, она выкрикнула:

– Стоп!

Эллен выжала педаль, коротко взвизгнули тормоза. Это привлекло внимание молодого человека, он мельком глянул влево – и бросился наутек.

– Ты его спугнула, – попеняла Агазутта.

– Ах так? Ну, знаешь ли…

– Смотри! – вскричала Фарра. – Сейчас упустим! Он же прыгнет!

Похоже, все спутницы до единой знали, что это означает. Агазутта принялась лихорадочно озираться, затем уставилась куда-то вверх, будто опасалась, что на них свалится «Боинг-747» или прямо перед носом вырастет дерево.

– Он не может, – тихо сказала Джинни.

– Чего не может? – прищурилась Эллен.

– Совершить побег. – Джинни распознала знакомые черты в походке молодого человека, в его печальной реакции на их появление. – Ему некуда бежать…

Машина нагнала юношу, и Джинни опустила боковое окно.

– Постойте! – крикнула она.

Он вновь бросил взгляд влево. Мысок его ботинка зацепился за вспученный кусок асфальта, и юноша с резким воплем упал на четвереньки.

Джинни заколотила по двери.

– Выпустите! Выпустите меня!

Эллен остановила машину.

– Детский блокиратор, – напомнила ей Фарра, и та, простонав, нажала кнопку электрозамка. Дверца распахнулась.

Джинни вывалилась наружу, машинально отряхнулась, не глазея по сторонам, и медленно приблизилась к юноше, словно тот был раненым леопардом. Он тем временем присел на корточки и мрачно разглядывал девушку. Что-то в его облике словно бы качнулось – он окутался туманной дымкой, тело пробило крупной дрожью.

– Пожалуйста, не надо, – взмолилась она. – Останьтесь, прошу вас.

Силуэт юноши вновь обрел четкость; сжав кулаки, он взглянул ей в лицо.

– С какой стати?

– Мы с вами знакомы, – сказала Джинни.

Джек продолжал хмуриться.

– Это ведь за вами охотилась буря? – рискнула она.

– Не знаю.

– Мы не можем убежать… Я знаю место, где тепло, где есть друзья – как мне кажется. Это недалеко. Пойдемте с нами.

– У вас в машине мест нет, – заметил Джек. – Или вы хотите сунуть меня в багажник?

Фарра открыла свою дверцу, вылезла, хлопнула ладонью по крыше.

– Залезайте сюда. В тесноте, да не в обиде.

– Джек, вам нельзя стоять под дождем, – подхватила увещевания Эллен. Она приветливо махнула рукой.

Юноша выпрямился и вгляделся в салон сквозь лобовое стекло. Смахнул с лица мокрые волосы.

– Дамы, вы меня пугаете.

– Я сама встретила их только сегодня, – сообщила Джинни.

– Да кто же вы такие?

– Не знаю, – пожала плечами девушка. – Уже не знаю.

Глава 52

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Джек стоял за сетчатым забором и глядел на серый призрак Первой авеню, поеживаясь под пепельным холодом. Эллен припарковала машину, и женщины гуськом поднялись по пандусу в склад, оставив его в одиночестве. Юноша сказал им, что нуждается в минуте уединения – чтобы прийти в себя.

Джинни обернулась, посмотрела на него сквозь распахнутую дверь.

За какие-то несколько часов город за пределами зеленого склада превратился в мерцающий лес теней. Тучи катились слишком быстро, то и дело сталкивались и взмывали ввысь, исчезая в сером небе.

На обратном пути – их машина оказалась единственной на дороге – они наблюдали за пешеходами: люди брели куда-то, отражались эхами самих себя, сливаясь с двойниками, едва обращая внимание на происходящее. Некоторые, впрочем, заметили неладное и донельзя перепугались.

Но хуже всего было то, что большинство так и не уловило разницу.

Каким-то образом камни в шкатулках – а сейчас вот и склад – сгладили события, защитили их всех после рикошета от Терминуса. Эллен еще в машине именно так назвала эту вещь – Терминус. Конец, хотя еще не полный; нечто вроде мяча, медленно подпрыгивающего вплоть до точки остановки.

Джек испытывал невыносимую горечь. Вон там, за оградой – миллионы растерянных людей, пытающихся вернуть свои жизни в заикающемся времени, которое неодолимо тянуло их назад, которое в конечном итоге – когда мяч перестанет прыгать – сожмет, сплющит их вместе… Ничего не понимающих, оцепенелых… Мухи в озере дегтя.

Это произошло так внезапно – хотя и не без предупреждения.

Джинни больше не могла ждать. Она спустилась по пандусу и встала рядом с Джеком, зябко обхватив себя за плечи. Ей было не больше восемнадцати, хотя выражение глаз твердо давало понять, что она не просто юная девушка. С окончанием их унылого, серого путешествия к складу они не перекинулись и парой слов.

– Как тебя отыскала буря? – наконец спросила она.

Джек смущенно пожал плечами.

– Я позвонил, – сказал он. – Мужчина и женщина сунули меня в мешок. А после этого – сам не вполне разобрался что к чему.

– Это было Зияние, – пояснила Джинни.

– Сияние?

– Зияние. То, что происходит, когда самолично встречаешься с Королевой-В-Белом.

– Это что за чудо-юдо? Очередная старушенция?

– Я не знаю. Просто одно из имен. Пойдем внутрь. Там гораздо теплее, к тому же тебе надо переговорить с Бидвеллом.

Воздух на зеленом складе был сладок от запаха сухого дерева и старой бумаги. Джек оглядел высокие стены, некрашеные доски, посаженные на толстенные брусья, вырезанные – нет, высеченные из гранитной сердцевины могучих древних кедров. Арочные и фонарные окна изливали серый, процеженный свет. Горы ящиков и картонных коробок царили повсюду. Джинни следовала за ним, будто привязанная – так девочка-малышка держится старшего брата, когда тот обследует новое, неизвестное место. Поначалу такое сильно раздражает.

Он хмуро подошел к широкой металлической двери и пару раз стукнул в нее костяшками. С той стороны доносился гул голосов: активистки книжного кружка дискутировали со стариком. Джек практически ничего не разбирал из сказанного. Он бросил косой взгляд на Джинни: ее глаза блестели живой застенчивостью, как у малолетнего сорванца, соображающего, когда лучше броситься наутек.

– Что там у них? – спросил он.

– Кабинет мистера Бидвелла и его приватная библиотека.

– Опять книги?

– Масса. Старые, новые. Их ему ящиками присылают со всего света. Некоторые вообще невозможны. Понятия не имею, где он их отыскивает. Я помогала – помогаю – их сортировать. Как бы по каталогу… Слушай, а твои похитители… как они выглядели?

– Мужик называл себя Главком. И с ним еще была женщина – здоровенная. Кажется, ее звали Пенелопа.

– За мной в Балтиморе тоже приходила одна парочка. Я удрала, но они пошли за мной аж досюда. Едва я прибыла в город, как доктор Санглосс направила меня к Бидвеллу.

– Повезло тебе. А мои, между прочим, осами пользовались.

Джинни прищурилась:

– Осы?

– И не какие-нибудь, а хищные. – Джек сделал страшные глаза и пошевелил растопыренными пальцами. – Она распахнула плащ, и они ка-ак завертелись вокруг меня!

– Господи, страсти-то какие!

– Вот именно. А у тебя как было?

– Мужчина с серебряной монетой. Худосочная женщина, которая высекает огонь из пальцев.

– Я всегда знал, что дела идут очень странно, – кивнул Джек, – но не до такой же степени! А если взять мои сны… так там вообще…

– Что ты помнишь из своих снов?

– Немногое, – признался Джек. – Тебе тоже что-то снится?

Она кивнула в ответ.

– Все пермутаторы судеб – сновидцы. Так мистер Бидвелл говорит.

Джек всосал воздух сквозь зубы и попытался принять невозмутимый вид.

– Пермутаторы судеб, говоришь?

– Ты и я. Мы меняем свою судьбу, когда расклад вещей становится не в нашу пользу. – Девушка повела рукой по воздуху. – Как бы прыгаем вбок. Да ведь ты и сам это знаешь, я угадала?

– Не знал, что этому есть название, – пробормотал Джек.

– Но наша жизнь от этого не упрощается, – продолжала Джинни. – Я до сих пор совершаю ошибки. Порой мне кажется… что…

Очередной пугливый взгляд за плечо.

Джек принялся обходить склад по периметру. Девушка без приглашения двинулась за ним.

– А почему осы? – спросила она.

– Из комнаты с осами нет выхода. Все против тебя. – Не хотелось рассказывать про мировую линию, на которую он угодил, или как это могло обмануть бурю – Зияние, вернее. – А о чем они разговаривают?

– Не знаю, – пожала она плечами.

Они добрались до закутка, где Джинни устроила себе пристанище. Девушка откинула импровизированную занавеску, приглашая внутрь. Джек присел на небольшой ящик, чтобы занимать единственное деревянное кресло – сидеть на раскладушке вообще желания не было, – и положил ногу на ногу.

– Я баскер, – сообщил он.

– Да, я видела тебя на цирковой ярмарке.

– Чудеса, тебя-то я там не заметил.

– Мне кажется, ты был чем-то расстроен.

– Возможно… А чем ты занимаешься?

– Лезу в неприятности, потом убегаю. – Джинни присела на соседнюю коробку. Из дырки в углу тут же вырвался клуб пыли, картон просел. Она отряхнула джинсы и пересела в кресло.

– Убегаешь откуда?

– Куда — вот в чем соль. – Она опять пожала плечами. – Мы с тобой уже встречались. Я уверена. Не только возле ярмарки. Ты не помнишь?

Джек зябко поежился – не только от холода. Он выкладывал секрет за секретом, и ему это не нравилось: так поступать не следовало – ни здесь, ни перед этой девчонкой.

Они синхронно, боязливо посмотрели в высокие стрельчатые окна. На улицу упала тьма. Никаких гарантий, что наступит новый день. Сквозь стекло сияли две звезды. Джек попробовал представить, как это происходит – время замедляется, замирает, затем отскакивает назад – или как там это называется – вплоть до этих звезд.

Не получилось.

Он встал, откинул занавеску и вернулся в глубь склада.

Джинни направилась за ним.

Джек постучал в скользящую стальную дверь. Голоса за ней бубнили, как ни в чем не бывало.

– Они нас впустят, когда решат, что все готово, – сказала Джинни. – А баскер… как бы уличный актер, да?

– Угу, – промычал Джек.

– Гроза заинтересовалась жонглером… С чего бы это? – И она прикрыла рот рукой.

Джек в недоумении на нее уставился. Когда она вот так смеется – как девчонка-школьница, – то словно светится неловким, неуклюжим бесстрашием, от которого щемит сердце. Из-за стыда в собственный адрес.

– Кто такой Бидвелл? – решил он поменять тему.

– Его полное имя Конан Артур Бидвелл. Мне кажется, он здесь уже давно.

– Так он что… Великий и Ужасный Маг и Волшебник?

– По-моему, он именно так и думает. Провел всю свою жизнь, собирая книги… Здесь есть комнаты, в которые больше столетия не ступала нога человека. По крайней мере, он так уверяет. Такое впечатление, что он хочет посадить нас в одну из таких комнат и посмотреть, что из этого выйдет.

– Ты ему веришь?

– Не похоже, чтобы он врал, – уклончиво ответила Джинни.

Загрохотала отодвигаемая дверь. Мириам высунула голову:

– Заходите. Джереми…

– Джек, – сказал он.

– Джек… В общем, пора вам встретиться с мистером Бидвеллом.

Джинни вошла с ним плечом к плечу.

– Как ты все так спокойно принимаешь? – прошептал ей юноша.

– Жизнь научила… И я всегда возвращаюсь сюда. Здесь безопасно – пока что… самое безопасное место в городе, может статься, на всем свете. А там…

Она безнадежно махнула рукой. Нет нужды лишний раз говорить про улицы, город, небо.

Старик в темно-коричневом костюме, усеянном заплатами и заштопанными дырками, – Бидвелл, предположил Джек, – стоял подле длинного деревянного стола, на который кто-то выложил невысокую стопку книг в твердых обложках.

К остальным женщинам присоединилась Мириам, и они уселись кружком рядом с чугунной, топившейся дровами печкой, чье слюдяное окошко приветливо светилось оранжевым огнем. Агазутта заняла единственное мягкое кресло и откинулась в нем, словно капризная кинозвезда.

Джек и Джинни сидели с противоположных концов стола, подобно студентам, поджидающим экзамен.

Бидвелл взглянул на Джека, затем взял пару книг из стопки и наудачу раскрыл их где-то посредине. Одну из них он подтолкнул к Джинни, вторую – к Джеку. Молодые люди посмотрели вниз. Страницы были просто непостижимы: ни слов, ни параграфов, сплошные строчки из случайных букв и цифр. Джек отвернул лицо и гулко захлопнул книгу.

Свой экземпляр Джинни оставила открытым. Бидвелл дал ей «Горгульи Оксфорда» профессора Дж. Г. Гульи. Она узнала обложку, хотя текст прочесть уже не могла, да и картинки выглядели мутными и непонятными.

Третья книга, чье название на корешке оказалось неразборчивым, пошла по кругу среди остальных дам.

– Полагаю, вы заметили последствия сегодняшнего происшествия, – начал Бидвелл, когда Агазутта вернула ему третью книгу. – Кое-кто называет это явление Зиянием. На самом деле случилось два события: Зияние и Терминус. Зияние отрезает нас от прошлого. Терминус же отрезает нас от будущего, так что по большому счету мы оказались изолированными как от причин, так и от следствий двух пульсирующих волн времени. Результаты очевидны – снаружи. Здесь, в библиотеке, тоже произошел катаклизм, хотя определенная защита все же осталась.

– Испорчены все книги? – недоверчиво спросила Мириам. – Я к тому, что вы ведь собираете и… кое-что особенное.

– Насколько я могу судить – да, пострадали все проверенные мною книги, в том числе и те, которые я знаю очень хорошо, – кивнул Бидвелл. – Вне этих стен каждая книга в нашем регионе – возможно, во всех местах, к которым мы еще можем получить доступ, – также была изменена. Такого я еще не видел – по крайней мере, в столь колоссальном масштабе.

Джек нацепил совершенно отсутствующую маску – просто ждал.

– Вирджиния, вы снова получили свой загадочный камень. Есть еще один, подобный вам человек. Джек, Джинни, достаньте, пожалуйста, камни из шкатулок.

Джек быстро решил головоломку и сдвинул крышку. Камень лежал на месте – черный, перекрученный, с сияющим красным глазком.

Джинни подняла свой камень на ладони.

– Больных, отсутствующих нет. Все в строю, сэр, – сказала она, пытаясь пошутить.

– Судя по их форме и по тому, как они могут быть состыкованы – нет-нет, не будем этого делать, прошу держать их по отдельности, – подозреваю, что имеется третий камень и, возможно, еще несколько. Никто из нас не знает, где они находятся. Пока что ни один из разведчиков или информаторов не сообщал о появлении третьего индивидуума с вашими способностями. Сейчас, впрочем, речь о другом. То, что находится за пределами склада, на данный момент нам неподконтрольно.

Агазутта хмыкнула.

Бидвелл кивнул.

– Если эти камни действительно являются тем, что я думаю, они почти завершили свое долгое странствие – просуммировали. Прошу выставить их на середину стола – благодарю, – а теперь опишите ими медленный круг поверх вот этой книги. Я подобрал особо ценный экземпляр, из моего личного резерва – но, увы, ныне недоступный чтению. Итак, дети…

Джек, следуя примеру Джинни, встал возле Бидвелла. Старик открыл драгоценную книгу посредине. Молодые люди взялись за свои камни. Литературные ведьмы столпились у противоположного края, увлеченно вытянув шеи.

Джек и Джинни покрутили камнями поверх страниц. И тут словно воссиял свет мудрости: слова начали возвращаться на свои места – сначала куски предложений, затем целые фразы, абзацы, пассажи…

Нет, буквы не менялись, ничего не переезжало с места на место, просто текст как бы проявился под действием двух камней.

Не удержавшись, Джек прочел первый появившийся параграф – вверх ногами: трюк, который он освоил годами раньше.

Язык столь же фундаментален, как и энергия. Чтобы быть наблюдаемой, Вселенная должна редуцироваться – преобразоваться в код. Ненаблюдаемая Вселенная представляет собой неразборчивую мешанину. Язык начинает играть роль космической ДНК.

Он вскинул голову. Джинни тоже увлеклась чтением.

– Дети, я смиренно склоняю голову перед силой, которой вы обладаете, – промолвил Бидвелл. – Этого момента я ждал столетия. Продемонстрированный вами эффект подтвердил то, что доселе выглядело лишь философской гипотезой.

– Так что это за камни? – спросила Джинни, держа сум-бегунок в подрагивающей руке. – Сколько я себя помню, он всегда был в нашей семье. Им владели родители. Я расставалась с ним лишь ненадолго, но до сих пор не понимаю, что это такое.

– Джек? – вместо ответа обратился Бидвелл к юноше.

– Моя матушка называла его «бродячим камнем». Иногда он на месте, иногда нет. А однажды упомянула о нем, как о камне «библиотечном».

– Любопытно. Библиотечный камень. Словно она знала…

– Знала что? – насторожился Джек.

– Покамест они представляют собой частичные элементы некоего целого – странствия окончены, они наполнены и сильны, однако незрелы. И все же… как видите, мощь их велика. – Бидвелл взялся за вытянутые руки молодых людей и медленно развел их в стороны. Текст остался вполне удобочитаемым. Более того, разборчивая часть продолжала расширяться. – За прошедшие столетия подобных камней было много. Некоторые не выполнили своих функций и превратились в бесполезные куски породы. Другие были захвачены – вместе с хранителями, – и мы подозреваем, что их изолировали или попросту уничтожили. Полагаю, из тех названий, что им присваивали, можно сделать выводы о конечной природе и предназначении камней. А пока что уберите их на место.

– Если кто-то переворошил весь порядок вещей – как можно размышлять или хотя бы видеть? – спросила Мириам. – Почему, к примеру, из наших тел не сделали яичницу-болтунью? – Голос набирал звучность с каждым словом. – Да все кругом должно начать разваливаться!

Ее пугающие соображения были встречены мрачной тишиной.

Бидвелл одну за другой перелистывал восстановленные страницы. В глазах старика стояли слезы – слезы облегчения и благоговения.

– Мы только-только начинаем понимать, насколько глубокая сия тайна. На горе или на радость нам, все время – повсюду – сейчас субъективно. Все фатумы стали локальны.

Он вскинул взгляд на крупные электрические часы над скользящей входной дверью. Часовые стрелки были погнуты и перекручены, словно на них отыгрались злые невидимые пальцы. Секундная стрелка одиноко валялась на дне циферблатного стекла.

– Ни один хронометр не отсчитает оставшиеся нам секунды. Если нас расплющит о Терминус – все потеряно. Даже эти камни не помогут. Однако нельзя решать задачи скоропалительно. Для начала надо поближе познакомиться.

Бидвелл подвинул Джеку складной стул, оперся о его спинку и улыбнулся.

Юноша сел, глаза настороженные.

– Как раз под этот случай, – продолжил Бидвелл, – я запланировал небольшое пиршество. Джинни знает, где найти суповые консервы и всяческие ингредиенты для сэндвичей. Эллен, вы ей не поможете?

Пока томатный суп разогревался на чугунной печке, они закусили бутербродами с пастромой. Из вместительной сумки Фарра извлекла бутылку красного вина и штопор.

– Не хотите узнать, что Терминус проделал с вином? – спросила она, наливая малую толику на пробу. Пригубив вино, Фарра одобрительно вздернула бровь, затем разлила всем поровну. – Похоже, дешевое «мерло» ничем не испортишь.

Эллен подняла бокал и рассеянно крутанула в руке.

– Четверо из нас поначалу действительно собирались как литературный кружок, – сказала она. – Мы до сих пор встречаемся пару раз в месяц, чтобы вкусно поужинать, попить вина и поговорить о книгах.

– Мы не бедны, – вмешалась Фарра. – А безделье становится приятной вредной привычкой.

Эллен продолжила:

– Как бы то ни было, дамы, после того как отец Агазутты покинул этот мир, она начала разбирать вещи в старом доме – семья жила в нем свыше сотни лет. На чердаке обнаружился некий пыльный ящик, запиханный в дальний угол. Внутри находилась необычная книга. Вероятно, она лежала там еще до рождения ее дедушки.

Бидвелл потер руки, затем облокотился на край столешницы. Для своих годов он выглядел гибким – не то чтобы резвым, а именно гибким. И крепким.

Агазутте, похоже, наскучило слушать знакомую историю.

– Валяй, вини меня во всем, – махнула она рукой.

– Она принесла книгу к нам в группу. После бутылки «пино гри» и замечательного салата – дыня с кедровыми орешками и ветчиной «прошутто», – мы все сошлись во мнении, что книга наверняка весьма редкая, хоть и написана не по-английски или на каком-либо ином знакомом нам языке. Возникало впечатление, что она является частью какого-то комплекта. В общем, мы решили, что надо бы показать ее специалисту по таким вещам – к тому же я знала одного книжного дилера по имени Джон Кристофер Браун.

– Ее кавалер по колледжу, – громогласно объявила Фарра.

– Ну, допустим. – Эллен метнула в ее сторону краткий, выразительный взгляд. – Ничего, если я продолжу?

Фарра мило улыбнулась.

Джек пониже съехал на стуле.

– Итак, мистер Браун владел букинистическим магазином на Стоун-Уэй. Возникало впечатление, что он знает все о книгах и понемножку – о каждом, кто с ними связан, особенно с книгами старыми, порой очень странными. Он сказал, что в городе есть некий коллекционер, интересующийся как раз подобными вещами.

Бидвелл слушал, как зачарованный ребенок.

– Наш дорогой Конан, – сказала Эллен.

– А, – кивнул Бидвелл, – наконец-то и я попал в кадр.

– Вы привлекли нас. Как бы то ни было, вы купили нашу книгу. Поначалу мистер Браун держал ваше имя в тайне, однако выдал такую невероятную сумму – от Конана, – что мы с воодушевлением взялись обыскивать наши чердаки, подвалы и даже простукивать стены.

– И Фарра нашла еще одну, – сказала Агазутта.

– Да, в подвале, в коробке из-под обуви. Никогда раньше я ее не видела. Честное слово, она, можно сказать, сама выскочила в руки. Книга не старая – пятидесятых годов, к тому же в бумажной обложке. – Тут Эллен слегка вздернула брови. – В очень яркой и цветастой обложке.

– Аляпистая обложка – и каждое слово написано с ошибкой, за исключением одной-единственной страницы, – добавила Агазутта. – Как выяснилось, это место было транслитерировано с иврита. Мистер Браун дал за нее еще больше денег.

– Наши дамы просто удивительны, – заметил Бидвелл. – Обнаружили два столь курьезных издания у себя под боком. Несомненный талант. Я дал Брауну разрешение открыть мое имя. Такие книголюбы не появляются по чистой случайности.

– А как они появляются? – спросила Джинни.

– Знать не дано… – поиграл бровями Бидвелл, и вся группа – кроме Джека – хором проскандировала:

– Знать не дано, ну конечно же, знать не дано!

Бидвелл снисходительно принял насмешку.

– Вторая книга была весьма интригующей – и все же просто симптомом. Отметим, однако, что первая находка, сделанная нашими милыми истлейкскими ведьмами, на деле являлась тринадцатым по счету томом одной поразительной и увертливой энциклопедии.

– Начинается… – буркнула Агазутта.

– Судя по всему, один комплект этого издания был напечатан в Шанхае в 20-х годах, а заказ разместил некий аргентинец по имени Борхес. Никаких иных упоминаний о сеньоре Борхесе нет, за исключением его фамилии в начале справочного приложения и собственноручной подписи на странице 412 первого тома. Итак, наши дамы совершили одно из самых впечатляющих открытий этого столетия – обнаружили один из томов утраченной Encyclopedia Pseudogeographica[11]. Известен лишь еще один ее том: подлинная инкунабула, найденная в 1432 году в Толедо и ныне хранящаяся в Британской библиотеке под замком – и по обоснованной причине, смею заметить.

– Хорошо еще, мы не умели ее читать, – сказала Фарра, потягиваясь как кошка. Что и напомнило девушке – она уже несколько часов подряд не видела ни Минимуса, ни прочих котофеев. Наверное, отыскали себе укромные уголки, решив переждать события и нашествие гостей. – Иначе вполне сошли бы с ума.

– Спятили бы покруче, чем сейчас, – подтвердила Агазутта.

– Можно подумать, это было бы заметно, – проворчала Эллен себе под нос.

Смех Бидвелла был легким и рассыпчатым, как отлично пропекшееся сдобное печенье. Против воли, несмотря на пережитые страсти, Джеку начинал нравиться этот старик.

– Не вдаваясь в подробности, – продолжила Эллен, – мы нашли мистера Бидвелла красивым, обаятельным…

– И богатым! – округлила глаза Агазутта.

Хозяин склада водил взглядом по комнате с удовлетворенным, если не сказать самодовольным, видом, будто по истечении долгого времени наконец-то завел себе семью.

– Остальное принадлежит истории, – заключила Эллен свой рассказ.

– В крапинку, – добавила Фарра, не вполне пряча зевок.

– То есть? – удивилась Джинни.

– У истории два цвета. Все остальные люди живут в одном цвете, – пояснила Агазутта. – А мы – после встречи с мистером Бидвеллом – живем в другом.

– Все это очень хорошо, но при чем здесь я? Или она? – спросил Джек, мотнув подбородком в сторону девушки.

– Пойду-ка я печку погляжу. Что-то похолодало, – сказал Бидвелл, отодвигаясь вместе со стулом. – Джек, захватите вон оттуда полешек, да и старых газет на растопку. Мы еще нальем себе по бокальчику и подымем тост за temps perdu. За «утраченное время» – в буквальном смысле. Ибо вскоре предстоит нам поговорить о небезызвестном таланте – о порядке, шансе, потерянном времени и собирании артефактов, которых никогда не существовало, но которые пребудут в вечности.

Джек вытащил из корзины несколько смятых газет.

Страницы были пусты.

Глава 53

ВАЛЛИНГФОРД

Серость и пыльный мусор теней, стеклянистая хмарь неба, тучи, дергающиеся в конвульсиях, как издыхающие твари, – сучат ногами-мутовками, сбивают из себя пахту…

Неуютный, заброшенный дом в центре столь многих жизней Даниэля, одиноких до невыразимости…

Леденящая пустота, усугубленная тем простым фактом, что как раз сейчас он не одинок – появился Уитлоу, с которым еще предстоит помериться силой.

Старик прошел в дом, чуть толкнув стоявшего на крыльце Даниэля, и с кривой подрагивающей ухмылкой устроился на стуле. Их разделял только замызганный, покоробленный от воды пол – некуда податься, даже часы больше не идут, повсюду перестали тикать, постукивать, отбивать время.

– Предлагаю обсудить ваше будущее, мой юный пермутатор. – Слова Уитлоу мутным пятном проплыли короткую, разделявшую их дистанцию, в сопровождении дюжины вариаций по мере того, как суммировались все оставшиеся, обрезанные пряди судьбы. – Давайте поговорим о том, что произойдет, тем более что сейчас, как я вижу, у вас появилось новое, крепкое тело… пока не начала вновь подводить память, о-о, ведь с вами и вам подобными это гарантировано…

Уитлоу уже столько раз повторил эти слова, что Даниэль потерял им счет. Вряд ли найдется более утонченная казнь за все совершенные им грехи… И все же он не мог так просто откинуть в сторону камень и покончить с этим раз и навсегда.

Даниэль знал, что камни создают определенный защитный круг – и не стремился испытывать на себе, каково это – очутиться, подобно Уитлоу, на краю или, пуще того, вывалиться за пределы круга.

Мне довелось пережить и кое-что похуже – наихудшее, я полагаю. Но вот моя память мутнее, чем месиво за окном. О, если б только удалось думать яснее!

Если б суметь двинуться – куда угодно…

Он до сих пор питал надежду.

Словом, он упорно держался за шкатулки. По крайней мере, не будет ни голода, ни настоящей боли. Он мог бы сидеть сиднем, исследуя каждую вереницу мыслей в их вязких итерациях, в изменениях столь тонких, что никакой внешний наблюдатель не подметит разницы…

Сейчас Уитлоу загнан в угол, – возможно даже, побежден, – Терминусом. Марионетка напротив Даниэля вымучено гнула свою линию, напоминая дергающиеся стрелки поломанных ходиков. «Предлагаю обсудить… что наша Бледноликая Госпожа припасла… для столь блестящего юного предателя миров…»

Даниэль откинулся на спинку стула и зажал обе шкатулки в заведенной назад руке, сместив защитный круг на пару футов от Уитлоу. Сидящая кукла замедлилась и умолкла, пока наконец руку не начало колоть, и Даниэль был вынужден вернуть ящички на место.

Другие типы – партнеры Уитлоу, затерянные в дрожащем сумраке, – никогда не явятся на выручку. Что же касается Моли – кем бы или чем бы он ни был, – от него тоже вряд ли можно ожидать визита.

Глубоко вздохнув и зайдясь кашлем, Даниэль подумал, что любая определенность, пусть и гибельная, была бы лучше, чем эта икающая вечность.

И все же его зонды-щупы – пусть притупленные, опаленные, травмированные – были до сих пор чувствительны. Даниэль понимал: кое-что еще осталось. Где-то существует убежище. Кабы бы не Уитлоу со своими приспешниками, он, может статься, добрался бы туда как раз вовремя.

Загнан, но не заморожен – тет-а-тет с мстителем, но безоружным… Хотя и способным уморить Даниэля скукой, довести до визжащего безумия угрозами и интригами… словно кислота, капающая на акры обнаженной кожи.

«…пока воспоминания о ваших прошлых похождениях не поблекнут и не окажутся пожраны свежей, презрительной и новой личностью. А ведь Бледноликая Госпожа рассчитывает на…»

Что-то переменилось.

Нервная дрожь пробежала вдоль позвонков – безошибочное свидетельство какого-то события в атмосфере комнаты. Хотя как именно идентифицировать или хотя бы распознать это изменение в нынешнем состоянии, было неясно. И тем не менее. Что-то где-то поддалось. Нечто могучее подергивало поврежденные пряди, потряхивало их, выжимало последние часы хронологии, которые можно было бы к чему-то приспособить.

Таки есть.

Стук в дверь резкой болью отозвался в ушах Даниэля. Он сумел-таки заставить себя встать – и сам этому удивился.

Глаза Уитлоу отреагировали на движение, бледная физиономия перекосилась, словно труп подбодрили электроразрядом, – впрочем, на большее у него сил не хватило.

Даниэль прошаркал по мокрому полу и распахнул дверь. Гром и рев ударили в лицо – горы осыпались ледниками, скалы ударялись о скалы, исполинские тесаки крошили небо.

Миры – истории сталкивались.

На пороге стояла пригнувшаяся, коренастая тень. Спустя мгновение тень выщелкнула себя из какофонии звука и света, усилием воли скользнула внутрь.

– Бр-р, – сказал плотно сбитый мужчина, растопырив локти и хватая воздух короткими, крепкими пальцами. – Я с подмогой. Королева-в-Белом махнула на нас рукой. – Он удрученно взглянул на свой вымокший серый костюм. – Извините за нахальство, но мне кажется, у меня есть кое-что вам полезное. И не сочтите за грубость – вы, собственно, кем будете, черт вас раздери?

Глава 54

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Участницы литературного кружка удалились на покой в дальний угол, где поставили себе раскладушки, – одеяла и прочее Бидвелл достал из старинного, окованного медью сундука. Керосиновые лампы бросали длинные, танцующие тени на складские стены и потолок.

Прежде чем предаться сну в своих приватных апартаментах, Бидвелл снял с одной из полок одинокий томик. Вдоль корешка шли цифры – то ли номер, то ли год – 1298. Он подмигнул Джеку с Джинни, сунул книгу под мышку и пожелал спокойной ночи.

После чего задвинул за собой скользящую стальную дверь.

На склад опустилась тишина.

Джинни бросила на Джека неловкий взгляд и отправилась к себе в закуток.

После ужина дамы вместе с девушкой помогли Джеку расчистить еще одно место неподалеку и снабдили раскладушкой с комплектом постельного белья. Теперь каждый сидел в своем маленьком закутке, изолированный ото всех, защищенный. Выжидающий.

Он опустился на краешек постели и устало опустил плечи.

По ту сторону книжной горы скрипнула раскладушка Джинни. До прочих постояльцев достаточно далеко – если говорить тихо, никто ничего не услышит.

– Сказки на ночь? – прошептала она.

– Ясное дело, – ответил он. – Ты первая.

Девушка обошла ящики, подтянула стул и села: колени вместе, голени разведены под углом.

– Мне восемнадцать, – сказала она. – А тебе?

– Двадцать четыре.

– Говорят, мне страшно повезло, но дела по-прежнему идут неважно.

– Это еще неизвестно.

– Я ответила на объявление, как и ты. Позвонила им.

– Господи!

– Кое-что трудно вспомнить, – начала она свою повесть. – Я из Миннеаполиса. Жила в доме, полном артистов или вроде того. Все играли на музыкальных инструментах, работали диджеями… Питались вскладчину, подрабатывали кто как мог. Говорили, что я приношу им удачу, потому как заказы шли один за другим – большие гиги, юбилеи, «черные» джем-сейшены.

– Это хорошо? – спросил Джек.

Она кивнула.

– Да, мне очень нравилось. Мы были свободны, питались черт знает чем, и мне казалось…

Девушка бросила взгляд на Джека.

– Не понимаю, чего тут хорошего, – признался он. – Но все равно, продолжай. Разберусь по ходу дела.

– А однажды… Я вдруг поняла, что друзья меня забывают. Сначала я решила, что дело в наркотиках. – Голос девушки отвердел, лицо приобрело каменные черты. – Скажем, мы могли устроиться в заброшенном доме, болтать про музыку, кино и сериалы, в общем, проводить время. И каждую неделю они вели себя так, будто встретили меня впервые. Ничего обо мне не помнили. Порой от этого было так больно, что я убегала, но мне не нравилось быть одной. Я задалась вопросом, что произойдет, если я сама себя забуду. Я ведь много рисовала…

Джек поморщился: в ее голосе прорезались колючие нотки.

– Они все нюхали или глотали «X» – экстази. Я пробовала несколько раз – ребята считали, что если ты не сидишь на «X», то с тобой кончено, ты не способен на настоящие отношения. «Колеса» делали меня такой счастливой, любвеобильной… Кому угодно я могла отдать все, что попросят, в голове искорки любви зажигались одна за другой. Скажем, кто-то входил ко мне в комнату, и меня просто переполнял любовный сок, я была так благодарна… Раздавала себя кому угодно… И все равно не помогало: меня по-прежнему забывали.

– М-м, – промычал Джек.

Джинни опасливо следила за его реакцией.

– Вот именно. Все то время, которое я с ними проводила, я не прыгала с линии на линию – не меняла судьбу. Мне казалось, с этим покончено, я наконец-то угомонилась, нашла себе дом. Но сновидения так и остались. Я рисовала – и это было нормально, всем нравилось шизоидное искусство. Любая жутковатая вещь, скажем, про смерть принималась на ура… они считали смерть за высшее достижение. Предельная шутка. И опять-таки все забывали. Им вечно казалось, что я новенькая. Раз за разом пересказывали мне одни и те же истории.

Джек молчал: пусть девчонка выпустит пар.

– Я бы, наверное, умерла, – прошептала Джинни. – А потом стало появляться это существо… когда я теряла сознание… и странные рисунки. Мне кажется, она была частью моих снов. А однажды она оставила записку. Маленькими печатными буквами, словно писал ребенок: «Возьми себя в руки. Уходи. Нас ждет много работы». Как ни странно, я понимала, что она имеет в виду. То, чем мы занимались в заброшенных домах, не имело отношения ни к любви, ни к дружбе – будто превращаешься в слизняка между подошвой сапога и тротуаром. У меня не осталось никакой защиты, лишь обнаженные нервы. Словом, я ушла, забросила «X» и всех прежних знакомых… а через несколько дней, прячась под мостом от снегопада, я наткнулась на объявление в старой газете. – Она жестом закавычила: – «Грезишь ли ты о Граде-в-Конце-Времен?» И телефонный номер.

Джек поморщился.

– В сотовом еще оставался небольшой заряд, так что я набрала этот номер, по большей части от скуки. Очередное неверное решение, да?

Джек криво усмехнулся.

– В этом я вся. Уворачиваюсь от правильных поступков, вечно ступаю на неверную дорожку. Но в тот раз превзошла саму себя. У моста появился мужчина и забрал меня с собой. Моложавый, азиатской крови – глаза черные, глубокие, – лет тридцати с небольшим, высокий и худощавый, в хорошей форме. Он водил старый серый «мерседес». Не в одиночку – на заднем сиденье была женщина под вуалью. Она не произнесла ни слова, а пахло от нее гарью… Мы выехали из города. По дороге перекусили в ресторанчике – только я и незнакомец; его спутница никогда не выходила из автомобиля. Но она не была мертва: я слышала ее дыхание.

После ужина мы вновь выехали на трассу, и она устроила пожар. У мужчины под сиденьем был огнетушитель. Он остановился, распахнул дверцу с ее стороны, что-то прокричал и принялся поливать ее пеной. Она захныкала, но так ничего и не сказала.

У Джека побелели кулаки.

– Поначалу мне казалось, что он молод, однако глаза его принадлежали человеку старому. Он вел себя вполне дружелюбно. На переднем сиденье было так уютно – с подогревом, мягкое… Незнакомец показывал фокусы с серебряным долларом – одной рукой, вторую он держал на руле, очень ловко. А монетка делала все, что он хотел – как будто была живой и послушной.

Пока ехали, я рассказывала ему о себе – и он ничего не забывал. Так могло продолжаться вечно: фокусы, болтовня и долгая, прямая дорога. Я настолько увлеклась, была такой доверчивой – как дурочка, честное слово…

Наконец, мы добрались до большого дома где-то в лесу, неподалеку от Сент-Пола. Кругом сплошные груды пиломатериалов и тому подобное, хотя я не заметила ни одного рабочего. Мужчина сказал, что у них под домом есть что-то вроде бункера с толстыми стенами, где можно отдохнуть в тишине и покое. Там я проспала двое суток подряд. Было действительно очень тихо. Я успокоилась, перестала скрипеть зубами и кусать щеки изнутри. Я была такой счастливой, подумала даже, что смогу научиться испытывать благодарность, настоящую любовь… Он навещал меня каждый день, приносил еду, дал новую одежду, и я с самого начала знала, что его не интересует секс – он уважал меня. Мне думалось, здесь так здорово. Он был очень ласковым. Перестали приходить сны…

Джинни охватила дрожь – поначалу легкие подергивания, потом у нее стали стучать зубы. Джек успокаивающе протянул руку, однако девушка отдернулась в сторону.

– В свой последний визит он сказал, что надо бы прогуляться. Мы вылезли из подвала – снаружи свистел ветер. Было холодно – ниже нуля. В воздухе пахло снегом. На полу не было ни ковров, ни даже досок – просто листы фанеры. Дом был по-настоящему заброшен, его даже не закончили строить… И он заявил, что мы идем встретиться с Королевой.

Джек расцепил руки, чтобы на пальцах не осталось синяков.

– Он сказал, что Королева платит ему за поиски «особенных» людей. Но ты знаешь, я увидела, что его одежда на самом деле дрянная, ветхая. Стало быть, не так уж много ему платили. Кожа его стала старческой. Я тогда подумала, что наткнулась на всамделишного вампира – только нищего…

Голос Джинни упал до едва слышного шепота.

Склад потрескивал. Где-то в углу мяукнула кошка. Вдоль стропил понеслось эхо, будто от доброй дюжины котов.

– Лес его пугал, как и меня. Я знала, что Королевой не может быть женщина, которая устраивает пожары, потому что на опушке мы миновали машину, которая по-прежнему стояла на разбитой грунтовке. Из открытого заднего окна вилась струйка дыма. Внутри сидела женщина. Я заметила, как колыхнулась ее вуаль. Она смотрела прямо на меня, но я не видела ее глаз.

– Ты не думала убежать?

– Не могла. Даже о прыжке между линиями не задумывалась – просто знала, что эта женщина способна устроить пожар где угодно и ей даже не придется вылезать из машины. Я, можно сказать, это прямо-таки видела – сотни пылающих комков, вываливающихся из воздуха. Она бы спалила лес, дом, любую дорогу, которую бы я ни выбрала, любое место…

– Пользовалась огнем – как осами.

Нахохлившись, Джинни на секунду бросила взгляд в сторону – подбородок опущен, слова выходят с трудом.

– Ты как думаешь, сколько их? которые на нас охотятся?

Джек пожал плечами.

– Понятия не имею.

– Мы шли по лесу минут десять. Мне вообще-то казалось, что мы бродим по кругу – несколько раз навстречу попадалось одно и то же черное озеро, заросшее камышом. Кругом становилось все темнее. Надвигалась буря, низкие черные тучи – и молнии.

– Молнии, ударяющие вбок?

Джинни кивнула.

– И затем он сказал про моль. Должно быть, это чье-то имя: «Моль тебя представит». А деревья… Их ветки росли вниз, в землю. Листва шевелилась, но не от ветра, каждый лист сам по себе. Хотя нет… Они как бы менялись – становились то больше, то меньше, сдвигались то влево, то вправо… не двигаясь, – потому что деревья были черными и жесткими, как застывшая смола. Я даже подумала, что с каждым таким «движением» деревья становились другими – не знаю, как объяснить… они были неправильными. Похоже, мужчине с монетой было так же страшно, как и мне. Он сказал: «Королева-в-Белом требует совершенства. Это часть ее очарования». Я спросила, сколько ему лет, сколько лет Королеве, а он ответил: «Что за глупые расспросы…»

Потом появилась еще одна личность – только он не был человеком. Он начал вытягиваться ввысь, пока не стал полупрозрачным – просматривался насквозь. Мы достигли центра леса. Я знала, что это центр, хотя мы и шли по кругу. Возможно, это была спираль, только особенная – она заворачивалась внутрь, но не в пространстве. Потом я увидела что-то вроде большого озера с застывшей малахитово-зеленой водой – поверхность изъязвлена рытвинами и канавами. Неба над озером не было – совсем.

Джеку уже не хотелось слушать продолжение. Он поерзал и слегка отодвинулся, словно Джинни была бомбой, готовой взорваться.

– На деревья упал туман. Листья осыпались маленькими плоскими голышами, холодными как лед. Они жалились крапивой, когда попадали мне на руки и плечи. Свет стал серым и колючим. У теней появились острые края, будто бритвы, – если наступишь, то порежешься. Все кругом пахло лимонами, пригоревшей похлебкой и бензином – ни за что бы не согласилась почувствовать такое вновь.

Мужчина предупредил: «Ни слова». Он убрал монету, вытянул руку и жестом поманил. Я ничего не могла поделать – просто показала ему шкатулку, не вынимая камня. Он сунулся было ее взять – но отшатнулся и сказал: «Не двигайся. И не смотри. Мне очень жаль».

Он бросился бежать. Кусты у поляны затрещали. Наверное, это была ловушка – спираль меня загипнотизировала. Я не могла оторвать ступни от земли…

Джек прикрыл рот рукой.

– Те же самые тучи… в небе… как сегодня, когда за тобой охотились, – продолжала Джинни. – Тот мужчина хотел передать меня кому-то… чему-то… не из нашего мира… злобному, мрачному. Разочарованному. Я стояла посреди деревьев. А вокруг Королевы – или что там находилось в центре – кружились листья. Видно ее не было, но я знала, что она все стягивает вместе, в один узел – в центр спирали. Я не верила, хотя и догадывалась – все, что может случиться, случится обязательно, и это произойдет со мной… даже те вещи, которые невозможны. Я должна была вот-вот увидеть все, одновременно. Меня закрутило – и деревья тоже повернулись, только на пол-оборота; среди деревьев мужчина опустил руки, а глаза его были как снежки. Меня повернуло еще раз, опять на полный оборот – я как-то знала, что не увижу Королеву, пока не оборочусь дважды… Из этого хоть что-то имеет смысл?

Джек зажмурился и кивнул: да, смысл в этом был.

– В том месте надо повернуться дважды, чтобы сделать полный оборот, – сказал он.

– Я так и думала, что ты меня поймешь.

– Просто иная логика, вроде наших прыжков… А ты увидела ее?

– Не могу сказать, что «увидела». Хотя… пожалуй, да. Она находилась в малахитовом озере. И вовсе она не одета в белое, на ней совсем ничего не было. Поначалу я даже не поняла, с какой стати ее назвали Королевой-в-Белом. Может, тот мужчина видел ее по-другому или что-то знал про нее… Она такая высокая… Если бы я пришла из какого-то другого места, увидела ее другими глазами, вполне решила бы, что она красива. Ноги… и руки… не знаю, как их назвать, никогда такого не видела, – но казалось, что все на своих местах, – они ей шли. И вместе с тем я чувствовала, что стоит подойти ближе, как она высосет мои глаза. Я была как ледышка. Она наблюдала за мной из центра своего узла… бесконечно любопытная… любопытство – как голод, как смертный страх… она хотела все знать про меня. И такая злая, такая разочарованная. Потянуло открыть ей все, что угодно, лишь бы не было этой разочарованности, этого бешенства, – но у меня не хватало на это слов. Они не нужны. То, что ей хотелось, вылетело бы из меня кусками: места, где я побывала, мои поступки, прошлые и будущие, все мои «я» – всё одним большим, изжеванным куском полетело бы в ее узел. Она бы надела меня на себя, как платье, как шарфик. Наверное, я бы не умерла – но меня ожидало нечто похуже смерти.

Джек недвижно сидел на раскладушке, сунув дрожащие ладони под ляжки.

– Хм-м, – пробурчал он.

Девушка улыбнулась.

– Но ведь я здесь? Расслабься.

– Не так-то это просто. – Он нервно улыбнулся.

– Знаю… Ну так вот. Что-то я придерживала про себя – повезло, я даже не осознавала, что именно, – иначе все бы ей выложила. Может, ты знаешь, о чем я.

– Возможно.

– Тогда скажи, что я сделала.

Джинни пристально взглянула ему в глаза.

Джек пальцами показал, будто ножницами состригает пряди.

– Угу. Как только все закончилось – заняло меньше мига, – оказалось, что я лежу ничком на земле, засыпанная листвой. Вокруг поваленные деревья, масса воды – лужи холодные, но от них шел пар. Болотной ряской залеплено все и вся. Озеро исчезло, а того мужчину я больше не видела – не знаю, куда он девался. Лес будто под косу попал.

– А что сталось с камнем?

– Я его выронила, но потом нашла, – ответила Джинни. – Он лежал возле тропинки, по-прежнему в своей шкатулке. Я его прихватила и пошла назад, прямиком через лес. Около дома машины не было. Меня бросили одну. Ты, наверное, сделал то же самое. Вот и скажи мне, Джек: чем я их отпугнула?

Он до сих пор не мог ответить.

– Неужели мы и вправду умеем обрезать мировые пряди? – спросила она. – Не просто перепрыгивать с одной на другую, но обрезать? Убивать их?

Юноша покачал головой.

– Здесь что-то связано с камнями, которые суммируют. Они – часть нас самих. Мы не можем с ними расстаться, пока не умрем.

– Я потому и сдавала его в ломбард – ведь он всегда возвращается… А ты тоже обрезал пряди? Во время бури?

– Не помню. Времени на это не было.

– Возьми меня за руку, – неожиданно сказала она.

Джек не колебался ни секунды. Пальцы ее были горячими, а кожа, казалось, отливала бледным красно-вишневым цветом, напоминая чугунную печку в соседней комнате.

– Слушай, у тебя жар, – сказал он, но руку не отпустил.

– Со мной такое бывает. Ничего, пройдет, – кивнула она. – Я ведь выжила?

– Не то слово.

– Я знаю, почему они — кто бы это ни был, – хотят нас изловить.

– Кто или что, – подхватил Джек.

– Они нас боятся.

Юноша сжал ей пальцы, и жар начал ослабевать.

– Остается разобраться с Бидвеллом. Куда мы вообще лезем?

– Бидвелл не боится, во всяком случае, боится не нас, – заметила Джинни. – Вот почему я сюда пришла. Ни узлов, ни страха – только тишина и множество книг. Эти книги напоминают изоляционную обивку. Здесь я до сих пор чувствую себя в безопасности. И камню моему ничего не угрожает – пока что.

Джек тихонько присвистнул.

– О’кей, – сказал он.

– Ты сомневаешься?

– Да, хорошо, что здесь тихо. Хотя я бы предпочел, чтобы все вернулось на свои места, стало нормальным.

– А ты нормально жил?

– Да, пока мама не умерла, – ответил он. – Ну… может, не совсем нормально – но весело. Хорошо.

– Ты любил ее?

– Конечно. Вместе с отцом они были… в общем, где бы мы ни оказались, везде у нас был дом, пусть даже на один день.

Джинни огляделась.

– Здесь я чувствую себя как дома… А что у тебя за история?

– Матушка была танцовщицей. Отец всегда хотел стать комиком и фокусником. Сначала умерла мама, потом он. Я совсем мальчишкой был. Многого они мне не оставили – небольшой сундучок, кое-какой реквизит, книжки про фокусы – и камень. Голодать особо не пришлось – я научился играть на гитаре и жонглировать… кое-какие карточные фокусы и все такое. Поначалу, как и ты, прибился к дурной компании, потом сбежал… жил по законам улицы, начал подрабатывать баскером. Сумел не нарваться на нож… Года два назад переехал к парню по имени Берк. Он работает поваром в ресторане. Впрочем, в последнее время мы не очень-то общаемся.

– Любовники поссорились?

– Да нет, – усмехнулся Джек. – Берк не из того теста слеплен. Ему просто не нравится жить в одиночку.

– Ты раньше встречал этих женщин?

– Эллен я знаю неплохо. С другими познакомился совсем недавно.

– Это ты нарисовал эскизы, которые… которые Мириам нашла в твоей комнате?

– Я рисую как курица лапой. Мой визитер это сделал.

– Откуда он, как думаешь?

– Из «города в конце времен», разумеется, – насмешливо ответил Джек, но голос его предательски дрогнул.

– И моя гостья тоже, – сказала Джинни. – Хотя в последнем сне она была не в городе, а снаружи, в каком-то гиблом месте.

– В Хаосе, – кивнул Джек.

Девушка не отрывала взгляд от пола:

– Не хочу об этом говорить.

– Ладно, – согласился он.

– Джек, а у них есть камни наподобие наших?

Он покачал головой.

– Не думаю.

– Что если от нас требуется их туда передать?

– Каким образом? Они там – мы здесь. – Он откинул голову, затем посмотрел на большую коробку, помеченную надписью «ВАЛЬЯДЛД, 1898». – Какого рода книги собирает Бидвелл?

– Любого.

Джек отогнул картонные клапаны и достал какой-то пыльный томик. Корешок потрескался, на пальцы просыпалась труха от старой кожи. Надпись золотыми тиснеными буквами по-прежнему не имела никакого смысла.

– Издательство «Белиберда», – сказал он. – Похоже, камни еще не довели работу до конца.

– Многие книги раньше выглядели ничуть не лучше. Впрочем, Бидвелл знает свое дело.

– Велика разница…

Джек хотел вернуть книгу на место, как что-то дернулось в руке – едва уловимый щипок за скрытый нерв, – и он перелистнул книгу к середине. Из моря тарабарщины вдруг вынырнул параграф, который он с трудом, но смог прочесть.

«…И тогда Джерем вошел в Дом и обнаруж та

книгу без смысл кроме эт слов:

«Где камень, Джереми? Он утебяв карманес тобой?»…»

Джинни внимательно наблюдала за ним: лицо юноши залила краска, словно он нагишом оказался на улице. Джек медленно, сосредоточенно переворачивал страницы. Больше ничего в книге не имело смысла.

– Что-то случилось? – спросила Джинни.

Он показал ей страницу. Она прочла строчки, и у нее отвисла челюсть, как у ребенка, только что увидевшего привидение.

– Все книги разные, – сказала девушка, помолчав. – Меня в них нет.

– Ты смотрела? – уточнил Джек.

Она помотала головой.

– Не было времени.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 55

СЛИВНОЙ КАНАЛ ТЕНЕБР

Патун привык жить в постоянном междусветье внешних оконечностей старых сливных каналов. Он редко поднимался в Кальпу и довольствовался исполнением своих обязанностей на широких равнинах, вдалеке от сияния света бодрствования, заливавшего Ярусы, – за вечную суету он про себя именовал их по старинке: грачовник.

Патун тренировал путепроходцев еще с той поры, когда ярусного племени не было и в помине. Высокий, сухопарый, со много повидавшим коричневым лицом, он шел по сухому дну канала, посматривая по сторонам серебристыми от настороженности глазами. Кальпа умирала: это длилось потихоньку с момента его собственного создания. Сейчас, похоже, процесс подходил к концу.

Свет бодрствования бросал перемежающиеся отблески на неботолок. Красные кольца пульсировали и мерцали вокруг трещин и язв, оставленных последним вторжением, которое прорвалось сквозь нижние уровни первого биона – непосредственно над его головой, – едва не унеся их всех.

Он завершил двадцатимильный путь по каналу от лагеря, выйдя к точке рандеву между первым и вторым островами, где и стал поджидать бурых смотрителей, спускавшихся с полубессознательным грузом.

На сей раз вместо обычных двадцати смотрители вызволили всего девятерых.

– Огромные разрушения, – доложил старший смотритель. – Большие потери. Вероятно, это последняя партия.

Доставленная молодежь тихо постанывала в изнеможении под сенью карликовых канальных деревьев. Смотрители снялись с места и улетели, а Патун стал проверять новоприбывших: приподнимал им головы, цветочным пальцем выщупывал жизненные показатели… Выяснилось, что все они пригодны: смотрители никогда не приносили раненых или немощных.

Каждого, кто приходил в себя, он поднимал на ноги, напевая успокоительные песенки креш-яслей. К этому времени, миновав каналы и песчаную отмель, подошла и группа его помощников. Уставшие, имеющие куда меньший опыт работы, молодые Ремонтники все же заботились о рекрутах с завидным терпением. Вскоре Патун выстроил походную шеренгу и направил ее к темной внешней стене, где со времен создания Ярусов располагался учебный лагерь – слишком долгий срок, даже по меркам Патуна.

Шесть самцов и три самки. Он поглядывал на ошеломленную молодежь и, как обычно, испытывал к ним и зависть и жалость одновременно – их было мало, они слабы, дезориентированы… И вечный вопрос: что доведется им увидеть в походе?

В путепроходцы отбирали только молодых представителей племени – тех, кого растили из первородной вещественной массы и воспитывали на Ярусах, – наделенных лучшими инстинктами, часть из которых полностью пробудится только в Хаосе. Что касается самого Патуна, то эта его версия никогда не выбиралась за внешний контур Средиземья. Если данная девятка и впрямь образует последнюю походную группу, есть шансы, что ему никогда не узнать всей правды о Хаосе и Тифоне.

Он разместил рекрутов по палаткам и убедился, что всего в достатке. Вскоре они погрузились в крепкий сон.

Помощники разбили бивуак неподалеку, на равном расстоянии от палаток новобранцев и одиночного тента Патуна. К старшему наставнику они относились с подчеркнутым пиететом, но вместе с тем считали его старым чудаком. В конце концов, в чем смысл всего этого предприятия?

Возможно, смысла никакого нет. Никто из прежних Патунов, ушедших в Хаос в нарушение запретов Астианакса, не вернулся с рассказом о совершенных открытиях. Как и любой из путепроходцев.

Глава 56

РАЗБИТАЯ БАШНЯ

Итак, согласно предписанию, живой представитель ярусного племени, взращенный в креш-яслях из первородной материи, доставлен в распоряжение Библиотекаря.

Гентун, закутанный в медленно мерцающей кокон, стоял в высокой пустой зале – дюжина ярдов до ближайшего арочного окна. Перед Хранителем, на уровне пояса, завис молодой самец, который свернулся бессознательным калачиком, – впрочем, его раны уже затягивались благодаря защитному и регенерирующему действию плаща Гентуна.

Хранитель Ярусов пребывал в полном оцепенении. Он не мог вообразить ни одного действия, которое в нынешней ситуации привело бы хоть к какому-то положительному результату.

Надуманные проволочки, декаданс, заговоры бесчисленные и непостижимые – неизбежный подрыв жизнеспособности города ввиду миллионолетних попыток отразить наступление немыслимого, – привели к тому, что конец наступил куда быстрее, чем он рисковал предположить.

Прибыв в Мальрегард, Гентун первым делом обошел залу, сквозь окна оглядывая три оставшихся биона Кальпы. Вторжение нанесло жестокий урон первому биону, чье основание подпирало все Ярусы, и откуда росла цилиндрическая розочка Разбитой Башни. Кроме того, оно вызвало чрезвычайные разрушения южного и третичного бионов, откуда валили спиральные, гнетущие клубы серебристого дыма, что расплывался по периметру внутреннего барьера противодавления.

Чудовищные явления вне границ реальности приблизились к Кальпе, словно желали погреться в огне городских пожаров. Вечно вращающийся луч Свидетеля убыстрился, и его исполинская гора из отвердевшей плоти – некогда человеческой, а ныне вечной и безжалостной – была готова навалиться на пояс Защитников, предвкушая очередную гекатомбу жертвоприношений.

Ярусы всегда служили приманкой для наиболее яростных вторжений. Нынче Гентун задавался вопросом, не плавает ли одна из причин этого феномена рядом с ним. Сразу после создания Ярусов Тифон периодически прощупывал город – как если бы обладал особым знанием, – словно умел разрабатывать планы и стратегии.

Отведя глаза от Свидетеля, Хранитель посмотрел на восток, в сторону последней партии путепроходцев, надеясь, что они успеют выйти до окончательного коллапса, до триумфа Тифона.

Библиотекарь миллионы лет оттягивал решительные действия. И все же: разум, превосходящий все мыслимые мерки – Гентун не смеет ни критиковать его, ни пытаться понять С другой стороны, ему до сих пор не удалось различить хотя бы зачатки плана – впрочем, рядовому Ремонтнику или ярусному обитателю никогда не дадут внятных объяснений. В самом деле, хранитель ничуть не лучше своих питомцев, или вот этого дерзкого, рожденного в креше самца, который упрямо преследовал свои цели, невзирая на иллюзии и прочие баррикады, возводимые на его пути.

Подобно Ремонтникам – подобно Гентуну! – племя понимало концепцию стыда, словно их первородная материя сохранила в себе наследие этой древней эмоции, которую утратили Великие Эйдолоны.

Появился ангелин – поначалу в образе крошечной серебристой пылинки по центру залы, затем внезапно оказался рядом, на расстоянии нескольких футов. Как и раньше, он был в женском обличии, бледно-синий, ростом по колено Гентуну – хотя теперь, похоже, предпочитал стоять на ногах, а не плавать в воздухе.

Возможно, он был тем самым ангелином, с которым Хранитель беседовал ранее – а может, и нет. Индивидуальность мало значила для служек этого ранга.

Гентун толкнул молодого самца. Джебрасси вскинул голову, заморгал, огляделся кругом, однако не стал менять позу, будто хотел подольше продлить ощущение тепла и здравомыслия.

– Почет и уважение Библиотекарю, – пропел ангелин; голос его звучал подобно журчащей воде. – Завершен ли эксперимент?

– Да, – ответил Гентун.

– Ты доставил нам затребованный образчик с Ярусов?

– Доставил. Есть необходимость в моем дальнейшем присутствии?

– Сопроводи его на аудиенцию.

Джебрасси вытянул ноги, медленно опустился на подвернутые полы плаща и стоял самостоятельно под присмотром Высокана. Он изумленно воззрился на крошечное синее создание, которое излучало глубокий холод, несмотря на защитное действие мантии.

Сейчас Джебрасси потерял способность испытывать ужас или неверие. Произойти могло что угодно. Он почти надеялся на это – будь что будет, лишь бы все поскорее закончилось.

Тут он вспомнил про Тиадбу. Его передернуло при мысли, что он только что вышел из глубокого сна. Но сколько длился этот сон? Где девушка? Ее поглотило вторжение? Жива ли она?

Джебрасси зарычал и уперся руками в мерцание перед глазами.

В ухе раздался голос, напоминающий стрекот буквожука:

– Этого делать не советую. Снаружи страшный холод, а Библиотекарь желает тебе добра и здоровья. Итак, вы оба – следуйте за этим смешным лазурным созданием. Я с удовольствием покажу вам дорогу в самое чудесное место во всей Кальпе. Возможно, в последнее чудесное место, оставшееся нам, людям, во всем космосе.

Джебрасси задрал голову, посмотрел на Высокана, затем опять перевел взгляд на синюю малютку, недоумевая: что же получается? Они все считают себя людьми? – В этом состоит секрет?

Опасливо шаркая ногами, Джебрасси двинулся вперед и обнаружил, что мерцание следует за ним, – тогда он пошел нормальным шагом, стараясь не отставать от синего голыша. Гентун держался рядом.

Они приблизились к центру – дорога заняла несколько минут. Джебрасси оглянулся, увидел отдаленный ряд стрельчатых окон и тут сообразил, где очутился – вспомнил повествования из книг.

– Мы в Мальрегарде, да? – спросил он Гентуна.

– Да, это одно из названий, – подтвердил Гентун. – Знай, юноша, что мы оба оказались высоко над местом своего обитания и социального положения. В царстве Великих Эйдолонов. Их мысли и поступки радикально отличаются от наших.

– Но все мы люди? – уточнил Джебрасси.

Вместо ответа Хранитель коснулся кончика носа – насмешливое удивление, типичный для племени жест.

– Будьте внимательны, – предупредил ангелин. – Советую закрыть глаза. Сейчас мы совершим векторное перемещение к вершине башни – того, что от нее осталось, если точнее.

– А что сломало башню? – спросил Джебрасси.

Гентун недовольно цокнул языком.

– Тебе не нужно заботиться о прошлом. Его слишком много. Смотреть следует лишь вперед, в будущее. Впервые в истории оно стало соразмерно тебе.

Джебрасси так и не решил, считать ли это за оскорбление.

Кругом танцевали серебристые дуги, создавая иллюзию движения, хотя иных изменений не наблюдалось. И вдруг они очутились под чудовищным небом, полным пламенных обручей и кружащихся миров. Что-то смотрело на них сверху вниз, недоступное ни взгляду, ни мерилу – Джебрасси кулаками прикрыл занывшие глаза.

Ему показалось, что он падает – вновь оказался с Тиадбой над Ярусами, и в этот раз смотритель разжал свою хватку…

Их окружали голоса, чью речь он не понимал, а по всему телу словно били громовые раскаты.

Падая, Джебрасси предпочитал видеть место предстоящего фатального приземления. Он просто обязан знать. Юноша опустил руки, хотя на миг глаза отказались верить. Ему и так слишком многое довелось увидеть – нечто яркое и многоцветное… из него бьют исполинские вихри серебра… они пронзают и выхватывают из серой мглы ослепительные алые шары, словно фермерские вилы с насаженными тюками чафовой соломы…

Над ними или под ними – он никак не мог решить, где именно, – мириады белых фигурок стояли терпеливыми рядами, сложив руки за спиной. У каждой по две руки, две ноги, и круглая белая голова. Лиц нет, лишь гладкая закругленная белизна.

Он не падал, он летел – вверх тормашками, кажется, – поверх немыслимо огромной паутины дорог, вдоль которых стояли и на удивление разными способами перемещались другие белые фигурки. Кое-кто их них просто шагал, другие скользили, иные с бешеной скоростью пронзали пространство, беззвучно взмывая и пикируя, оставляя за собой великолепные серебристые дуги-следы. Некоторые же просто исчезали, а остальные – десятки, сотни тысяч, длинными шеренгами, уходившими в белесый туман, – замерли в ожидании инструкций, напоминая неисчислимую армию безликих заготовок.

В поле зрения появился ангелин и игриво пихнул Джебрасси в бок, придавая медленное вращение. Даже сквозь кокон мерцания этот жест чуть не проморозил юношу до кончиков пальцев; впрочем, через несколько секунд он вновь оказался лицом к лицу с радужной яркостью и вилами, которые охотились за шарами цвета пламени.

– Хранитель доставил образец, – возвестил ангелин голосом столь сладким, что у Джебрасси заболели уши. А затем пришло очередное сообщение – на этот раз не от Высокана или синего малыша – да и голосом нельзя назвать этот пучок слов, чуть ли не воочию видимый в облаке защитного мерцания.

Поместите первобытного жителя в место, где он сможет восстановить свое здоровье. Мы встретимся вновь, когда он будет цельным и спокойным. Я бы не хотел его пугать. В конце концов, он – самый важный гражданин Кальпы.

Джебрасси покосился вверх, на стоявшего рядом Высокана.

– Что ж, – кивнул Гентун, – по истечении пятисот тысяч лет я выполнил-таки свои обязательства перед Эйдолонами.

Глава 57

Тиадба, погруженная в меланхоличную задумчивость, стояла у края площадки учебного лагеря, неподалеку от внешней оконечности сливного канала. Отсюда едва видны далекие громады островов, где она провела всю свою жизнь. На каждом из оснований стояли высоченные ряды жилых блоков, чьи контуры приглушала мягкая дымка, которая поднималась из канала.

Свет потихоньку тускнел, погружая Ярусы в сон; Тиадба посмотрела в сторону темного арочного свода, за которым – как им объяснили – находятся внешние границы Кальпы и генераторы реальности, охраняющие их от Хаоса. Тело девушки напряглось как хлыст, готовый расправиться и звонко щелкнуть. Она была готова. Время летело стрелой – и все же недостаточно быстро.

Тренировка уже идет. Решение о походе принято окончательно…

Казалось, она уже свыклась с тем, что уходить придется без Джебрасси, что есть смысл перестать думать о дорогах, которые им не суждено пройти вместе… но перед глазами снова встал последний образ ее юного товарища, подвешенного в лапах смотрителя, – и нахлынула скорбь.

Никогда не забыть чудовищного шума, дух захватывающего полета, цветных жгутов в темноте – и подспудного чувства близости чего-то мерзкого, жуткого. Тиадба выдержала все испытания. Смотрители доставили к сливному каналу еще восемь соплеменников. Первые минуты не сохранились в памяти; запомнилось лишь, как они пересекли широкую пустыню под темной частью неботолка – совершенно плоскую, если не считать барханов из каменистой пыли. Приземистая канальная растительность, что кучками торчала из застарелой грязи, вскоре уступила место безграничной равнине, исчезавшей в тенях с каждой стороны горизонта. Все они были на краю паники, ужас подменял собой браваду, даже когда их группа достигла конца первого этапа путешествия – высоченные арки обозначали внешние границы канала.

Не исключено также, что Джебрасси выжил и находится под защитой; а может, он заблудился где-то неподалеку и в любой момент набредет на лагерь. Как бы то ни было, вряд ли юноша находится на Ярусах. Впрочем, Тиадба не понимала, зачем она в это до сих пор верит. Его нет рядом – и от этого было ужасно тоскливо.

Не все соплеменники, спасенные от вторжения, входили в группу, которую готовила Грейн. Из первоначального состава до канала добрались только Денборд, Махт, Перф и Тиадба.

Нико, Шевель и Кхрен помогали Тиадбе и Джебрасси в поиске книг на верхних ярусах, хотя не нашли себе ни одной, а Маш – четвертый помощник – погиб при вторжении. По крайней мере, так заявил Патун. Жаль, что паренька засосало. Тиадбе он понравился. Все остальные из исходного контингента также исчезли, так что замена была необходима – хотят они того или нет.

Две девушки – сестры Херца и Фринна – были ей незнакомы, держались особняком и почти не общались с товарищами по группе.

Кхрен, самый сильный из всех, был закадычным другом Джебрасси. Вплоть до последних событий он учился на погонщика луговых грузопедов и слесаря по починке урожайных тележек, а в свободное время принимал участие в «маленьких войнах», где бился плечом к плечу с Джебрасси.

– Ни в какой поход я не собирался, да меня и брать в группу не хотели, – заявил Кхрен в лагере. – Так что мы квиты. Может, это лучше, чем возиться с брыкающимися грузопедами или менять поломанные колеса. А может, и нет. Главное, чтобы они на меня не давили – пускай довольствуются тем, что есть.

«Они» – это пятерка Высоканов, сопроводивших новобранцев до лагеря, в особенности старший инструктор, многоопытный Ремонтник по имени Патун. С каждым днем молодежь узнавала о Высоканах больше, чем могло им пригрезиться в самых дерзких мечтах. Судя по всему, Высоканы делились на две варны, или касты: Формовщицы и Ремонтники. Первых насчитывалось крайне мало, и они никогда не показывались на глаза. Весь эскорт состоял из Ремонтников.

Эсолонико – или, сокращенно, Нико – и Шевель принадлежали к цеху торговцев, фуражиров и кладовщиков. Они были учениками рыночных лотошников – совершенно обычные ребята, хотя Нико выдавал себя за эксперта по тайным знаниям. Тиадба сомневалась, что старая самма согласилась бы с этим заявлением.

По сравнению с Тиадбой Денборд занимал более высокий ранг, но это было еще в рамках группы Грейн. Сейчас он не был уверен в своем статусе, коль скоро именно девушка владела книжным мешком, – Грейн никогда не посылала Денборда на поиски книг. Он отличался изящным телосложением и задумчивостью – полная противоположность Джебрасси.

Их небольшой лагерь обладал примитивными удобствами – шесть палаток-навесов из полупрозрачной ткани, открытых с торцов – каждый рассчитан на двух человек; спальные тюфяки внутри. Один навес пустовал. Тиадбе досталась палатка целиком в ее единоличное распоряжение.

Фринна и Херца были бледными, тихими созданиями с нижних Ярусов второго острова – опекуны Тиадбы, ее мер и пер, назвали бы их «затурканными тускняшками», недостойными традиционного для благородной девушки эпитета «сияние». Тиадба не испытывала никакого дискомфорта при виде их туповатой невозмутимости, хотя питала абсолютную убежденность, что Грейн никогда бы не взяла эту парочку в группу.

Кстати, как выяснилось, никто из ее товарищей не был сновидцем и не служил пристанищем для визитеров.

В полусотне ярдов от палаток стояла внушительная круглая хижина, серебристая и неподатливая на ощупь, где инструкторы держали снаряжение и доспехи, которые предстояло использовать в походе. Вопросы комфортабельности или уединенности вообще, похоже, остались без внимания, хотя свежую провизию ежедневно доставляли с кормовых полей и лугов.

– Радуйтесь тому, что есть, – в самом начале наставительно заметил Патун. – Там вы не найдете себе ни еды, ни питья. Поддерживать ваши силы будут только доспехи.

Дюжина пробуждений и отбоев прошла по большей части за энергичными упражнениями на выносливость и силу – и в прогулках по засыпанному пылью и дресвой дну сливного канала: сомнительная альтернатива хмурому сидению по палаткам и нервным перепалкам с соседями.

Патун выглядел старше остальной четверки инструкторов. Кхрен считал, что Высоканы умеют выбирать внешний облик по собственному вкусу и потому не важно, кто на сколько лет выглядит; в конце концов, разве они не бессмертны? Нико в этом сомневался, но никто из группы так и не набрался смелости спросить. Тиадба предположила, что Патун действительно старше всех, коль скоро он двигался неторопливо, изъяснялся четко и недвусмысленно, пользуясь всем понятными терминами племенного языка, словно уже много раз имел дело с такими новобранцами.

Несмотря на запоздалый и принудительный набор рекрутов, лишь трое из них продемонстрировали желание увильнуть от похода. Один из них принадлежал к группе Грейн – долговязый и неуклюжий Перф, уже достигший пика юности, горько ностальгировал по своей нише и ясно давал это понять.

Как-то раз после отбоя Херца и Фринна пытались незаметно улизнуть, однако их привели обратно, и девушки окончательно замкнулись в себе.

Что касается Перфа, то после этого инцидента он решил не испытывать судьбу.

Глава 58

РАЗБИТАЯ БАШНЯ

Джебрасси лежал в небольшом помещении, которое ничем не напоминало опекунскую нишу в Ярусах. Теплая тень накрыла юношу: казалось, его взвешивают и измеряют – чем и как, непонятно, но глубоко и на фундаментальном уровне.

Обследование было безболезненным, хотя и не становилось от этого приятнее.

– Что происходит? – подал он голос.

Нет ответа. Вместо этого замеры, кажется, изменили фокус внимания, принялись рыскать – и обнаружили его самого. Его мыслящее «я».

– Что вы делаете?

Теплая тень выказала удовлетворение. Затем прозвучал голос, столь ласковый и знакомый, что Джебрасси явно слышал его раньше – только не мог припомнить, кто это.

– Тебе ведомо, что с тобой случилось?

– Меня доставили в Разбитую Башню.

– Знаешь почему?

– Нам, глупым и слабым, не открывают этого.

Голос приблизился.

– Напротив, вы хорошо справились со своей задачей. Вероятно, вы самые крепкие создания во всей Кальпе. И, определенно, самые важные, раз уж моя работа практически завершена.

– Ты – Библиотекарь?

– Его часть – та самая часть, что сумела сохранить некоторое здравомыслие на протяжении этой половины вечности. Слышал ли ты про Эйдолонов?

– Нет.

– Что ж, это несущественно. Библиотекарь стал Великим Эйдолоном, знаменуя тем самым, что он более не в состоянии понимать, что значит быть маленьким и незначительным. А посему он выделил из себя часть своих многочисленных «я», именуемых «эпитомы», которые выполняют означенную функцию. С одним из них ты сейчас разговариваешь.

– От тебя не веет холодом, как от синего голыша.

– Я расположен ближе к ядру Библиотекаря. То, что ты мне говоришь и показываешь, становится известно ему без промедления.

– Можно на тебя посмотреть?

– Это скоро произойдет. Но помни, что все увиденное тобою будет иллюзией, так что даже если ты меня и увидишь, то не сможешь ударить кулаками. Все равно что нападать на тень: удовлетворения ты не получишь.

Смущенный Джебрасси расслабил пальцы.

– Чего вы от меня хотите?

– Со временем ты отправишься выполнять свою задачу. Однако пока что нам необходимо понять, кем ты стал. Ты звучишь как колокол, юноша, – колокол, в который никто в этой темпоральной вариации не бил. Твои вибрации важны, хотя на данный момент, насколько свидетельствуют измерения, лишь половина тебя находится в моем присутствии. Второй половине суждено проявиться – события не стоят на месте. А пока что мы познакомимся поближе, и я научу тебя некоторым полезным вещам.

– Где Тиадба? Она здесь или в каком-то другом месте?

– Любопытно отметить, что ты уже сейчас знаешь ответы на эти вопросы. Нет, она не в башне. И ее не вернули на Ярусы. Итак, как тебе кажется – где она?

Джебрасси терпеть не мог, когда над ним подсмеивались, но ведь он и вправду знал.

– Она… она в сливном канале, вместе с остальными. С другими путепроходцами. Я должен ее найти.

– Вряд ли это будет ей полезно. Как я и говорил, события не стоят на месте. Ты должен развить полный потенциал – лишь тогда ты будешь готов воссоединиться с друзьями.

Глава 59

СЛИВНОЙ КАНАЛ

Патун усадил девятку начинающих разведчиков на дно канала, под двойной аркой – и торжественно оглядел каждого по очереди. Старший инструктор высился башней: он на треть превосходил по росту Кхрена, самого высокого из всех.

– Вас выбрали потому, что кровь в ваших жилах зовет вперед, – начал он; голос его звучал глубоко и печально. – Каким бы ни был ваш энтузиазм, вам потребуется помощь в походе и способность приструнить собственные амбиции. Вы неопытны, безусловно отважны, но пока что – глупы.

Перф неловко заерзал на песке, не поднимая головы, словно опасался, что все взгляды обращены на него.

– Там не будет смотрителей, которые с готовностью отнесут вас домой в случае ранения. Там вас ждет не просто боль – есть кое-что похуже смерти. Вот что обещает Хаос. За границей реальности лежит величайший вызов, когда-либо стоявший перед людьми – и к ним я отношу даже Великих Эйдолонов, будь проклята их высокомерная наглость.

Патун оглядел собравшихся, словно ожидал, что их потрясет такое дерзкое заявление, однако племя ничего не знало про Эйдолонов – великих или не очень.

Он устало махнул рукой. Тиадба заметила, что на кончике его шестого пальца – их было семь, если считать за большой палец отросток, расположенный по центру ладони – имелся розовый цветок. Пока Патун говорил и взмахивал руками, терпеливые наблюдения вознаградили ее новым открытием: цветок на деле был кластером из шести крошечных пальцев – вероятно, для выполнения особо тонких и деликатных задач. (Впрочем, Нико позднее предположил, что этими микромизинцами Высоканы чистят уши).

– Никому не дано знать, что вы увидите и испытаете. Да, имеются особенности, которые относительно неизменны и могут быть описаны, даже частично объяснены, но по большей части Хаос – это великие изменения без какой-либо причины или порядка. Примите этот факт. Опасность постоянна. Ваша подготовка всегда будет недостаточной. Однако тут ничего не поделаешь, ибо совпали желания тех, кто считает своим правом что-либо желать, – здесь он ткнул пальцем себе за спину и вверх, куда-то над тремя жилыми островами, – и инстинкт крови, который был заложен и воспитан в вас – отвага до потери смысла… – Патун тяжко вздохнул. – Как бы то ни было, вы отправляетесь. Вы уже в походе. Теперь предстоит идти вперед. У вас нет выбора. У нас нет выбора.

Тиадба произнесла странное, незнакомое слово: «Аминь». Все остальные эхом подхватили его, затем смущенно, в недоумении переглянулись.

– Что ж, позвольте ознакомить вас с тем снаряжением, которое поможет сохранить в Хаосе ваше тело и душу вместе.

Патун просвистел низкую, тягучую ноту, и рекруты встали на ноги.

Инструкторы-помощники сопроводили их в серебристую хижину-купол.

Блестящие и непонятные костюмы свисали со стен, напоминая хитиновые панцири фермерских грузопедов, только более красочные. Размером и формой они были индивидуально подогнаны к каждому члену группы, и отливали яркими тонами – оранжевыми, красными, синими, зелеными и желтыми. Это показалось странным: а вдруг надо будет прятаться от какой-нибудь опасности?

– Это лучшие экземпляры, когда-либо вышедшие из-под умелых рук Формовщиц Кальпы. Здесь, в городе, нас защищают генераторы – а в Хаосе вас будут защищать эти скафандры… в какой-то мере. Внутри поддерживаются принципы и законы, на которых зиждется жизнь, и, кроме того, они рассчитаны на сохранение вашего личностного «я» – что вполне естественно ожидать от Формовщиц, которые их создали.

– А кто они, эти Формовщицы? – спросил Нико.

– Мне подобные, – ответил Патун, – только иные. Я сам их никогда не видел.

Похоже, он не желал углубляться в эту тему.

Старший инструктор указал каждому разведчику его личный костюм и предложил надеть. Тиадба с самого начала догадалась, где ее доспехи. Она погладила жесткий панцирь – полированный, оранжевый и холодный. Броня завибрировала под ее пальцами и издала тихий, одобрительный звон.

Грейн немножко рассказывала о таких вещах, однако она никогда не говорила, что броня самостоятельно облечет конечности и торс владельца. Доспехи практически сами наделись на своих хозяев, пока те подпрыгивали и поеживались. Херца и Фринна попытались даже сорвать облачение, но у них ничего не вышло. Те, кто оделся раньше других, с ироническим беспокойством следили за нервозными ужимками своих товарищей.

Шлемы поначалу свисали с плеч как капюшоны, однако по команде Патуна они поднялись, отвердели и герметично закрылись. Впрочем, оказавшись полностью внутри, Тиадба не испытала приступа клаустрофобии. Дышать получалось без труда, воздух был свежим. В районе суставов временами появлялся небольшой зуд, который она вскоре научилась оставлять без внимания.

– Скафандры – ваша вторая кожа, только более хитроумная и талантливая. Броня защитит вас от бесконечных невзгод; это продукт древнего искусства, которое до сих пор является чудом в моих глазах, – и да, у нее есть определенные пределы. Броня чувствует изменения или проскальзывания фундаментальных правил; она трансформирует, преобразует сенсорные данные Хаоса, чтобы вы воспринимали – видели – свет и тень, цвет и форму. Она поможет удержаться на различных поверхностях или передвигаться по местности – надежность ее достаточна для вашего путешествия, которое по идее должно привести вас к месту, где Хаосу дан отпор. Нельзя сказать, что сам Хаос совсем не обладает формой или характером. Он напоминает погоду – одни местности трансформируются сильнее, другие остаются почти неизменными. Хотя наши наблюдения порой веками свидетельствуют о наличии тонкой пленки непротиворечивости в тех или иных местах, истина заключается в том, что правила Хаоса непрерывно меняются. Неспособность это распознать и быстро адаптироваться приведет к ужасным последствиям. Броня умеет учиться и приспосабливаться – вам также придется освоить это искусство.

Два младших инструктора принесли приплюснутое яйцо на изящном штативе – портативный генератор реальности, способный на несколько пробуждений прикрыть всю группу суспенсивным полем.

– В границах Кальпы подобие древней реальности поддерживается нашими генераторами. Если доспехи окажутся повреждены, вот такие небольшие устройства на время защитят вас.

С другой стороны, окруженные коконом поля, они не будут в состоянии двигаться дальше.

Затем Патун ознакомил их с оружием – его запрещалось применять необдуманно или в агрессивных целях, дабы не привлечь нежелательное внимание. Оружие представляло собой изогнутые, сияющие лезвия, именуемые «стрекала», которые не резали, а ускоряли изменения.

– Стрекала раздражают Хаос – подзуживают, заставляют активнее проявлять его склонности. Эффект, впрочем, непредсказуем: цель, по которой нанесен удар, может остаться неповрежденной и сохранить функциональность… Другого оружия нет – за исключением вашей смекалки.

В общем, убежать и спрятаться – наилучшие стратегии увернуться от опасности. Именно поэтому их обучение было посвящено искусству стать неуловимым – хотя пока что без объяснений, каких именно угроз следует избегать.

– Почему мы не отправляем вас на машинах – летающем или космическом транспорте, способном перемещаться над землей? – спросил Патун. – Дело в том, что на наши генераторы распространяется закон масштаба. Чтобы защитить более крупную группу, надобны более крупные генераторы. Более того, генераторы разумного, переносного размера требуют, чтобы скорость любого объекта в Хаосе лишь ненамного превышала скорость бега – иначе они не успеют восстановить матрицу реальности. Далее, слишком быстрое движение, подразумевающее значительное усилие, привлекает к себе вихри противоречия и неуспеха, которые мы именуем «твист-складками» и «энигмахронами». Это очень опасные ловушки. Они пожирают и переваривают все, что в них попадает, – даже вашу броню! – и навечно привязывают добычу к Хаосу. Вы наверняка столкнетесь с их жертвами – как древними, так и относительно недавними. Жертвы Тифона растворяются крайне медленно. Кое-какие из этих чудовищ – бывших людей – служили объектами исследований ангелинов-наблюдателей в Разбитой Башне еще до момента моего создания… Они до сих пор присутствуют в Хаосе. Броня особенно уязвима на участках откровенной лжи, практически на внешнем венце реальности. Это так называемое Средиземье, где Защитники, то есть последний рубеж генераторов, охраняющих Кальпу, постепенно ослабляют свое влияние, в конечном итоге полностью уступая Хаосу. Пересекать Средиземье надо крайне осмотрительно. В этой зоне броню нельзя активировать полностью – в противном случае антагонизм защитных полей приведет к непредсказуемым последствиям. Я сопровожу вас до этого участка, отслежу прогресс передвижения. Мне еще не доводилось терять путепроходцев на этом этапе, хотя многие инструкторы стали свидетелями того, как их ученики были выхвачены преждевременно, попав под вторжение или угодив в твист-складку. В Хаосе имеются регионы, которые на первый взгляд сохраняют неизменность даже на протяжении долгих веков. Один из них – так называемый Некрополь, остатки девяти погибших бионов Кальпы. Тифон подобрал эти руины и скомбинировал их с извращенными останками прочих городов. Здесь Тифон демонстрирует нам как бы предупреждение: вот что с вами будет – жестокая пародия на величайшие цитадели, которыми некогда гордилась Земля. Ныне же их останки – или, если угодно, сущности, имажинантные проекции, – собраны вместе и свалены в кучу в пределах границ видимости с вершины Башни. По-видимому, часть этих руин до сих пор обитаема – если можно так выразиться, – там гнездятся безнадежные фантомы. Те, кто некогда жил, ныне мертвы, но, тем не менее, действуют вполне целеустремленно – а то, что никогда не знало жизни, неожиданно ее обрело. А сейчас рассмотрим участки великой опасности и великого шанса. К ним относятся своего рода магистрали, ведущие сквозь Хаос. Их издавна называют «колеями». Колеи появляются и исчезают, образуя нечто вроде дорожного серпантина через все регионы.

– И что они из себя представляют? – решила уточнить Тиадба.

– Колеи служат путями сообщений. Даже в Хаосе присутствует иерархия правил, или, вернее, антиправил… силы или слабости, грандиозности или ущербности. Наиболее высокопоставленные и самые могущественные фигуры или формы – мы не рискуем именовать их разумными или мыслящими – пользуются колеями для передвижения. Среди них необходимо особо упомянуть Молчальников, которые были активны и могущественными во времена Сангмера, да и сейчас сильно докучают нашим путепроходцам.

– Как они выглядят? – спросил Нико.

Патун покачал головой.

– По-разному. С Башни пытаются проследить за их появлением, однако до нас информации доходит совсем немного.

Разведчики стояли возле купольной хижины, гримасничая и потягиваясь, поскольку не до конца освоились с новым облачением.

– Древняя материя, из которой состоите вы и которая некогда заполняла собой Землю, в свое время была защищена суспенсивным полем, непроницаемым барьером для Хаоса. Однако после того как Тифон взял Кальпу в осаду, возникла необходимость в локальных генераторах реальности, – нам пришлось забросить все, что находится за этой границей. Первородное вещество в Хаосе стареет непредсказуемым образом, образуя пакеты геологических изменений и дислокаций, которые не подчиняются простым правилам гравитации, физики и пространственно-временного континуума. Возникает впечатление, что Тифон наслаждается нестабильностью – все, что служит ему развлечением, возбуждает Хаос и подвергает Землю пыткам.

– Вы все время говорите о Тифоне, словно он живой, – заметил Нико. – Он в самом деле более могущественный, чем эти, как их там, Эйдолоны?

– В этом вопросе я столь же невежественен, как и вы, – ответил Патун после краткой паузы. – В свое время некоторые считали неизвестные силы природы величественными врагами или ненасытными божествами. С моей точки зрения, Тифон не является частью нашей природы – в нем нет ничего величественного или достойного уважения. Он – бич и чума. Впрочем, вы вскоре познакомитесь с ним сами – лучше всего придерживаться той теории, которая поможет вам выжить.

Махт и Кхрен заинтересованно переглянулись, хотя эта сентенция не удовлетворила Нико, самопровозглашенного философа. Перф, Шевель и две тихие самки откровенно скучали. Денборд и Тиадба внимательно слушали и старались не лезть вперед со своим мнением.

Почувствовав молчаливый скептицизм Тиадбы, Патун присел возле нее на усыпанное дресвой дно канала. Даже в этом положении его голова возвышалась над девушкой, хотя она и подросла немножко за счет подошв скафандра.

– Я вижу, у тебя есть вопрос, – сказал он.

– Хорошо, мы отправимся туда, куда надо, – кивнула она. – Но кто сделал нас такими?

– Я полагаю, Формовщицы, во исполнение приказа какого-то Эйдолона. Очень хочется когда-нибудь встретить этого старого маразматика и высказать все, что я о нем думаю. – Патун пошевелил скрюченными пальцами и шутливо коснулся кончика носа, подражая обычаям племени. – Много веков назад, в эпоху моей юности, я решил утолить чувство личной вины и в нарушение законов Ратуш-Князя самостоятельно отправил группу исследователей в Хаос.

Он на мгновение замер, лицо его пошло морщинами, и Тиадба подумала, что впервые видит такое выражение на физиономии Высокана. Что это означает: печаль, тоскливую надежду, скорбь по утратам?

– Вестей от них не ждали. Любой, кто покидает Кальпу, не возвращается – и причины для этого просты и очевидны.

– Да, но вы упорно продолжаете отправлять туда нас, – возразила Тиадба.

– О, планы эти разработали умы более возвышенные, чем я… да и я сам считаю, что мы все одержимы, невзирая на последствия. Вы следуете своим инстинктам, я же исполняют свои обязанности. – Он встал. – Если кто-то из моих посланников до сих пор там – и все еще свободен, – можно надеяться на их помощь. Если повезет… Словом, даже с ними следует соблюдать все меры предосторожности, как и в отношении любых иных явлений в Хаосе.

Перф, почти невидимый в тумане, стоял на краю лагеря и неотрывно глядел на Ярусы. Махт сплел пальцы перед собой, шепча слова успокоительной песни.

Лицо Патуна разгладилось и приняло отвлеченный, задумчивый вид.

– Я верю – потому что обязан верить. Если кто-то из вас преуспеет, будет выполнена задача столь великая, что оправдаются все бесчисленные жертвы, которые понес ваш род.

– Старый болтун отправился на боковую.

Неслышно ступая, к Тиадбе приблизилась широкоплечая тень. Девушка повернула голову и бросила на Кхрена кислый взгляд. Ее вновь мучили горькие думы. Конечно, в этом нет его вины, однако ни Кхрен, ни остальные не могли заменить собой ее юного воина, пусть он и вел себя порой как глупый мальчишка.

– У нас есть немного времени, – тихо сказал Кхрен, почувствовав ее настроение. Из-за его плеча выросли Махт и Перф. Юноши присели рядом.

– Пожалуйста, почитай еще из твоих книг, – попросил Перф. – Нам надо учиться.

Трясоткань Грейн и древние буквожуки больше не служили ей руководством – слова приходилось разгадывать самостоятельно; впрочем, Тиадба уже набила на этом руку. Прочитанное она пыталась донести до остальных, объяснить. Она была уверена, что именно этого хотела от нее Грейн. Как странно, что не получается ясно припомнить лицо старой саммы или напев ее мягких, но настойчивых речей. Вот Джебрасси Тиадба помнила очень ясно.

Подошли Денборд, Нико и Шевель, неся с собой тюфячки. Последнее время все предпочитали спать на свежем воздухе, под темными арками, а не внутри шатких палаток, которые хлопали при каждом ветерке – пугали и наводили на невеселые мысли.

Тиадба села поудобнее и раскрыла одну из книг. Любимыми историями начинающих разведчиков стали пассажи про Сангмера-Пилигрима и Ишанаксаду, дочь Библиотекаря, однако повествования редко были теми же самыми – непонятная особенность книг, на которую, впрочем, ее слушатели не обращали внимание.

По необходимости она либо пропускала, либо парафразировала те кусочки, которые не понимала сама, да и множество слов были по-прежнему незнакомы. С другой стороны, чем больше Тиадба их перечитывала, тем сильнее становилось чувство, что она словно видит их более опытными глазами, и с каждым разом ей открывается какое-то новое значение.

Кое-какие пассажи, рассыпанные по тексту подобно чафовым зернам в пироге, до сих пор ставили в тупик. Скажем, могли встретиться некие инструкции: пойди туда, сделай вот это, затем вот это — мировые карты, вот как назвала их Тиадба, – и порой она намеренно читала их ради успокоительного эффекта непосредственно перед тем, как приходили Высоканы и гасили лампы.

На этот раз она выбрала один из более знакомых текстов; ее товарищи расположились кружком, поджав ноги, и устремили взгляды в густеющие тени…

– Повесть, которую я расскажу, незамысловата, – начала Тиадба, и ее глаза заволокло влагой. Ведь они с Джебрасси… всего десяток пробуждений назад…

Некогда, половину вечности тому назад, величественная «нова» – издревле так именуемая, хотя сия звезда горела вот уже десять триллионов лет – оказалась практически полностью окружена Хаосом Тифона. Лишь пять миров осталось, а на одном из них – на Земле – уцелело двенадцать городов, пристанищ для тех, кто собрался со всех окраин после долгого и мучительного упадка космоса.

Самой величественной и древнейшей из этих цитаделей была Кальпа – и самой мудрой, – ибо сей город непрерывно готовился к наступлению часа, когда Хаос поглотит даже их новое солнце.

Поражение неминуемо – так считали многие.

Величайшим из людей той эпохи был представитель расы Дев – Полибибл. Он совершил путешествие к предельному краю дряхлеющего космоса, чтобы жить и набираться мудрости в сияющей славе шестидесяти солнц царства Шен, могущественной цивилизации, которой вскоре предстояло быть пожранной Хаосом.

Земные Ратуш-Князья пообещали богатую награду тому, кто доберется до чужедальних краев и убедит Полибибла вернуться. Ибо Полибибл, поглощенный изучением наук в местах, расположенных за регионами, полными ловушек и силков, не мог вернуться самостоятельно.

Первым вызвался в добровольцы Ремонтник по прозванию Сангмер, юный, но уже признанный и уважаемый за многочисленные походы и редкостную доблесть.

Сангмер собрал команду и оживил последний межгалактический корабль Земли. Со своими спутниками, отобранными за их силу, отвагу и ум, он совершил странствие по единственному открытому пути, ведущему в дальний закоулок Вселенной.

Из этого рискованного путешествия – ибо пережили они великое множество приключений, удивительных и смертельно опасных – вернулись лишь десяток смельчаков, и с ними Полибибл. Хаос меж тем ярился, злодействовал и соблазнял своим ужасом – часто на краю гибели оказывался их корабль, – ибо, как свидетельствуют многие, нет ничего более упрямого и извращенного, нежели Тифон, а другие добавляют: и более непредсказуемого, против чего бессильны любые планы.

Вместе с Полибиблом привез Сангмер на Землю и его непостижимую приемную дочь, которая, как признавали многие, отстояла от человечества дальше, чем шеняне, – хотя форма ее была прелестна.

Она выбрала себе имя – Ишанаксада: «рожденная из всех историй» – и приняла облик расы Дев, расы ее отца.

На Земле их приветствовали Ратуш-Князья, и было ликование, и была радость великая, и скорбь безмерная, ибо многие семьи оплакивали потерю сыновей и дочерей.

Полибибл приступил к трудам своим в высокой башне над первым бионом Кальпы и, мудрость шенянскую применив, изладил в скором времени чудо-машину «Эквилибриум» для защиты нового солнца и отпора Хаосу.

Да и Сангмер не проводил дни свои в праздности, но отдавался всемерно иным вояжам, странствиям и опытам высоконаучным – изучая, измеряя и дерзкий вызов бросая Хаосу, за что и почести снискал себе неслыханные, – хотя путешествия его унесли жизни многих и многих отпрысков благородных семейств.

И вот, столь много погублено было достославных дщерей и сынов человеческих, что Сангмер-Пилигрим известен стал также под прозвищем Истребителя Мечты – титул, который не мог он носить горделиво, а посему дал он зарок уйти в далекое изгнание в страну Сессилей, «Сидячих растений», и не возвращаться, пока не изучит там Тишину на протяжении долгих веков.

Из толп, стоявших вдоль ленточной дороги, которой начинался его покаянный путь, вышла Ишанаксада и встала рядом с ним, и он принял на плечи свои диски памяти тысяч потерянных товарищей, и под грузом этим тяжким согнулся могучий Сангмер.

Несравненна изысканная красота Ишанаксады, но отнюдь не в этом таится причина запрета на ее изображения вплоть до дня сегодняшнего; не было никого прекрасней нее ни для отца, ни для празднолюбопытных, следивших, как приняла она на плечи свои часть бремени Сангмера и помогла донести диски до порога Сессилей, где Тишина означает мир.

Говорят, что в краю Сессилей их линии впервые переплелись и стали расти вместе. Другие утверждают, что любовь их взяла свое начало на обратном пути из царства Шен. Никто не противился тому, чтобы Ремонтник взял себе в жены Ишанаксаду, ибо лишь немногие осмеливались сердить Полибибла, который спас человечество и благословил этот союз.

По их возвращении из страны Тишины Полибибл поручил им многие великие задачи, как купно, так и порознь.

И вот было так, и пребудет так вовеки.

Тиадба захлопнула книгу, и молодежь сдвинула кружок теснее. Каким-то образом повествование несколько изменилось после предыдущей читки – появились иные подробности… а может, их уши просто учились улавливать новый смысл.

– Не очень веселая история, правда? – высказался Кхрен.

– Мы все там сгинем, – мрачно заявил Нико. – Сам себя не понимаю, но я все равно хочу туда идти. Фрасс!

Сквозь усталость в Тиадбе вдруг прорезалось жгучее желание поговорить о Джебрасси… или накричать на них – ведь он обязательно жив, он к ним присоединится, и его присутствие сделает этот поход совсем иным, не как прежние… Но, едва подавшись вперед, девушка посмотрела по сторонам и обмякла, понимая, что ее товарищи вряд ли поверят или найдут в этом утешение.

– Пора спать, – сказала она.

Все обижено надулись и пошли раскладывать спальные тюфяки под высокими арками.

Часть третья

ТЕРМИНУС И ТИФОН

Глава 60

ВАЛЛИНГФОРД

Коренастый, плотно сбитый мужчина в твидовом костюме отказался сообщить свое имя. Поначалу он держался надменно и неприступно, затем вдруг переменил отношение и стал грубовато-напористым, словно очень долго жил в одиночестве, хотя и привык во всем играть первую скрипку. Что же касается акцента, то дать ему точное определение не удавалось: по-видимому, британский, возможно, кокни, но Даниэль не был экспертом.

Сообща они набрались смелости и покинули дом, где Уитлоу все так же сидел на стуле, время от времени дергая конечностями как сломанная заводная кукла. Нечто вроде зари заливало округу светом плавленого олова. Квартал к северу напоминал небрежную аппликацию или коллаж: полосы света и тени липли к темным, зловещим домам. Пешеходы, застигнутые на улицах, все стремились и стремились куда-то, но у них было очень мало времени – хуже того, им приходилось проделывать это вновь и вновь. Лишь немногие производили впечатление, будто догадываются о своем злоключении – как насекомые в твердеющей смоле. Все, кроме Даниэля и его коренастого спутника; да, но как долго продлится их свобода?

– Пермутатор без сновидений, – пробормотал мужчина себе под нос, борясь с хриплой отдышкой. Он старался не отставать и почти вровень с Даниэлем свернул на восток с улицы, некогда носившей название Сорок пятой. Воздух наждаком драл носоглотку.

– Я бы никогда вас не нашел. Впрочем, мистер Уитлоу получил первоклассную подготовку. Даже без сновидений он учуял ваш камень. Такова его специальность. Ирония судьбы: он не сумел отыскать убежище – когда Она нас бросила.

При этом мужчина, казалось, был очень доволен собой.

– Надо же, я… в одиночку… – пропыхтел он. – Бегу по последним прядям. Срываю и сметаю их в сторону. Ну и вы, конечно, тоже.

– Терминус, – сказал Даниэль.

Его спутник кивнул – слово было явно ему знакомо:

– Так говорил мистер Уитлоу. Понятия не имею, что оно значит. Что-то вроде конца железнодорожного полотна? Конечная остановка? И сейчас не понимаю. Как бы то ни было, мне это не по нраву. Липкое. Можно увязнуть.

Даниэль покрепче сжал шкатулки в кармане куртки и в очередной раз благословил небольшую свободу, обретенную благодаря камням. Впрочем, незнакомец этому тоже способствовал, хотя как именно, Даниэль не знал. Похоже, оба чувствовали, что выигрывают от присутствия спутника – иначе они оказались бы в положении увязших, диких фигур с вытаращенными глазами, что попадались по дороге.

– Кто такая Алебастровая Княжна?

– Высшая из высших в моей должностной иерархии. Хотя если честно – не знаю. Никогда не встречал. Она, знаете ли, опасна.

– Моль?

– A-а, Моль… Стало быть, и он был здесь. Как много крошечных тронов для слуг у подножия Королевы. Nunc dimittis[12], буде позволено так выразиться. Не думаю, чтобы он вас убил, этакую курьезную штучку. Вероятней всего, хотел немного потерзать да проучить, как овчарка отбившуюся овцу.

Даниэль хмыкнул и набычился. Ему не хотелось смотреть назад – пройденная ими улица уже изменилась. Время, предположил он, собирается гармошкой, как аккордеон, брошенный в стену.

Они вышли на холм, откуда открывался обзор на местность, где ранее проходила скоростная автомагистраль. Нынче же от нее осталась лишь длинная грязная канава, с обеих сторон заставленная пустыми домишками. В этом квартале «аккордеон» принес с собой кое-какие материальные свидетельства: дома и старинные автомобили. Однако ничего живого.

– Людей не осталось, – заметил мужчина.

– И что сие значит?

– Вот вы мне и объясните, о юный хозяин.

Итак, автотрасса исчезла – это означало, что придется двигаться пешком, как и сейчас. Дорога предстояла трудная и долгая. Они заглянули под капот одной из машин, однако вся ее начинка была безнадежна: будто спекшиеся комки угля.

– Вот как? Так кто же вы? Мой Санчо Панса? Слуга на посылках? – бросил Даниэль через плечо, пытаясь развязностью скрыть страх. – Или партнер?

– Ваш гид, о юный хозяин – веду вас туда, где уже бывал сам. Это к югу отсюда – зеленый склад. Я часто бродил вокруг здания, отлично зная, что они там, однако мне нечего было предложить. А после бури, катаклизма – после того, как наша Королева засуетилась как вспугнутая, неопытная любовница и бросила добычу, – я знал, что внутрь мне вход заказан, сколь бы бедственным ни было мое положение. Зато вас они встретят с распростертыми объятиями. Там ваше законное место – хотя вы, неблагодарный, этого не понимаете.

Мужчина стиснул кулаки так, что костяшки побелели.

– Послушайте, дела явно ухудшаются. Я бы даже выразился…

Даниэль прервал его, вскинув руку и пристально уставился на темный котлован, где некогда располагался Университет штата Вашингтон; точнее, он и сейчас там стоял – комплекс усохших сооружений, черных и блестящих, как куски антрацита. Лишь кое-где остались относительно непострадавшие здания.

Спутник Даниэля решил продолжить.

– Библиотеки, – пробормотал он. – Королева не смеет их коснуться – пока что. Однако из книжек сделали гоголь-моголь. Ничего, скоро их страницы вытрут начисто. После такого — никакой защиты не останется.

Ближайшие к ним дома имели мутновато-прозрачный вид, будто их высекли из кристаллов кварца и подвергли пескоструйной обработке. Других как бы перерезало напополам, вскрыв потроха, – и ни единого обитателя в виду.

Даниэль сказал:

– Мне кажется, мы выходим из зоны, где еще могут жить люди.

– Ваша мудрость, профессор, превосходит границы моего понимания.

Почему-то от этих простых звуков – от человеческого голоса – немножко легче становилось на душе.

– Вы, наверное, хотите знать: что же могу я предложить? Что готов я сделать для нас? – сказал мужчина. – Я, видите ли, Ведун. Существуют Пермутаторы – вы, например – с камнями и так далее, но имеются и Ведуны. У нас есть своя муза – Тихе[13]. Муза скромненькая, но наша. Прямо сейчас я мучительно пытаюсь собрать каждый кусочек удачи в нашем непосредственном окружении. Все равно что совокупляться стоя, до дрожи в коленях. – Он ухмыльнулся и стал похож на сатира. – Даже с вашими камнями… если вы слишком далеко от меня уйдете, я ничего не гарантирую. Мы нужны друг другу, профессор.

Даниэль тем временем шел на юг – как если бы в компасах и сторонах света оставался какой-то смысл.

– Я не профессор.

– Но ведь были им – когда-то, – возразил крепыш. – Мои обязанности чем-то напоминают детективную работу.

– В таком случае как прикажете вас именовать – Пинкертон?

Мужчина фыркнул.

– Сойдет и Макс, покамест я решаю, остаться ли с вами или плюнуть на все это дело.

Он рассмеялся, наслаждаясь неожиданной свободой.

Даниэль показал рукой на юго-запад, где над землей и городом лежало черное, тяжелое небо.

– Вы тоже это видите?

Маслянистый мрак был полупроницаем и, если присмотреться, можно было различить в нем неширокую, бледно-фиолетовую полоску с блестящим отливом.

– Да, я там был, – подтвердил мужчина. – Тот же самый глянец, по которому удалось вас отыскать.

– Откуда он?

– Я бы сказал, от камней. Похоже, их на складе две штуки.

– И кто там обитает?

– Несколько женщин. Парочка Пермутаторов. А также своего рода сборщик, коллекционер… хотя он не служит Бледноликой Госпоже. Они в лучшем положении, чем мы, – я уж не говорю про злосчастные души, которые нам встретились по дороге. И все же… Я не стал бы приближаться к ним – без вас, то есть.

– Отчего так?

– Я «сколлекционировал» одного из их числа – можно сказать, выудил как форель, – отличнейший экземпляр. Словом, на их радушие рассчитывать не приходится. А в отношении вас я угрызений совести не испытываю – вашим сборщиком был мистер Уитлоу. Впрочем, охота больше не играет роли. Нас покинули. – Макс надул щеки, недоуменно помаргивая. – Я и мечтать не смел, что освобожусь. Думал, что с окончанием моей службы Королева просто стряхнет меня, как сигарный пепел в придорожную канаву. – Он состроил утрированно-скорбную мину, затем усмехнулся. – Оказывается, у меня жизней больше, чем я думал. Но опять-таки… Там – на складе – последний шанс. Да, они могут стать вашими друзьями, если вы подадите себя в правильном свете. Может статься, и меня заодно примут под крылышко.

– И чем вы займетесь, если мы туда попадем?

– Буду приносить пользу. Как всегда.

– Про меня все расскажете?

– О, профессор, вы нужны им. Сум-бегунки тянутся друг к другу. Едва ли возможно удержать камни на расстоянии, когда подходит их время – так говаривал мистер Уитлоу… Эй! что вы так припустили! пожалейте старика.

Даниэль уступил просьбе. К тому же он устал. Более того, стоило прибавить шаг, как возникало впечатление, будто что-то из него вытекает, теряется – шансы, фатум или, скажем, связь с удачей, которую с таким трудом собирал Макс. Похоже, они действительно нужны друг другу. Ну и, разумеется, не исключена возможность, что все это – козни Макса: он просто заставляет Даниэля так думать.

– Какой печальный город, – заметил Макс. – Никогда не думал, что увижу нечто подобное. Все и вся угодило в ловушку, грядет погибель, пряди укорачиваются! – Он цокнул языком; физиономия его раскраснелась, коротко подстриженная, реденькая шевелюра на багровой макушке придавала ему облик уродливого рождественского гнома, упивающегося черным юмором. – А не могли бы мы попасть туда прямиком отсюда? Такое, знаете ли, расстояние, вредный воздух, трудно ды…

Приступ сухого кашля прервал его сентенцию.

Даниэль смахнул холодный пот с бровей и внимательно прикинул направление. На юг так просто пройти не удастся: в той стороне ждало месиво каких-то неясных форм – словно ледяные торосы, торчащие из замершего моря.

– Придется в обход, – наконец сказал он.

Они повернули на запад.

Местность вновь залило оловянистым светом, вернулись прежние сумерки.

То, что осталось от их части большого мира – их порции пространства и времени, – неумолимо разваливалось на куски.

Спутники вышли к большому, длинному мосту, внешне еще целому, хотя он и раскачивался в призрачной мгле. Делать нечего, надо попасть на ту сторону. Даниэль бросил взгляд за перила: вода под мостом превратилась в дымчатый студень, серо-зеленый и зловещий.

– Я надеюсь, здесь не водятся тролли? – поинтересовался Макс.

– Как раз один имеется. Фремонтский тролль[14]. Из бетона.

– Еще неизвестно, из чего он сейчас, – предостерег Макс. – Ненавижу этих тварей.

Глава 61

Мне сообщают, что оба наши соперника недавно задумали объединить свои силы и вызвать нас помериться с ними весом и числом выпускаемых книг… Где им найти достаточно поместительные для наших книг весы и где сыскать математика, способного их сосчитать?

Джонатан Свифт, «Сказка бочки»

– И все же: что они собой представляют? – спросила Мириам, делая пассы над двумя серыми шкатулками, выложенными на стол. – Такое впечатление, что все вращается вокруг них, все жаждут их заполучить, а я до сих пор не понимаю, что они такое или для чего служат.

– Скорее, суть дела в том, для чего они послужат, когда придет их время, – ответил Бидвелл. – Наверное, интереснее всего, как они к нам попадают, хотя и здесь нет простого объяснения.

– Да уж, конечно… – фыркнула Агазутта.

Бидвелл откупорил вторую бутылку из сумки Мириам. Похоже, он был любителем вина. Впрочем, молодежь вежливо отказалась. Джеку, например, алкоголь никогда не нравился.

Бидвелл поднял бокал, и дамы последовали его примеру:

– За выживание! Наперекор всем напастям!

– За выживание, – пробурчал Джек и приподнял пустую руку.

– Конан, нам бы не помешало чуть больше определенности, – напомнила Мириам.

Хозяин склада покрутил бокал, задумчиво разглядывая взболтанную красную жидкость. На секунду глаза Джинни застило как бы туманом – и бокал, и вино показались ей размытым пятном.

– Каждая вещь оставляет за собой некий след, – неторопливо начал старик. – Это нам известно интуитивно. Можно визуализировать этот след, назвать его мировой линией. С другой стороны, одни мировые линии сливаются с другими, порой формируя линию наблюдателя – или его фатум, то есть судьбу. Фатум наблюдателя представляет как бы пряжу, где сплетаются многие линии, которые при иных обстоятельствах никогда бы не касались друг друга – и от этого возникает путаница. Сложность состоит в том, что не все мировые линии, или даже фатумы, привязаны к исходной точке. Ибо творение не всегда имеет исходную точку в начале: процесс мироздания является – вернее, являлся – непрерывным, и новые вещи создаются постоянно, причем ряд из них подразумевают длительные, витиеватые истории. Эти новые творения и их истории должны быть согласованы с тем, что было до них. Вот почему возникает необходимость в Мнемозине. Сразу после своего появления – весьма примечательное событие, хотя, возможно, придуманное задним числом, поди тут разберись, – она взялась за работу: требуется найти потерянные линии, клубки противоречий и заново их переплести – согласовать с началом. Она как бы подчищает ошибки, каталогизирует вещи и, если можно так выразиться, кладет их обратно на полку: задача монументальная, которую нашей бедняжке еще решать и решать. Сотворение нового всегда подразумевает разрушение старого. Не все созданные вещи сохраняются. Некоторые их них стираются. Поэтому, как я подозреваю, должна существовать противоположность Мнемозины, ее «сестра»-антипод – назовем ее Кали, хотя я лично с ней никогда не встречался, и слава богу. Кали убирает вещи, оторванные или отрезанные от мировых линий, – вещи, которые Мнемозина не в состоянии согласовать: предметы, люди, фатумы.

– Стоит над этим задуматься, как голова кругом идет, – пожаловалась Мириам.

– А какого цвета эта Кали? Белая? Как алебастр? – внезапно спросила Джинни.

Джек посмотрел на нее.

– Как правило, Кали представляют в образе чахлой старушки, с кожей цвета чумы и смерти – то есть черного, – ответил Бидвелл, внимательно следя за молодыми людьми. – Однако в этой роли она может быть бледной, белой как мел. В конце концов, она ведь уничтожает – и цвет, и прочие детали. Так сказать, отбеливает.

– Не верю, ни капельки, – заявила Фарра.

Бидвелл, похоже, нашел это обстоятельство забавным:

– Хотел бы я сказать то же самое… Увы, давным-давно я обнаружил в себе некую способность – умение на некоторое время выскользнуть из всех тянущихся назад фатумов и мировых линий, которые прошли согласование. Я с удивительной ясностью видел вещи, которых более не существовало. В юности я научился подмечать признаки – обреченных людей, предметы, места – следил, как они блекнут, готовясь потерять свою значимость – и все же я помню их в подробностях. На такие вещи глаз у меня острый, а память, можно сказать, нерушимая.

– И забитая всяким мусором, – пробормотала Агазутта с томным выражением на лице. По-видимому, мысли о массе новых и странных возможностей вызывали в ней приятную дрожь.

– Поначалу, в молодые годы, я считал такое положение дел неприемлемым. Пытался проследить за утраченными и исчезающими вещами вплоть до момента их стирания – а порой и до момента создания. Задача невозможная, как выяснилось, – хотя пару раз я оказался-таки в опасной близости к цели. Вскоре я обнаружил, что последние упоминания об утраченных вещах можно найти в «записях» – к примеру, в самой Земле, в ее геологических слоях, в отбившихся от стада животных, в пропавших детях – и в свитках. В книгах. Во всевозможных текстах. Мнемозина ценит тексты превыше всего, откладывает их редактирование и согласование до самого последнего момента – прямо как гурман. Поэтому я начал искать книги, которые упустила из виду она или ее темная сестрица.

Глава 62

Даниэль нуждался в отдыхе. Путь сквозь мглу и преграды лишил его сил, чувства цели или ориентации, оставив без ясного понимания, где они находятся в спутанной географии города. Порой накатывало неприятное ощущение, что они бродят по кругу.

Возле полуразрушенного, покосившегося здания он замедлил шаг, затем толкнул поломанную калитку, желая присесть на каменной садовой скамейке в месте, которое нельзя было назвать садом. Растения превратились в печальные побуревшие создания, обильно покрывшись раковыми опухолями увядающих цветов.

Тело Даниэля заполнил жидкий огонь – похоже, следствие борьбы биохимических процессов с изменением физических констант. Недалек тот час, когда он попросту перестанет существовать – во всяком случае, как живое мыслящее существо. Даниэль чуть ли не воочию видел, как превращается в комковатую, безудержно распухающую массу без какой-либо надежды на жизнь… прямо вот как эти метастазные цветы…

Сорванный лепесток рассыпался в прах у него на ладони.

Даниэль потерял из виду далекую фиолетовую полоску. Оловянистый свет вернулся, заменив собой бледные, мутные тени. В южной стороне горизонта, на сером фоне торчали массивные зазубренные наросты – но на горы они не были похожи.

А хуже всего…

Тут его обдало холодом, и он взглянул вверх. Рядом стоял Макс, напоминавший скорее смесь теней и звуков, нежели материальное существо. Он тоже глядел вверх – оба чувствовали некий стылый свет, изливавшийся им на головы и плечи.

Тонкий голос гномоподобного человека прорезал ледяной воздух:

– Что-то пожирает луну.

В небе виднелись звезды, размазанные по угольной пустоте, однако до сих пор луна оставалась незатронутой. Однако желтоватый полумесяц высоко в небе превращался в нечто красно-бурое, напоминая половинку сургучной печати на теле небосвода. На востоке поднималось – вернее, расцветало, разбухало – кольцо огня, занимавшее полнебосклона.

В центре кольца плавал мутный мрак.

Глаза Даниэля пронзило болью, словно по ним стегнули крапивой.

Кровавая луна поежилась, растеклась лужицей плавленого серебра, подсвеченного пламенными сполохами, и слилась с кольцом пульсирующего огня.

– Куда ни глянь, везде Зияние пожирает мир. – Макс плюхнулся на скамейку возле Даниэля, нервно сглотнул и тут же раскашлялся. – Мы угодили в ее мир! Господи, спаси и помоги!

Чем больше разбухало кольцо огня и его черное сердце, тем холоднее становилось в саду.

– Я здесь уже был, – прошептал Даниэль. – Вылез из кожи вон, лишь бы унести ноги…

Макс сплюнул и обтер губы.

Даниэль пощупал шкатулки в кармане.

– Ничего, мы еще поборемся! – Он вскочил и за руку поднял Макса. – Не вешайте нос, больше жизни!

Воздух расчистился от дымки. На фоне густеющих теней, слегка подсвеченная огненным кольцом, втиснутая меж двух громад, оставшихся от стадионов – сталь и бетон, стены и крыши перекручены как пожухлая листва, – пламенела голубоватая полоска. След светлячка в ночной пустыне.

Даниэль указал на свет. Макс вздернул подбородок и вновь утер лицо замызганным носовым платком.

– Вперед!

Глава 63

В тепле чугунной печки Фарра и Эллен клевали носами под усыпляющий рассказ Бидвелла. Мириам и Агазутта, напротив, слушали с напряженным вниманием, так же как и Джек с Джинни.

– Я собирал книги, которые отражали незавершенную работу Мнемозины – по большей части утерянные тома, давно не читаные тексты, схороненные во чревах библиотек и, довольно часто, букинистических магазинов. Если книгу читают многие, то ее необходимо согласовывать в первую очередь. В бестселлерах сюрпризов не обнаружишь! Полагаю, что если бы я стал охотником за окаменелостями или геологом, то вполне мог бы обнаружить аналогичные курьезы. Впрочем, я всегда был книгочеем.

– Почему так важны наблюдатели? – спросила Джинни, стараясь перенаправить реку получаемой информации в нужное ей русло.

– Элементарная мировая линия – скажем, линия атома, несущегося и вибрирующего в космическом вакууме, – нуждается в учете только тогда, когда он сталкивается с чем-то еще. У наблюдателей имеются глаза, уши, носы – пальцы! Наши чувства сплетают далекие мировые линии самым извилистым и неподходящим образом. И разумеется, мы разговариваем, рассказываем истории и пишем книги, передавая знания на огромные расстояния. Мы в какой-то степени наследуем свои судьбы от родителей – наподобие генетического механизма Менделя – однако наши фатумы зависят не от генов, а от того, куда мы идем, что видим, слышим, читаем и узнаем. Слова и тексты всегда усложняют дело. Тексты вообще вещь особенная – любые тексты, любые языки, – если на то пошло, сам язык по своей сути.

– Это я понимаю, – кивнул Джек. – Когда я прощупываю будущее, то знаю лишь о тех событиях, которые мне предстоит пережить. И затем я пытаюсь уйти с дороги предстоящих негативных эмоций. Я не знаю, что делают или будут делать другие люди. Мне известно лишь то, что буду чувствовать я и, в какой-то степени, что мне предстоит увидеть. Как если бы те эмоции, которые испытывают мои будущие «я», льются обратно по мировым линиям.

Бидвелл улыбкой выразил свое согласие с таким мнением.

Джинни интересовали более насущные проблемы.

– Как получается, что история течет мимо нас? – спросила она. – Разве ее куски не слишком велики? Как они проскальзывают мимо друг друга? Если все они нанизаны на единую прядь подобно бусинам в четках… нет, не понимаю.

– Превосходный вопрос. Разлом может произойти и вдоль, и поперек фатумов, которые достигли тупика или разлохмаченного конца, порой высвобождая фрагменты огромной длительности и расстояний, которые, как вы выразились, начинают «проскальзывать» мимо друг друга. Эти перестановки можно связать линиями или струнами, по которым движутся ваши конкретные бусины.

– И в итоге все эти бусины собираются в своеобразный затор, как на реках, по которым сплавляют лес…

– Похоже на то. Нас предохраняют тексты – в какой-то степени. Однако основная защита исходит от ваших сум-бегунков, которые удерживают нас в своего рода пузыре, – по крайней мере, пока не растворятся остатки разломанного мира снаружи. А после этого мы, возможно, сами увидим ужасы и чудеса чудовищных пропорций. – Плечи Бидвелла поникли. – Непостижимых даже для меня. Тут поневоле смиришь гордыню…

– Вам это только на пользу, – заметила Агазутта.

Бидвелл налил себе еще бокал.

– Дело в том, что взбесилась-то как раз вторая сестра. «Отбеливательница», ластик. Ее сорвало со всех будущих якорей… ее словно вынудили или уговорили выйти на охоту за всеми, кто владеет чудесными камнями. Ее облик изменился радикально, хотя и раньше она была более чем мрачной – но вплоть до последнего времени она прислуживала сама, а теперь хочет, чтобы все и вся служило ей. Сум-бегунки защитили от стирания вас – но отнюдь не всех людей, которых вы знаете и любите. Я бы осмелился предположить, что вы двое – пасынки, сироты. Вам не удалось найти письменных свидетельств вашего рождения – то же самое касается ваших родителей, которых вы столь хорошо помните. Именно это проделывают сум-бегунки – на ваш след трудно напасть, зато вы получаете возможность менять, пермутировать собственные судьбы. И наконец, вы грезите, видите сны – как бы протягиваете руку и касаетесь тех, кто был избран, тех, кто расположен далеко – в конце времен, как вам довелось услышать. По крайней мере, такой мне удалось сделать вывод, хотя множество загадок еще остается.

Он заглянул в свой почти опустевший бокал.

Ошеломленная Джинни пыталась вспомнить мать и отца. У нее задрожали губы при мысли, что она представляет собой их последнюю «запись» в этом мире. Все остальное – сгинуло.

– Вторая сестрица… – продолжил было Бидвелл, и тут раздался резкий звон.

Все встревожено переглянулись. У Бидвелла лязгнули зубы – сухой, жесткий стук – а на висках вздулись жилы. Джеку пришло в голову, что он впервые увидел старика перепуганным.

У задремавших женщин сон как рукой сняло.

В комнате воцарилась полнейшая тишина. Никто не смел пошевельнуться.

– Последние люди на Земле сидели и мирно беседовали, – наконец подала голос Мириам. – А кто-то взял и позвонил им в дверь.

Глава 64

– Не подавайте виду, что мы нервничаем, это плохо действует на дам, – предупредил Бидвелл, идя с Джеком по лабиринту книжных коробок и ящиков. – Не могу сказать, что это для меня полнейший сюрприз. В конце концов, у нас только два сум-бегунка – по-моему, требуется как минимум еще один.

Джек проследовал за ним на выход, а оттуда на разгрузочную эстакаду. Если не считать «тойоты» Мириам, парковка была пуста. За проволочной оградой тянулись припорошенные угольной пылью тени, виднелись фрагменты сооружений и загадочные клубы пара, расплывающиеся, как чернила на промокашке, все больше и больше завоевывая то, что некогда именовалось городом Сиэтл.

Джек четко видел одинокий, запачканный палец, что давил на кнопку звонка сквозь проволочную сетку забора.

Бидвелл спустился с эстакады и направился к воротам. Из серых пятен на фоне мрака сконденсировались две фигуры. Хозяин склада остановился, упер руки в боки – явно не желая что-либо говорить или делать. Джек подошел и встал рядом. Оба посмотрели сквозь ограду.

Чумазое бледное лицо – мужчина, постарше Джека лет на десять, – медленно вынырнуло из мглы: сначала глаза, затем нос, скулы, губы – непримечательные, правильные черты, обострившиеся из-за страха и усталости. Глаза юркие и настороженные.

– Одного я вижу, – сказал Бидвелл. – А кто второй? Давайте-ка, встаньте оба поближе.

Появился широкоплечий, коренастый силуэт и встал бок о бок с первым. Этот был гораздо старше, тяжелее и явно сильнее. Серый твидовый костюм выпачкан грязью. Джек зарычал и отпрянул назад: он практически чувствовал запах перепуганных птиц и детей.

Бидвелл прищурился и процедил:

– Мистер Главк? Это вы?

– Впустите нас, – прохрипел коротышка. – Во имя всего святого, мы нуждаемся в тепле и отдыхе. Мистер Бидвелл, сэр? Вы Конан Артур Бидвелл, бывший региональный представитель по Манчестеру, Лидсу, Парижу и Триесту? Прошу, именем тех невзгод, что мы оба пережили – впустите нас. Мы только что пересекли ад, и я привел с собой ценного человека… А еще у меня есть новости – может быть, невеселые, но все же новости!

У его более молодого спутника дрогнули губы. Он огляделся по сторонам, как бы оценивая проволочную ограду, стену, собственно склад. Затем его взгляд нашел глаза Джека.

– Я Даниэль, – сказал он. – У вас здесь осталось время, настоящее время, как внутри пузыря… его видно за мили отсюда. Излучение Черенкова – Вавилова, я полагаю.

– Вы с ним друзья или партнеры? – спросил Бидвелл, не выказывая никаких намерений отпирать ворота.

– Скорее, ни то и ни другое. Игра обстоятельств, – ответил Главк. – Бидвелл, прошу вас. Здесь даже дышать больно. Мы видели фатумы и места, перемолотые как фарш для начинки пирожков – с каждым поворотом улицы все хуже и хуже. Это уже не ваш город. Боюсь даже, это уже не наша Земля.

Даниэль достал из кармана куртки серый ящичек. Он открыл крышку и показал Джеку с Бидвеллом тускло-красный «волчий глаз» камня. У Бидвелла дернулся кадык.

– Джек, поднимитесь ко входу, там за дверью – справа – есть кнопка, которой открывают ворота. – Голос его звучал звонко и сухо, как у цикады. – Похоже, до нас добрался третий камень.

– А мне можно войти? – спросил Главк, с видимым усилием цепляя на себя умильную гримаску уличного мальчишки-попрошайки. – Я еще пригожусь. Вот, доставил вам то, что требуется.

– Пожалуй, – подумав, ответил Бидвелл. – Но как долго продлится наше гостеприимство… м-м… знать не дано.

– Вы все тот же старый добрый Бидвелл! – с энтузиазмом воскликнул Главк и захлопал в ладоши. – Премного благодарны, сэр. Ах, воспоминания о былых проказах и шалостях, о печальных, забытых веках! Какие были времена!

– Вы что, знакомы? – сердито и подозрительно спросил Джек у Бидвелла.

– Да, – кратко ответил тот, пожевал ртом и плюнул под ноги Главку.

Глазки Макса словно втянулись в орбиты и стали походить на акульи. Он сжал губы в тонкую полоску, щеки побагровели так, что было видно даже под слоем грязи.

– Сэр… – прошипел он.

– Джек, открывайте ворота, – распорядился Бидвелл. – У нас нет выбора. Камни собираются вместе и приводят с собой тех, кого считают нужным.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 65

РАЗБИТАЯ БАШНЯ

Теплая темнота вокруг Джебрасси расчистилась в одном направлении, открыв взгляду яркую дорожку, окаймленную зеленым светом. По ней приближалась белая фигурка: один из многочисленных эпитомов Библиотекаря – безликий, но уже не пугающий. Терпеливо дождавшись, пока Джебрасси оденется, эпитом заговорил неуловимо знакомым голосом – из тех, что знаешь целую вечность, но вспомнить никак не можешь.

– Нам предстоит подняться, – сказал эпитом. – Ты выздоровел и почти готов.

– Она уже ушла? – спросил Джебрасси, торопливо натягивая одежду. – Поход уже начался?

Эпитом поманил юношу за собой и повел сквозь различные помещения – темные и светлые, пустые и загроможденные – в каждом находились множество белых фигурок.

Джебрасси никак не мог понять архитектурное устройство башни. Наверху виднелось нечто вроде крыши, хотя она становилась то выше, то ниже в зависимости от того, идти по краю или по середине дорожки, и в какую именно сторону смотреть. Это настоящие арки или свободно плавающие формы без очевидной функции – нечто вроде декораций?

А может, ему все это грезится?

Вслед за эпитомом Джебрасси прошел несколько тысяч ярдов – долгожданная физическая разрядка после беспокойных, фактами заполненных снов.

Они приблизились к высокой вогнутой стене с узкими окнами – во многом напоминающую ту стену, возле которой он впервые встретил ангелина. Сейчас у эпитома появились черты лица, – с этого момента Джебрасси будет считать его лицом Библиотекаря, сколь бы незаконченным ни было такое уравнение. Библиотекарь, казалось, присутствовал повсюду – был размыт по всей башне, распределен по всем белым фигуркам, руководя ангелинами и, вероятно, кем-то еще, кого Джебрасси пока не встречал. Можно ли считать белые фигурки руками и ногами Библиотекаря – или они, скорее, играют роль его слуг? Как много вопросов – и еще больше раздражения оттого, что он до сих пор не знает, как их правильно сформулировать…

Библиотекарь заговорил прежним голосом, хотя на сей раз он звучал глубже – из непосредственной близости:

– Ты терпелив – качество, которое я одобряю.

– Ничего особенного. Я по большей части спал.

– Твое выздоровление прошло успешно, – продолжал Библиотекарь, – хотя повреждения были обширны. Однажды я получил очень серьезную рану, затем заснул, чтобы дать себе время обдумать проблему, которую никто не мог решить.

– Какую проблему? – спросил Джебрасси, уверенный, что ответ не будет нести никакого смысла.

– О том, как умрет мироздание и какие возможности откроет эта смерть. В ту пору я жил не в Кальпе, а на другом конце Вселенной, где учился у иных мастеров… их, пожалуй, нельзя назвать людьми в обычном смысле, но они были вполне естественными, хотя и стояли на краю гибели… Впрочем, они отказались переехать на Землю. Их поглотил Хаос. И вот почему, юноша, мы очутились здесь. Подойди ближе. Взгляни, что лежит вне нашего злосчастного города.

Джебрасси приблизился к стене. Если вести речь про Хаос, то до сих пор он видел лишь странный серый луч, который временами проникал сквозь окна.

А ведь она уже может быть там…

Рост Джебрасси едва позволял ему выглянуть поверх нижней кромки окна.

– Зрелище страшное, но бояться нечего – во всяком случае, не здесь, – сказал Библиотекарь. – За последние несколько пробуждений оно изменилось – на более фундаментальном уровне, нежели раньше, со времен осады Кальпы.

Взору был доступен своего рода горизонт – нечто вроде далекой линии канала за Ярусами. Однако там, где неботолку полагалось раствориться в тени, виднелось что-то новое: просторное и уродливое – морщинистое, как мятая материя, складки которой горели тусклым, пурпурным огнем, что потухал то здесь, то там, но вспыхивал вновь в других местах – как угольки в умирающем костре.

– Похоже, ему не нравится, когда на него глазеют, – сказал Джебрасси.

– Фундаментальная истина. Хаос не жалует наблюдателей.

Присмотревшись, под сморщенным, тлеющим небом, ниже линии горизонта Джебрасси различил беспорядочную смесь каких-то силуэтов: то ли далекие, разрушенные здания – останки городов? – то ли просто кучи камня и мусора. У него не имелось шкалы для сравнения – насколько огромны, высоки эти странные, разбросанные объекты? Сколько их? Какое расстояние до линии между «небом» и «землей»? Глаза отказывались фокусироваться – детали появлялись, затем вдруг исчезали, неуловимые как пылинки.

Библиотекарь положил руку на плечо Джебрасси.

– Вот что вскоре увидит твоя подруга.

– Получается, она еще не ушла?

– Ты к ней присоединишься. Но сначала следует понять, удалось ли нам решить одну великую задачу. На ее фоне я ничтожен – ничуть не важнее какого-нибудь вьючного животного с ваших нижних ярусов.

– Вы даже не представляете, насколько тупы грузопеды.

Библиотекарь коснулся кончика носа.

– В моем мире и я ничуть не лучше. Итак, осмотрись. Задавай вопросы, а я постараюсь объяснить и показать.

– Там, за окном… оно очень большое?

– В Хаосе трудно прикинуть или измерить расстояние. Это-то и стало основным препятствием для ваших пилигримов: как добраться из того места, где, как им кажется, они находятся – туда, куда, как им кажется, они хотят попасть.

– Оно выглядит каким-то путанным, – сказал Джебрасси. – Незаконченным. По крайней мере, у меня такое чувство. Ему не хочется, чтобы на него смотрели, когда оно еще раздето.

– Неплохое наблюдение. Впрочем, не следует наделять Тифона нашими мотивами. Они не совпадают – если о Тифоне вообще можно сказать, что у него имеются какие-то мотивы. В самых примитивных терминах – упрощенных, в рамках нашего опыта жизни в Кальпе, – мы с тобой обозреваем круг диаметром примерно тысячу миль, от горизонта до горизонта. Там, внизу – посмотри ближе, к подножию башни, – виден узкий серый обруч, переходящий в более широкое черное кольцо. Думаю, ты способен также разглядеть там некий лабиринт.

Джебрасси проследил за пальцем Библиотекаря, и действительно увидел серую, изогнутую, мерцающую ленту, окруженную чем-то вроде размытой стены, на расстоянии как бы двух ладоней от крупных, закругленных сооружений… «Бионы», – прозвучало у него в голове.

Башня вырастала из среднего, поврежденного, биона. Два соседних сооружения были разрушены еще сильнее.

– Я это уже видел, – пробормотал он. – И мой визитер тоже рассказывал.

Он сморщил лицо, не зная, как объяснить, однако Библиотекарь понимающе кивнул.

– Продолжай.

Джебрасси попытался закончить мысль:

– Вот эта мерцающая лента… Кажется, она называется зоной лжи.

– Очень опасное место, – сказал Библиотекарь. – Многие ваши разведчики сгинули именно там, еще до начала похода. Надеюсь, с тех пор Ремонтники улучшили качество вашей подготовки и обучения.

– Вы говорите о наших жизнях, – с укоризной заметил Джебрасси.

– Не надо раздражительности. Разве ты не чувствуешь, как привлекает, зовет к себе увиденное?

– Да, привлекает! – крикнул юноша и попытался отвернуться, однако не смог. Он был заворожен, страстно желал туда попасть. Наконец он прошептал: «Сколько себя помню…»

– У меня свои наклонности, у тебя – свои. Сейчас мы работаем сообща, – но когда ты отправишься туда, чтобы воссоединиться с твоей подругой, ты доставишь ей информацию, которой больше никто не владеет. Информация, которая может помочь вам обоим выжить – и преуспеть. Если вы потерпите поражение, то моя половина вечности, проведенная в трудах, исчезнет без эпилога – без результата – втуне. Итак, все, чем я являюсь, отныне покоится на твоих хрупких плечах, юноша. Тифон абсорбирует старую Вселенную, от начала и до конца. Наше время и наша история разрушаются, растворяются – достаточно выглянуть в окно. Хаос уже возле границы реальности. Ждет.

Джебрасси заставил себя посмотреть на закругленный, потемневший, спутанный ландшафт. За краем зоны лжи, на фоне Хаоса, высились какие-то мачты – зыбкие, словно их окутал туман. Защитники.

– Три пряди соединяют нас с изломанным прошлым, которое вот-вот на нас обрушится: ты, твоя подруга, которая вскоре отправится в Хаос, и еще одно существо – целеустремленная личность, которую заставили отказаться от всех принципов, которое мало беспокоится о какой-либо форме собственного существования, – но которое должно вернуться.

Джебрасси нахмурился, силясь ухватить уклончивое воспоминание о ненависти и жалости.

Эпитом постучал по оконному стеклу белым пальцем.

– Твою жизнь и жизнь твоего визитера – антипода по снам – можно уподобить бусинам на последних прядях космоса, которые несутся навстречу друг другу. Если все получится, это столкновение произойдет в Натарадже. Вот куда ты отправляешься – куда пытались добраться все прочие разведчики. Иной цели нет. Ты должен преуспеть там, где потерпел поражение Сангмер.

Джебрасси вспомнил книги и рассказы Грейн.

– Так это вы устроили книжные полки на Ярусах? – спросил он.

– Одна из моих ипостасей, – кивнул эпитом. – Не так давно.

– Примерно когда? – упрямо продолжал интересоваться Джебрасси.

– Если бы я сказал «порядка ста миллионов пробуждений», ты бы смог пересчитать их, запомнить, или хотя бы представить, какова эта продолжительность?

Джебрасси пытался не отводить дерзкого взгляда. Наконец, он поник головой и прошептал:

– Нет, не смог бы.

– Каждый из нас адаптирован к своему времени и пространству. Без внешней помощи даже этот эпитом вряд ли сможет ухватить полный смысл сотни миллионов пробуждений, так что не надо смущаться. К тому же на самом деле времени утекло больше.

Глава 66

НА ГРАНИЦЕ РЕАЛЬНОСТИ

Ей суждено это совершить.

Так было, и так будет.

Тиадба хотела уйти в поход задолго до встречи с Джебрасси – еще до того, как получила от Грейн задание рекрутировать юного воина, еще до того, как влюбилась в него. До того, как потеряла.

И вот, взгляните-ка: Тиадба, в доспехах сочного оранжевого цвета, не испытывает страха, лишь боль от скорби и одиночества – боль, которая никогда не исчезнет, – и четкое понимание, что именно ради этого она и появилась на свет.

Чтобы покинуть Ярусы, город, чтобы выйти за границу реальности, за пределы охвата генераторов Кальпы…

Чтобы пересечь Хаос и увидеть, что лежит по ту сторону.

Патун знаком поманил Тиадбу и Кхрена, и сказал, что назначает их вожаками группы.

– Я проведу вас – но не за рубеж зоны лжи. Я обязан вернуться. Грядет последняя битва.

Тиадба увидела, что Кхрен с крайней серьезностью внимает словам ментора – ничего общего с прежним, слегка шутовским другом Джебрасси. Он тоже, судя по всему, сыздавна хотел это сделать. Она задалась вопросом: неужели все племя было создано таким?

С помощью четырех младших инструкторов разведчики приготовились выкатить небольшую тележку, нагруженную стрекалами и двумя портативными генераторами.

Патун поднялся с песка и повторил сказанное ранее – причем далеко не первый раз, так что звук хорошо знакомых слов действовал успокаивающе:

– Маяк Кальпы работает непрерывно. По его импульсам вы всегда будете знать, где лежит город. Встречаются случаи, когда Свидетель мешает маяку – возможно, преднамеренно, – однако при известной настойчивости вы сможете вновь обрести сигнал. Все ваши скафандры обладают такими средствами. Сообщений для города посылать нельзя – ни в коем случае не следует обращать на себя внимание Хаоса. Всегда имеются караульные того или иного сорта, размера и вида, изменчивые внешне, но постоянно сохраняющие бдительность. Вечно голодный Хаос алчет добычи.

Кхрен бросил на Тиадбу взгляд сквозь золотистый щиток гермошлема.

– А сейчас пришло время сообщить вам пункт назначения, – сказал Патун. – Он был целью всех пилигримов со времен Сангмера – второе и последнее место на Земле, где можно узреть порядок и смысл, где найдется помощь для Кальпы. Это мятежный город, именуемый Натараджа. Если все пойдет хорошо, вы встретитесь с теми, кто сохранил свободу, не попал в ярмо Тифона. Вам предписывается сотрудничать с ними, рассказать все, что знаете, и выполнять все их указания. Поверьте мне, юные смельчаки, если бы я мог, я пошел бы с вами.

Тиадба смахнула несуществующие пылинки с набедренных карманов, где лежали ее книги.

Патун нервно, чуть ли не виновато продолжил:

– Никто не знает, что вас ждет. Скафандры оснащены активной броней – они способны учиться быстрее, чем вы, и приложат все свои силы, чтобы адаптироваться и защитить вас от извращений Тифона. Лицевые щитки преобразуют любые виды излучения в фотоны, которые становятся видимыми, не представляя для вас радиационной опасности. Временами, возможно, они обнаружат нечто неизвестное, не поддающееся анализу – в этом случае перед вами окажется мрак или ближайшая аппроксимация, основанная на недавних событиях. Чем сплоченней вы как группа, тем интенсивней скафандры будут взаимодействовать и координироваться друг с другом, а посему не слишком разбредайтесь и не отставайте – впрочем, расстояния там трудно оценить, даже с наилучшим оборудованием. Возможно, вам встретятся искушения. Караульные попытаются вынудить вас выключить генераторы и снять скафандры. Если искушение окажется непреодолимым, вы прекратите свое существование в качестве человека, сольетесь с анархией Тифона – станете отвратительной мерзостью, примеры которой часто встречаются в Хаосе. И тех, кто погибнет – даже самых великих, самых дерзких смельчаков, – Тифон использует против Кальпы.

Патун с видимым усилием подбирал слова:

– Есть вероятность, что Защитники падут и вы потеряете направляющий сигнал маяка. В таком случае последним выходом станет самоуничтожение. Скафандры примут на себя эту милосердную задачу.

Броня Тиадбы уже не натирала суставы. Девушка перестала чувствовать собственную кожу – прекратилась даже чесотка на шерстистых участках. Наверняка доспехи взяли на себя обработку тактильных ощущений, причем настолько полно, что становилось немного страшно: а что, если их хозяйка из мыслящего существа сама вскоре превратится в скафандр?

Чтобы подумала бы Грейн, увидев их сейчас? Разве можно вообразить лучшую подготовку или снаряжение?

– Пора, – сказал Патун, легко коснувшись ее плеча. Младшие инструкторы выпрямились и торжественно вскинули посохи. – Ожидается небольшое затишье, надо успеть пройти через ворота.

Поход начался.

Капюшоны неодетых шлемов тихонько покачивались в такт шагам. От поножей доносилось негромкое, сухое пощелкивание. Сообща разведчики производили впечатление гурта грузопедов, бредущих с фермы по утоптанной, жесткой тропинке.

Они прошли несколько долгих миль под исполинской центральной аркой, с одного бока освещенной светом пробуждения от далекого неботолка, а с другого… с другого бока не было ничего. Качество звука постепенно менялось, но как именно, понять было трудно. Тиадба всю жизнь провела на Ярусах, слушая жужжание голосов и эхо людского улья; все ее родственники разговаривали, двигались, думали. Ныне все звуки утонули в каменной тишине, уступили место новому качеству: ущербной, лишенной надежд пустоте, пребывающей в одиночестве, и все же горделивой – и более древней, чем мог постичь разум.

Ярусы всегда стояли особняком даже в Кальпе: они находились на нижнем уровне, были особенными, иными. Сколько разведчиков выходило в это странствие – столь же испуганные, как и они… столь же одинокие, отрезанные от всего, что было им знакомо?

– Тихо тут как… – прошептал Кхрен.

Многие мили впереди – сотни, может, и тысячи. Кто знает?

Мы навсегда оставляем Ярусы за спиной.

Уходим в Хаос.

То ли глаза привыкли к полумраку, то ли воздух стал чище – Тиадба не могла решить, – как бы то ни было, она вдруг различила прямоугольные, правильной формы объекты, выстроившиеся по обе стороны от арки – выше самых высоких блоков Ярусов.

– Что это? – приглушенно спросила она. Здесь подспудно чувствовалась необходимость уважительного поведения.

– Внутренний пояс генераторов реальности, – ответил Патун. – Они включатся, когда падет внешний защитный рубеж.

Грунт был неровным, напоминая каменистую зыбь, поднятую непреодолимой силой. Тут и там гладкие участки внезапно нарушались рытвинами и параллельными бороздами, засыпанными пережженной золой. Уж не след ли вторжений, прорвавшихся этим путем?

Впереди виднелся крайний предел – медленно мерцающий барьер.

Они шли и шли, минуты растягивались в часы, но мерцание никак не хотело становиться ближе. Как ни странно, силы девушки не истощались – скафандр создавал энергетический, электризующий эффект. Вспомнились слова Грейн на одной из первых сходок:

«Можно покрыть тысячи миль по самой сложной, практически непроходимой местности, и при этом остаться свежими и бодрыми. Вы проявите там все, на что способны; это станет приключением всей вашей жизни. Как я вам завидую…»

Даже после нескольких десятков миль и часов ходьбы темный свод над головой казался нескончаемым. И вдруг что-то изменилось. Мерцание возникло гораздо ближе. Несмотря на все сомнения, девушка еле сдерживала радость. «Небеса». Патун предупредил, чтобы мы были готовы к появлению каких-то «небес».

– Надеть шлемы. Загерметизировать скафандры, – приказал второй инструктор.

Тиадба огляделась по сторонам, сделала глубокий вдох. Воздух – последний настоящий воздух Ярусов – стал ледяным. На мохнатой нижней губе и в районе носа появился иней. Словно по команде, капюшоны гермошлемов – до сих пор лежавшие на плечах, подобно выскобленной фруктовой кожуре, – поднялись и закрылись с шипением, от которого заложило уши. Голове стало теплее, а зрение приобрело непривычную остроту. Мерцание впереди оживилось, в нем появились невидимые раньше искорки.

– Здорово, – высказался Перф. – Я уж думал, у меня уши от холода отвалятся.

Патун приказал всем остановиться. Младшие инструкторы выстроились шеренгой позади, словно преграждая путь к отступлению.

А ведь они так ничего и не поняли… Патун понимает – а эти… ничуть, ни капельки!

Пилигримы нервно переминались с ноги на ногу. Они стояли на гребне особенно высокой дюны возле наружного края фундамента Кальпы.

Внезапно мерцание словно прыгнуло к ним и выгнулось, будто хотело оттолкнуть разведчиков. Задние Высоканы вскинули посохи, Патун наклонился вперед.

– Ждите, – скомандовал он. – Не пытайтесь куда-то идти. Ворота найдут вас сами.

Кхрен оглянулся на Тиадбу. За позолоченным щитком гермошлема виднелось его спокойное, отрешенное лицо.

– Стойте на месте, – еще раз предупредил Патун.

Разведчики неуютно поежились внутри скафандров, словно ожидая появления некоей голодной твари.

Мерцание не шевельнулось, однако каким-то образом возникло у них за спиной. Они миновали ворота, не сделав ни шага. Перед путепроходцами простирались новые мили неровного грунта, а вдали виднелась стена с колоссальными башнями: Защитники.

Последний, внешний рубеж генераторов реальности.

За высокими, зыбкими формами лежало Средиземье, зона лжи. Тиадба вскинула лицо. Они вышли из-под темного свода. Над головами вздыбилось небо.

Открытое небо.

Ей показалось, что перед ней упал бесконечный занавес из беспокойных цветных пятен, которые невозможно ни узнать, ни принять – а может, у этого неба вообще нет цвета и движения? Зрение внезапно расфокусировалось. Небо творило с глазами что-то незнакомое, непонятное.

– Не пытайтесь увидеть все сразу, – предупредил Патун, – даже через гермошлемы. Посмотрите вниз, закройте веки, если станет больно.

Да, глаза действительно заболели – словно хотели опрокинуться в глазницах и посмотреть сквозь затылок, – но Тиадба не глядела себе под ноги, да и жмуриться тоже не стала. Слишком долго ждала она эту минуту. Девушка повернулась на пятках и взглянула вверх, вдоль громадного овального бока первого биона, затем влево и вправо, пытаясь впитать зрелище двух соседних, почти столь же громадных, темных форм – но треснувших, рассеченных посредине – полуразрушенных.

Кальпа… Вернее, ее останки.

Что-то новое появилось над первым бионом: извилистая лента болезненного огня, красного и пурпурного одновременно, отгородившегося черной, всепоглощающей пустотой, без мысли и жизни. Тиадба невольно приоткрыла рот, дыхание сбилось. Мгновенно и очевидно стало ясно, что зрелище это попросту ошибочное – настолько странное, что даже не вызывало страха.

– Это и есть солнце? – спросила она.

– Смотря что вкладывать в это понятие, – ответил Патун. Высокан не отрывал взгляда от грунта. – Никакого сомнения, что это не то солнце, которые мы сделали.

Тиадба задала второй вопрос – от имени своего визитера:

– Где звезды?

– Их давно уже нет, – сказал Патун.

Всю жизнь Тиадбу и ее соплеменников защищал теплый, ограничивающий свет неботолка, почти не отклоняющийся от приятного, успокоительного цикла бодрствования и сна – но теперь этому пришел конец. То, что лежало за стенами и над городом, было величественным, жестоким, эволюционирующим, производящим не свет, а нечто, которое гермошлемы должны были преобразовывать, транслировать, чтобы получился хоть какой-то смысл.

Хаос.

– Надо подождать, – предупредил Патун, не поднимая глаз. Тиадба понятия не имела, чего еще можно ждать. Неужели дела могут пойти еще более странным – и опасным – образом?

Что-то спикировало вниз, хотя они до сих пор находились в пределах границы реальности, – спикировало и попыталось небрежно смахнуть их в сторону, как буквожуков со столешницы. Четверо пилигримов, вскрикнув, упали и покатились по склону неглубокого ущелья между дюнами, пытаясь спрятаться. Кхрен и Нико рухнули на колени и судорожно обняли землю. Одна лишь Тиадба осталась возле старшего инструктора – единственная из всех, кто держал лицо вскинутым.

Небо – или то, что некогда было небом, – казалось, знало, что за ним наблюдают. Оно хотело залезть девушке в глазницы, пробуравить мозг, извратить все, что определяло ее как человека – как наблюдателя, как мыслителя, как самостоятельное и независимое существо.

Оно отказывается быть понятым – и уж конечно, никогда не позволит себя подчинить.

Тиадба медленно опустила взгляд на неровный, изломанный грунт, затем моргнула, на этот раз намеренно. Каким-то образом она переборола то, что лежало над Кальпой, заставила его остановиться.

Патун с новым уважением взглянул на молодую самку. Он испытывал некоторое – небольшое, впрочем, – удовлетворение от текущего затруднительного положения, в которое попали его разведчики, а также чисто профессиональный интерес к восстановлению их психического равновесия.

– Это только начало, – сказал он. – Ничто не может подготовить вас заранее. Ничто и никто.

Они приблизились к внешнему кольцу генераторов – высоких, узких монументов, медленно колеблющихся по периметру города. Внутри этих обелисков различались неясные формы, чье неторопливое движение словно отзывалось на действие неких внешних сил.

Между генераторами лежали участки дымчатых теней, запутавшихся в лабиринте низких стенок – едва ли по колено разведчикам. Глядя на них, Тиадба не могла поверить, что эти стены действительно способны защитить от вторжения.

Патун и его помощники составили эскорт девятке пилигримов на последнем участке до внутренней стены. Здесь, в шестидесяти милях от учебного лагеря, дистанция еще что-то значила.

Они научились держать взгляд на темно-серой линии горизонта и без нужды не поднимать глаза выше. Патун шел впереди по твердой поверхности, изрезанной трещинами и шрамами; из-под подошв поднимались клубы тончайшей пыли, оседавшей крошечными дюнами. Вездесущая пыль покрывала древний фундамент подобно пеплу – возможно, это и был настоящий пепел.

– В свое время в Кальпе насчитывалось семь бионов; двенадцать городов на Земле в целом, – сообщил Патун. Голос его ясно и отчетливо звучал в их шлемах. – Генераторы реальности миллионы лет защищали бионы. Затем пришла война. Хаос этим воспользовался, и теперь осталось только три биона – вскоре их будет только два, или даже один. Эту историю вы найдете в своих книгах. Повествование о том, как сражались между собой Асуры, Девы и Эйдолоны, и о том, как города были принесены в жертву их богоподобной глупости.

– Что такое «бог»? – спросил Кхрен.

Нико, Шевель и Денборд шли слева от Тиадбы, а Кхрен и Махт – справа. Перф же, как всегда, тащился позади вместе с Фринной и Херцей.

Никто не ответил.

– Просто подумал, что Высокан может знать… – пробурчал Кхрен себе под нос.

Тиадба не страдала ни от голода, ни от боли и почти без усилий покрывала милю за милей древнего, мертвого грунта. Пожалуй, она уже не знала, что такое настоящая боль или скорбь – исчезли все эмоции, кроме любопытства, которое никогда ее не оставляло. Если бы здесь был Джебрасси, его разбирало бы то же самое любопытство и страстное желание увидеть, что лежит за границей реальности.

Их единственная надежда на свободу, верилось им раньше, лежала вне Кальпы, вдали от удушливой хватки истории и традиций. Но вот книги, их ментор, само небо, каким бы оно ни было, – все это свидетельствовало об ином. Вновь их использовали. Как и подозревали молодые представители племени, они были инструментом, средством для достижения некой цели. И все же Патун, казалось, был искренне озабочен их благополучием. Сейчас, когда подготовка практически завершилась, его грубоватость смягчилась до уровня терпеливого разъяснения подробностей, припасенных для последней минуты. Он часто повторялся, и это раздражало Тиадбу, однако когда она смотрела на своих товарищей, то понимала такую необходимость. Особенно в отношении Херцы и Фринны, которые никогда не задавали вопросов. Им требовалось рассказывать и пересказывать истории вновь и вновь. Как же они выживут в Хаосе?

– Средиземье – наиболее сложный участок, – в сотый раз втолковывал Патун. – Зона лжи называется так не зря – вторжения могут произойти в любой момент. Эту зону необходимо пересечь как можно быстрее. Если Хаос устроит атаку через ваш сектор, схватка между генераторами Кальпы и вторжением создаст интенсивные вихри фрагментированного времени и пространства – невидимые, но смертоносные. Попав в такой вихрь, вам уже никогда не добраться до границы реальности. В этом регионе ваши доспехи активированы не полностью. Прислушивайтесь к ним – они сообщат о близости вторжения или его вторичных эффектов, а также о том, затуманено ли ваше восприятие, не ослабла ли способность к принятию решений.

Произносимые вслух слова достигали спутников напрямую, звучали в ушах – а вот привыкнуть к тому, как поступают сообщения от скафандров, было не просто. Броня практически не пользовалась слышимой речью; просто возникало ощущение, что «лучше поступить так-то и так-то». Тиадба так и не решила, нравится ли ей такая изощренность. Наверняка это поможет за воротами и границей реальности, хотя Патун и другие сопровождающие не раз напоминали, что скафандры не могут знать все.

Высокан тем временем продолжал:

– Нельзя недооценивать собственные инстинкты: вы – наблюдатели, созданные из древней материи, а наблюдатели играют первостепенную роль даже в Хаосе. Тифон завидует вашим органам чувств. Это его главнейший принцип – в его царстве такие понятия как «наблюдать», «воспринимать» означают быть объектом ненависти. Позднее, когда вы напрямую познакомитесь с Хаосом, вы поймете, что в первую очередь следует полагаться на собственное мнение. Однако поначалу, и уж конечно в зоне лжи, доверяйте скафандрам.

– Каким образом то, что находится внутри границ реальности, может быть хуже того, что снаружи? – спросил Нико.

– Никто не говорит, что «хуже» – просто более предательское, – сказал Кхрен. – Как если бы тебя вдруг укусил прирученный грузопед. Такого ты не ожидаешь.

– М-м… – задумчиво покивал головой Нико.

– А меня однажды и впрямь укусил грузопед, – сообщил Шевель. – Я наступил ему на хвост.

– Они и так почти целиком состоят из хвоста, – насмешливо заметил Перф.

– Этот почти целиком состоял из зубов. Чуть мне ногу не отхватил. До сих пор болит, если долго идти.

Даже через лицевой щиток было видно, как побледнело лицо Шевеля.

Патун замедлил шаг, чтобы Тиадба его догнала, затем настроил свои доспехи на связь с гермошлемом девушки.

– Встречаются разведчики, которые считают, что их предали, – сказал он. – Им кажется, что Кальпа отправляет их в Хаос на смерть, если не сказать хуже, – и совершенно без причины. И не важно, о чем говорят им инструктора. Возможно, в этом повинны книги, которые они находят на Ярусах. Такие мысли – верный путь к провалу.

Она не знала, что ответить, а посему решила просто смотреть вперед.

– Самое удивительное для инструктора – это тот факт, что даже при неудачном начале похода, стоит только пересечь зону лжи, как дела у путепроходцев идут на лад – насколько можно видеть из Разбитой Башни. Да-да, юная разведчица – вы были созданы для Хаоса.

– Тем не менее никто не вернулся, – заметила она.

– Возможно, они добираются до своей цели, а там им гораздо лучше – с их точки зрения. Если бы я мог, я бы отправился с вами. Ты веришь мне?

Похоже, его действительно интересовал ответ. Да, она верила, однако не хотела говорить об этом, давать ему удовлетворение. В конце концов, именно такие как он позволили городам погибнуть, допустили продвижение Хаоса, не отразили его атаки – и забрали Джебрасси по причинам, которые она никак не могла постигнуть…

Наконец они добрались до шеренги квадратных серых пилонов, каждый высотой в сотню футов и с десяток футов в обхвате. Пилоны уходили в обе стороны, насколько видел глаз – на десятки миль.

Путепроходцы собрались у одного из таких столбов.

Патун похлопал камень рукой.

– Эти маркеры стоят на внешней границе старого города, существовавшего до эпохи Войн за материальную массу, до появления Хаоса. Тогда Кальпа была громадной – больше, чем даже я способен себе представить. Средиземье начинается через пару миль отсюда. Я углублюсь с вами на несколько сотен ярдов, а затем нам придется расстаться.

Патун помолчал, не отрывая руки от пилона, затем выпрямился и двинулся дальше.

– Ему страшно, – сказал Кхрен, подойдя к Тиадбе.

– Он тебя слышит, – напомнила девушка.

– Так ведь и мне страшно, – пожал плечами Кхрен и постучал пальцем по щитку гермошлема, словно хотел коснуться кончика носа. – И все же меня туда тянет. Что бы это значило?

Остальные тоже приложили пальцы к лицевым щиткам, а Нико раскинул руки, согнул локти, подражая сложенным крыльям смотрителей, и принялся плясать на потрескавшейся, пыльной равнине. Его сапоги – как и у всех – были серыми от древнего праха.

– Может, каждый из нас уже давно ааарп, – сказал Перф. – Это многое бы объяснило. Не успели добраться до начала, а уже… – Он махнул рукой.

Патун со своими помощниками наверняка это слышал, но даже не замедлил шага. Низкая темная линия, которую они давно заметили, превратилась в лоснящуюся черную стену с одинокой узкой прорезью, куда едва мог протиснуться один представитель племени.

– Все разведчики здесь проходят? – спросил Кхрен.

– Нет, – ответил Патун. – Эти ворота открылись несколько минут тому назад. Кальпа выбрала наиболее безопасный проход – на данный момент.

– Кто-то сидит в башне и следит за нами? – подозрительно поинтересовался Перф.

Тиадба почувствовала сильнейшее желание оглянуться. Она знала – внезапно и полностью – где находится Джебрасси. Он был в башне – но не смотрел в ее сторону.

Ни к чему оглядываться. Ни к чему смотреть назад. Она распрощалась с городом. Ей сюда не вернуться.

Однако ни она, ни Джебрасси не собирались распрощаться друг с другом навсегда.

Он придет. Хотя к моменту его появления тебя, возможно, это уже не будет волновать.

– Слушай, заткнись, – пробормотала она себе под нос.

– Извини, – пожал плечами Перф.

– Да я не тебе…

Патун повернулся боком и протиснулся сквозь прорезь. За ним последовала Тиадба и все остальные. Задевая внутреннюю поверхность стены, доспехи издавали низкий, сверхъестественный гул. Разведчики миновали проход, и Патун вновь собрал их в тесную группу. Они молча уставились на зону лжи – серую, изломанную, с неясными тенями, маячившими на горизонте.

– Идите без задержек. Я проследую насколько могу, затем вы будете предоставлены сами себе. Следующий барьер выглядит как невысокая стена, вам где-то по колено – он обозначает самый дальний рубеж действия генераторов Кальпы. Это и есть граница реальности. За ней вы увидите нечто вроде огромных ворот, приглашающих к себе – не идите туда. Это ловушка: она всегда появляется там, где наблюдатели пытаются пересечь Хаос. Считайте ее зовом Тифона – если пройдете сквозь нее, с вами все кончено. Она ведет прямиком к Молчальникам.

Тиадба увидела, как Кхрен неслышно повторил эти слова. Глаза его округлились от страха.

Она посмотрела вверх, на резко очерченную серую ленту, и мигом поняла, что Свидетель до сих пор обмахивает Кальпу и Хаос своим лучом – как бы прожектором. При каждом повороте луч пересекал Разбитую Башню. Свидетель кого-то искал – Джебрасси, – он искал его с начала времен. Но отчего Свидетеля это так волновало, почему он вообще чем-то интересовался, и почему Джебрасси мог оказаться там, а не здесь… Ненадежный внутренний голос не отвечал на поставленные вопросы, так что девушка запретила себе думать об этом.

– Пора! Бегите, бегите! – скомандовал Патун и бросился вперед, показывая пример. Четыре младших инструктора остались позади, встав на колени и подняв над собой посохи в прощальном приветствии.

Пилигримы изо всех сил старались не отстать, однако их ментор вскоре оказался так далеко, что Тиадба с трудом разглядела его высокий силуэт. Патун взобрался на холм из каменистого мусора, оглянулся назад и вскинул руки над головой. Он что-то увидел – девушка знала, что старший инструктор не остановился бы без нужды.

Предупреждение…

Нечто темное заволокло небо, и со стороны бионов раздался звук, напоминающий вой сирены – то выше, то ниже, точно скорбный плач, – звук, от которого заныли зубы, а под латами дыбом встали волосы. Она побежала быстрее и нагнала Нико с Кхреном, которые мчались так, словно улепетывали от смертельной опасности, перескакивая с одного валуна на другой, взметая густые клубы вязкой, ленивой золы.

Упала тьма. На мгновение Тиадба задалась вопросом, уж не Кальпа ли пытается спрятать, прикрыть их – задергивает кошмарное небо, отвлекает ужас, что пытается найти пилигримов, подвергнуть их искушению. Впрочем, она тут же сообразила, что тьма идет извне – накатывается на бионы медленной, маслянистой волной.

Вторжение. Подобно атаке, что разделила нас и оставила шрамы на Ярусах, – подобно катастрофе, унесшей опекунов Джебрасси. Нас предупреждали!

До Патуна оставалось еще несколько десятков ярдов: он стоял на высокой скале серого камня, отчаянно размахивая руками, зовя к себе.

– Да что с ним такое?! – крикнул Кхрен.

– Не останавливайся! – бросила ему девушка. – Беги, беги! Прочь из зоны!

За спиной город отражал нападение. Сияющая вспышка рассекла пейзаж, превратив его в рваное одеяло из черного и белого – без каких-либо серых оттенков. Тьма содрогнулась. Они не отважились посмотреть вверх, хотя Тиадба и рискнула бросить косой взгляд на скалу, на Патуна. Высокана охватила горящая спираль из оранжевых сполохов и слепой пустоты. Доспехи инструктора разваливались на куски, их срывало ветром. Патун стряхнул последние фрагменты, выпрямился – нагой – на вершине скалы, и Тиадба увидела – на миг, которого ей никогда не забыть, – обнаженную истину об этом Высокане, таком гладком, таком голом и невероятно беззащитном.

В следующую секунду Патун исчез. Облако искр взметнулось и рассыпалось там, где он стоял.

Девушка проглотила рвущийся наружу стон и продолжила бег, уронив голову. Глаза жгло стыдом и страхом.

Через десяток гулких, больно отдающихся в позвонках прыжков они достигли низкой стены, которую описывал Патун – внешний периметр. Граница реальности. Не задумываясь, они перескочили ее одним махом.

Впереди и над ними, там, где до этого ничего не было, маячили великолепные, арочные ворота, усеянные изображениями монументальных фигур: их соплеменники, охваченные изумительным золотым ореолом, улыбающиеся и зовущие к себе дружелюбными, оцепенелыми жестами. Ворота вздымались на невиданную высоту, проламывая воинственную мглу и оборонительные волны света, исходившие от Кальпы.

Разведчики обогнули основание арки, протиснулись между ломаными, зазубренными камнями – камни повсюду, крупные и мелкие, – и в изнеможении скользнули на дно неглубокой воронки, где прижались друг к другу, дрожа от страха и усталости.

Вопли сирены стихли до обиженного хрипа, затем все смолкло.

Тишина.

Тиадба плакала. Херца и Фринна еле слышно читали молитвы. Шевель и другие самцы лежали недвижно, только их глаза беспокойно шарили по изломанным теням. Внутри воронки было тесно, но она казалась вполне годным убежищем: не раскрылась голодной пастью, не пожрала их – что было вполне возможно, особенно с учетом пережитого и всех тех наставлений, которыми их пичкали Высоканы.

Итак, им удалось выжить в зоне лжи. Скафандры разведчиков спрятали их достаточно эффективно, чего нельзя сказать про доспехи Патуна. Он угодил под удар города, защищавшегося от вторжения: вероятно, прямая иллюстрация его же слов.

Он пожертвовал собой. Ради нас.

Эта мысль вдруг глубоко задела Тиадбу, и она будто услышала звучный голос Патуна. Если верить всему, что они узнали при обучении, то здесь медлить нельзя. Увы, нет сил шевельнуться, будто путепроходцев разбил паралич – каждый пытался отсортировать полученные знания, уловить голос доспехов, объясняющих опасность, в которой они очутились. Не слышно ничего, кроме собственного дыхания. Раздался мягкий, подрагивающий голос Тиадбы – ее слова призывали встать, взять себя в руки, двигаться дальше…

– Патун учил нас не высовываться без нужды, – сказал Кхрен. – Кстати, он что, вернулся в город?

– Его с нами нет, – тихо ответила Тиадба. Не время рассказывать, что ей довелось увидеть.

– Я считаю, надо подождать, пока он не придет за нами, – поделился соображениями Перф.

– Он больше не появится. Сейчас мы сами по себе.

– Да, но где мы? – спросил Нико, еде сдерживая приступ икоты. Он оперся руками о плечи товарищей и попробовал выглянуть из воронки.

– Стало быть, прошли… – изумленно пробормотал Перф. – И до сих пор живы…

– Нельзя останавливаться, – твердо высказалась Тиадба. – Надо пройти как можно больше, и лишь потом отдыхать.

В ушах всех разведчиков внезапно раздался приятный, низкий гул, музыкальный и успокоительный.

Руки Херцы и Фринны машинально потянулись к гермошлемам.

– Маяк, – сказала Херца. – Мы не сбились с курса.

– Пора идти, – заявила Фринна, внезапно превратившись в энергичную, бодрую девушку. Ее слова эхом подхватил Махт. Неожиданный энтузиазм, разбивший колдовские, парализующие чары, – подозрительно быстро.

– А если нас что-то ищет? – спросил Перф.

– Нас всегда будет что-то искать, – ответил Кхрен, сочась сарказмом. – Да, надо идти, но только сначала немножко осмотримся.

– Интересно, а я что сейчас пытался сделать? – пробурчал Нико.

Теперь это явственно ощущали все. Итак, они в Хаосе, наконец-то в дикой пустыне – причем в глазах Тиадбы внезапный всплеск готовности и возбужденного предвкушения был почти столь же пугающим, как и гибель Патуна. Уж очень им всем не терпится.

При этом каждый знал: будь что будет, но члены племени наконец-то оказались там, где их подлинное место.

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 67

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Измотанные Даниэль с Главком тихо, выжидающе стояли у входной двери склада. Бидвелл знаком пригласил вновь прибывших внутрь, оставил их на попечение Джека, а сам удалился – по его словам, чтобы принять кое-какие меры: «Дела вот-вот пойдут еще хуже».

Главк тяжело опустился на скамейку при входе. Лицо его опухло от усталости, свинячьи глазки посматривали блекло, не останавливаясь на молодых людях, – словно те не стоили никакого внимания. Даниэль опустил голову и сгорбился, борясь с приступом накатившей тошноты.

– Я вас не знаю, – сказал ему Джек. – А вот с вами, – он кивнул в сторону коренастого, гномоподобного мужчины, – я более чем знаком. Если вы попытаетесь что-то сделать, клянусь… я вас убью.

Главк уставился на Джека.

– Сильно сказано, благородный юноша. К вашему сведению, я сам убил ту парочку, которая охотилась за молодой леди. В каждом из нас таится и добро, и зло.

– Как вам удалось выбраться из мини-фургона? – спросил Джек. – И где толстуха?

Вместо ответа Главк помахал руками, подражая полету птицы.

– Я бы не стал беспокоиться на его счет, – вмешался Даниэль, разгибаясь.

– Вот как? А на ваш счет я должен беспокоиться?

Главк усмехнулся.

– Какая бдительность… И все-то мы видим, все-то у нас под контролем…

Джек усилием воли пригасил нараставшую ярость.

– Понятия не имею, почему старик разрешил вам войти.

– А, вы полагаете, Бидвелл принял вас под свое крылышко, дабы уберечь от таких, как я? Получается, свою историю он вам не рассказал? – осклабился Главк.

– Вы бы помолчали, пока его нет.

– Слово хозяина – закон, – пробурчал Главк и уперся взглядом в мыски ботинок.

– Сколько нас тут? – спросил Даниэль. – Пермутаторов, я имею в виду. Мне кажется – трое, включая меня.

Джек покачал головой, не желая делиться информацией.

– Откуда у вас камень?

Даниэль болезненно поморщился.

– Не помню? А вы?

Джек ничего не ответил.

– Фамильная реликвия, так? – продолжил Даниэль. – А моя семья сгинула. Не то чтобы умерли – просто сгинули без следа, позабыты… еще до нынешних событий – того, что творится снаружи.

– Гиблое место, – пробормотал Главк. – И безвыходное.

– Вот что с нами происходит, – кивнул Даниэль. – Нас стирает из истории.

В проходе появилась Джинни.

– Вас не было в моих снах, – сказала она Даниэлю, а затем спросила, показывая на Главка: – А это кто?

– Мой охотник, – ответил Джек.

Вернулся Бидвелл вместе с Агазуттой и Мириам. Женщины смотрели на гостей со страхом и надеждой. Через несколько секунд появились Эллен с Фаррой, и Эллен взяла Джинни под руку. Все стояли, не нарушая тишины – кроме Главка, чье дыхание вырывалось сиплыми, натуженными хрипами, как у спящего старца.

– Перед нами серьезная задача, – сказал Бидвелл. – Хотя бы на первое время мы нуждаемся в перемирии. Мистер Главк, вы нездоровы?

Тот встал и попытался лихо присвистнуть.

– Здоров как ломовая лошадь. – Он потер кончик носа.

– Помнится, вы, скорее, бультерьер, которого посылают в крысиные норы, – заметил Бидвелл.

– А кстати, вы до сих пор придерживаетесь взгляда, что тяжкий труд требует достойной награды? Если не ошибаюсь, вы любили выпить.

Бидвелл обернулся, проверяя, все ли собрались. Женщины защитным кружком обступили дрожащую Джинни.

Джек не вытерпел.

– Где ваша толстая партнерша? – вновь потребовал он от Главка.

Тот уклончиво улыбнулся.

– Я буду по ней скучать.

Бидвелл неожиданно хлопнул в ладоши, и все вздрогнули.

– Хватит. То, что снаружи, скоро проявит свой аппетит, – сказал он. – Наши сильнейшие защитные средства следует использовать там, где они принесут максимум пользы. Иного выбора нет.

Главк приоткрыл одну из коробок и погладил корешки книг.

– Я тоже любитель чтения.

Бидвелл взорвался:

– Поаккуратнее, мистер Главк! Здесь вам не дети. Дразнитесь на свой страх и риск. – Он махнул рукой в сторону книжных залежей. – Это все надо переставить к наружным стенам.

– Слушаю и повинуюсь, сэр, – поклонился Главк.

Пока все остальные пробирались между коробками и ящиками, Джек подошел к Бидвеллу. Даниэль бросил в его сторону загадочный, взвешивающий взгляд. Что касается Джинни, ее быстро увели активистки читательского кружка; девушка не возражала. Эллен на ходу пояснила, что они составят отдельную рабочую команду.

– Ох, не нравится мне это, – пожаловался Джек, когда они с Бидвеллом остались наедине.

– А, выходит, и вы заметили, что не мы одни строим планы? – кивнул старик.

Наружная какофония – точно гранитные валуны крошились в зубах гигантской камнедробилки – понемногу усиливалась. Периодически, через каждые несколько часов, вслед за резким треском и тяжким ударом, – будто упал огромный кусок кирпичной кладки, – раздавался гулкий колокольный звон, от которого с потолочных балок сыпались вибрирующие завесы пыли.

Бидвелл обошел все проходы, весь склад и убедился, что его люди спят – беспокойно и неглубоко. Он прислушался к тихим голосам Главка и Айрмонка, которым отвели небольшую кладовку, где они поставили раскладушки – отдельно от остальных, и не без причины. Джек, похоже, едва выносил их присутствие. Бидвелл пока что скрывал свои мысли.

Если честно, хозяин склада был озадачен. Что-то необычное читалось в Главке, он резко отличался от прочих, знакомых Бидвеллу охотников и клевретов Алебастровой Княжны.

Голоса двух беглецов становились все мягче, пока совсем не стихли. Бидвелл вернулся к своему столу и теплому сиянию чугунной печки. По-настоящему он спал, пожалуй, не чаще раза в месяц, чтобы не встречаться с дикостью, сходившей у него за сновидения. Для Бидвелла, человека, который никогда ничего не забывал, который не терял израненных связей со всеми возможными вариантами истории, сновидения были чем-то вроде горячечного бреда или изматывающих приступов сухого кашля. Прошлое – во всех его вариантах – отказывалось выходить с мокротой.

Было очевидно, что никто из собравшихся – его избранной семьи – не понимал, почему Бидвелл впустил Главка на склад. Даниэль Патрик Айрмонк был не менее загадочной головоломкой: пермутатор судеб, да еще с личным сум-бегунком, но отличающийся от Джинни или Джека…

Бидвелл скорее почувствовал, нежели услышал приближение человека – если, конечно, его еще можно так назвать. Ловец возник в нескольких шагах поодаль, окутанный привычными тенями.

– Дела все хуже и хуже, – сказал Главк. Голос его почти терялся в исходящем из-под пола гуле. – Снаружи, я имею в виду. Рекомендую выглянуть и убедиться самому. Весьма поучительное зрелище для таких, как мы. Вот вам и результаты, и последствия.

– Не надо бросаться обвинениями. Вас и так едва здесь терпят, – ответил Бидвелл. – Я, например, никогда не сажал птичек по клеткам.

– И все же, Конан, именно я привнес последний штрих в вашу мизансцену. Без моей помощи он навряд ли бы тут появился.

– Я бы сказал, это вы нуждаетесь в нем, а вовсе не наоборот.

– Не спорю. Его никто не мог изловить… точнее, вплоть до последнего времени он не привлекал к себе внимание охотников. Боюсь, подобная исключительность мистера Айрмонка делает его еще важнее.

Главк сел на стул и каким-то образом умудрился переплести свои коротенькие, мясистые лодыжки. Ступни его были на удивление крошечными для человека таких внушительных пропорций; узкие туфли отличались необычными квадратными мысками. В целом впечатление было комическим: телесная мощь в сочетании с деликатностью очертаний нижних конечностей – он словно сошел с карикатур Джорджа Крукшенка.

– Какая жалость, что я не захватил с собой табака. А случаем…

Бидвелл покачал головой. Такому персонажу, как Главк, не принято давать больше, чем он заслуживает, к тому же Бидвелл не курил вот уже четыреста лет.

Джек не спал – не мог. Что-то внутри него пыталось сомкнуться с тем, что находилось снаружи. Он сидел на краю раскладушки, зажав простыню скрюченными пальцами, и размышлял о тех существах, которые оказались в осажденной крепости Бидвелла – люди, кошки… еще кто-нибудь?

Кто он, Главк? И, если на то пошло, что представляет собой Даниэль?

Да и я кто такой?

После перетаскивания огромного количества коробок ныли мускулы. Он не привык к тупой физической работе. Джек встал, машинально отряхнул складки на одежде. Да, им всем приходится спать одетыми. А кстати… когда он в последний раз видел сон? Когда приходил визитер? Пару недель тому назад?

Может статься, с этим покончено?

Джек прислушался к мягкому, ровному дыханию Джинни по ту сторону перегородки из книжных коробок. Осторожно заглянул за угол, слегка откинул край рваной простыни, что служила импровизированной занавеской. Девушка лежала, плотно завернувшись в одно из старых одеял, которыми их всех оделил Бидвелл. Наверное, приобрел по случаю на распродаже списанного армейского имущества. Да, но какой армии? После какой войны?

Свернувшись в комочек, поджав колени к груди, Джинни лежала спиной к Джеку. Плечи ее подрагивали. Она грезила.

Спустя минуту Джинни вдруг застыла. Он стоял, полускрытый убогой занавеской, чувствуя, как его восприятие цепляется за колючки ветвей будущего – боль, раздражение, недоумение, – пока не осталось ничего. Так много надежд, и так мало смысла в этих понятиях: сейчас, потом, никогда…

Джинни приподняла веки, слегка повернула голову и моргнула. Дрогнули губы. Джек отпрянул назад и спиной врезался в стену из книжных коробок, но понял, что девушка до сих пор спит. Осторожно, с великим уважением, он склонился над ней, приблизился ухом к ее губам. Где бы она ни была сейчас, что бы ни переживала – что бы ни бормотала на этом языке, от которого изнутри чесался затылок, – она явно была несчастлива. Джек ничем не мог ей помочь – ни здесь, ни там.

– Что случилось? – прошептал он.

Ее глаза смотрели мимо – сквозь него. Брови нахмурились. Английская речь явно давалась ей с трудом.

– Нас преследуют…

– Кто?

– Не знаю. Мне кажется, они мертвые. Только что прошли его насквозь. С ним кончено…

Девушка задрожала и плотнее подтянула колени. Веки вновь сомкнулись.

Джек обтер ей щеки от слез. Гул нарастал – снаружи, из-под пола, вокруг склада. Он вернулся к себе в закуток и глотнул воды из пластиковой бутылки, которую держал в рюкзачке.

Лег, свернулся калачиком.

Попытался заставить себя спать, грезить, перейти на ту сторону – туда, к Джинни.

А затем, не успев взять себя в руки и остановиться, он подумал о другом, совершенно ином виде действий – о прыжке. Попытка привела к тому, что он врезался в нечто твердое, неподатливое, и даже свалился на пол. Его словно хватили молотом по груди. Мышцы свело судорогой, и юноша откинулся на спину, подергиваясь и обливаясь холодным потом.

Дуралей. И так понятно – все сбито в кучу, раздавлено, оборвано до максимум двух-трех фатумов, врезавшись в то, что Бидвелл именует Терминусом. Джека охватил страх, смешанный с разочарованием.

Он угодил в ловушку, как и все остальные.

Вместе с теми, кого я оставлял позади. От страха, ведущего к прыжкам и забвению. Какого черта я надеюсь на нечто лучшее?

Он привстал, опершись на локоть, и помассировал шею, затем ребра.

Ну да ладно. Как минимум, удалось подтвердить кое-что важное.

Там, за стенами склада, в съежившемся коконе времени, в толще мрака, под хлопьями сыпавшейся сверху золы, он увидел Берка, который окончательно превратился в беспомощный призрак. Пол их квартиры усыпан иглами и шприцами, напоминая лужайку из стальной проволоки, а сквозь не забранные шторами окна вплывает изрезанный домами горизонт, сворачивавшийся рулоном наподобие старого, мятого, изношенного половика.

Сейчас в конце времен имелось два города.

Второй из них – Сиэтл.

– Не получается заснуть? – У входа в закуток стоял Даниэль, сложив руки на груди. – Мучаетесь угрызениями совести, что вам удалось выжить, а другим нет?

Джек обернулся и посмотрел на полнеющего, средних лет мужчину с немного одутловатым лицом – мягкий, пухлый нос, бледно-зеленые глаза. Однако в зрачках читалось нечто странное – дикарская решимость, неуместная на фоне благодушного любопытства, явно привычного выражения для этой физиономии.

– Отнюдь, – пожал плечами Джек. – Не вполне.

– К вашему сведению: Главк сейчас разговаривает с Бидвеллом. Девчонка спит. Печальное зрелище.

– Ее зовут Вирджиния. – Джек решил на время оставить без последствий, что Даниэль нахально заглянул к девушке в «спальню». – А вы что же, снов не видите?

– Сплошная темень – а может, мне просто грезится большая, глубокая пустота. А вам?

Что-то очень, очень неправильное было в этих глазах, откуда как бы выглядывал совсем другой человек. А с другой стороны, как можно быть в этом уверенным? Джек пожал плечами в ответ на собственные мысли. Ну, положим, он появился вместе с Главком… так ведь улетают же птицы от надвигающегося шторма…

– Нам с Джинни грезится одно и то же место, – наконец сказал он. – Вот почему мы здесь.

Даниэль издал «м-м», дескать, понимаю, но вместе с тем этот звук означал, что ему, по правде говоря, все равно.

– Неплохо бы пошпионить за стариками… подслушать, что они там обсуждают, хотел я сказать, а потом подняться на крышу и посмотреть самим. Я отыскал лестницу.

Джек призадумался, кивнул и встал с раскладушки.

– Идет.

Он решил не мешать – а там видно будет.

Пока они пробирались по лабиринту коробок к скользящей стальной двери, к ним присоединился Минимус. Джек бросил взгляд под ноги.

– Кошки – природные пермутаторы, – сказал он. – Девять жизней, так? Я еще в детстве начал к ним приглядываться. Они очень проворны, и их не волнует, что остается позади. Кстати, вот этот, похоже, недолюбливает Главка.

Минимус сел. Мужчины выжидающе остановились, однако котофей пару раз моргнул и исчез между коробками.

Даниэль провел рукой по картонной стене.

– Не выношу, когда меня обкладывают книгами. Дайте мне одну, две – но не тысячи.

Наконец они подошли к двери. Даниэль прильнул ухом к холодному металлу, Джек сделал то же самое, хотя ему и не понравилось, что кто-то другой подает пример.

Сквозь сталь доносились два негромких голоса. Тот, что погрубее, – Главк? – только что произнес:

– …в сочетании могли бы достичь нужного эффекта, где одной пары недостаточно.

Бидвелл откашлялся.

– Вы оказали мне медвежью услугу, приведя с собой зловредного пастыря.

Даниэль вздернул верхнюю губу и осклабился на Джека.

Главк:

– Три комнаты. Три пермутатора. Друг мой, все это предсказано давным-давно. Я здесь играю положительную роль.

Неопределенное мычание со стороны Бидвелла, затем несколько неразборчивых слов. Вновь Главк, на сей раз громче, забрасывая наживку:

– Я всегда задавал себе пресловутые «что» и «почему». Что создает этих детей, что подметает за ними следы – зачем нужно подвергать их таким мукам? Мы оба мучаем их, Конан. Вы, к примеру, маните их ответами, которых у нас попросту нет.

– А вы кидаете им наживку и подсекаете, – заметил Главк.

– Да, но если им удается сорваться с крючка, они бегут к вам.

– А если не удается, то вы доставляете их вашей…

Даниэль отпрянул от двери с выражением крайнего омерзения.

– Ни одному из них верить нельзя, – прошептал он.

Джек, не отрывая уха от стального листа, поднес палец к губам.

– Уитлоу однажды поведал мне кое-что из вашей истории на континенте, задолго до моего времени, – сказал Главк. – О старом проказнике, который искал траченные мышами манускрипты по всем Альпам и в Италии – да еще интересовался пропавшими детьми.

– Это Уитлоу охотился, не я.

– Ну, пусть так. Не важно. Он, к слову, сидит сейчас, заикается в ветхом домишке, поджидает неумолимую гибель. Плюнуть да растереть. С другой стороны, вы вращались в весьма любопытном обществе. Запанибрата со знаменитостями. Петрарка, оставив за спиной дни юной любви, пристрастился к возрождению классики. Вы с Уитлоу стояли у его смертного одра, если я не ошибаюсь?

– Меня интересовали не забытые гении античности, а чудеса невозможного.

Главк трубно высморкался в носовой платок – дважды.

– Повествования Уитлоу завораживали, – признался он, помахивая влажной тряпочкой и многозначительно тыча пальцем в воздух. – Боккаччо, прядильщик фривольных побасенок, искупил свои грехи, занявшись поисками утраченных фрагментов Марка Туллия. Нечего сказать, отличная пара носов, вынюхивающих следы потерянных – или извращенных – историй.

– Вот вы и выдали свой возраст. Марка Туллия уже лет полтораста принято именовать Цицероном.

Главк широко улыбнулся.

– Немножко удивляет, что вас загнали в эту коробку.

Бидвелл встал и подошел к печке, чтобы поворошить поленья.

– И винишком по-прежнему балуетесь, – продолжал делиться наблюдениями Главк. – Сколько себя помню. Скажем, мистер Уитлоу…

Бидвелл с лязгом захлопнул чугунную дверцу.

Главк сжал губы в тонкую полоску, похлопывая по правому колену. Он ущипнул себя за переносицу, еще раз шмыгнул носом и искоса посмотрел на Бидвелла.

– Уитлоу самолично поставил капкан на Айрмонка. Даже Моль соизволил явиться. Никогда в моем распоряжении не было таких средств. Вечно побираюсь скудными крохами… ловлю в горсть капли воска, стекающие со всех печальных тусклых свечей нашей ночи… снимаю нагар с их жалких фитилей. Моя партнерша… – Он мрачно умолк, а затем, чтобы, очевидно, поднять дух, хватил кулаком себя по колену. – А ведь как близко я подошел… Можно сказать, за шкирку схватил мистера Джека Ромера, нашего юного пермутатора. Ах, как близко, до боли… Уже и сачок подставил…

– Ваша хозяйка перепугалась и решила не принимать подарок?

Главк резко изменил тему:

– Конан, насколько прочна ваша крепость?

– Стоит на солидном фундаменте, уложенном заботливыми руками.

– Подозреваю, вы заранее подготовили три чистых, беспорочных места. Куда проще найти пустоту в этой дикости, нежели на старом континенте, где сама почва замешана на костях. Как давно вы их держите вакантными?

– Сотню лет, – ответил Бидвелл.

– Достаточно ли? Как-то раз мистер Уитлоу сказал, что…

– Главк, концовка близится, она уже у ворот. Многое зависит от вашей работодательницы. В самом ли деле она способна набраться смелости и вернуться – визжащей гарпией, – как вы полагаете?

Главк помрачнел.

– Ведь она подвела вас, признайтесь? Едок из едоков, охотница из охотниц. Мы когда-то звали ее Невестой Урагана, а кое-кто придумал ей кличку Потаскуха Южного Ветра…

Снаружи что-то особенно громко лязгнуло. Главк нервно вскочил и уставился на загудевшие стены.

Бидвелл меланхолично подкинул еще одно поленце в печку.

– Вы заметили, как густеет мысль и движение?

Главк недоуменно вздернул бровь.

– Нас скоро зажмет между адамантовыми стенами Альфы и Омеги. Ваша Госпожа убегает не только от Терминуса. Между нами и началом – или концом – мало чего осталось. Будет пожрана вся история. Мотки размотаются до отдельных нитей, нити до отдельных волокон – и сплющатся в точки. Интересно, на что это будет похоже? – Бидвелл медленно свел два пальца вместе, пока между ними не исчез просвет. – Наверное, ярчайшая вспышка и великая тяжесть, пока весь оставшийся свет и гравитация будут сновать вперед-назад в раскатанной пленке времени – а уж грохот! – старый, непримиримый враг…

– Я не понял: вы это подозреваете… или точно знаете? – нахмурился Главк.

Бидвелл подбородком показал на ряды книг:

– Я собирал фрагменты и кусочки прошлого и будущего, перетасовывал их, комбинировал, пока не стал ясен неизбежный смысл.

Главк пошевелил пальцами, хлопнул себя по коленям и принялся раскачиваться взад-вперед.

– Суставы болят, – пожаловался он. – Холодно. Даже здесь.

– Лучше подняться, пока осталось хоть что-то достойное внимания, – шепнул Даниэль и отправился прочь. На этот раз Джек последовал за ним, чувствуя, как горит лицо.

Лестница – вернее, трап – представляла собой вертикальный ряд досок, положенных на вмурованные в стену арматурные прутья. В сумраке над головой Джек разглядел очертания люка, очевидно, выходившего на крышу. Даниэль распахнул незапертую крышку люка и вылез в невысокий чердак. Дверь из покоробленных досок вывела на залитую высохшим битумом плоскость, в отдельных местах починенную кусками рубероида. Сверху лежали ветхие грузовые поддоны, образуя как бы дорожку. Крыша была двускатной, с небольшим уклоном от центрального гребня, и окаймлялась невысокой бровкой с прямоугольными вырезами стоков. А дальше, окрест – то, что осталось от Сиэтла.

В северном направлении четко выделялся силуэт Даниэля – более светлая тень на фоне мятого, рваного занавеса. Джек подошел и встал рядом у бровки. Прорехи в занавесе открывали взгляду меланж из зданий, промышленных и бытовых – дома и склады; к западу располагался лес каких-то узких мачт, а на улицах – грязь, балластный щебень, кирпичи, куски асфальта, дерева, бетонных плит, бордюрных камней… Люди, обряженные по давным-давно устарелой моде, пойманные на ходу, с болтающимися руками и ногами, которыми они иногда подергивали на манер стрелок у сломанных ходиков, – с болезненной медлительностью торопились в никуда.

Рваный занавес разошелся в стороны, обнажая другие улицы, другие здания – своего рода паззл, чьи куски выхвачены из нестыкующихся фрагментов времени, вывалены небрежным ворохом вокруг склада. Ледяной воздух загустел от какой-то песочной зерни — что это за зернь такая, Джек и знать не хотел.

Даниэль раскашлялся и махнул рукой.

– Все, что осталось позади, находит себе место, – произнес он. – Как, например, мы с вами. Готов побиться об заклад, что, если б у нас были альбомы с фотографиями, мы бы опознали этот квартал до постройки склада. И людей тоже.

– Что происходит, как вы думаете?

– Трудно сказать… Впрочем, можно прикинуть, – Даниэль подарил Джеку кислую улыбку. – Мы – муравьи, плавающие на последних недоеденных кусках в похлебке. Почти все уже прожевано и проглочено – подавляющая часть нашего мира. В противном случае… откуда это могло взяться?

Он показал на занавес, где через прореху сияла исполинская, пылающая дуга, окаймляющая до боли черный центр. Дуга занимала чуть ли не две трети неба.

– Это не наше солнце. И это – не наш город. Уже не наш.

БЕЗ НУЛЕЙ

Наблюдатели подобны крошечным музам. Они обрабатывают то, что видят, на основе заложенной в них логики, а также согласно тем сведениям, которые собирают сами, считая их реальными, на основе собственного опыта и знаний, согласно тем истинам, которые встроены в их плоть.

Каждая группа наблюдателей формирует своего рода локальную реальность. Она не может слишком сильно отклоняться от консенсуса, от того, что музы установили за правило. Однако подобная гибкость придает космосу ту степень свободы, которая-то и делает его прочнее любой жесткой рамочной конструкции, поскольку эта реальность доброжелательно относится к наблюдателям, приглашает их внести свою лепту. Порой особенно одаренные наблюдатели способны воздействовать на муз и на космос в целом, и соответственно Мнемозина осуществляет согласование в колоссальном масштабе, теми фронтальными и задними импульсами, которые мы уже обсуждали.

Мы скорее не созданы Творцом, а выведены из умозаключений. Более того, все творение целиком является коллаборацией большого и малого, вечно переплетающихся, взаимозависящих друг от друга. Нет ни властелинов, ни повелителей, ни вечных богов всего и вся – есть лишь силы, которые работают во времени и фатумах, и, да, вне пределов нашего самомнения существует справедливость.

Жить – значит быть слепцом. Тяжек этот труд: оставаться в живых. Когда же наш труд завершен и бремя снято, нас награждают радостью материи, ведомой лишь самым великим мудрецам и самым безнадежным глупцам.

Утраченная или поддельная работа Спинозы

«Хроники старейшин Лагадо»

Глава 68

ХАОС

Несмотря на усилия скафандров, свет в Хаосе любил выкинуть ту или иную шутку. Дистанции больше нескольких ярдов выглядели либо непредсказуемо длинными, либо на удивление короткими. Нико в особенности страдал от этого, чаще других оступался и наконец улегся в неглубокой впадине, где его чуть не стошнило.

Доспехи не позволили.

Тиадба встала возле него на колени, а Кхрен и остальные бесцельно бродили рядом. Всех мутило.

– Если бы меня вырвало, то стало бы лучше, – пожаловался Нико. За золотистым щитком по его лицу то и дело пробегали судороги.

– Не советую, – сказала Тиадба. – Представляешь, каким у тебя гермошлем станет?

– А я его сниму ненадолго и…

– Поздно, – вмешался Денборд, опускаясь рядом на колени. – Я тоже что-то неважно себя чувствую.

– Слушайте, я прямо в скафандр справляюсь по надобности, и ничего. Так почему нельзя вытошнить внутрь?

– Прекрати об этом думать, – посоветовала Тиадба. – И хватит глазеть на небо.

– Я стараюсь, но… Там все меняется. Отвернешься на секунду, взглянешь обратно, а оно другое – кроме той штуки. Все время пылает, но не в центре, а по краям, будто это огромная дыра. Если там пожар, то почему оно горит не целиком? Чем оно хочет стать?

В его голосе прорезались истерические нотки.

Возбуждение от страшных событий несколькими часами ранее превращалось в кислое беспокойство, граничащее с паникой. Доспехи делали свое дело насколько могли, но они не были рассчитаны на борьбу с эмоциями.

Тиадбе все чаще и чаще начинало казаться, что энтузиазм Грейн в отношении пресловутого комфорта их путешествия был весьма наивным.

Тиадба то и дело лихорадочно глотала воздух. Лицо болело, руки вновь нестерпимо чесались, а ноги ныли, хотя было пройдено всего ничего. Она ощущала себя словно потерянной или еще хуже – в ловушке: требовалось настоящее усилие воли, чтобы не разрыдаться и не завизжать.

– Вы сами это чувствуете, я знаю! – вскричал Нико и перекатился на живот, царапая землю, но скальный грунт в этом углублении был неподатливым, гладким.

К ним спустились Кхрен, Шевель и Махт. Херца и Фринна попытались растормошить лежащего ничком товарища. С девушками, похоже, все было в порядке, хотя они по-прежнему держались молчком.

– Мы, можно сказать, еще не начали поход, – попенял Кхрен.

– Слушай, не надо, а? – мрачно пробурчал Нико.

– Давай поменяемся. Я лягу и буду бояться вместо тебя, а ты встанешь молодцом и попробуешь разведать дорогу.

Звук маяка в их гермошлемах – устойчивая, низкая музыкальная нота – становился то тише, то громче в зависимости от того, насколько точно они придерживались курса. С другой стороны, по дороге встретились две разрушенные высокие стены, мимо которых пришлось давать крюк и несколько часов нервно ковылять зигзагами, добиваясь максимальной громкости маяка. На пустынных равнинах порой встречались осыпающиеся баррикады, которые отбрасывали странные двойные тени, отливавшие синими тонами под рыжим огнем кольцеобразного солнца. Тиадба с самого начала решила не карабкаться наверх и не расследовать, что там находится. Все хором согласились – любопытство было эмоцией, что исчезла на первых милях пути. В общем, препятствия они старались просто обходить.

У Тиадбы появилось подозрение, что желание продолжать поход почти исчерпано. Столь резкие перепады настроения – от восторга до паники, да еще за короткое время – выводили из себя. И это при том, что они до сих пор не столкнулись ни с чем особенно страшным или опасным – с тем, к чему их готовили в учебном лагере.

– Мне кажется, я потихоньку привыкаю, – неуверенно сказал Махт. – Нет, серьезно, – добавил он пару секунд спустя. – Давай, Нико. Надо идти.

– Еще несколько миль, потом немножко отдохнем. – Тиадба вновь начинала задыхаться. Нас отравили! Впрочем, она была вполне уверена, что ничего вредного внутрь скафандра не попадало. Конечно же, Высоканы предусмотрели такую опасность!

Да, но Хаос меняется ежеминутно. Откуда им было знать, какого рода доспехи делать?

Девушка бросила придирчивый взгляд на Кхрена. Вот он, к примеру, не испытывает тех же симптомов. И другие тоже. Каждый реагирует своим, индивидуальным образом.

Нико перевалился на спину, однако глаз не открывал.

– Почему мы до сих пор здесь, если все кругом иное? Отчего бы нам не поменять правила, взмыть в воздух и улететь?

Тиадба ощутила своего рода приступ нежности, и в глазах защипало. Такие вопросы любил задавать Джебрасси…

– Есть такая штука – гравитация, – сказал Кхрен. – Она повсюду – даже здесь. Нам Патун рассказывал, помните?

– Да? А где он сам, твой Патун? – угрюмо пробурчал Махт. – Я лично понятия не имею, что такое гравитация. Или свет.

– Свет – это то, что позволяет нам видеть, – сказал Шевель, повторяя заученное наизусть. Он не был самой светлой головой в группе, однако то, что запоминал, оставалось в нем в замечательных подробностях. – А гравитация приклеивает нас к земле.

– Ну как, не надоело еще валяться? – спросил Денборд, обращаясь к Нико.

Кхрен с Махтом без лишних слов подхватили товарища под мышки и подняли. Нико стоял на ватных ногах, покачиваясь и расставив руки.

– Слушайте, давайте назад. Мне кажется, у нас получится…

Махт вылез на край впадины.

– Тиадба, ты командир. Тебе решать.

Девушка нерешительно огляделась по сторонам. Она попыталась отыскать в себе визитера, услышать его голос – чей угодно голос, лишь бы не свой собственный, потерянный и нерешительный. Но визитер молчал. Она не могла придумать, что в такой ситуации сказал бы Джебрасси.

А затем она услышала себя как бы со стороны. Слова – горькие, выходившие из какого-то узла в ее груди, – прозвучали гневно, обжигающе:

– Я не знаю, чего мы все ожидали. Хотите вернуться? Что ж, ваше право. Но сколько из вас считает, что город протянет долго?

– Только не я, – ответил Нико. – Я помню, как сгинул Маш, прямо у меня на глазах. Не хочу туда возвращаться. А здесь…

– Здесь, по крайней мере, мы это увидим сами, – кивнула Тиадба. – На Ярусах же умрем во сне. Или чего похуже.

Глава 69

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Активистки литературного кружка сидели возле чугунной печки. К ним только что присоединились Главк и Даниэль, чувствовавшие себя более чем неловко. Главк забился в самый дальний угол, где и пристроился на одном из ящиков, напоминая каменную оксфордскую горгулью.

Джинни держалась вдали от всех, у южного входа в комнату, и напряженно поджидала развития событий.

– Мнемозина особенная и всегда непредсказуема, – сказал Бидвелл. – Перед встречей с ней необходима определенная ментальная подготовка. Надеюсь, у вас было время обдумать то, что мы обсуждали.

– Она человек или вещь? – спросил Джек.

– Ни то и не другое. Джек, ответьте: как стара Вселенная?

– Ей миллиарды лет, полагаю. Так меня учили.

На Агазутту напал приступ кашля, и она зажала рот ладонью. Мириам и Эллен встали у нее по бокам, твердо придерживая за плечи.

– Учили… Но лично вы как считаете?

– Что ж, я появился на свет двадцать четыре года тому назад, – криво усмехнувшись, сказал Джек. – Так что для меня это и есть возраст Вселенной.

– Неплохой ответ для начала. Впрочем, мы не будем становиться на позиции солипсизма. Я этого не одобряю – так же как и Мнемозина. Она откликается на определенный уровень – как бы получше выразиться… скептицизма в отношении предполагаемого порядка вещей. Ну хорошо. Каков, по вашему мнению, возраст атомов и молекул, которые вы поглощаете с пищей, вдыхаете, которые образуют ваше тело и поток мыслей, ваше «я», ваши способности к наблюдению?

– Такой же, как и у Вселенной, – ответил Джек, на сей раз с большей убежденностью.

– Типичная ошибка. Не вся материя возникла в точке начала. Она и сейчас создается, и будет создаваться на протяжении очень долгого времени – если, разумеется, мы избежим Терминуса.

– Разумеется, – кивнула Мириам.

– Но речь не об этом. Предполагается, что в определенных регионах космоса и времени мгновенно возникают целые галактики со всем своим хозяйством: сотнями миллиардов пылающих солнц, сформированными планетами, активными цивилизациями… Тем не менее у них нет истории. Вот почему согласование носит столь эпический характер.

Джек пристально взглянул на Бидвелла: не шутит ли он? На жесткие складки старческого лица падали теплые отблески от печки, но хозяин склада был явно не расположен к юмору. Если на то пошло, его, похоже, утомляло повторять давно известную истину.

– Они появляются из ничего? – решил уточнить Джек.

Джинни набралась смелости и добавила:

– Это невозможно.

– Конечно, спонтанное сотворение обычно выражается в появлении мелких единиц – огромной массы элементарных частиц, атомов, молекул. – Бидвелл пожал плечами. – Согласен, виртуальную галактику трудно представить, но она не становится от этого менее реальной. Как только частица или предмет созданы, это означает, что они всегда были. Они связаны со всеми теми частицами или предметами, с которыми когда-либо вступали во взаимодействие, и эти связи – соединительную матрицу – необходимо сформировать как бы постфактум. – Бидвелл улыбнулся. – Книги в буквальном смысле требуют подведения баланса.

– Как насчет нас? – спросила Джинни с неожиданным лукавством. – Нас, людей? Собак. Кошек. Кто отслеживает поведение людей, что живут, ходят по улицам?

Она бросила пристальный взгляд на Даниэля и на Главка, забившегося в тень.

Вместо ответа Бидвелл дернул плечом.

– Разве можно сказать, что я, например, взял – и выскочил ниоткуда? – спросил Джек.

– Как правило, нам этого знать не дано, – сказал Бидвелл. – Мнемозина – это сила, которая не позволяет творению превратиться в руины и противоречия. Она делает свою работу, причем неплохо.

Джек присвистнул.

– Та еще дамочка…

Даже эта дерзость не сбила старика с толку.

– Она вам понравится, – твердо сказал он. – Хотя я не стал бы именовать ее «дамочкой».

– Как-то это все задом наперед, – заметила Джинни.

– Возможно, однако именно такая тактика обеспечивает космосу бесконечное разнообразие и сложность. По этой причине, если следовать логике, у Вселенной нет подлинного хронологического начала, откуда проистекали бы все вещи. Каждый момент, вплоть до конца мира, можно считать своего рода началом.

– Как насчет разрекламированного Большого Взрыва? – поинтересовался Джек.

– Я не прошу слепой веры. Вы сами все увидите, и довольно скоро, – я вас просто подготавливаю. Для завершения картины, которую видит или увидит любой наблюдатель с этого момента – и до него, – необходимо движение спутанных световых лучей. Волна согласования движется во времени обратным ходом, а затем опять вперед, импульс за импульсом, пока не достигнет гармонии.

– Очень уж сложно звучит, – покрутил головой Джек.

Джинни между тем разглядывала книжные полки, открытые коробки и ящики, содержимое которых выложили на громадный стол посредине приватной библиотеки Бидвелла.

– Вы упомянули, что некоторые разыскиваемые вами книги – странные, невозможные, поскольку не обладают историей. Это означает, что они никогда не проходили ваше пресловутое «согласование»? Даже до… до событий, которые мы наблюдаем снаружи.

– Верно подмечено, – отозвался Бидвелл.

– И это в свою очередь означает, что Мнемозина… ну, скажем, отвлеклась, или что-то ей мешает, увеличивает нагрузку. Или – она больна. Погибает.

– Замечательно, – одобрил старик.

– Книги, галактики… Что еще?

Джек внезапно припомнил гигантскую уховертку, которая почудилась ему между складами в портовом районе.

– Странные животные?

Даниэль нацепил одновременно лукавую и меланхоличную маску.

– Откуда у вас такие мысли?

– Я их видел, – признался Джек. – Один раз, по крайней мере.

– Ой-ой, – покивал Бидвелл. – Да, это индикаторы.

– Сны порой приходят вроде бы ниоткуда, – вмешалась Джинни. – Они тоже индикаторы?

– Мнемозина способна согласовать что угодно и где угодно, за исключением сердца и мыслей наблюдателя. Доступ на эту территорию ей воспрещен. Однако наблюдатели умирают, и вместе с ними умирают их воспоминания – кроме легенд, мифов о первоначальных временах, о том порядке вещей, который существовал до того, как мир стал огромным и запутанным. Эти воспоминания передаются словами и снами и продолжают присутствовать, несмотря на все усилия Мнемозины. Вот почему она редко занимается сновидениями.

– «Редко»? А если поточнее, когда именно? – прищурился Даниэль.

– Когда сны сбываются, – ответил Бидвелл.

Глава 70

ХАОС

– Что это? – спросил Денборд. Он стоял на коленях на гребне очередной дюны в море раскрошенных скал и глядел вниз. К нему присоединились остальные.

В долине между застывшими каменными волнами лежали ряды цилиндрических предметов, тускло отсвечивавших в мутном рыжем сумраке. На первый взгляд это напоминало ступеньки исполинской, уроненной плашмя лестницы.

– Мне кажется, они не очень большие, – заметил Нико.

– Это как сказать, – покрутил головой Шевель.

Перф высказался менторским тоном:

– Отсюда трудно оценить размер и дистанцию, но я готов побиться об заклад, что когда мы туда спустимся, то окажемся совсем крошечными.

Тиадба тем временем пыталась вспомнить, что писал Сангмер в своих повествованиях. Ей хотелось отвлечь товарищей от тягот долгого пути, от недостаточно длительных передышек, от необходимости все время держаться по лучу маяка. Чем бы ни были эти объекты, они перегораживали курс, который прокладывал для них маяк Кальпы.

– Это лодки, – пришла она к выводу. – Как у нас в новархии.

– Что-то я не вижу парусов, – поделился сомнениями Денборд.

– Они не нужны. Это космические лодки. Они плывут по космосу – вернее, плавали, когда был космос.

Остальные медленно переваривали услышанное.

– Звездные лодки, – прошептал Перф. – Из той эпохи, когда существовали звезды.

Вплоть до сего момента поход проходил без особых осложнений, хотя местность была более чем странной – монотонный серый пейзаж, испещренный небольшими порами, где пульсировали зеленые вздутия, исчезавшие, едва к ним приближались пилигримы.

Куда ни кинь взгляд, скалистый грунт словно потел – сочился изумрудным светом.

Тиадба посмотрела вдоль гребня вправо и влево, затем опять вниз, в долину.

– Делать нечего, придется пересекать, – вздохнула она.

– А если эти штуки на нас покатятся? – спросил Шевель.

Денборд постучал по лицевому щитку.

– Ты не суетись раньше времени, – посоветовал он.

– А вдруг там нас поджидают Молчальники?

– Их никто не видел, – сказал Нико. – Никто не знает, где они находятся или как выглядят. Может, они вообще давно исчезли. К тому же доспехи молчат, как воды в рот набрали. Наверное, мы все делаем правильно.

– По крайней мере, не нарвались на «колею», – задумчиво произнес Перф.

– А мне почти хочется на них взглянуть, – на Молчальников, то есть, – признался Денборд. – Просто чтобы знать, какие они – чего от них ждать, чего бояться…

Действительно, как справедливо заметил Нико, их скафандры по большей части молчали. Лишь один раз доспехи предупредили Перфа не пинать зеленые, светящиеся пузыри.

Тиадба присмотрелась к противоположному гребню долины, отдаленному мили на две-три. Воздух почему-то постепенно становился все более прозрачным – она и раньше подметила, что свет мог порой неожиданно усилиться, приобрести более когерентный характер, позволяя бросить взгляд на далекое расстояние.

Одна из извращенных особенностей похода заключалась в том, что чем ниже они спускались, тем дальше видели. Свет в этой части Хаоса как будто обтекал предметы и препятствия поверху, затем изгибался вниз, встречая пилигримов – один из самых ошеломляющих эффектов после пересечения зоны лжи. Со дна этой долины можно было обозреть Хаос на многие сотни, а то и тысячи миль вперед. Если, конечно, расстояния здесь имели какой-то смысл.

Нико подошел поближе, хотя в этом не было нужды: они могли свободно слышать друг друга.

– Что будем делать?

– Слезем вниз и пойдем на ту сторону, – сказала она.

– Может, немножко разведаем космические лодки? – спросил Перф. – Очень хочется узнать, что там внутри.

Вернулся Махт: он перед этим уходил куда-то влево.

– Похоже, они очень древние. Их там тысячи штук.

– Ладно, – решилась Тиадба. – Если доспехи не против, мы осмотрим находку.

Члены группы распределились дугой, чтобы гермошлемы охватили более широкий угол. Пейзаж приобрел чуть ли не кристальную прозрачность: через долину с поваленными «ступеньками», за дальним гребнем, виднелись силуэты каких-то зданий, своими размерами по меньшей мере не уступавших бионам – их окоченелые контуры светились зеленоватым огнем, словно догорающий пожар.

Ее спутники хором втянули воздух сквозь зубы.

– Что это? – подал голос Кхрен.

– Это ведь Некрополь, да? – спросил Денборд, вечно стремящийся дать название всему подряд. – Но я что-то не вижу гуляющих мертвецов.

– Мы слишком далеко, – мрачно сказал Кхрен.

Тут заговорили доспехи: «Это скопище древних городов, собранных из многочисленных отрезков истории и регионов. Там не следует появляться».

Денборд и Махт переглянулись и уставились на Тиадбу. Остальные просто глядели на ту сторону долины, на месиво руин, лежавших незнамо с каких времен.

До какой степени человечество скомкали, оттиснули, сколько причинено разрушений… Как мало осталось в сравнении с безграничностью прошлого – как мало осталось терять…

Только нас – и больше ничего.

– Опасно ли пересекать долину? – спросила Тиадба. На сей раз ее скафандр не ответил, и она заключила: – Поди тут разбери… Наверное, можно.

Денборд присовокупил, эхом подхватив раздражение девушки:

– Наши доспехи плохо воспитаны.

С этими словами путепроходцы начали спуск.

Чем ближе они подходили к дну долины, тем туманнее становились силуэты космических кораблей и прочей инфраструктуры. Наконец в поле зрения не осталось ничего, кроме танцующей головоломки серо-бурых теней, прорезанных тусклой аркой зеленого света. Руины становились все выше и выше. Очень тянуло задержаться – рассмотреть умопомрачительные башни, купола, громадные овальные скорлупы шириной с добрый десяток миль, взрезанные тут и там, выставляющие напоказ бессчетные внутренние уровни, вогнутые каркасы, заполненные, надо полагать, жилыми кварталами и урбаниями – по большей части обвалившимися и усеянными неприятными, беспорядочными наростами.

– Неряхи какие, не следят за порядком в доме, – сказал Денборд.

– Останавливаться нельзя, – предупредили скафандры. – Продолжайте движение.

– Что-то не так? – встревожилась Тиадба.

– Неизвестные нарушения во внешней среде. Преследователи.

– Кто?

– Прогнозируется появление личного эха.

Тиадба попыталась сообразить, что бы это могло значить. Упоминал ли о таких вещах Патун?

– Мы преследуем самих себя?!

– Неизвестно.

Глава 71

РАЗБИТАЯ БАШНЯ

Джебрасси оторвал глаза от книги, поднялся из-за уютного золотистого стола и увидел, что Великие Врата раскрываются.

Он так и не понял до сих пор, как различать: где обучающая иллюзия, а где реальный предмет. Джебрасси уже не испытывал страха, позабыл, что такое голод, скорбь или тщетное ожидание. Полный комфорт – как в мыслях, так и в теле. Все кругом было приглаженным, доброжелательным, мелкие загадки и великие открытия в равной мере стимулировали его любознательность, одаряли чувством свершения.

Он был счастлив.

Иногда его сопровождал эпитом Библиотекаря, иногда он бродил самостоятельно, причем без какого-либо чувства заброшенности или одиночества. Словно вновь наступило детство, новое детство – и оно длилось долгое-предолгое время. Он многое узнал о Кальпе и о секретах – простейших, впрочем, – обитателей верхних ярусов города. О математике, например, – хотя ее нельзя было назвать его сильной стороной: все ограничивалось знаниями, достаточными для содержания базарной лавки. Так преподавали всем членам племени.

С другой стороны, эта дверь всегда была закрыта: Великие Врата – стена высотой с целый жилой блок, на которой высечено изображение то ли креста, то ли щита, со множеством глубоко выгравированных слов, часть из которых он уже мог прочесть. Сейчас он усваивал много новых языков и символов.

Джебрасси проник сквозь образовавшуюся щель, ожидая увидеть нечто чудесное, – и не разочаровался. Он поднимал, и поднимал, и поднимал взгляд – а перед глазами шли сплошные книжные полки, сходившиеся где-то далеко вверху. Он шагнул к парапету, облокотился и глянул вниз – то же самое, насколько хватает глаз. Все полки уставлены плотно сбитыми книгами – не сосчитать. Переплеты подобраны отнюдь не случайно: они лучились разноцветием, требовали, чтобы их взяли в руки. Почему-то стало ясно, что темные, нейтральные обложки говорят о том, что книгу не читали; бледный цвет – трогали пару раз; а окрас яркий, в особенности голубого и алого оттенков, свидетельствовал о высокой степени интереса. Более того, эти цвета привлекали к себе внимание множества фигурок, подвижных и изящных, но очень далеких от людей племени. Скорее, они напоминали уже знакомых ему ангелинов, однако более плотных и целеустремленных. Фигурки оживленно сновали вверх и вниз по спиральным лестницам, осматривая полки на всех уровнях.

– Это, наверное, и есть Вавилон, – пробормотал Джебрасси, – упакованный в микрокосм. Шенянское изобретение, – размером не более камушка. И все эти человечки в нем возятся, что-то ищут.

Фигурки время от времени оказывались рядом – бегали по парапету мимо Джебрасси, по большей части не обращая на него внимания. Кожа их была гладкая и вечно юная, физиономии либо торжественные, либо лукавые и смышленые. Кое-кто бросал на него доброжелательные взгляды, но в полном безмолвии. Здесь все изъяснялись жестами, стремительным калейдоскопом хитро сплетенных пальцев, неуловимыми изменениями выражений лица, если нужно было что-то сообщить друг дружке.

Внутри Вавилона царила тишина, но если кто-то отыскивал полезный текст, то по всем неизмеримым пространствам галерей, террас и радиальных стен с книжными полками, уходившими в бесконечность, проносился вихрь радости – звучали песни, восторженные вопли, фигурки сбегались на празднество. Платформы превращались в арены, а удачливые искатели – члены той команды, которая совершила открытие, – гордо стояли в окружении толпы почитателей.

Доступный для понимания текст торжественно зачитывался вслух, а переплет книги получал соответствующую цветовую кодировку. Томик заносили в каталог, присваивали ему номер, который пару минут висел в воздухе плавно колыхавшейся лентой, а затем его волшебным образом сворачивали в бумажный шестиугольник и почтительно вручали некой личности, с ног до головы закутанной в темный плащ, – и она скрывалась в гуще ярких, веселых фигурок.

На этом песни смолкали, площадь пустела, вновь превращалась в более узкую платформу, спиральные лестницы разъезжались в стороны, перестыковывались…

И все возвращалось на круги своя.

Джебрасси усвоил для себя следующее: жизнь в Вавилоне означает вечную завороженность медленной, размеренной драмой поиска. Руки чесались взяться за такую работу, бродить вместе со счастливыми фигурками в коротеньких туниках, затеряться в благословенной анонимности величайшего поиска в величайшей библиотеке…

В библиотеке, вмещавшей в себя все возможные истории. Все повествования. И всю бессмыслицу.

Вавилонский Столп – название столь же древнее, как и жизнь, бравшая истоки в эпоху Яркости, когда были собраны все языки. Место неразберихи, поиска и очень, очень редко – просвещающего откровения.

Джебрасси рискнул было остановить одного из искателей, неловко пропев свой вопрос: как долго? Фигурка молча пожала плечами и вернулась к прежнему занятию. Пришлось юноше самостоятельно лазать по спиральным лестницам и бродить вдоль террас многими днями – или годами?

Порой он останавливался и пробовал извлечь какой-нибудь томик, пролистывал тысячи страниц, пытался читать – и обнаруживал лишь строчки случайного, непостижимого текста. Это его не обескураживало, нисколечко. Впереди всегда поджидает новый томик. Он ставил книгу на место и шел дальше. Славная, умиротворяющая работа, осмысленный труд…

Впрочем, это существование предназначено не для него.

Джебрасси сообразил, что не помнит дорогу назад, что не сможет найти Великие Врата – которые, к тому же, вполне успели закрыться в его отсутствие, – но почему-то не обеспокоился.

Он извлек из складок плаща свернутый шестиугольником номер, подержал над поручнем, затем раскрыл его и, улыбаясь, следил, как тот серпантином разворачивается между стенами бездонного колодца.

Вскоре появился один из искателей, знаком задал вопрос: «Кто поручил тебе найти этот конкретный том?»

Юноша, также знаками, выразил смущение, и тогда искатель помог ему прочесть первые цифры, нанесенные на длинную ленту, после чего привел к нужной книге, которая, как выяснилось, была обнаружена и занесена в каталог очень и очень давно.

Джебрасси вытащил книгу с полки, поднял жесткую синюю обложку и принялся читать. В этот момент рядом возникла темная фигура, откинула капюшон, и молодой воин увидел, что это Библиотекарь – во всяком случае, тот эпитом, который был знаком ему лучше всех прочих.

– Это все иллюзия, не так ли? – обратился к нему Джебрасси.

– Мне казалось, ты любишь приключения, – сказал эпитом.

Юноша нахмурился, почувствовав близкий конец безмятежного существования.

– Зачем я нашел эту книгу?

Эпитом принял томик у него из рук и вроде бы прикинул его на вес.

– Это биография, – пояснил он. – К сожалению, доступен далеко не весь текст. Есть и бессмысленные участки. Возможно, где-то имеется продолжение, которое способно завершить повесть – но где?

Эпитом обвел рукой бесконечные полки.

– Впрочем, не важно. Для тебя этот томик и есть ты, в данный текущий момент, пока мы не отыщем остальные – что само по себе представляет большой интерес.

– Вы хотите сказать, это повесть обо мне?

– Не вполне. К тому же не полностью.

И тут Джебрасси понял.

– Значит, это и его история, – полувопросительно сказал он. – История человека, с которым я связан?

– Признаюсь, я действительно задавался вопросом, насколько легко тебе удастся уяснить этот факт, – сказал эпитом и взмахнул руками, подчеркивая монументальность задачи. – У тебя превосходнейшие инстинкты.

– Как здесь вообще можно что-то найти? – поинтересовался Джебрасси. – Я имею в виду, неужели это все помещается в нечто размером с небольшой камень? Так мало места для такого огромного количества.

– Действительно. Величайшая радость искателей заключается в осуществлении их работы, вновь и вновь, на протяжении их собственной, особой хронологии, столь длительной, что даже мое полномасштабное «я» с трудом схватывает ее суть. Но все это – заключенное, как ты говоришь, в камне – не является бесконечным. Оно ограничено. Подобно самому Вавилону.

– Существует число, которое называется «пи» (pi), – сказал Джебрасси, гордясь собственными познаниями. – Оно начинается тройкой, потом запятая, один, четыре, один, пять… и так далее, до бесконечности. Ведь этого числа здесь нет?

– Ничто бесконечное не может быть представлено в конечном. Разумеется, есть сегменты числа «пи», напечатанные во многих из книг – полагаю, ты бы смог найти их все, выстроить по порядку, а затем переставлять те или иные тома – снова и снова, – однако на это ушла бы вечность, превышающая даже время, заключенное в камушке. Нет, «пи» не содержится здесь полностью, так же как любое иное бесконечное число или константа, – включая бесконечно длинные истории, которые, как предполагается, где-то существуют. – Эпитом вновь повторил типичный для племени жест, приложив палец к носу. – Такие истории требуют бесконечного редактора, не правда ли? Однако уравнения, которые позволяют вычислить «пи» – да, все они здесь. Если хочется, можешь взять одно из них – или все скопом – и сгенерировать это число до любой длины, без какого-либо добавления к тому, что уже напечатано в этих книгах. В этом-то и заключается как слава, так и печаль Вавилонского Столпа. Он не завершен. Истории, которые он содержит, не живут, – не резонируют с непредсказуемостью, бесконечностью, повторением истинного существования. Даже будучи столь колоссальным, Вавилон является лишь семенем. Картой. Как выразился один мастер[15], скрытый от нас туманом Яркости, «карта не есть территория».

Джебрасси призадумался. Понемногу лицо его просветлело.

Эпитом одобрительно кивнул на реакцию юноши, взял с полки еще один том, подкинул на руке.

– Вообще говоря, мы не генерируем столь большие тома за один раз. Это было бы расточительством. Мы генерируем куда более короткие – оптимальной длины – строки символов и пропускаем их через анализаторы, которые отыскивают грамматические связи на основе ряда простых правил. Это помогает нам собирать – если угодно, прясть – более длинные тексты и все их варианты. Лишь после этого мы их каталогизируем. Тексты, основанные на предположениях – которые позволяют дальнейшую интерпретацию и расширение, – допускают сжатие. Их можно закодировать и сократить, причем без потерь. Более случайные или полностью бессмысленные тексты с такой легкостью сжать нельзя. Таким образом, с моей – внешней – точки зрения, Вавилон внутри камушка демонстрирует регионы особой плотности, а мы отыскиваем их, хотя это только начало работы. Число «пи», к примеру, полностью случайно – это я доказал самолично еще века назад – и его нельзя ужать, можно лишь свести его к уравнению. Любое уравнение напоминает фабрику. Любопытно отметить, что на периферии микрокосма «пи» перестает быть сложным – там оно равно двум. Можешь ли ты сказать, почему?

Джебрасси заморгал. Таких предметов он еще не проходил.

Эпитом продолжил:

– И разумеется, существует явление симметрии – во множестве обличий. К примеру, одна половина библиотеки симметрично отражает другую – те же самые тексты, только зеркально обернутые. Их можно устранить. Имеется великое множество прочих методов – одни примитивны, другие на редкость сложны, – на разработку которых ушла половина вечности, частично моей, а частично и тех индивидуумов, чьи личные «я» с тех пор канули в забвение.

– Как много всего позабыто, – сказал Джебрасси. – Но почему? Если вы способны создать Вавилон, разве нельзя сохранить реальные истории, чтобы любой смог их обнаружить?

Эпитом, похоже, был приятно удивлен этим вопросом.

– Пожалуй. Впрочем, не следует недооценивать масштабы этой задачи – крайне сложно знать все и везде. С другой стороны, шеняне не разглашали свои методики вплоть до момента, когда города Земли обнаружили, что их записи стали невозможно огромными. Сама Кальпа – ее оставшиеся бионы – покоится на фундаменте, образованном историческими сведениями земных библиотек: записи и носители памяти сбиты в единую массу и погребены – ничем не лучше древней коренной породы. Единственный способ, которым можно получить доступ к частям прошлого, имеет, по сути, трагический характер: надо следить, как Тифон пожирает это прошлое, рвет его на куски и притягивает к нашему финальному моменту существования – под руководством спутанных ассоциаций между вами и вашими визитерами. Я говорю о сновидцах.

– Печальная история, – сказал Джебрасси. – Однако она означает, что Тифон служит некоей цели.

– Я вижу, из тебя вышел бы прекрасный искатель, – заметил эпитом. – Но несчастливый. Если на то пошло, я и сам здесь несчастен. Кое-чего недостает.

– Жизни?

– Сюрприза. Непредсказуемости. Территории. Все и вся выложено на этих полках, поджидает своего открытия – но оно фиксировано. Когда семечко проклюнется, когда эти тексты станут частью нового космоса, изменится все. Бессмыслица станет столь же ценна, как и связные повествования, ибо мультиверсум строит себя в основном из непригодной для чтения мешанины, причем никто не знает, какой текст важен, а какой – нет.

Джебрасси вновь открыл книгу, однако буквы зыбко плясали у него перед глазами.

Эпитом предостерегающе вскинул палец:

– Нет, юноша, еще рано. Имеется один подлинный индикатор, неопровержимый маркер реальности.

В поле зрения Джебрасси все кружилось и расплывалось, однако слова эпитома ясно звучали в голове. Юношу подхватило и – словно мощным, но мягким ветром – понесло по спиральным лестницам: вдоль полок, вниз, вниз, куда-то вбок, снова вниз, обратно к Великим Вратам, захлопнувшимся сразу после того, как он скользнул внутрь.

Голос эпитома сопровождал его до золотистого стола.

– Когда открываешь книгу внутри Вавилона, ее текст чист, непорочен – черные символы на белой бумаге. Ничто не может испортить текст или нарушить твою сосредоточенность. Но в регионах за этими пределами – там, где еще сохранились остатки старой Вселенной, которой предстоит стать новой, будущей территорией, – раскроешь книгу, прочтешь страницу и… И некая живая тварь – крошечная, неожиданная и извращенная, – поползет по странице, пугая тебя. Наконец ты поймешь и улыбнешься: да, эта тварь живая – всего лишь насекомое, козявка, – но она умеет мыслить, живет по своим законам и, самое важное, не читает. Она не является частью библиотеки. Она бродит поверх текстов, неожиданная и предельно реальная.

– А я возьму и захлопну книгу, – прищурился Джебрасси.

– Э, нет. Ты этого не сделаешь. Эта тварь представляет собой предельный символ «той, которая согласовывает», которая позволяет памяти и, тем самым, самому времени тянуть свою пряжу. Это существо – друг матери всех муз, Мнемозины, – первый признак нового космоса. Раскрытие бутона нового творения – того, что живет и бродит поверх слов, – произойдет благодаря паучку, бегающему между строк.

Глава 72

ХАОС

Как далеко они прошли, сказать трудно, хотя Кальпу уже невозможно было различить за спиной. Три биона и Разбитая Башня исчезли, скрылись из виду, даже когда пилигримы спустились на дно каменистой долины.

Обратный путь должен был быть иным – если, конечно, они когда-либо пойдут назад или вообще захотят это сделать.

Серый луч с краями-лезвиями пронесся над головой, вызвав у Тиадбы щекотание в макушке. Помнится, Патун утверждал, что луч исходит от Свидетеля – некой личности или вещи, которую во что бы то ни стало необходимо избегать.

Звездные лодки – сотни, а может, и тысячи цилиндров, которые путепроходцы видели с противоположного гребня, – также пропали. Все, что удалось найти, спустившись вниз, были изломанные, хаотические ряды почерневших металлических скорлуп – продолговатые корпуса, почти занесенные дюнами из серого и черного гравия. А они-то наивно собирались их обследовать, удовлетворить свое любопытство…

Разведчики решили сделать передышку в этой долине, генератором реальности создав пузырь тепла и защиты, где можно откинуть гермошлемы, снять доспехи, почесаться, где зудит, и в целом почувствовать себе нормально.

Фринна и Херца сыграли пару заходов в «поймай меня», пригоршнями зачерпывая гравий и разрисовывая землю дугами и кольцами из перемежающихся серых и черных камушков.

Сквозь пузырь переносного генератора внешний пейзаж выглядел неприятно и странно. Разрушенные города по ту сторону долины колыхались, словно подражая водяной ряби. Лишь после того, как были надеты доспехи и гермошлемы, а генератор выключен, гигантские полусферические оболочки вместе с их вывороченными внутренностями вновь обрели прежний, более или менее ясный вид.

Тиадба нашла небольшое утешение в том, что истекавшие светом поры в грунте с каждой новой милей встречались все реже, и не надо было следить при каждом шаге, куда ставить ногу.

– Я совсем не понимаю, где мы очутились, – на ходу пожаловался Денборд.

– И не надо. Просто следуй курсу маяка, – язвительно бросил Кхрен. Во время отдыха девушка заметила, что он массировал себе ноги, что-то недовольно бурча под нос.

– А помните, доспехи что-то говорили про опасное эхо? – высказался Нико. Видно было, что юноша прячет в себе некое горькое разочарование: вероятно, оттого, что не удалось разведать звездные лодки. – Ну и где они? Могли бы узнать что-нибудь новенькое.

На жалкую попытку прозвучать молодцевато никто не отреагировал. Путепроходцы вскарабкались на гребень и обернулись, оглядывая пройденный путь. Тут выяснилось, что долина, которую они только что пересекли, с этой стороны выглядела ровно наоборот – она превратилась в длинный, пологий холм. На место вернулись и звездные лодки. Насмотревшись, они повернулись к ним спиной, и тут их ждал новый сюрприз: разрушенные города исчезли – их заменили сады из карликовых глянцевых деревьев, усыпавших низкие черные холмы.

– Мне это уже вот по сюда… – покрутил головой Денборд.

Пилигримы выстроились шеренгой в паре десятков шагов от кромки поросли и задумались.

– Опасными они вроде бы не выглядят, – неуверенно произнес Шевель, ежась под доспехами. Наверное, на отдыхе пропустил несколько чесавшихся мест.

– Здесь нам что-то угрожает? – спросила Тиадба, обращаясь к своей умной броне. Она уже знала, что скафандр порой дает ответы на прямо поставленные вопросы. На сей раз девушке почудилось, что между стволами шныряют какие-то мелкие тени, и она пережила пару неприятных минут, поджидая реакцию доспехов.

– Здесь имеет место эволюция, – наконец сказал гермошлем. – Об этом следует послать доклад.

– Вот чудак! Разве он не знает, что обратная связь запрещена? – удивился Шевель.

– Что такое эволюция? – хором спросили Фринна и Херца.

– Коррекция, способствующая выживанию в изменяющихся обстоятельствах. Иногда подобная коррекция позволяет стабилизировать условия внешней среды.

Махт фыркнул.

– А на человеческом языке можно объяснить? – нахмурился Шевель.

– Ненулевая вероятность благоприятного исхода. Поддержание факторов реальности без искусственного вмешательства, которое может сказаться на защитной броне как отрицательным, так и положительным образом.

– Ясно, – в свою очередь фыркнул Шевель.

– Обернитесь, – вдруг приказали доспехи Тиадбы.

Все одновременно посмотрели назад: люди в скафандрах, очень похожих на их собственные, – человек тридцать-сорок – спускались с гребня в долину, но при этом наклоняли корпус так, будто взбирались на холм, а вовсе не наоборот.

Они приближались – осталось не больше сотни-другой шагов.

– Новые пилигримы из города! – счастливо воскликнул Кхрен и кинулся было им навстречу, но Тиадба схватила его за руку.

– Готовьтесь бежать, – распорядился скафандр. – Опасность позади выше, чем впереди.

– Это и есть эхо? – прошептала Тиадба.

– Да, – последовал короткий, холодный ответ.

Другие пилигримы – или эхо – передвигались вроде бы медленными, усталыми шагами, но при этом удивительно быстро сокращали расстояние. Кхрен застонал. Видно было, что доспехи членов этой группы разваливались на куски, гермошлемы вяло болтались за плечами, а лица эхо-пилигримов были иссохшими, морщинистыми, темными. В их безжизненных, нефокусирующихся глазах плавало слепое отчаянье.

Вот именно – слепцы.

Нет, никуда они не шли – просто бесконечно повторяли одно и то же. Эхо.

– Развернуть генератор, всем в защитный купол, – приказала Тиадба и тут же сообразила, что броня не разговаривала с ней, хотя указания, тем не менее, всплывали в голове – четкие, быстротекущие картинки. Ее товарищи немедленно повиновались, и вскоре все сидели под низким мерцающим сводом, судорожно вцепившись друг в друга, как перепуганные малыши, едва доставленные из креш-яслей.

Слепые эхо-пилигримы прошли мимо купола и угодили в редколесье карликовых деревьев, один за другим натыкаясь на тускло светящиеся ветки. Тела лопались как мыльные пузыри, оставляя после себя лохмотья кожи, которые некоторое время еще висели, напоминая больные листья, после чего скукожились, превратились в пыль и исчезли вместе с ветром. Из всей группы осталась едва ли половина.

– Где Перф? – вдруг обеспокоился Шевель. Его спутники переглянулись, а Тиадба рискнула высунуть голову сквозь оболочку – кругом никого не было. Все кричали, нервно озирались, однако снимать купол так и не решились.

Тиадба увидела Перфа шагах в десяти: он двигался среди слепцов, неловко взмахивая руками, будто продирался сквозь болото, по грудь в вязкой жиже. Треснувшая, разломанная броня серых фигур липла к нему при каждом касании – и в этих местах его доспехи линяли, теряли яркий алый цвет, превращались в мертвую серость, а затем слезали лохмотьями. Слепцы дергали за лохмотья, сдирая с Перфа скафандр, как кожу с переспелого фрукта.

Внутри купола царила тяжелая, безнадежная тишина – окоченев от ужаса, все смотрели, как танцует и кривляется нагой Перф на черном щебне. Между тем эхо-пилигримы словно появлялись ниоткуда, обтекали его, проходили насквозь, сдирали остатки человеческого образа, пока, наконец, он не превратился в полупрозрачный манекен, мерцающий и дрожащий, будто был сделан из студня.

А затем Перф попросту осыпался прахом. Горка пыли взметнулась под ветром и исчезла среди мутно-пурпурных лоскутов неба.

– Еще идут! – всполошился Кхрен, тыча пальцем в сторону гребня. Там скапливались сотни поддельных путепроходцев – мертвых эхо-пилигримов – готовясь, судя по всему, вновь двинуться в бесплодную атаку на светящийся лес.

– Это те, кто не может пройти дальше, – прошептал Нико. – Почему они хотят нас убить?

– Прижаться теснее! – крикнула Тиадба, увидев очередную картинку мысленным взором. Мускулы ее напряглись, она почувствовала, как их сдвигает плотнее.

Полусфера стала серебристой, съежилась, уплотнилась, облекла их контуры. Тиадбу притиснуло к опоре, на которой крепился генератор. Небо и горизонт перекосило – все энергия уходила на защиту, ничего не оставляя на генерацию фальшивых изображений на лицевых щитках гермошлемов.

Впервые они подошли вплотную к тому, чтобы увидеть, как в действительности выглядит Хаос. От предельной невозможности этого зрелища стало так больно, что никто не мог издать ни звука. Наконец скафандры спрятали непостижимый вид под пляшущими белесыми пятнами. По крайней мере, так показалось Тиадбе – разобраться в происходящем не получалось, потому что терялась сама способность мыслить.

Что-то туманное, некий всплеск беспокойства со стороны ее визитера всплыл в голове – в спутанном море согревающего цвета она ощутила присутствие той, второй – которая смотрела ее глазами и, казалось, нашептывала: «Говорят, что когда умирают от холода, то сначала чувствуют тепло…»

Глава 73

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Бидвелл повел Джинни и Джека к южной двери, а Главк придержал Даниэля.

– Он не так прост, как кажется. Вы подслушивали наш разговор – уловили, к чему он клонит?

Даниэль усмехнулся.

– Вы стращаете меня?

– Он чего-то хочет. Собирается «доставить» вас, как это бы сделал я.

– Не исключаю, что вы до сих пор не отказались от этой мысли. Что будет, если вдруг Алебастровая Княжна здесь появится?

– Нет, она ушла в серое, как Моль, – но ненадолго, нутром чую, – ответил Главк и встревожено оглянулся. – Я, можно сказать, уже вижу их возвращение. Здесь все станет их вотчиной. Мне нужен партнер, – добавил он обеспокоено, заметив, что Даниэль по-прежнему сохраняет невозмутимость. – Нам обоим нужны партнеры. Когда наша Госпожа вернется… Поодиночке мы несбалансированны, беззащитны.

– Вы охотник, я добыча, – пожал плечами Даниэль, ближе наклонился к вскинутому лицу Главка и поморщился на кисловатую вонь, едва прикрытую запахом аниса. – Не забывайте об этом.

– Были случаи, когда я выпускал птичек, – сказал Главк, отирая рот тыльной стороной ладони. – Уверяю вас, в свое время и я делал добрые дела.

Даниэль покачал головой и повернулся к двери.

Главк бросил ему в спину:

– Я не один такой охотник. Да и она не единственная опасность.

Даниэль присоединился к молодым людям.

– Надеюсь, ваш мистер Бидвелл знает, о чем говорит.

Старик, стоявший неподалеку, меланхолично заметил:

– Да-да, я понимаю, мистер Айрмонк хорошо знаком с такими вещами на практическом уровне.

Из кармана фартука он извлек связку ключей. На стальном дверном засове висел черный чугунный замок. Дамы отошли в сторонку, а Главк придвинулся ближе к печке, протягивая руки к теплу. Бидвелл отыскал на связке три нужных ключа.

– Итак, вот мои инструкции: им нужно следовать буквально… Джек, идите к дальней стене и откройте дверь слева – не в середине, и не справа. Вы, Джинни, заходите вслед за Джеком и открываете дверь справа – запомнили? Джек – левая дверь, Джинни – дверь правая. А вы, Даниэль…

– Ясно-ясно, мне в дверь посредине.

– В комнатах должно быть вполне комфортабельно – ни холодно, ни жарко. В каждой имеется по небольшому окну, света хватит, чтобы разобраться в обстановке. Внутрь этих комнат никто не заходил в течение сотни лет. Ни один наблюдатель не был свидетелем того, что в них происходило… Там ничего нет, кроме старого стула в каждой комнате – и, пожалуй, пыли.

Джек посмотрел на Джинни. Странная девушка: она вернула его взгляд широко распахнутыми, пустыми глазами, как если бы не узнавала – как если бы они никогда не встречались, и она ничего не хотела от него. Потеряна, и глубже, чем он.

В зрачках Даниэля ясно читалось: «Мы все спятили, ну и черт с ним».

– Ваше время в присутствии Мнемозины трудно оценить заранее – однако, с нашей точки зрения, оно пройдет быстро, максимум несколько минут. Вам, возможно, покажется, что минули годы.

Крупным, позеленевшим от времени бронзовым ключом Бидвелл отпер висячий замок. Под взглядами зрелых любительниц чтения, стоявших поодаль, в островке тепла от печки, в окружении книжных полок и лестниц – чьи вершины терялись в мягком сумраке под потолком, куда почти не попадал свет от зеленого абажура настольной лампы, – Бидвелл открыл деревянную дверь. Петли взвизгнули, и с притолоки посыпались сухие кусочки краски. По щиколоткам Джека потянуло холодом, словно между ног прошмыгнул призрак нетерпеливой собаки.

– Джек, вы первый.

Юноша спиной чувствовал взгляды. Он передернул плечами и шагнул внутрь.

Бидвелл закрыл дверь, а Главк пробормотал:

– Bonne chance[16].

В длинной поперечной комнате с высокими потолками было бы совсем темно, кабы не красно-бурый луч света, пробивавшийся сквозь крохотное оконце слева, над головой Джека, вырисовывая на противоположной стене бледный квадрат. В целом помещение было узким, пустым; деревянный пол стал серым от древности.

Прищурившись, Джек различил три двери напротив. Постепенно глаза адаптировались к сумраку. Снаружи по-прежнему доносился шум, будто потихоньку обрушивалось небо, однако здесь звук казался приглушенным, менее важным.

Юноша пересек комнату, встал слева от двери и задумчиво посмотрел вверх, примечая, как под прямыми углами сходятся высокие стены и потолочные балки. В обычной ситуации он бы ухватил и повис на мировых линиях как Тарзан на лианах, прижимая их к груди целой охапкой. Однако сейчас все возможные пути были обрезаны, вернее сказать, ограничены единственным – ортогональным – выбором: входить – не входить.

Он достиг нулевой точки. Нулевого момента истины.

Джек сделал шаг, удаляясь от безопасности, надежности левого угла комнаты. От этой мысли его разобрал горький смех, однако юноша тут же умолк, почти перестал дышать. Эта промежуточная комната – тамбур, предбанник судьбы – была пуста, однако он чувствовал, что находится здесь не один. Что-то поджидало, пока он делает свой выбор. Оно затаилось, с бесконечным терпением отсчитывая удары его сердца… и все же…

– Чего ты от меня хочешь? – прошептал Джек.

Три двери, шесть вариантов решений.

Тем не менее – только два возможных фатума. Не вполне ответ, к тому же бессмысленный. То, чего ждал каждый из них, казалось обособленным, его не получалось сложить вместе.

Джек нашел в себе силы сделать еще два необходимых шага и очутился перед своей дверью. Ручка покрыта коростой ярь-медянки. Он вставил ключ. Старый механизм – трудно провернуть. Джек покрепче сжал головку ключа, поднажал, включив плечо и корпус – и после нескольких попыток что-то поддалось – заскрипела древняя бронза, и дверь приоткрылась.

Какое странное чувство: знать, что ты первый, после стольких десятилетий…

Сейчас он едва различал наружный шум мертвого или умирающего города, мог вообразить – и поверить, – что находится где-то на круизном лайнере, плывущем в далеком, мягком океане… из чьей-то каюты доносится пение радио, настроенного на волну малоизвестной станции – здесь он даже улыбнулся – KRAK, Рагнарок AM.

Нахлынула отрешенность… страхи, угрызения совести, нерешительность, беспокойство – все это смахнуло прочь, остался лишь он, Джереми Ромер. Здесь не надо делать вид, будто тебя зовут Джек. Только Джереми – имя, которым наделила матушка.

За только что открытой дверью обнаружилась узкая и длинная комната с высокими стенами. Похоже, эту часть склада Бидвелл поделил на три одинаковых прямоугольника. В дальнем конце, чуть ли не под потолком – очередное крохотное оконце, бросающее странный свет. Странный оттого, что здесь он противоречил углу, под которым падал свет в предбаннике.

Джек приблизился к незатейливому белому стулу, небрежно окрашенному толстым слоем, что было ясно по глубине трещин. Он повернулся, взглянул на потолок и медленно сел.

Сложил руки на груди.

Скептически вздернул брови.

Спустя несколько минут накатила зевота, которая ватой заложила уши, поэтому он не услышал начало чьего-то вопроса, что прозвучал глубоко в голове:

– …твое первое воспоминание?

Джереми вздрогнул, решив, что заснул. В комнате по-прежнему никого, дверь надежно закрыта.

Он дернулся – на сей раз от прикосновения чьих-то пальцев: словно погладили по руке, – поерзал на стуле, устроился поплотнее, чувствуя, что вот оно, начинается. Его личностное «я» крошилось, как речной лед, из-под которого хлынули воспоминания.

Отец Джереми сидел за рулем. Они покидали Милуоки в поисках нового места для жизни – через полгода после смерти матери, через три месяца после короткого и, как выяснилось, последнего ангажемента в третьесортной комедийной труппе – через месяц после того, как Джереми сломал ногу, пытаясь жонглировать на уницикле.

Было ему двенадцать.

– Ты когда-нибудь слышал про Бледного Попечителя? – спросил отец.

– Это что, рок-группа?

– Нет.

За окном мелькал невыразительный пейзаж: пустая равнина с низкими бурыми городишками, коричневато-розовые закаты, полуденное небо с грозовыми тучами, а в промежутках между бурями – вялые облака, как стадо овец, пасущихся на голубых лугах.

Я ногу сломал?

Заболела правая лодыжка. Один-одинешенек, сидя в пустой комнате, Джек нагнулся почесать ноющее место.

Бидвелл открыл дверь во второй раз, и Джинни пересекла порог. Если старик что-то и сказал, она не услышала. Узкая комната впереди – можно сказать, коридор – шла поперек склада. Воздух был спертым, тянуло холодом. Она бросила взгляд на левую дверь – комнату Джека. Что бы в ней ни происходило, оттуда не доносилось ни звука.

Позади девушки скрипнула закрываемая дверь. Сделав короткий вдох, чуть ли не икнув, Джинни медленно прошла вправо, вставила ключ, повернула, взялась за ручку, но, перед тем как открыть створку, замерла. Странно, что она без возражений согласилась на такую роль.

Внутрь этой комнаты не ступала нога человека на протяжении столетия. То, что ждало там, принадлежало только ей.

Низкий, гулкий шум разрушения продолжал перемалывать время снаружи. Не только время, но и саму Землю – словно зернышко под мельничным жерновом, – однако Джинни было все равно. «В этой комнате, – подумала она, – все скоро кончится». Как ей было известно, кошмар, с которым столкнулась та, вторая, невозможно примирить, «согласовать», – на это не способен никто, даже высшая муза или кем там является Мнемозина. Бог. Богиня. Демиург. Горничная в доме Создателя, подметальщица несогласуемого мусора. Добросердечная сестра жуткой Алебастровой Княжны, которая выглядит белой, хотя на самом деле ей надо бы вымазаться в черное: Кали, кала — санскритское слово, обозначающее «время». «Отбеливательница» и «очернительница» в одном лице. Джинни успела прочесть кое-какие книги, которые подобрал для нее Бидвелл: вытащил из шкафа, помеченного табличкой NUNC, NUNQUAM[17] – по большей части греческая и индуистская мифология. Увы, ни одно из повествований не напоминало то, что рассказал Бидвелл.

Старые времена подходят к концу, осталось немного. Должны быть созданы новые воспоминания. Предстоит выковать новое время. Кто разожжет огонь в кузнечном горниле?

Память начинается и заканчивается вместе со временем.

Эти слова – или впечатления, коль скоро они не были облечены в слова, просто ощущались глубоко внутри, – заставили Джинни разозлиться. На Бидвелла. На Джека с Даниэлем. Никто из них не вписывался в ту жизнь, о которой она мечтала. Ей захотелось прочь. Убежать. Прыгнуть между мировыми линиями, перерезать их – пусть себе плывут излохмаченными обрывками.

Но вместо того чтобы повернуться и кинуться назад, она вновь взялась за дверную ручку, нажала – дверь поддалась не сразу, и девушка состроила недовольную гримаску, – а за дверью оказалась узкая комната, расположенная перпендикулярно коридору и уходившая до задней стены склада.

Окно под потолком светилось творожистым, липким пламенем изувеченного солнца, которое съело смертельно больную луну.

Посреди комнаты находился старый белый стул, как и обещал Бидвелл. За столетие медленного нагрева и охлаждения краска на сиденье облупилась.

Джинни сглотнула и прошептала: «Я пришла». Она подошла к стулу, положила руку на закругленную спинку, вспомнила, что не закрыла за собой дверь, обернулась… Дверь явно никогда не открывали.

Со стула поднялась тень, уступая место… глаза выкидывают фокусы?

Она сама была этой тенью.

Джинни села.

Бидвелл открыл дверь.

– Поторапливайтесь, – сказал он Даниэлю.

Склад дрожал от немыслимого грохота за стенами.

Даниэль чувствовал себя в высшей степени уверенно. Увереннее, чем когда-либо. Он справится. Он способен победить Терминус. Кто-то обязательно прорвется – иначе с какой стати надо было собираться в этом месте? В чем смысл этой чепухи?

Ведь есть еще юная парочка, к тому же моложе Фреда, да и Главк крутится под ногами – человек без возраста, хотя и серьезный противник. Что же касается Бидвелла, то Даниэль инстинктивно понимал, что в старика перепрыгивать нельзя в любом случае. Никак не улыбается вечно сидеть на этом складе, а снаружи старик долго не протянет.

Не мог Даниэль выбрать и кого-то из пожилых дам. С болью заметил он, как из сумочки выглядывает одна из пресловутых зеленых книжек, с номером 1298 на корешке. Женщина в медицинском халате, Санглосс, отнеслась к нему с клиническим интересом. Остальные же попросту проигнорировали. Он, можно сказать, чуял их подозрительность. В каком-то смысле они были сильнее и, возможно, более закалены, чем Главк.

Не пойдет.

Кстати, о Главке. Тот сидел на низкой скамейке и с застывшей улыбкой наблюдал за небольшой внутренней драмой Даниэля.

– Валяйте, – произнес он. – Здесь для вас ничего нет.

Макс не догадывался, насколько он прав. Когда дверь закроется, все они – и Бидвелл, и Главк, и дамы – могут исчезнуть бесследно. Да весь склад может взлететь, как горящее перышко под порывом ветра. Случиться может что угодно… Но Даниэль выживет.

Он ступил через порог. Бидвелл закрыл наружную дверь. Внутренние двери слева и справа захлопнуты, изнутри не доносилось ни звука. Он представил, как Джинни и Джек сидят в комнатах, скучают, ждут, пока пройдет достаточно времени и их позовет Бидвелл, принесет свои извинения. Старик понятия не имел, что сейчас происходит.

Склад сочувственно гудел, как задетая струна, – он хотел присоединиться к всемирному обвалу. Хотел умереть.

В узкой средней комнате Даниэль сел на белый стул, сгорбился и принялся ждать.

Со страхом.

Старенький «додж» пересекал пологие холмы; скоро должны появиться горы, хотя Джереми не знал, где они находятся, да и не особенно волновался по этому поводу.

Он лежал на заднем сиденье, растянувшись поперек всего салона. Настроение паршивое. Это даже настроением нельзя назвать: бетонный туннель без конца и края. Райан, его отец, умирал, и это означало, что в конечном итоге у Джереми никого не останется – никого и ничего, кроме рудиментарных навыков: посредственные репризы и слабые, тупые фокусы, которым сумел научить отец.

– У меня был сон про Бледного Попечителя. Это что-то вроде летающего робота, – сказал Райан. – Он приходит, когда ты умираешь. Забирает с собой. Как бы мусорщик.

– Приходит за тобой. Не за мной, – буркнул Джереми и тут же пожалел об этом.

Райан оскалил зубы, как енот.

– Да-да… В общем, в моем сне есть такая пещера, огромная, у них очень яркое небо и множество людей. Но они другие. Маленькие уши, на голове мех вместо волос. Помню очень немногое, да и бывал-то там всего пару раз… Словом, они так называют смерть, люди в моем сне – «Бледный Попечитель». Довольно пугающая вещь, хотя в том месте он никогда не забирает живых – и никто никогда не болеет. Они устраивают сражения, но друг друга не убивают. Никто не ворует. Воспитывают детей, хотя не своих – детей доставляют готовыми. Будто аист оставляет под капустным листом. Странно, да?

Джереми резко присел, поправил гипс – что-то неясное шевельнулось в подсознании. Затем вспомнил, где находится. Постой-ка, что это была за мысль…

Отец тем временем продолжал:

– Они устраивают праздники и нечто вроде сражений, называют их «маленькими войнами», где здоровяки себе кровь полируют. Правда, интересно?

– Сновидения – полнейшая чушь. Ты сам так говорил.

– Ну, в моем случае это не так. Даже задаюсь вопросом, что случится дальше? И к тому же там все логично – если не считать последнего раза, в московской гостинице, когда все изменилось. Я увидел другую часть этого же самого места. Какие-то люди оказались гораздо выше. Они раздавали что-то вроде рыцарских доспехов… красные, желтые, зеленые… напоминали латы, только мягкие, вплоть до самых маленьких кусочков. Герметичные, как космические скафандры, хотя снабжают не просто воздухом, защищают не только от холода, но и… Трудно объяснить. Короче, сохраняют тело и душу вместе.

Голос Райана принял благоговейный оттенок, словно отец верил этому полностью, вновь переживал тот момент…

– Тебе приснился кошмар, вот и все, – заявил Джереми. – И ты меня разбудил.

– Я тебя разбудил? А кто пихался гипсовой ногой? – Райан бросил взгляд через плечо. – Джереми, будь человеком. Дорога и без того изматывает. А уж сейчас-то…

От этих слов стало невыносимо больно.

– Но я же слушаю!

– Понимаешь, времени у нас осталось не так много, вот я и подумал… объяснить, что значит иметь сына… поделиться отцовской, с позволения сказать, мудростью…

Джереми не понял, накатил ли на отца приступ жалости к себе, или он просто «выкашлянул» неудачную шутку. (Райан всегда говорил, что неудачные шутки «выкашливают», а не рассказывают. Будто кусок пищи или мокрота попали в трахею: «Если начал шутку и от нее вдруг першит в горле, не вздумай выкашливать! Или шутка неправильная, или зрители не те»).

– Делись, – буркнул Джереми, готовясь страдать в относительной тишине, потому что Райан и вправду умирал. В этом Джереми был уверен, хотя, конечно же, никто не говорил об этом открыто.

– Ладно. – Райан задумался на пару секунд, хмуря брови. – Короче, эти скафандры держат тебя живым в гиблом месте, где нет правил. Но эти люди с маленькими ушками – я и мои друзья – направлялись именно туда, прямо в эту жуткую страну, а начальники — такие высокие ребята – нас одевали. Сами они туда идти не хотели. Может, им нельзя. Может, на это способны только мы, маленькие. Странная история, правда?

– Упасть и не встать, – кивнул Джереми. – Мне такое никогда не снится.

– Меняется жизнь, меняются и сновидения. Когда-то и я видел только нормальные сны… Слушай, а тебе что снится?

– Жабы. – Джереми самостоятельно придумал довольно смешную шутку про то, как жабы решили пересечь шоссе – захотелось рассказать ее отцу, но потом это желание пропало. – Хочу увидеть сон про маму.

– Да…

Некоторое время Райан вел машину, не говоря ни слова.

«Мой отец был толстым. Очень хотел стать комиком», – сказал Джек в клинике Мириам Санглосс.

У отца были редкие рыжие волосы, красное круглое лицо и комплекция докера – крупные мускулы, крупные кости, веснушчатая кожа, над которой так смеялась мама в тот памятный день, когда рисовала на отце цветы и татуировку под монстра для уличного парада в Уокегане. В ту пору она снималась в каком-то фильме – настоящая, оплачиваемая работа, – и они даже задержались на пару недель после окончания съемок, выступали в местном театре… Ну и, конечно, еще был парад, настоящее веселье.

Джереми было двенадцать. На пальцах он подсчитал число дней, которые прошли от парада до ее смерти. Четыре.

«Додж» доставил Райана и Джереми через всю Монтану и Айдахо в Орегон. По дороге остановились в Юджине, где Райан дал несколько представлений в крошечном цирке, чей владелец некогда ухаживал за мамой. Целую ночь они с отцом пили и рыдали друг у друга на плече… «С чего бы это?» – озадачился Джереми.

Из Юджина отправились в Спокан и сейчас пересекали восточную пустыню. Их последняя поездка.

– Все теряют матерей, – сказал Райан. – Это происходит с начала времен. Память – мать каждого из нас, Джереми.

А сейчас – NUNC — он сидит на белом стуле.

– Все имеет значение; нет ничего самодостаточного. Назови себя Джек, потому что это безопасное имя. Стольких зовут Джек – можно запросто спрятаться. Это сильное имя, универсальное.

Странно вот что (в его жизни и без того предостаточно странных вещей): сидя в этой комнате, он вполне готов был поверить, что поездка с отцом действительно была его первым воспоминанием, первым опытом жизни. Произошедшее до того – смерть матери, начало путешествия, сломанная нога – напоминало звук умирающего города за высокими стенами: присутствует, но не убедительно.

– Имеется некий номер, его присваивают томам, расположенным на несуществующей полке во времени, далеко-далеко отстоящем от нас, ждущим своего согласования. Ждущим, пока не будет сделан выбор. Откуда ты пришел в действительности, Джереми? Кто твоя настоящая мать? Почему она тебя разыскивает?

Джинни закрыла глаза. Вернулась в Милуоки, затем вновь очутилась в Филадельфии. Вместе с родителями.

Они редко задерживались в одном месте дольше, чем на месяц-другой. Во время переезда все устраивали так, чтобы не оставить никакого впечатления – чтобы никто их не запомнил. В принципе, семья могла бы вернуться в тот же город через несколько лет, и даже поселиться в прежнем доме – все равно их бы встретили как полных незнакомцев. Впрочем, этим они не занимались.

– Мы не оставляем за собой следов, – говаривала мать, когда Джинни была еще ребенком.

Девушка помнила, с каким старанием пыталась завести себе друзей, познакомиться с мальчиками. Но потом вышло так, что ее семья – измученная, выжатая – слишком долго задержалась в одном городишке, и они нарвались на собственные фокусы с памятью. Матушка куда-то делась – попросту пропала, словно ее стерли с громадной школьной доски. Через пару недель исчез и отец. Возможно, они угодили в лапы сборщиков, типа того мужчины с серебряным долларом. Или Главка. А может, родители принесли себя в жертву, чтобы спасти дочь. Ответа она уже не узнает. Как если бы ее родители никогда не существовали на свете. Этому не было доказательств – если не считать библиотечного камня.

Оставшись сиротой, владея лишь сум-бегунком, она начала видеть странные сны – и узнала, что умеет пермутировать.

Пройден большой путь. Жизнь превратилась в один долгий кошмар: обе ее жизни, здесь и там. Как странно, что из-за того места она очутилась в нынешней ситуации.

Через несколько недель после исчезновения отца Джинни села на рейсовый автобус дальнего следования и провела несколько суток, разглядывая из окна бесконечную цепь влажных лугов и холмов. В Филадельфии довелось пожить на улице. Выяснилось, что бомжи забывают все подряд, даже при самых благоприятных условиях. Девушка решила, что ей нужно нечто иное.

Вскоре она автостопом добралась до Балтимора, где с доски объявлений сорвала клочок бумаги, и тем же вечером прибыла со своим рюкзачком в один из дряхлых щитовых домишек, где обитали готы и рейверы, – настроившись пожить здесь подольше, как бы пустить корни, оставить за собой хоть какие-то следы. Впервые после исчезновения родителей она чувствовала себя комфортно, дома – некоторое время. Пока не позвонила по номеру, найденному в газетном объявлении…

Джинни подняла взгляд на голую стену, лупившуюся краску, тени, медленно передвигавшиеся по доскам.

– Ты это сама выбрала? В прошлом было лучше?

– Кто ты? – вскрикнула девушка.

Молчание. Дурацкий вопрос. Она и так уже знает ответ – хотя он не несет в себе большого смысла.

– Тогда кто я? Ничего не помню до звонка по тому номеру – в этом дело? Кем были мои родители? Не могла же я просто выскочить ниоткуда, ведь так?

Вежливое ожидание.

– Ну хорошо, – гневно сказала Джинни, решив проверить допустимые пределы. – Вы этого хотели, так что не обижайтесь. Допустим, я пришла из страны, именуемой Тула. Это большой остров к северо-западу от Ирландии. Последний контакт с внешним миром состоялся в эпоху… м-м… Второй мировой. Немцы оккупировали мой родной остров, но мы их выбили еще до окончания войны… На холмах и в горах стоит множество громадных каменных замков. Мои родители работали в одном из королевских дворцов на южном побережье, и мне разрешали играть в замках, где прятались принц и принцесса. Переезжать приходилось каждый день. Страшно было всем, но только не моей семье. Мы с братьями – у меня трое братьев, – мы часто летали на планерах со скал, и однажды я сломала руку…

Кто-то рассмеялся – за спиной, кругом, – веселясь от ее самонадеянности. Рука девушки заныла, и с болью нахлынули воспоминания: широкие луга у подножия каменного замка, пурпурно-бурого под сенью камышовой кровли, сладко пахнущей в свежем воздухе весны… вкус меда прямо из сот; беспокойство отца – местный врач вправлял ей кость без анестезии; на руку наложили припарку из топленого сала с чистотелом, затем обернули в пропитанные воском льняные полотенца, закрепили шиной из двух гладко выструганных белых сосновых дощечек…

Вирджиния – «непорочная» – так ее назвали в честь Королевы-девственницы, Елизаветы I, которая в свое время предложила союз Туле, нуждаясь в их помощи в борьбе с испанцами. Союз расцвел в эпоху короля Якова I.

Джинни улыбнулась – ей дали возможность выбирать. Она, можно сказать, чувствовала, как замечательный, ярко расцвеченный хвост истории и воспоминаний тянется за ней… вибрирующее прошлое оживает… запах, цвет и вкус борются между собой за право зафиксироваться на месте…

Все реально – здесь не просто ее воображение!

– Господи, – тихо сказала она, и голос эхом отразился от стен. – Значит, это правда?

Девушка впервые испытывала такое чувство легкости и свободы. Даже голова кружилась. Она пермутировала судьбы, только в обратную сторону.

И здесь вдруг до нее донеслось мягкое возражение.

– Да, это чудесно – великолепно протянутая нить – но она слишком далека от того места, где мы находимся сейчас. Ее невозможно согласовать. Пока невозможно. Попозже…

Замечательная история поблекла столь же быстро, как и появилась, хотя на языке все же остался привкус меда, словно награда за смелость.

– Ты существуешь, да? – прошептала Джинни. – Ты существуешь, и ты прекрасна. Но ты больна… умираешь, потому что Вселенная больна и умирает. Так?

Нет ответа.

– Раз это правда – можно мне получить другое прошлое? Лучшее, более счастливое прошлое?

Здесь не требовалось ответа. Джинни потрогала шкатулку в кармане.

– Когда я родилась? – внезапно прозрев, спросила она.

– Я пробыл здесь долго, – сказал Даниэль, обращаясь к нависшей тишине. – Тысячи лет. Миллионы. Не все, конечно, помню, но досюда я догадался. И сейчас я произношу эти слова лишь для того, чтобы скоротать время, потому как вся эта дешевая ерунда выеденного яйца не стоит. Если на то пошло, я чуть-чуть только помню, что было до моего прыжка в Чарлза Грейнджера. В этом-то и проблема – вещи, которые приходилось делать, чтобы вырваться из гиблых, отмирающих мест, – большими скачками. Сейчас остался лишь один путь, один выход. – Он резко махнул рукой. – Сквозь Терминус, проскочить на ту сторону, какой бы они ни была. Вот и вопрос… Кто пройдет туда, а кто застрянет здесь? Может статься, ты не знаешь, потому что это не твоя работа. Но если такое кому-то под силу, то считай меня своим билетом, садись на закорки. – Тишина, казалось, стала глубже. – Это ты, Алебастровая Княжна?

Даниэль испытывал чувство резкого дискомфорта. В комнате что-то есть – оно просто отмалчивается. Как жаль. Ему никак не удавалось вспомнить нечто важное – нечто жизненно важное.

– Послушай, это как бы мой кастинг, да? Те, остальные – они говорят, что им грезится другой город. А мне нет. Так отчего мной заинтересовались эти монстры – Моль, Уитлоу, Главк или кто там еще. Что я могу им дать? Камень? Я даже не помню, как он стал моим. Кажется, пришлось кого-то убить. Вот почему он всегда возвращается ко мне. Кому-то надо умереть.

Он коротко вздохнул – начинала кружиться голова.

– Я – сумасшествие, которое скачет от человека к человеку. Я предатель, лжец, я сам уничтожал, меня пытались уничтожить, но я всегда спасался. Так кто же я такой?

Даниэль закрыл глаза. В затылке прорезалась сильная боль – от тоски и надежды.

– Мы ведь еще не скоро увидимся, я не ошибся? – прошептал он в пустоту.

Джереми нашел отца лежащим на полу ванной. В мотель прибыли врачи. В голове Райана лопнул какой-то сосудик – отца разбил паралич, речь сделалась неразборчивой.

Райан не разу больше не упоминал Бледного Попечителя. В больничной палате Джереми услышал от него:

– Спаси мать. Всегда ее помни.

Без объяснений.

Джек делал свой выбор – вечный упрямец. Он любил родителей и хотел во всем быть похожим на отца.

Три дня спустя очередной удар убил Райана. Отца не стало. Одно дело дурачить простаков на потеху зрителям, развлекать их яркостью игры, и совсем другое – построить собственную жизнь на прочном, чудесном фундаменте воспоминаний, как хороших, так и плохих: жизнь без прорех, болезненную, но настоящую.

Гипс сняли как раз перед похоронами. Фокусники, комики, баскеры и актеры прибыли со всего штата Вашингтон, кое-кто из Орегона и Айдахо. Джереми даже не представлял, до какой степени отца любили – очередное свидетельство того, как мало ему было известно о действительно важных вещах.

Перед тем как покинуть мотель, Джереми открыл отцовский рундучок. Внутри он обнаружил стопку книг в бумажных обложках – по большей части романы Клайва Баркера и Джека Керуака (вот откуда он взял себе псевдоним), – три пары костюмов, пять комплектов сменного нижнего белья, из которых ему ничего не подошло, и серую шкатулку в бархатном мешочке. В ящичке хранился покореженный камень, как бы обоженный, но с крошечным красным глазком, который тускло светился в темноте.

«Бродячий» камень.

Сум-бегунок.

Райан никогда не рассказывал, где его раздобыл. Возможно, он принадлежал матушке.

Удача Джека переменилась. Не то чтобы она ему улыбнулась – во всяком случае, не по большому счету, – но все же переменилась.

– Мне бы хотелось… быть маленькой девочкой со множеством друзей, и чтобы я ходила в хорошую школу с хорошими учителями… чтобы я была просто нормальной девочкой. Да, мне бы хотелось вырасти нормальной, полюбить – без каких-либо снов… Мы с Джеком должны влюбиться друг в друга? Потому что ничего такого не происходит – по крайней мере, пока что…

Снаружи светлело небо. Окно под потолком поблескивало желто-зеленым светом, но Джек не знал, означает ли это утреннюю зарю. Не важно. Вероятно, рассветы вообще закончились. Не надо вставать и заниматься делами – ему и так вполне комфортабельно.

– Сколько еще нужно ждать?

Окно отбрасывало расплывчатый серебристый прямоугольник на противоположную стену.

Никакой реакции, и вдруг…

– Какое у тебя другое первое воспоминание?

Ответ нашелся на удивление быстро.

– Что-то меня несет. Я маленький, еще не знаю многих слов. Открывается дверь – дверь странная, она словно бы тает. А сейчас – я вижу мать и отца, только их не так называют – но все равно они мне как родители. Они меня любят. Заботятся. Их у меня отберут.

Он горько нахмурился, скрестил ноги, попробовал откинуться на спинку стула, но тот опасно затрещал, и Джек прикусил указательный палец. Только что сказанное не имело смысла, хотя от него веяло реальностью, подлинной и неоспоримой.

– Ты ведь об этом спрашиваешь. О моем другом первом воспоминании. Помню себя маленьким. А вот тут, сейчас, я не помню себя во младенчестве. Здесь я менее реален, чем в снах… Это неправильно. Идиотизм. Поверь мне на слово, это трижды идиотизм.

Джереми оглянулся по сторонам, внезапно перепугавшись – стало страшнее, чем в завязанном мешке на дне мини-фургона, чем на трансформированной улице, когда он, мокрый и покрытый синяками, лежал возле сточной канавы, уронив в нее руку…

– Это тебя называют Мнемозиной?

По комнате пронесся вихрь – холодный, но вполне дружелюбный, дергающий его за рубашку, за штанины… Игривый. Печальный. Джереми моргнул, поерзал на стуле, затем решил просто сидеть и слушать. Негромкий шелест пришел снаружи, напоминая скорее звук ссыпаемого песка, чем шорох ветра – и больше ничего. Падающий песок или бесконечный набег крошечных волн на пляж. В комнате стемнело. Никакого рассвета за окном. Джереми – нет, он вновь стал Джеком – понятия не имел, сколько прошло времени.

Он кинул взгляд через плечо.

– Эй?

Окно напоминало яму – даже рамы не видно, еле различима стена. Заметно похолодало.

– Все, что мне известно – ложь, – улыбнулся Джек, складывая руки на груди. – Понял. Я готов.

Он не мог просто так встать и покинуть комнату. Это означало бы, что он трус, что не способен пройти дурацкий тест, который все равно ничего не значил…

Часами спустя:

– Я отпрыгиваю от плохих ситуаций. Любой бы так поступил, кабы умел.

– Кого ты защищаешь – и кого ты оставляешь позади? Куда ты идешь, когда прыгаешь, – в свое другое «я»? Сколько всего тебя существует?

Джека пробил пот.

– Не знаю.

Он обтер лоб, затем щеки. Кто-то, откуда-то шепчет какие-то слова через дырку или крошечный динамик. Хватит заниматься чепухой. Он хотел бы избавиться от иллюзии, что умеет прыгать (эта мысль всегда казалась безумной), – хотел бы отказаться от воспоминаний о темном, рассыпающемся мире и о том, что лежит за мембраной (откажемся от всего, нет проблем!) – позабыть про Главка и толстуху с ее осами (вот это пожалуйста, он не против)… Забыть про мерзлый, заикающийся город за стенами этого склада, про дам из литературного кружка, даже про Эллен, доктора Санглосс и Бидвелла. Он готов их всех выбросить из головы – ну, разве что кроме Джинни. Только пусть больше не задают этих вопросов, потому что он искал на них ответы годами. Сколько собственных ипостасей он предал, лишь бы избежать их боль, перепрыгивая на более счастливые, безопасные пряди?

– Я не могу быть всеми нами одновременно. – Джек попытался рассмеяться. – У меня голова лопнет!

Может, он попросту не то вспоминает? Может, он вообще не выбирался из мини-фургона? Что, если все это время заполнено ложью, иллюзией? Главк его мучает – они держат его взаперти, разматывая фатумы с осиными крыльями, – вот почему, скажем, доносится шелест… эта узкая комната окружена осами, их так много, что даже свет не пробивается в окно… Кто знает?

Джек попробовал засмеяться, но вышел звук, напоминающий хруст плотной бумаги.

Впрочем, если допустить, что Главк реален, то Джереми Ромер – Джек Ромер – особенный, обладает особым талантом, видит особые сны. Главк ничуть не более убедительное объяснение происходящему, чем, допустим, Бидвелл или пресловутая Мнемозина, или кто там еще. Может, они вообще одно и то же. Безумие не нуждается в логике или правилах.

Возьмем, к примеру, ярмарочный фестиваль. Его там не помнили – даже Джо-Джим поначалу не узнал Джека. Тупой взгляд – затем щелчок воспоминания.

– Ты меня согласовала, я так понимаю?

Сейчас с Джека градом катился пот.

– Когда я был создан? На самом деле?

– Твое самое первое воспоминание?

Портовый район, краны-гиганты, последний свет дня падает жженым золотом между серыми коробками складов – не особо отличающихся от склада Бидвелла, хоть и не такие старые. Он видит вздувшееся полотно асфальта, с заплатами из гравия и бетона, с резкими мазками – свет, тень… свет, тень… щекам то тепло, то холодно, – он едет на велосипеде. И все же… в его кармане, рядом с камнем…

Джек вытащил головоломку-оригами, позволил пальцам самостоятельно ощупать края, заглянуть в морщинистую чашечку, вытащить язычок, который не замечал раньше.

Бродячий камень появился первым – давным-давно. Камень связал прошлое и будущее, вызвал своего пастыря, его абонентский номер – тот самый номер, о котором спрашивал Главк, – записанный, наверное, где-то с изнанки этой головоломки, которую он еще не научился открывать.

Джек был всего лишь книгой на библиотечной полке.

– Я с ним вместе – во снах. С Библиотекарем. У него мой номер по каталогу – все номера ко всем томам в библиотеке, которая протянулась в бесконечность. Это он начал, его рук дело… Он – автор моего бытия. Неудивительно…

Джек развернул оригами – аккуратно, не разорвав бумагу.

Лишь одна проблема.

Головоломка продолжала раскрываться, номер развернулся по полу, опоясал стены, окружая трескучими цифрами – длиннее самого времени.

Джек расхохотался.

– Я был на велосипеде, да? Вот оно – мое подлинное первое воспоминание – мое появление. Вот почему все с таким трудом нас запоминают – мы новые, а ты до сих пор пытаешься заполнить пустоты.

– Между теми, кто согласовывает, и теми, кто видит и выносит суждения, есть только любовь. Без вас исчезла бы необходимость в музах. А когда вы перестаете видеть, то остается радость материи. Увы, сейчас это уходит в небытие.

Джек вытер глаза, уставился на мокрые кончики пальцев. Он не знал, что означают эти слезы. Потеря большая, чем смерть… секундочку… радость чего?

Величайшая тайна из всех, и недалек тот час, когда он забудет, что когда-либо слышал о ней.

Даниэль сидел на стуле до тех пор, пока не показалось, что его проглотила тишина. И все равно он ничего не испытывал, ничего не слышал.

Тогда он встал и немного походил по комнате, потирая стынущие руки, и на секунду в нем проснулся Фред – цепочка мыслей о математике и физике: «Сумма всех возможных графов является наиболее эффективным, наиболее вероятным путем. Использовать целый космос для генерации всех возможных нитей в матрице пермутированных текстов. Вселенская библиотека поможет сгенерировать самый вероятный путь. Это очевидно».

Даниэль мрачно усмехнулся.

– Молодец. До сих пор пытаешься разобраться. Впрочем, для меня это сплошная чушь. Дальше некуда.

– Меня зовут Даниэль! – крикнул он в высокий потолок. – Я охранял эти камни с начала времен, по всем мирам! Ты должна меня знать!

Тишина.

– У меня была семья. Брат. Множество братьев. Я их помню – некоторых. Одного, кажется, звали Джон… или Шон. Я не просто выпрыгнул откуда-то из пустоты. Хочешь, расскажу тебе, что будет? Нынешнее еще цветочки – хочешь? Если, конечно, ты здесь… но ведь не существует тебя, я прав?

Снаружи, повсюду – падающая пыль.

Он обмяк на стуле. Остальные наверняка чего-нибудь сочинят, наврут, что с кем-то – с чем-то – имели приятную беседу… Притворщики. Бидвелл затеял это, чтобы завладеть камнями. Может, старик решил их запереть и уморить голодом.

Он проворчал в недвижный, холодный воздух:

– Я знаю, кто я такой, даже если ты не знаешь.

Впрочем, сейчас он не был в этом уверен.

Что-то поменялось в углах. Даниэль резко выпрямился и замер, вглядываясь сверкающими глазами в тени.

– Вспоминай. Из дальнего далека – дальше всех. С дальних окраин, спрятанный от всех искателей, пока тебя не перенесли на главную прядь. Вспоминай.

Веки задрожали, закрылись, и он стиснул зубы. Перед глазами возникло зрелище: исполинское сооружение из материала, напоминающего камень, сидит в кратере на необозримой равнине, сидит тихо, молча – миллионы лет, если бы время имело здесь какой-то смысл. Он увидел себя бродящим по комнатам, не совершая при этом ни единого движения – сначала ребенок, затем подросток, такой потерянный и опустошенный, – он рос не постепенно, а сначала исчезал в одном возрасте, потом появлялся в другом, более зрелый и цельный.

А за стенами, выстроившись вдоль далеких, изношенных холмов, высятся гиганты, безликие и неподвижные. Пленники, ждущие вызова.

Долина Мертвых Богов.

Даниэля заставляли вспомнить невозможное. Его создали заново, потом сунули так далеко от главной цепочки реальности, что самые первые воспоминания были агонией. Он прошел через столькие муки и разрушения, чтобы попасть сюда – однако самой сильной болью являлось его собственное происхождение.

Два камня. Почему?

Комната изменилась вновь, и та встреча, та конфронтация, которой он страшился – которую считал невозможной, – произошла и тут же исчезла, так быстро, что пришлось лезть в прошлое, собрав в кулак всю свою волю.

Даниэль замерзал. То, что он желал вспоминать – то, что затуманивало его волю, его намерения, – на миг вскинулось в памяти и продиктовало ответы.

– Ты знаешь меня.

– Да, – сказал он.

– Но не в том виде, как сейчас.

– Не в том.

– Я меняюсь.

– Да.

– Я пропадаю.

– Ты умираешь. Но мы встретимся вновь. Мы встретимся на берегу серебристого моря. Вот что я помню.

Холод проник в его кости.

Даниэль сидел на стуле, промерзший до того, что не мог дрожать.

Перед ним, на деревянном полу, лежал небольшой округлый кусок стекла – сначала зеленого, потом синего цвета. Мутный от древности, словно провалялся на берегу, омываемый, шлифуемый бесконечным наплывом песка и воды. Может, это вовсе не стекло. Он не знал, что это такое. Даниэль потянулся вниз, с минуту подержал кругляш в руке, поворачивая, ощупывая, затем сунул в карман рядом со шкатулками.

Осмотрелся кругом. Тихая, пустая комната.

– Прощай, – сказал он.

Бидвелл пересек узкий коридор и одну за другой открыл двери. Первой вышла Джинни – столь умиротворенной он ее никогда не видел. Затем появился Джек – задумчивый, но с новым огоньком в глазах.

Бидвелл помедлил, прежде чем открыть среднюю дверь, затем все же вошел, приблизился к стулу и потряс опущенное плечо сгорбленного человека. Даниэль помотал головой, поднял веки. Зрачки были остры как бритва – совсем неподходящие глаза для такого лица.

– Задремал, – признался он и потянулся.

– Через пару минут совещание, – сказал Бидвелл.

– А кстати. У меня вопрос… – начал было Даниэль, но старик вскинул руку.

– Не нужно. Это все личное.

Выходя за дверь, Бидвелл кивнул три раза, бросая взгляд в три случайные точки комнаты.

«Момент миновал», – подумал Бидвелл. Момент, к которому он готовился тысячу лет.

Глава 74

ХАОС

У них не оставалось выбора. Очередная волна темных пилигримов – мертвых, умирающих или отражающихся бесконечным эхо – хлынула с гребня.

– Их слишком много, и они слишком сильны, – предупредили доспехи. – Генератор не сможет вас защитить.

Тиадба выдернула стойку из почвы. Защитный купол свернулся, утонул в яйце, которое выдало фонтан искр и зашипело, темнея.

– В лес! – крикнула девушка.

– Это же не деревья! – запротестовал Денборд. – Нас все равно убьют – ты слышала, что сказал скафандр!

Увы, другого пути нет. Тиадба заставила группу двинуться вперед. Денборд принял генератор, положил его на плечо, пнул тележку с пути и снял с пояса стрекало – в первый раз они решились всерьез опробовать оружие. Тиадба последовала его примеру. Испещренные пятнышками, черные ребристые лезвия развернулись лепестками, закрутились вихрем и исчезли из глаз. Вперед ринулись две силовые стены, заданные углами раствора лезвий – в целом прозрачные, но зеркально-серебристые на участках взаимных столкновения. В этих зеркалах, которые ежесекундно прогибались и коробились, возникло отражение местности – более чистой, с исчезающими темными фигурами.

– Их можно убить! – возбужденно воскликнул Денборд. Он еще яростней принялся размахивать стрекалом. Поле загнулось обручем буквально в трех шагах от них. Скафандры замерцали бледно-зеленым, едва не попав под удар.

– Ты! Поаккуратней там! – рявкнул Махт.

Все инстинктивно кинулись укрываться за светящимися деревьями – с гребня лилось слишком много эхо-пилигримов, потерянных за тысячелетия. Чем больше их рассекали стрекала, тем больше появлялось темных фигур. Тиадбу вдруг охватили сомнения, что их оружие в действительности способно защищать. Стрекала отбрасывали бывших путепроходцев лишь на время – эхо-пилигримы разваливались на куски, исчезали, но затем вновь вырастали из черного грунта.

Кхрен первым добрался до леса. Группа продиралась вперед, и жемчужные шарики света, усыпавшие ветки, лопались при каждом прикосновении. С другой стороны, деревья не вредили доспехам – более того, они словно обнимали путепроходцев своими ветвями, вызывая великую панику и страх, пока не стало ясно, что на самом деле ветви смыкались позади, проецируя занавесь из сияющих капель, крошечных, как роса. Темные пилигримы не последовали за ними. Такая защита ничем не походила на генераторный пузырь, но, судя по всему, была куда более эффективна.

Тиадба, Кхрен и Денборд провели остальных в заросли, где им открылась небольшая поляна. Кхрен неожиданно остановился. Тиадба споткнулась о его ногу, сверху упал Махт. Пока вся троица переругивалась, другие разведчики встали на колени, вознося молитвы и плача от облегчения, после чего повалились в изнеможении на податливую почву. Кругом высились деревья, раза в два превосходившие людской рост – изящные кроны образовывали нечто вроде купола, прикрывавшего пилигримов, покамест те переводили дух.

Тиадба перекатилась на спину, до сих пор ожидая, что вот-вот придется умереть – или что-нибудь похуже. Все ее инстинкты и полученные в учебном лагере наставления казались ненадежными; их словно блокировал темный страх, проникавший глубоко в древнюю материю, из которой была создана девушка. Куда они лезут? Сколько еще ужасов предстоит пережить?

Да и в безопасности ли они здесь, под кронами деревьев, если снаружи поджидает ненасытный Хаос?

Махт оплакивал Перфа:

– Он сгинул, как тот Высокан. Просто рассыпался…

– Нечего было мешкать, – проворчал Денборд.

Махт в бешенстве сжал кулаки и кинулся на него, но с боков подскочили Херца и Фринна, и через секунду все вновь повалились на землю, выкашливая короткие вопли разочарования и скорби.

Тиадба сидела в сторонке – вмешиваться не было сил. Первым пришел в себя Нико и огляделся по сторонам, не решаясь поверить, что их никто не преследует.

– Что это за место? – обратилась Тиадба к доспехам.

Нет ответа.

– Скафандры не хотят нам помогать, – высказался Махт. – Бесполезная дрянь.

– Может, они не могут говорить о том, чего не знают, – возразил Шевель.

– Доспехи не спасли Перфа – они не скомандовали ему, как и что делать!

– Здесь все меняется, – вмешался Нико. – Инструктор говорил, что…

– Тогда зачем вообще говорить? – крикнул Махт. – Чем они помогают?

Он принялся колотить по земле руками и ногами: типичная реакция гнева и раздражения, которую прекрасно понимали все они, рожденные в крешах.

Денборд подполз на четвереньках и со стоном рухнул возле Тиадбы.

– Не знаю, спаслись ли мы или, наоборот, оказались в желудке чего-то другого.

Девушка поцарапала землю и обратила внимание, что бронированные пальцы не мерцают светом адаптивной настройки, как это происходило в Хаосе.

– Похоже, наши скафандры работают здесь не на полную мощность, – заметила она. – Не исключено, что где-то поблизости есть защитный генератор.

– Ничего такого я не вижу, – сказал Нико. – Только пурпурные тени, да вот эти ветки. Не нравится мне, как они тлеют.

К ним присоединился Шевель. Все лежали на спине и, казалось, не хотели вставать, прикасаться к ветвям, которые густели с каждой минутой.

Впрочем, имелся один положительный результат: не видно пылающей небесной дуги.

– Никто и не говорил, что все пойдет как по маслу, – поделился соображениями Денборд. Голос его подрагивал, выдавая наигранный характер такого мужества – фальшивая доблесть здесь явно противопоказана. Махт со стороны следил за ними круглыми глазами. Херца и Фринна сидели подле друг друга, взявшись за руки.

Все дышали сквозь зубы.

И никаких больше слов – тишина казалась наилучшим выходом. Тиадба потихоньку разглядывала пальцы, чувствуя, как скафандр подсушивает и успокаивает зудящую, влажную кожу: самая комфортабельная одежда за всю ее жизнь. Что ж, значит, доспехи до сих пор работают.

Страх понемногу выжигал сам себя, оставляя пустую скорбь и горькое разочарование, как у Махта. Если остальные смотрели на нее как на своеобразный пример, как на вожака, то сама она… Эх!..

Спустя некоторое время ветви почти перестали светиться, и все кругом застыло.

– Если мы в чьем-то желудке, то с этим ничего не поделаешь, – сказала Тиадба. – Лучше здесь, чем там.

– Нам нельзя сидеть тут до бесконечности, – возразил Денборд.

– Это и так понятно, – заметил Махт. – Лучше заткнись и дай погрустить.

– Может, тут специальное место для оплакивания погибших, – предположил Нико, несгибаемый философ.

Тиадба бросила взгляд влево, на край поляны, пытаясь разглядеть что-нибудь между гладкими бурыми стволами, которые так быстро нарастили крону. Тлеющие кончики ветвей давали тусклый желтоватый свет. Удастся ли пролезть сквозь такие заросли?

Ни теней, ни движения, ни угрозы – и никаких обещаний.

Затем случилось нечто, походившее на сон. Ветви разошлись, их тлеющие кончики образовали своего рода арку, и на поляну шагнул Высокан, одетый в простую куртунику – грязную, рваную, неоднократной чиненую, но не нитками, а тонкими гибкими прутиками.

Высокан приблизился, ясно видимый даже в тусклом свете. Все глазели, разинув рты.

– Это кто? – прошептала Тиадба, однако доспехи молчали.

Незнакомец очень напоминал их инструктора, Патуна… а впрочем, в глазах людей все Высоканы походили друг на друга. Он присел на корточки, оглядывая пилигримов бесстрастными глазами – без любопытства, словно ничуть не удивился застать их в этом месте, да и не ожидал от них никаких неприятностей.

– Что это значит? – спросила Тиадба, на сей раз гораздо громче. – Где мы?

Высокан покачал головой, затем издал серию звуков.

Гермошлемы внезапно раскрылись и упали на плечи капюшонами. Денборд от неожиданности завопил и зажал рот и глаза ладонями, пока не понял, что еще не умирает.

Пилигримы с опаской вдохнули воздух – разреженный, но сладкий.

Высокан произнес:

– Они узнали меня и выполнили приказ. Бедняжки. – Он погладил Тиадбу по плечу – точнее, не Тиадбу, а ее доспехи. – Надо же, какая древность. Разваливаются на глазах.

Кхрен пожаловался:

– Один из нас уже погиб.

Все поднялись на ноги. Макушками они едва доставали до плеча сидящего Высокана.

– Я Патун, – представился тот.

– Патун погиб, – возразил Махт.

– Патун всегда есть и будет… Где это случилось?

– В зоне лжи, – ответил Нико. Остальные хором кивнули.

Кивнул и Высокан.

– Наглядный, поучительный урок, не правда ли? Я создал множество своих копий и нарушил еще больше правил, помогая пилигримам. Когда путепроходцы достигают моего убежища, они заслуживают отдыха, дополнительного обучения, улучшенных прогнозов погоды в Хаосе… словом, тех знаний, которыми не располагает Кальпа. Кроме того, следует обновить и усилить вашу броню.

– Было бы неплохо, – сказал Махт. – Но я вам не верю – ни вот на столечко. Патун предупреждал, чтобы мы не доверяли созданиям вроде вас.

Юноша говорил вполне мирно, не повышая голоса, однако лицо выдавало напряженность.

Высокан поднял руку, коснулся кончика носа и издал знакомый звук – так поступал и Патун, когда его забавляла ситуация, – резкий стрекот, от которого разведчики даже приуныли.

– Хорошие инстинкты, – одобрительно высказался он. – Но если бы я был монстром, даже ваши жалкие, поломанные доспехи предупредили бы об этом… Как дела в городе? Нам отсюда ничего не видно.

– Дела плохи, – ответила Тиадба. – Очень плохи.

– Что ж, ничего удивительного. Тифон свирепеет, становится все сильнее, хочет покончить с нами раз и навсегда. Кстати, еще кто-нибудь ожидается?

– Неизвестно, – пожала она плечами. – Наверное, нет.

– Тогда тем более надо заняться делом, – сказал Патун. – Эти заросли протянут недолго. Я обучил их сам – вырастил из древнего грунта. Они, знаете ли, состоят из первородной материи, как вы – и я. Хорошо, что вы решили пойти в лес – если бы направились в обход, то наткнулись бы на колею, а Молчальники последнее время совсем распоясались. Ну да ладно. Следуйте за мной.

Он встал на ноги – настоящая башня – и раскинул руки.

– Поздравляю всех и каждого! Начало положено!

Глава 75

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Литературные дамы вытащили раскладушки, готовясь к ночи, которая и близко не подпадала под это понятие: в сгустившейся тьме сквозь фонарное окно виднелись две звезды, но они оставались неподвижны. Земля больше не вращалась. Солнце с луной не на йоту не переместились в небе.

Джинни с неохотой развернула одеяло и села на раскладушку в жалком закутке из ящиков и коробок. Да, тянуло в сон, она была измотана – однако отлично знала, что ее ждет, стоит только лечь и смежить веки. Джинни страшилась этого момента: расставание (хотя Джек находился в какой-то паре ярдов – слышалось его сопение); путешествие сквозь… не получалось вспомнить. Исполинские серые стены и пыльная земля.

Только бы расставить все в правильном порядке!

Между ящиками прокрался Минимус и прыгнул на постель. Джинни позволила любимцу устроиться у нее на коленях. Он разглядывал девушку с королевским величием, на которое способны только кошки – с отстраненным любопытством, как бы из чистой вежливости.

С Минимусом она чувствовала себя в большей безопасности, но ведь он не мог проследовать за ней в темноту за сомкнутыми веками – в нежеланный мир, который раскрывался перед ней узкой щелью.

Наконец, наступил момент, когда бороться со сном сил не осталось. Кот спрыгнул на пол, но Джинни было все равно – она так устала от попыток понять и взять свою жизнь под контроль…

Словом, через несколько мгновений – краткая интерлюдия в кусочке мира без реального времени – Джинни сдалась. Лишенное логической последовательности существование, которого она так страшилась, накрыло ее пеленой, скользнуло внутрь. Это проникновение стало ее жертвоприношением, ее мукой: всякий раз, закрывая глаза – погружаясь в сон, – терпеливо ждать, пока обе ее жизни не сольются в одну, согласованную.

Да, да – это мне уже снилось. Вперед!

Забери меня в Хаос – отправь в Фальш-Город – покинь меня – ставь точку!

Дамы собрались вокруг печки. Сон упорно не приходил.

– Сколько нам осталось? – спросила Агазутта Бидвелла. Женщина вернула себе прежнее достоинство, однако под глазами темнели круги, а рыжие волосы растрепались.

Бидвелл предложил всем по чашке ромашкового чая.

Последней в сумрачную, подсвеченную печкой комнату вошла Мириам: доктор проверяла Джека и Джинни, и – шепнула она Эллен – заодно удостоверилась, что Даниэль с Главком действительно сидят в своем чулане.

Бидвелл воздерживался от ответов, пока не собрались все. Они разобрали себе старые стулья – кроме Агазутты, которая на сей раз решила постоять. Фарра невозмутимо устроилась в мягком кресле, хотя глаза ее реагировали на каждый звук, а пальцы вцепились в подлокотники.

– Осталось немного, – произнес Бидвелл. – Я не стал говорить детям, но с этого момента дела будут ухудшаться очень быстро. Для меня было большой честью находиться в вашей компании…

– …ничуть не прислушиваясь к нашему мнению, – саркастически подхватила Фарра. – Впустили двоих мерзавцев. Спрашивается, почему?

Бидвелл поднял глаза на старинные балки и покачал головой.

– Так решили камни.

– Откуда вам известен Главк? – спросила Агазутта.

Старик отреагировал гримасой.

– Да, его-то я мог предвидеть.

– К чему было впускать охотника?

– Ни один из моих ответов не отразит действительность… тем более что камни сами выбирают себе компаньонов.

– Скорее, создают их, не так ли? – спросила Эллен, рассеянно потирая щеку. За стенами раздался очередной треск, и все испуганно подскочили.

– Знать не дано… – устало пробормотала Агазутта.

Бидвелл опустил взгляд. По его морщинистым, дубленым щекам ползли слезы, что потрясло всех.

– Насколько мне известно, Мнемозина решила, что все пастыри действуют согласно тексту и контролируются им – текст играет центральную роль. Сум-бегунки проследовали по лабиринту всех мировых линий, по всем возможным путям, даже наименее вероятным, и прибыли, просуммировав все возможное… появились у нас – и создали хранителей из своей колоссальной, невообразимой сущности. Даже Даниэля… хотя в его случае остаются кое-какие сомнения.

– Он, наверное, фальшивый, – предположила Мириам.

– Это неизвестно, – ответил Бидвелл. – Впрочем, его близость к Главку определенно внушает опасения. Столетиями ходят слухи о некоем «зловредном пастыре»… Хотя лично я никогда не встречался с ним… или с ней.

– Что такое зловредный пастырь? – спросила Агазутта, причесываясь пятерней.

– Странник, пробирающийся к своей цели через других пастырей. Он их беззастенчиво использует. Несет с собой не просто камень, а кое-что еще – из своих личных соображений.

– Да, здорово, – буркнула Фарра.

Бидвелл протянул ладони к печке, затем принялся разглядывать ногти.

– Как и всегда, милые дамы, приношу извинения за собственное невежество, – наконец пробормотал он. – Впрочем, как вы уже не раз напоминали, наше время ограничено. Я чувствую, что в воздухе веет нетерпением. Заверяю вас: шансы снаружи крайне малы.

– Мы уже приняли решение, – сообщила Эллен.

– Ясно… И кто уходит?

Агазутта вскинула руку.

– Мои дети… выросли и разбрелись по свету – Франция, Япония, дальние края… но, может быть, они оставили для меня весточку дома. Может быть, еще есть возможность с ними поговорить. Я попробую…

Подняла руку и Мириам.

– Мне нужно попасть в клинику – если она еще существует. Пациенты, должно быть, с ума посходили от страха. А коллеги… Мы годами работали плечом к плечу.

С кресла поднялась Фарра, потянулась.

– Я человек одинокий, – заявила она, – но отправлюсь с Агазуттой и Мириам. Кто-то ведь должен за ними присматривать?

– Я остаюсь, – сказала Эллен. – Хоть нужна я тут или нет – снаружи уж точно я никому не нужна.

– Даже нам? – вскинула брови Агазутта. – Что, на истлейкских ведьмах поставлена точка?

– Мы славно провели время, – ответила Эллен. – Вы лучшие друзья из всех. Авантюристки высшей пробы.

– Ну, положим, это еще не конец…

– Пока я петь не начала, – криво усмехнулась Фарра.

Женщины обнялись, прослезились, взяли свои сумочки, и Бидвелл провел их к выходу.

– Книги не забыли? – спросил он. – Не потеряйте. Держите их все время под рукой.

Ведьмы подарили ему выразительный взгляд.

– Тоненькие книжечки, а какие важные… – насмешливо обронила Агазутта.

– Что означает номер «1298»? – поинтересовалась Фарра.

– Это ваши истории, дорогие дамы, – ответил Бидвелл. – Набросанные давным-давно на латыни вашим покорным слугой… скопированы с еще более древних текстов – свитков, сгоревших в Геркулануме. До тех пор, пока вы храните свои истории при себе, на вас распространяется определенная защита. Не советую забегать вперед или вообще заглядывать в конец – еще не время.

– У нас есть хоть какие-то шансы? – спросила Фарра.

Бидвелл шмыгнул носом, но от ответа воздержался.

Мириам открыла дверь наружу. Воздух над городом слегка расчистился.

– Ого, смотрите-ка, – вздохнула она. – В кои-то веки нет дождя.

– А что будет с вами? – Спускаясь по пандусу, Агазутта взяла Бидвелла под руку.

– Ну, это-то хорошо известно, – пожал плечами старик. – Я помечен. Кручусь в этой мешанине так давно, что не мог остаться вне поля зрения, так что… Боюсь, все наши судьбы зависят теперь от следующего шага – и к этому времени нам надо попасть в своего рода хранилище, вместе с городом – всеми со всеми городами, всеми историями, всеми временами. Мир снаружи не является единственной записью, его нельзя считать окончательной редакцией.

Агазутта покачала головой, демонстрируя тоскливое разочарование.

– Признаться, я никогда не понимала вас – или почему мы всем этим занимались.

– О, я умею обольщать, – улыбнулся Бидвелл.

– Мы знаем. – Мириам поцеловала его в лоб.

Проволочные ворота открылись, и три истлейкские ведьмы двинулись в серую мглу, держа перед собой сумочки и книжки. Эллен, самая младшая, осталась рядом с дряхлым, заплаканным старцем.

– Давайте вернемся внутрь, – сказала Эллен, следя за удаляющимися фигурками. Женщин окружал едва видимый нимб, а мерцание неба – вкупе с колыханием и скрипом стен – замедлялось с каждым их шагом.

– Скоро будет все равно… – прошептал Бидвелл.

Эллен обеими ладонями повернула к себе его лицо и твердо взглянула в глаза.

– Этого им вы не сказали. Считаете, что все идет неправильно?

– В кратковременной перспективе – ныне тождественной сколь угодно долгому отрезку времени – мы все по-прежнему вместе. Есть только два фатума, два оставшихся пути. Мы пойдем по одному из них – и тогда нас либо согласует Мнемозина, либо мы окажемся игрушкой в руках Алебастровой Княжны. По какому пути следовать, укажут дети.

Он расправил плечи и махнул в направлении завесы мглы, за которой скрылись женщины.

– Я желаю им удачи. Пойдемте домой, холодно здесь…

Он прикрыл дверь, но засов задвигать не стал.

– Все карты розданы.

Глава 76

ХАОС

Патун – другого имени у него не было – повел их в глубь леса, и ветви перед ним расходились в стороны. Самостоятельно пилигримам никогда бы не удалось найти выход отсюда: заросли нехотя уступали дорогу, словно бы обнимали, задерживая, – возможно, в защитных целях. Более того, доспехи не откликались на неоднократные команды загерметизировать скафандр. Очевидно, главным здесь был Высокан, и он знал, что делает.

С лица Махта не сползала угрюмость, а Денборд просто нацепил дерзкую маску, хотя вслух не произнес ни слова. Им и без того довелось пережить многое.

– Вы опробовали свои стрекала? – спросил Патун. – Насколько они эффективны?

В ожидании ответа Высокан повернулся к ним лицом, вскинул руки, и ветви над головами вспыхнули так ярко, что могли бы посоперничать со светом пробуждения.

– Да, опробовали, – неохотно проронил Денборд. – С ними трудно управляться. Впрочем, старые путепроходцы действительно отступили – я имею в виду мертвецов, или как их там… Кое-кто даже на куски развалился.

– Это, несомненно, эхо-пилигримы. Тут их много.

– Они вправду мертвые? – спросила Тиадба.

– Возможно, не вполне мертвые, но им крайне не повезло. Скорее всего, они представляют собой ваши собственные версии, которые допустили ошибку и угодили в западню: Тифон сцапал их фатумы и закрутил вечно повторяющейся петлей. Тифон использует все, что попадает ему в лапы. Не самый приятный конец. Точнее, это вообще не конец, судя по моим наблюдениям за последние десятки тысяч пробуждений. Я сохраняю все, что удается узнать, – и передаю эти сведения тем, кому удалось до меня добраться.

– Сколько пилигримов выжило? – спросил Денборд.

Нико вскинул руки в молитве подсчета.

– Я не уверен. Сотня?.. Или того меньше. – Патун коснулся земли, и перед ним вырос ящик, похожий на платяной шкаф. Он обошел его кругом, почесал ладони, пробормотал пару слов, потряс головой. Боковины ящика отпали в стороны. Изнутри вынырнули древесные ветви и разрослись с неимоверной скоростью, извергая множество искр. Внешне они напоминали миниатюрные версии деревьев, которые окружали и защищали их раньше.

– Можете снять скафандры. Кладите их прямо на грунт. Как проветрятся, мы их бросим сюда. – Он показал внутрь шкафа. – Переделанные и модернизированные доспехи обретут новые знания, станут лучшими проводниками. А затем вы пойдете дальше. Лагерь я уничтожу и скроюсь в другом месте. Колея совсем неподалеку – не хочется угодить к Молчальникам. Кроме того, мы слишком близко к Свидетелю.

– Как это возможно? – спросила Тиадба. – Нас выпустили в Хаос очень далеко отсюда.

– Расстояния, углы, метрика пространства – все это меняется, что ничуть не облегчает задачу планировать и готовиться к следующим испытаниям.

Он показал рукой, куда класть скафандры – путепроходцы неохотно, по очереди, сняли доспехи – все, кроме Махта. Херца и Фринна встали поближе к ящику, словно им было уютнее от его благотворной тайны. Помедлив, к ним присоединился Шевель.

Патун собрал костюмы и швырнул их в ветви. Доспехи исчезли с громким шипением. Высокан терпеливо ждал, когда решит раздеться Махт.

– Высокая магия, – подмигивая, сказал Денборд и коснулся кончика носа. Он до сих пор не верил Высокану, но что делать? Здесь и впрямь была защита – пусть даже временная.

– Давай, не задерживай, – приказала Тиадба. Махт кисло взглянул на девушку, но повиновался. Патун бросил скафандр в серебристые заросли.

Полураздетые разведчики лежали вокруг ящика и по очереди рассказывали о последнем крупном вторжении, об уроне, нанесенном Кальпе, о своей подготовке, о гибели первого Патуна, о появлявшихся и исчезавших звездных кораблях в долине, о призрачных руинах городов, о странном характере света в этом месте…

И о пилигримах, от которых осталось только эхо.

– Я уверен, что Перф сейчас с ними, – промолвил Махт. Нико встал на колени, сложив ладони домиком – молитва о милосердии, хотя кому она была адресована, никто сказать не мог.

Патун слушал внимательно – Тиадба, впрочем, подозревала, что подобные истории для него не в новинку.

– Что ж, юные путепроходцы, – сказал он, – вам удалось справиться со многими трудностями. Приятно сознавать, что мы все еще способны производить таких, как вы. Однако город практически ничего не знает о Хаосе – так было всегда. Я не могу вернуться, не могу и сообщить о том, что знаю, поскольку город попросту не пойдет на такой риск. Ведь, в конце концов, все мы можем оказаться злонамеренным, дезинформирующим порождением Хаоса.

– Да, наш инструктор об этом предупреждал, – кивнул Махт и расстроено закусил губу.

– Я имел в виду, что это теоретически возможно, – подчеркнул Патун. – Задействуйте собственные инстинкты – они куда чувствительнее, нежели сенсоры любого Ремонтника или Эйдолона. Чем ближе к первородной Земле, тем ближе к истине. Вот я, к примеру, порождение Хаоса?

– Нет, – после некоторого колебания ответил Денборд, и к нему присоединилась Тиадба. Остальные отмолчались.

– Хм. Кое-кто верит, кое-кто питает на мой счет подозрения – ничего страшного, все идет как надо. У каждого есть право на ошибку… Я вам вот что скажу: колеи перемещаются и растут. Сколько их там – неизвестно, но большинство из них сходятся к одной точке – к великому кратеру, который охватил чуть ли не половину оставшейся Земли. Мне довелось увидеть, как там собираются и растут очень странные вещи – не знаю, что они такое или на что способны. Хаос пока что позволяет им накапливаться. Эйдолоны именуют их «кутерьма». Ангелинам в Разбитой Башне порой удается заглянуть так далеко из-за фокусов Хаоса со светом. Так вот, эта «кутерьма» окружает вашу конечную цель, Натараджу.

– Она до сих пор существует? – насторожился Нико.

– Мы надеемся, – сказал Патун. – Если нет, то все наши усилия тщетны. Великие Эйдолоны в своей непогрешимой мудрости изгнали в этот мятежный город ряд важных лиц, а те – правда, лишь по слухам – унесли с собой не менее важные инструменты.

– Что? – У Нико загорелись глаза.

– Ну, это известно только им… А скажите-ка, юные пилигримы, вам знакома так называемая повесть о Библиотекаре?

– Нет, – прозвучал хор голосов.

– Не полностью, – уточнил Нико.

Не дожидаясь приглашения, Тиадба показала стопку книжек, которую незадолго перед тем вынула из набедренных карманов скафандра.

Она уже заметила, что Патун несколько раз поглядывал на книги голодными глазами.

– Сомневаюсь, что дальнейшее содержание вас в неведении кому-то поможет, – сказал он. – В общем, речь идет об истории – величайшей истории из всех… Но вот ты… Тебя зовут Тиадба, я не ошибся?

Девушка еще не сообщала ему своего имени. Очевидно, Патуну рассказали ее доспехи.

– Да, – скупо кивнула она.

– Почитай нам, ты не против? Время есть, а я давно не слышал этого рассказа.

Она раскрыла книгу и отыскала в ней пассаж, в котором Сангмер описывал свою команду и странствие на борту звездного корабля, которое они совершили по последним извилистым путям пространства и времени.

ЯВЛЕНИЕ ИШАНАКСАДЫ

В окружении неизъяснимых красот шенянских Миров Ожерелья и замечательных образчиков искусства, собранных в прошлом по всем живым галактикам, моя команда испытывала лишь скорбь по увиденному – и тоскливый страх при мысли об обратном путешествии сквозь руины космоса. Чего бы мы ни взяли, кого бы ни везли с собой, – возвращение предстояло непростое.

Пока Полибибл готовился в путь – сбрасывал шенянские «я» и возвращался к исходному облику расы Дев, – я бродил вдоль зернистых границ исполинского бассейна, где шеняне хранили свои открытия. Здесь, мягко сверкая нефритовым блеском под полосчатым сиянием великого кольцевидного солнца, лежали фатумные архивы путешествий этой расы, совершенных в эпоху Яркости, задолго до конца творения; их информация еще в незапамятные времена была необратимо зашифрована, а посему неизвлекаема – но, тем не менее, прекрасна.

Я искал тихого умиротворения – даже одиночество неизмеримо лучше, чем размышление над практически неизбежным забвением в Хаосе.

Команда проводила время в местных храмах – капища поклонения шенянским достижениям были возведены людскими учениками, чьи миры давно уже проглотил Хаос. Шеняне не принимали подношений, не признавали благоговения, не снисходили даже до того, чтобы снести бесполезные для себя здания. Заброшенные, живописные руины взлетали ввысь или погружались в недра по прихоти исполинской псевдопланеты.

Шеняне первыми составили карты пятисот живых галактик, первыми связали древние, оголенные завитки погибающих солнц в кольцевидные ожерелья – они были первыми во многом. Передо мной расстилалось мертвое, глянцевое море исследований и находок, облизывающее берег из шепчущих зерен – насмешка над всеми, кто когда-либо искал вековечную славу.

Обуреваемый горькими думами, я споро разоблачился и окунулся в море векторов, чувствуя, как они обволакивают мои голени подобно желейным кристаллам, прохладным и серебристым, выискивая свет моего порядка – но не в состоянии вкусить от него. Векторные волны отхлынули назад, шепча утраченные слова, что пьянящим дурманом цеплялись за края сознания, словно и сейчас могли рассказать забытые повести. «Меланхолия под стать моей собственной – меланхолия одиночки», – думал я, пока не узрел невысокую девушку, бредущую в мою сторону вдоль берега.

Это попросту невозможно: встретить человекоподобное существо на планете, где из всех людей был только я со своей командой, скромными Ремонтниками – ну и, разумеется, Полибибл из расы Дев.

Внешне девушка напоминала юного Ремонтника, но никто из моей расы не появлялся на свет в таком облике: инкарнационное младенчество и юность не практиковались уже десятки триллионов лет.

Я вышел на берег и припал коленями к границе, желая приласкать крошечные, округлые кусочки знаний, омытые до мягкого зеленоватого сияния. Краешком глаза я наблюдал за приближающейся женщиной-ребенком, беспомощно предчувствуя грядущий, необратимый миг.

Но отступать было некуда.

– Это тебя зовут Пилигрим? – спросило дитя, и голосок ее был едва слышен поверх шороха моря.

– Да, некоторые именуют меня так. Но ответь: кем ты была?

Возможно, она являла призрак векторной истории, явившийся благодаря некоей лепте, дарованной мной сердито сверкающему морю, – например, отшелушившийся кусочек кожи, за годы странствий причудливо украшенный силами, что находились за пределами понимания простого Ремонтника.

– Я не просто была, я до сих пор есть, хотя у меня нет законченного имени. Шеняне завещали меня человеку, которого я зову Отцом. Он собрал меня из частей моря, как вот эти кусочки на берегу, и помог облечь их в тот образ, который ты сейчас видишь.

– Ты человек? – спросил я.

– В основном. Отец объявил меня восходящей к расе Gens Simia по линии Дев.

Впрочем, черты ее не вполне устоялись. В ней просматривалось множество грациозных возможностей, хотя ее не раздражала и не смущала такая сложность.

– Как нам следует представиться друг другу?

– У меня есть шенянское наименование, хотя оно немногим лучше полной безымянности.

– Кто ты еще помимо человека? – спросил я, стараясь тоном смягчить свою дерзость.

– Не знаю. Полибибл уверяет, что во мне содержатся элементы сил, которые некогда помогли скроить творение и увязать его противоречия. Шеняне отыскали их, собрали и поместили в это море, а Отец впоследствии заново открыл их и придал нужный облик. Как удалось ему вместить так много громадных идей в столь небольшую форму, я не знаю. А ты их видишь?

– Не могу сказать, что ясно вижу что-либо или кого-либо.

Она приняла целеустремленный вид – контуры ее заострились, – после чего принялась расти, поднявшись над векторным морем так высоко, что в несколько раз превзошла мой рост.

Я смотрел ввысь, очарованный этой пространственно-метрической наивностью.

– Должно быть, приятно чувствовать себя столь важной, являясь ковчегом славы творения, – пошутил я, щуря глаза на слепящий свет кольцевидного солнца.

– По большей части я вообще ничего не чувствую, – призналась она. – Хотя порой теряю контроль и пытаюсь исправить те или иные вещи, или привнести логику – скорректировать. По достижении зрелости я смогу управлять собой и приму надежный, твердый облик, подобный твоему. Наверное. Твоя форма приятна на вид. Так сказал Полибибл.

– Значит, тебя можно считать вознаграждением? Ты как бы подарок шенянских мастеров их подмастерью из расы Дев?

– Должна признать, что Отец проявляет великую привязанность ко мне. – Она уменьшилась и сейчас была лишь немногим выше меня, даже приобрела чуть больше зрелости. – Мне кажется, он хочет исследовать то, чем я стану.

Она обмакнула мысок ноги в векторное море: вдаль понеслись розово-красные волны, как если бы девушка обладала способностью оживить все, что было некогда утрачено.

– Если я останусь здесь, то шеняне не смогут или не захотят дать мне желаемое. Я превращусь в очередной заброшенный массив памяти, как это море. А затем… все оставшееся погибнет, когда и шеняне склонятся перед Хаосом.

Моя меланхолия улетучилась. Девушка излучала нечто новое, свежее – потенциал восторга, равного которому я никогда не испытывал. Ее визуальная роскошь, несомненно, обладала активными адаптивными свойствами, но кем может она стать для простого Ремонтника?

Она приблизилась и вытянула звездно-яркую руку.

– Полибибл говорит, что капитан корабля должен сам пригласить гостя в обратный вояж на Землю. И еще он говорит, что впереди ждет много опасностей. Решать тебе, Пилигрим.

Древние силы опалили мои глаза и кожу подобно пламени. Идея, которая некогда была сложной для осмысления историей и теорией – потерянная муза, сконденсированная и разбросанная под конец эпохи Яркости, – стояла передо мной, живая и реальная, пусть и полупрозрачная.

– Ты до сих пор напоминаешь бесплотный призрак, – сказал я. – Наверное, для тебя не нужно много места, да и вряд ли ты станешь активно потреблять единицы жизнеобеспечения.

– Я ничего не ем – пока что. Но все еще впереди. Может статься, я съем тебя, Пилигрим. – Сейчас она выглядела очень зрелой; глаза уверенные, глубокие, золотистые. – Может статься, я обрету свое подлинное имя на твоем корабле. Ты поможешь Отцу в его поисках.

К сей минуте я был уже влюблен более чем наполовину.

Уставшая донельзя – мысли путались в вещах, которые она не надеялась постигнуть, – Тиадба окинула взором товарищей. Все выглядели ошарашено, не в силах разобраться в тайнах и словах, находившихся вне границ их скудного опыта. Качнув массивной головой, Патун издал низкий, хрипловатый звук.

– Очень древняя повесть, – заметил он. – Не думаю, что хоть чему-то готов в ней поверить.

– Прочитала, как написано, – обидевшись, буркнула Тиадба.

– Да нет, я же не спорю, – примирительно сказал Патун. – Сколько путепроходцев, столько и историй. Я частенько задумываюсь о том, откуда вообще появились Эйдолоны и каким образом Ишанаксада стала такой, как она есть… а впрочем, существуют и другие повести, и, возможно, я попросту не ведаю всей истины.

– А мне кажется, в этом что-то есть, – смело заявил Нико. – Мы ведь еще будем читать книжки. Посмотрим, изменится ли эта история.

– Не знаю, меняются ли истории вообще, – возразила Тиадба, причем не в первый раз. – Возможно, меняется мое понимание.

– Не пора ли обучить нас старому алфавиту? – намекнул Денборд.

– Да, хорошо бы, – заявили Херца с Фринной к вящему изумлению Тиадбы.

– Ага, держи карман шире, – сказал Махт и широко зевнул.

– Если будет время, – поставил точку Патун. – Доспехи вот-вот закончат обновление.

Нечто вроде дремы – вряд ли это можно назвать сном – овладело Тиадбой впервые за все время после выхода из учебного лагеря. Она не знала, способна ли в этом месте видеть сны или обнаружить в себе некие странные воспоминания. Впрочем, отчего-то ей чудилось, что она находится в большой комнате, заставленной книжными полками, которые раза в два-три превосходили высоту полок на Ярусах. И еще она различила четырех женщин – крупных по ее понятиям, но кто она такая, чтобы выносить подобные суждения? Словом, она была маленькой, а они – рослыми. Женщины находились неподалеку и разговаривали – в их поведении читалась глубокая озабоченность.

Тиадба со всхлипом вышла из транса и, подняв лицо, обнаружила, что Патун снимает элементы доспехов с серебристых ветвей, чтобы собрать новые скафандры. Он крепил отдельные части конечностей к торсу, пользуясь небольшим сферическим инструментом на цветочном пальце. Увлекшись работой, он рассеянно дудел, извлекая последовательность нот, которую Тиадба не рискнула бы назвать мелодией. Заметив, что за ним наблюдают, Патун закончил текущую операцию, подмигнул девушке и коснулся кончика носа. Впрочем, за его внешним фасадом проглядывало беспокойство – если, конечно, допустить, что она научилась читать выражения лиц Высоканов.

Пока остальные пилигримы разглядывали новые облачения, Патун – девушка, кстати сказать, решила, что он был полной копией своего предшественника, если не считать грязной и порванной куртуники, – обходил скафандры, воздевая и опуская руки, отчего доспехи по очереди начинали светиться.

– Они готовы, – объявил он. – Обновленные, более информированные, как и было обещано. Поторопитесь одеться. Времени мало: колея смещается, и мы можем угодить в самую середину.

Разведчики торопливо влезли в костюмы и стали прохаживаться, привыкая к новым впечатлениям. Да, кое-что новое ощущалось – правда, лишь в первые секунды. Скафандр показался Тиадбе чуть тесноватым.

Патун убрал серебристые ветви обратно в ящик, который уменьшился в размере. Высокан повесил его на плечевую перевязь.

– Вам не нужны доспехи? – спросила Тиадба.

Он махнул рукой.

– Моя броня – это заросли. Внимание, они сейчас сколлапсируют, и я исчезну вместе с ними. Отойдите в сторонку. Надеюсь, мы с вами больше не встретимся. В противном случае это будет означать, что мы потерпели неудачу. С этого момента ваши скафандры станут точнее реагировать на обстановку, поскольку их знания и защитные свойства более развиты, но помните, что худшее впереди. Самое главное – верьте, что я реален. Не допускайте мысли, что меня здесь не было.

Спустя мгновение густая крона вспыхнула и пропала, открыв взгляду небесную мешанину с красно-пурпурной аркой огня. Гермошлем Тиадбы самостоятельно поднялся с плеч, замкнулся кругом, и лицевой щиток изменил цвет, окрасив всю сцену оранжевым. Стволы и ветви защитного леса плеснули фиолетовыми языками пламени, слишком яркими для глаз.

Пилигримы стояли на плоской черной равнине. Со всех сторон доносились стоны и проклятия товарищей: их вновь окружал Хаос. На секунду Тиадбе почудилось, что она видит вытянутую, худощавую фигурку Ремонтника, стремительно скользящую прочь в мельтешении белесых конечностей, – Высокана словно окружил нимб из светящихся, вальсирующих ветвей.

– Внимание всей группе, – прозвучала команда умной брони. – Принимаем сигнал маяка.

Раздался звук – устойчивый тоновый импульс, особо сильный в одном-единственном направлении. Тиадба узнала голос доспехов.

Патун.

К ней подошли Денборд с Кхреном, затем остальные. Они встали кружком, спиной к центру. Выяснилось, что пилигримы по отдельности получили способность видеть все то, что доступно взгляду всех – панорамная картинка позволяла лучше оценивать обстановку. Странное ощущение, словно у каждого появилось множество глаз.

– А Высокан действительно исчез? – спросил Махт. – Может, он просто уменьшился и спрятался у кого-то в скафандре?

– Будем надеяться, что все произошло в реальности, – сказал Нико, – и мы не валяемся голыми на черной земле, чтобы стать ужином для монстров.

– Следуйте по лучу маяка, – приказала броня. – Путь неблизкий, двигаться необходимо быстро. Регион опасен. Молчальники всегда охотятся на возможные угрозы для Хаоса.

– Марш! – скомандовала Тиадба, и они последовали за пульсирующим тоном – сначала немного петляя, но затем обрели уверенность и четкость действий и образовали колонну с Тиадбой во главе. Кхрен шел замыкающим.

Сейчас каждый видел, что находилось впереди: низко стелящийся зеленый огонь время от времени мерцал и выбрасывал иглы протуберанцев, словно желая проколоть небо.

Шаги пилигримов замедлились, и всех придавила странная тяжесть. На правом фланге мелькнуло нечто колоссальное, но оно исчезло так быстро, что никто не успел толком рассмотреть, – какая-то махина, широкая и плоская, летящая на высоких, узких пилонах. Грунт под ней вздыбился, окружил коконом – и все исчезло в тот же миг.

– Мне кажется, у этой штуки было лицо, – неуверенно сказал Кхрен. – Человеческое. Но шире, чем луг…

– Быстрее, – скомандовали доспехи. – Дистанция будет выглядеть уменьшенной, свет начнет распространяться непривычными путями, вещи покажутся охваченными пламенем. Самое главное – следуйте по маяку.

Слева Тиадба видела крутящийся меч серого света – прожекторный пучок, вырывавшийся из Свидетеля, стал гораздо ярче, чем раньше.

– Мы чуть ли не под ним! – недоуменно воскликнул Нико. – Каким образом нас сюда занесло? Он же был с другой стороны!

– Давайте установим генератор и подождем, пока он не исчезнет, – предложил Махт.

– Нет! – мгновенно отреагировала броня. – На вас охотятся. Здесь нет убежища. Надейтесь только на свои ноги.

Глава 77

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Джек встал на колени у раскладушки Джинни и коснулся ее руки. Девушка спала уже несколько часов, хотя оловянистый свет, сходивший ныне за утреннюю зарю, уже давно вливался в фонарное окно под складской крышей. Она вздрогнула от прикосновения, подняла веки и посмотрела как бы сквозь Джека. Умиротворенность, обретенная Джинни в узкой комнате с белым стулом, исчезла, и вернулось грызущее беспокойство, замешанное на страхе – особенно во сне. Она в последнее время слишком много спит… Джек, с другой стороны, находился в состоянии взвинченной бодрости. Его сны после пребывания в пустой комнате были краткими и невнятными.

– Какие громадные… – пробормотала Джинни. – Напоминают морских скатов, с лицом на брюхе. А когда несутся по колее, оставляют вмятины конечностями… Как водомерки на пруду. Бегут так быстро, что их невозможно заметить – пока они сами тебя не засекут, – а если поймают, то все кончено…

Джек смахнул слезу со щеки, испытывая незнакомые эмоции – пока чужие, но это только пока.

– Где ты? – прошептал он.

– Мы далеко от города – я не знаю, насколько далеко. Здесь всегда ночь, всегда темно. Солнце не дает никакого света – просто блестит по краям. Мы и теней-то нормальных не отбрасываем. Броня говорит, что Хаос здесь тонкий – кое-какие старые правила выжили. Могли бы даже снять шлемы и вдохнуть воздух, только от него вымерзнут все легкие. Хорошо еще, у меня мех на носу… – Она огляделась, будто хотела найти его лицо, потому что не видела ни склада, ни Джека. – К нам что-то приближается?

– Я не знаю, – ответил он немеющими губами. – Ты слишком далеко ушла…

– Маяк до сих пор поет у нас в шлемах, такая прекрасная мелодия… наш единственный поводырь. Расстояния играют с нами шутки, но мы все равно продвигаемся вперед… Кажется, ему известно, что мы здесь, – он просто не обращает внимания, потому что набил брюхо досыта. Сожрал почти все… только от нас у него несварение. Он выиграл, хотя и присматривает за нами – большим-пребольшим глазом. Свидетель, вечно над головой. Господи, не дай нам оказаться рядом с ним…

– Свидетель? – насторожился Джек. – Кто это?

– Слов не хватает. Тот, другой город, он… он изменился. На его месте возникло что-то страшное. Это я понимаю, только не могу ей рассказать. Джек… Она ничего не знает!

Юноша прижался щекой к ее плечу, накрыл глаза рукой. Этот ищущий, далекий взгляд… что-то знакомое…

– Я приду, – прошептал он.

– Слишком поздно. Они нашли нас…

Девушка обмякла. Джек погладил ей лоб и поднялся. Невозможно смотреть на ее муки, невозможно ей помочь… На выходе из закутка он задел плечом ящики.

Бидвелл сидел в кресле подле печки, читая зеленую книжицу. Лицо старика выглядело столь бесплотным, что, казалось, он в любую секунду обратится в туман или стекло. Эллен вышла из главного хранилища с сумочкой, в которой проглядывались очертания ее личной книги.

– Где остальные? – спросил юноша.

– Здесь для них ничего не осталось, – сказал Бидвелл. – Они пытаются найти тех, кто дорог их сердцу.

– А я думал, они одиноки, – заметил Джек.

– Лишь вы по-настоящему одиноки, – со странной завистью в голосе ответил старик. – Наше время почти закончилось – в этом цикле. Ваше только начинается.

Эллен смотрела на Джека с надеждой и тоской. Видно, они с Бидвеллом оба плакали. Джеку стало неудобно, и он заторопился на поиски Даниэля. Тот сидел в соседней комнате под почти пустыми полками и листал громадный, толстый фолиант. Его внешний облик был отражением измученной души Джека, и от этого он выглядел более человечным.

Заметив подходящего юношу, Даниэль отложил книгу.

– Кажется, кто-то открывал наружную дверь, – сказал он.

– Три дамы решили уйти, – пояснил Джек, внимательно следя за реакцией Даниэля – нет ли каких-нибудь признаков странности? – однако не увидел ничего отталкивающего или подозрительного. «Ага, – подумал он, – фокусы Главка. Симптомы знакомые, на сей раз более утонченные, но тем не менее прежние. Интересно, с какой стати Главк защищает Даниэля? Уж не формирует ли себе нового партнера?»

– Снаружи почти ничего не доносится, – сказал Даниэль. – А здесь уж точно новостей не найдешь. Предлагаю еще раз подняться наверх и поглядеть.

На какое-то время морщинистые шторы и завесы над городом разошлись, оставив после себе чернильную мглу и небо, полное звезд, хотя ничего нормального в них не было. Звезды и луна расплылись кляксами, обмотались радужными кольцами – и понемногу тускнели, исчезали одна за другой, помаргивая, как усталые светлячки.

– Их поедают, – сказал Джек. – И луну, и звезды…

– Тут вы правы, – согласился Даниэль. – Следует хорошенько разобраться – что именно поедают? Когда? Готов поверить, что луну засасывает вот эта… не знаю, как назвать… уродливая штука, арочное солнце – это видно практически сразу, но ведь звезды-то очень далеки. Хотя если предположить, что… – Он с силой потер себе лоб. – Если предположить, что в первую очередь было проглочено прошлое… Это бы означало, что позади нас все уже пожрано – как пространство, так и время… Звезды уже исчезли, их последняя световая волна просто отражается от Терминуса – и на наших глазах исчезает. Мы как бы сердцевина яблока, семечки, которые оставили напоследок.

– Семечки, – задумчиво повторил Джек. – Так Бидвелл называл камни.

– Джек, он вечно несет чушь.

– Да, но к нам что-то тянется из будущего.

Надломив бровь, Даниэль обдумал эту ремарку. Щеки его чуть побледнели. Он взглянул на Джека – укоризненно, с недоверием, даже некоторой завистью.

– Так-так. Стало быть, вам известно еще кое-что?

– Это вполне очевидно. В нашу жизнь вмешались – кто-то выслал камни вспять, в прошлое, как и говорит Бидвелл.

– Как намекает Бидвелл, – внес поправку Даниэль.

– А та, что управляет охотниками – Алебастровая Княжна, пресловутая Бледноликая Госпожа мистера Главка, – вполне может быть из будущего. Впрочем, то, что устроило здесь такой кавардак, на самом деле уже не в будущем: нас самих притиснуло к будущему – вернее, к тому, что от него осталось. Я прав?

– Покамест за вами поспеваю, – ответил Даниэль, заинтригованный тем, как Джек вдруг увлекся теорией.

– Итак, нас можно считать последней рябью этого события, только задним числом. То, что собирается произойти, на самом деле уже случилось – здесь. Не затронуло только склад – и нас.

– Из-за камней или из-за странной библиотеки Бидвелла?

Они машинально взглянули на фрагментированный город – не испытывая ни психологического шока, ни любопытства, – затем разом повернулись друг к другу, демонстрируя последнюю оставшуюся эмоцию: удивление тем, что до сих пор живы, до сих пор способны мыслить и разговаривать.

– Похоже, из-за того и другого вместе, – сказал Джек. – Мы спасены – на время. Но время это ужасно коротко. Видно, придется что-то предпринять.

– Например?

Джек только покачал головой.

Городской ландшафт вокруг склада скоагулировался до мутного студня из раздавленных зданий, пропитанных ленивыми потоками грязи, с примесью драных облаков, едва прикрывавших срамоту покалеченного неба. Последний лимб жуткой арки огня утонул за горизонтом. Облака осветились кроваво-красным, затем пригасли до мрачно-бурого оттенка, хотя нижние кромки порой предпринимали жалкие попытки окраситься в вихрящиеся сполохи оранжевого и зеленого.

– Весь город стал вещмешком, куда запиханы и прошлое, и настоящее, – сказал Даниэль. – Если вы правы, Алебастровая Княжна до сих пор где-то там – выждет, пока все утрясется, и придет за нами. Главк в этом убежден.

– Он вас защищает, – заметил Джек.

– В самом деле? Странно. Я не нуждаюсь в защите. – Даниэль почесал висок большим пальцем. – Между прочим, тех женщин и след простыл. Ваших друзей. Которые вас покинули.

Главк удостоверился, что ни Даниэля, ни Джека поблизости нет, и приблизился к закутку девушки. Он, как летучая мышь, улавливал малейшие движения Джинни. Главк моргнул и с застенчивым видом отодвинул жалкую занавеску.

– Не подходите, – предупредила Джинни, чуть мямля после долгого сна. – Я на помощь позову!

– Умоляю простить за грубое вторжение и манеры, – опустив очи долу, промолвил Главк. Через секунду он взглянул на девушку. – Молодые люди поднялись на крышу, желая удовлетворить любознательность. По-моему, они начинают доверять друг другу.

– Вот уж вряд ли! Джек не дурак, – заявила Джинни, все еще хлопая глазами – то ли от нервов, то ли от раздражения. На зубах будто песок скрипит, до того все кажется омерзительным. Дело явно идет к концу – включая ее мозги.

– Несомненно, несомненно. Как бы то ни было, я не представляю ни малейшей угрозы, – мягко продолжил Главк. – Более того, это я устранил человека, который прибыл сюда охотиться на вас. Мужчина с монетой – помните? – и женщина с пламенем и дымом. Мерзейшая парочка. Разумеется, я верен определенным обязательствам – и, может статься, они не всегда совпадают с вашими – однако без направляющей и властной руки я опасен не более кота, обитающего на складе. Вы вовсе не моя мышка. Кому мне вас доставить? Да и зачем?

– Я прошу вас: уйдите! – сказала Джинни.

– Рад повиноваться, только прежде хотел бы пролить бальзам на раны собственной совести. Вы ошиблись в объекте своего доверия, и сейчас, боюсь я, грядет худшее. Бидвелл прятался многие десятилетия, но среди нас, охотников, он известен со стародавних времен. О нем слагали легенды.

– Ко мне он очень мил.

– Да, мы располагаем способностью насильно очаровывать, невзирая на прочие обстоятельства. Вы даже сейчас это чувствуете. – Он вновь опустил взгляд и, словно устыдившись, прикрыл лоб рукой. – Простите. Это инстинкт, ошибочно адресованный. Я отключу его незамедлительно.

Липкая, слащавая атмосфера в закутке исчезла.

Джинни поерзала на раскладушке, не зная, как реагировать.

– Я не буду приближаться к вам и сиюминутно удалюсь. Но должен сообщить – во имя благородного, спортивного духа охоты, которая вот-вот возобновится, – что Бидвелл привлек вас сюда по той же причине, по которой я следую за человеком, именующим себя Даниэль. Занятный тип, не находите? Он отнюдь не тот, кем кажется. Очень, очень древнее существо. Подобных мы называем «зловредный пастырь». Впрочем, не важно. Тот, кто владеет камнем, проецирует атмосферу защиты и способен предоставить другому человеку нечто вроде пропуска на следующий уровень сего удивительного эндшпиля. Так же как и вы, юная Вирджиния. Итак, вот диспозиция, расположение фигур на следующие несколько мгновений. Я завершу свою часть игры, Бидвелл – свою. Он передаст вас своей госпоже, а я передам Даниэля и Джека моей.

– Я не верю ни единому вашему слову, – пробормотала Джинни, однако в глазах читалось нечто иное. Она никогда не умела выбирать, кому верить.

– Умоляю, простите за то, что сообщил правду. Но правила существуют даже среди таких, как я.

Отвесив поклон, Главк попятился за занавеску. В чулан он вернулся с лицом жестким и серым, как камень.

Глава 78

ХАОС

Пилигримов едва не сцапали Молчальники, спикировав на них под вечно бдительным оком Свидетеля. Вся местность вдруг взорвалась гейзерами и фонтанами угольно-черного мрака. Гигантские, плоские морды с рыскающими, выискивающими глазами одновременно напоминали Высоканов, членов древнего племени, да и прочих существ, чьи расы не были ведомы путепроходцам. Чудища неожиданно унеслись прочь, оставив Тиадбу и ее товарищей распластанными на черном грунте в ожидании неминуемой погибели – которая никак не приходила.

Тиадба отняла руку от лицевого щитка. Кхрен с Шевелем успели привстать на колени, их примеру последовали Херца и Фринна. Тиадба нашла в себе силы перекатиться на спину и теперь лежала, слушая вопли и завывания, летевшие с неба. Руины мертвого города частично поднялись выше к Свидетелю, а частично ушли в почву, напоминая раздавленные бревна, набросанные для огромного костра.

– Где мы? – прохрипела она. – Хаос сузился?

К ней подползли Махт и Кхрен. Нико нашел разваленную стену и вцепился в нее обеими руками.

– Произошло смещение, – объявил голос во всех скафандрах. – Расстояния уменьшились.

К этому моменту пилигримов больше волновала не судьба города, а то, что случилось с Молчальниками и где оказался Свидетель – практически над ними.

Нахмурившись, Тиадба пригляделась к массивному оку: исполинская изувеченная голова – высотой не менее трехчетырех жилых ярусов, поставленных друг на друга, – покоилась на мощном постаменте из старых зданий. Ее выражение застыло в гримасе усталого огорчения. Полуоплывшая физиономия, казалось, демонстрировала эмоции на протяжении отрезков времени, превышающих срок жизни любого члена древнего племени. С другой стороны, коль скоро все кругом сдвигалось и смещалось, Хаос, наверное, все же заставит эту голову ускорить смену выражения. Девушке почудилось, что агония волнами бежит по разорванным бровям, подчеркивая вращение исполинского, выпученного глаза, в чьем зрачке – бездонной яме – подмигивали тускло-зеленые проблески.

Круговой бег прожекторного луча был на время прерван, хотя проблески уже возвращались к прежней форме, фокусировались и… да, луч вновь вырвался в Хаос, возобновив медлительное, неумолимое вращение.

Кхрен и Шевель помогли Тиадбе встать на ноги. Никто не пострадал – пока что. Их оставили целехонькими непосредственно в тени Свидетеля, в лабиринте полуразрушенных стен и опрокинутых сооружений – спиралей, башен, разукрашенных орнаментами фасадов…

Стены вырастали из грунта на глазах, в то время как небо приобрело больной, серо-металлический оттенок. По Хаосу пронесся вихрь, увлекая за собой размытые, плотные кляксы черной сажи. Фонтаны, до этого бившие ввысь, внезапно слились в группы вертлявых воронок и согнулись к покореженному горизонту.

– Сюда! – хором крикнули Херца и Фринна.

Тиадба влезла на стену. Пилигримы следили за маневрами Молчальников, которые носились по колее, втягивая ноги-пилоны, чтобы не задеть воронки. В целом их конечности напоминали пальцы руки, в чьей ладони оказались путепроходцы. Нечто вроде живого дыма с серыми и серебристыми прожилками вырвалось по сторонам, и Хаос извергнулся вновь – на сей раз алыми молниями, которые расплющились о мятое небо.

– Очередная серия вторжений, – пояснила броня.

– Сама вижу, – буркнула Тиадба, затем потянулась к набедренным карманам, желая проверить, на месте ли ее книги. Их книги.

Как Джебрасси разыщет ее группу в этом месиве, как пройдет сквозь такое?

– Где маяк? – встревожился Нико. – Я ничего не слышу.

Если не найти указующий луч, не важно, погибнут они или останутся живы.

– Смотрите, успокаивается! – крикнул Кхрен.

Фонтаны теряли силу, гейзеры уже не били, а просто плевались, неумолчный хор из воплей и визга перешел на басовитые ноты, а затем и вовсе утих до вялого громыхания.

– Надо пересечь колею, – сказала Тиадба.

– Там что-то есть, вон на той стороне, – показал пальцем Нико.

Их скафандры сделали «наплыв» и все увидели иной тип руин: массивные кубы и параллелепипеды, уложенные своеобразной сеткой под небесным вихрем более светлого оттенка.

Тиадба смежила веки и попыталась припомнить, как это называла ее визитерша.

Улицы. Дороги.

– Я, кажется, знаю, что это, – сказала она.

– Надо перебраться как можно скорее, – посоветовал Нико. Кхрен горячо его поддержал.

Они перелезли через гору мусора и побежали к усеянной вмятинами колее, чья поверхность с краев оказалась губчатой, а ближе к середине вязкой, как болотистая низина. Позади них на тонких ножках вырастал Молчальник, гримасничая широкой, тонкогубой пастью, как если бы мучился страшной болью.

– Быстрей! – скомандовал голос Патуна, и они поднажали, выдергивая ступни из липкой, засасывающей топи… пересекли колею, ступили на глянцевую черную корку, которая хрупала под ногами, пыхая из трещин облачками серой пыли, и вот уже…

Дорога, сделанная из квадратных красных камней под черной наледью – но твердая! по ней можно бежать! Они понеслись во всю прыть, а из-за спины надвигались Молчальники, перебирая ногами-ходулями и протягивая флуоресцентные щупальца.

Но разведчики были уже вне досягаемости.

Они брели, покрывая милю за милей среди руин. Один из малых генераторов остался позади, по ту сторону колеи, погребенный вместе с тележкой под внезапно обрушившимися стенами. Из оружия имелось только стрекало. В единственном экземпляре.

И книги Тиадбы.

– Это место новое? Или старое? – спросил Кхрен.

– Думаю, очень старое, – сказала Тиадба, не переставая радоваться, что с каждым шагом они все дальше уходят от Свидетеля и колеи.

– Что это за место? – подала голос Херца. Обычно она была на редкость нелюбопытной, даже в сравнении с Фринной, и никогда не задавала вопросов.

– Кажется, это называется «населенный пункт». Или город, только он плоский, а не надстроенный, как у нас.

– Дома выглядят так, будто раньше они были гораздо выше, – заметил Кхрен. – Наверное, по ним что-то проехалось.

Завитки слабого синего света, танцуя вдоль дорог, арками падали из Хаоса на плоский город и гладили разломанные стены. Нико поинтересовался, что это за дуги.

– Запутавшаяся материя, – ответил голос Патуна. – Закольцованные судьбы, взаимодействия между частицами, которые по сути являются тождественными, но разделенными во времени и по линиям фатума – впрочем, теперь это уже совсем не так.

Закольцованные судьбы. Тиадба поежилась. Такого она еще не слышала, даже от своей визитерши, хотя звучит внушительно, даже чересчур.

– Они опасны? – спросил Кхрен.

– Нехватка информации, – ответила броня. – Их невозможно избежать. Вы созданы из первородной материи. Есть вероятность углубления путаницы в связи с более тесным контактом материи из прошлого, ныне встретившей саму себя в настоящем.

Все попытались осмыслить слова, которые вроде бы звучали знакомо. Тиадбе пришло на ум, что их с Джебрасси визитеры могли вещать как раз из такого прошлого. Означает ли это, что они взаимосвязаны – сделаны из той же материи, хотя бы частично?

Она сказала остальным, что требуется подыскать что-то вроде пристанища, и все время оставаться начеку. Хаос сжимался, уплотнялся – вот самый простой способ объяснить пережитое, – да еще, пожалуй, это означало, что прошлое их догнало; теперь оно сталкивается и сливается со всем тем, что окружает Кальпу.

– И что дальше? – спросила Херца, отважившись на второй самостоятельный вопрос за все путешествие.

Глава 79

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Джек нагнулся над кромкой крыши, выискивая людей, – и обнаружил небольшие группы на улицах. Впрочем, среди них не оказалось ни одной литературной ведьмы. Все замеченные им жители словно превратились в обсидиановые скульптуры, замершие в различных позах: кто-то шел, кто-то бежал или, скажем, просто стоял, вскинув руку, будто манил к себе – кого-то, что-то… что угодно.

– Они все теперь такие? – спросил Джек.

У Даниэля не было ответа на этот вопрос, зато он испытал приступ боли… неприятный укол беспокойства за других. Многие здания стали полупрозрачными, словно их реальность заморозили в момент столкновения. Кое-какие сооружения медленно блекли, осыпались – превращались в черный прах.

Даниэль энергично растер виски и поник, борясь с накатывающей головной болью.

– Джек, я уже ничего не соображаю. В голове будто все спеклось. Каждая тайна, каждый кусочек знания – у нас перед глазами, но мы не знаем, что все это значит. В свое время, насколько помню, я был наглым мерзавцем. Может статься, я заодно с Главком, и вам следует держаться подальше от нас. Извините, что я привел его с собой.

Джек не знал, что сказать в ответ. Их прошлое исчезло – в буквальном смысле, – его удалили, поглотили, растерли в пыль. Что сейчас в их силах? Какого рода свобода выбора или действий им осталась?

Джинни поспешно извлекла камень из шкатулки, закинула пустую коробочку в щель между тяжелыми ящиками, вытащила из-под раскладушки сверток с вещами и захватила с собой банку консервированных бобов – все, что как ей казалось, она имела право позаимствовать у других. Ну, хватит уже. Здесь нельзя оставаться больше ни на секунду – нельзя понапрасну тратить время, поджидая, пока остальные закончат свои загадочные приготовления.

Она проспала уход трех ведьм. Не стала искать Эллен в глубине хранилища или рядом с наружной дверью. Ей не хотелось видеть Джека или Даниэля, а уж вновь встречаться с Главком и подавно.

Или с Бидвеллом.

Джинни решила пойти привычным путем: свернуть влево, двинуться дальше, сделать неверный выбор. Отказ от безопасности склада – если он и впрямь был безопасен, в чем она всегда сомневалась, – выглядел глупо, однако сама мысль о новом сновидении про ее заблудшее второе «я» была невыносима.

Девушка пробиралась по лабиринту из коробок и ящиков, морщась от запаха застарелой, пересохшей плесени, как вдруг сквозь здание пронесся странный сквозняк – будто невидимый холодный пар вылился в проходы и комнаты, остужая стальные двери подобно прикосновению громадной мерзлой длани, залезая во все уголки, выискивая, выщупывая…

Тяжелый, теплый камень оттягивал карман. Груз беспокойного сновидения разрушил приподнятость, возникшую после пребывания в пустой комнате, после проведенного с Мнемозиной времени. Джинни испытывала только свинцовое отчаяние.

Она распахнула наружную дверь, передернула плечами от скрипучего визга петель, и, поскольку электричества в городе больше не было, опустила рычаг механического открытия проволочных ворот. Холод на пандусе оказался более странным, да и более жестоким, чем внутри склада, а бурая, пыльная темнота за оградой выглядела не в пример страшнее всех ее ожиданий.

Впрочем, иного пути не дано. Да, побег, расставание в надежде на новую встречу – когда они будут готовы, когда созреют.

За оставшееся время.

Джинни свободной рукой оттянула на себя створку ворот, влажной ладонью сжимая камень в кармане габардиновой куртки с нашивкой британских ВВС – и где только Бидвелл ее взял? Вещице лет шестьдесят, не меньше.

Последние клочки корчащихся туч подсвечивались дугами бледно-зеленого и желтого пламени, которые трепетали над головой, напоминая северное сияние – совсем не радостное и чрезвычайно активное. Небо над тучами превратилось в пещеру пустоты. Джинни решила, что вверх глядеть не следует. С другой стороны, улицы с ощипанными, потрошенными, перекошенными зданиями, покрытые ползучим черным льдом… вкупе с человеческими фигурками, еще не заграбастанными Терминусом, – оцепенелыми, искривленными, заполненными тем же воскообразным, медленно текущим льдом – ужасающее зрелище! Так что пришлось цепляться взглядом за мыски ботинок, проталкиваясь со всей возможной скоростью сквозь сгущавшийся воздух.

Возникало впечатление, что она находится внутри некоего пузыря, невидимого защищающего сосуда, который продвигался месте с ней. Возможно, пузырь был следствием действия камня, словно воздушная пленка, которую захватывает с собой жук-плавунец, ныряя в пруд. Защита могла исчезнуть в любой момент, и тогда темный восковой лед забьет ей вены – а из слепых глазниц проглянет нечто иное…

Джинни оглянулась – без причины – просто ничего не могла поделать со своей давней привычкой. Серый воздух за спиной не рассеивал резкий голубоватый свет, что струился со склада – из единственного здания, которое не было смято или рассыпано подобно домику из детских кубиков. Мысленно она пожелала удачи всем, кого оставляла.

Контуры склада таяли слишком быстро, словно с каждым шагом она делала дюжину. Новый способ передвижения: поношенные кроссовки превратились в сапоги-скороходы…

Джинни вскинула руки, проверяя, не взлетит ли, однако ничего не произошло. Придется продолжать на своих двоих. Грунт изменился: потрескавшийся асфальтобетон уступил место мягкой серой пыли, затем чему-то более темному и твердому – узловатым натекам древней лавы, только тонким и хрустящим. Девушка надеялась, что мелкая серая пыль, что взмывала клубами из-под разломанной корки, не проглотит ноги – или ее саму.

Некоторые мысли по ходу этого странного путешествия наталкивались на протест обитающей в ней рациональной, практичной молодой женщины, которая пыталась втолковать Джинни, что уход со склада не просто глупый поступок – он хуже самоубийства, – а с другой стороны, она же уверяла, дескать, ничто из происходящего не является реальным. В сломанном, сплющенном и апатичном мире Терминуса – тонкой лаковой пленке между жизнью и смертью – должен иметься ответ на сумасшествие, своего рода нора, дверца, люк, через который можно пролезть, вытащить саму себя на настоящий солнечный свет, в настоящую ночь, пройтись под настоящими звездами, настоящей луной…

В настоящем сне с нормальными грезами. И в настоящем городе – а не в этом фарше…

Джинни оторвала взгляд от мутных клякс своих ступней и огляделась. Город остался позади. Серо-бурый воздух подсветился красным от восходящей пламенной дуги, которая охватывала перегоревший уголек – жалкие останки солнца. Появился и глухой рыкающий звук, под ногами тряслась земля. Сам грунт, казалось, восставал против того, что ныне сходило за день.

Вдалеке Джинни приметила призрачный намек на пучок света, обмахивающий местность, – не прожекторный луч, а будто лезвие огромного меча, рассекающего небо.

Это мне знакомо. Свидетель.

Зрелище заставило ее остановиться. Девушка обратила внимание, что нервно ломает руки: претенциозный жест из книг, который, как она раньше полагала, ей был совершенно несвойственен. Впрочем, от этих повторяющихся движений, от ощущения своих сильных, цепких пальцев вернулось и некоторое спокойствие.

И без того хмурые брови сдвинулись еще теснее, на лбу и на щеках прорезались морщины и складки, пока, наконец, лицо не показалось ей физиономией старухи. Наверное, здесь сам воздух заставляет быстрее стареть. Не исключено, что ее вот-вот нагонит Терминус и резко оборвет линию жизни – в подражание угрюмым, молчаливым норнам[18].

Случиться может что угодно.

А посему она продолжила упрямо шагать вперед.

На середине крыши раздался скрип, скрежет и гулкое буханье – Эллен открыла покосившуюся дверь и на прощание еще разок наподдала ей ногой.

– Нет, вы только подумайте! Мы на секундочку отвлеклись, а девчонка… – раздраженно выпалила женщина, выскочив на деревянные поддоны, дорожкой устилавшие кровлю, – и ошеломленно поперхнулась. Она резко втянула воздух сквозь зубы и вскинула руку, прикрывая глаза от бешеного северного сияния.

Джек не вымолвил ни слова, а бросился к двери на чердак. Плечами задевая за стены, он добрался до трапа и быстро, как обезьянка, полез вниз.

За ним последовал и Даниэль – правда, не столь поспешно. «И в этом пытаюсь найти себе выгоду», – подумал он с горьким укором. Эллен проводила его долгим взглядом. Можно сказать, не отрывая глаз, – ей не хотелось лишний раз видеть небо и то, что творилось под ним.

– Девушка убежала? – спросил Даниэль.

Лицо Эллен и так побледнело от потрясения, а тут еще это. Она сердито сложила руки на груди.

– Вам, между прочим, полагалось ее оберегать.

– Мы пойдем за ней, – сказал Даниэль. – Все равно складу долго не протянуть.

Глава 80

В ГОРОДЕ

Ведьмы не узнавали ни одной улицы.

Всю городскую застройку словно разломали и сложили в некую мозаику из несовпадающих кусков хронологии. Единственными более или менее знакомыми зданиями были книжные магазины; некоторые, десятилетиями стоявшие с опущенными стальными жалюзи, вновь выходили поблекшими вывесками на пустые улицы. Однако напоминали они скорее скорлупу: без книг и покупателей.

Агазутта, Фарра и Мириам передвигались тесно сбитой группой, негромко перебрасываясь вымученными шутками – последняя психологическая поддержка, что им осталась, – но при этом не могли скрыть страх при виде мерзости, в которую превратился их некогда прекрасный город.

– Никогда не думала, что все так обернется. Надеялась умереть в собственной постели, – сказала Мириам.

– Одна и никем не любимая? – Агазутта кисло улыбнулась. – Может, так оно и лучше.

– За себя говори, – ответила Мириам.

– А я что делаю?

– Девочки! – Фарра потянула их к серому, выщербленному углу дома. – Это ведь Пятая авеню.

– Господи боже, мы так далеко зашли? – удивилась Мириам.

– Не уверена, что сейчас означает «далеко», – сообщила Агазутта.

Они остановились, поеживаясь под мертвой рукой пыльного, пронизывающего ветра.

– Кажется, северный квартал. – Фарра протерла глаза от песка и еще больше нахмурилась. – Что теперь?

– Я тоже кое-что узнала по дороге, – сказала Мириам. – Мы только что миновали Центральную библиотеку.

– Нам своих книг недостаточно? – съязвила Фарра.

Мириам:

– Думаю, так далеко удалось пройти как раз благодаря нашим зеленым книжицам. Предлагаю подняться на верхний этаж и из окон взять ориентиры.

– А я предлагаю идти на восток, вон в ту сторону, – махнула рукой Фарра. – Если это до сих пор восток. Оттуда рукой подать до автомагистрали.

– Мой дом к северу, – предложила Агазутта.

– Вряд ли получится, – посетовала Мириам. – Становится все холоднее и холоднее.

Она подняла воротник консервативного пальто из серой шерсти – стандартная одежда для Сиэтла.

Агазутта повернулась к ближайшей витрине: рама треснула, за пыльным стеклом – чернильная тьма. В пыли отчетливо видны следы пальцев и ладоней, как если бы до этого здесь проходили люди, на ощупь искавшие путь во мраке – прежде чем исчезнуть.

Она пригляделась к стеклу и тут поняла, что на нее пристально глядит отражение совершенного незнакомого лица – чужого и несчастного. Она с визгом отпрянула, и отражение медленно растворилось.

К юго-западу, в районе склада Бидвелла, вырастал столб из вихрящихся туч, издавая нечто вроде свиста парового органчика – голос умалишенной матери, напевающей колыбельную.

– Давайте уйдем с этой улицы, – сказала Фарра. – Куда угодно, хоть в библиотеку.

Они шли по хрупкому мусору, который ломался под подошвами, как передержанное безе, направляясь туда, где когда-то был север: к большой библиотеке.

Внутри библиотеки царил удивительный порядок – полное безлюдье и лишь незначительные проявления тех изменений, которые произошли снаружи, за высокими стеклянно-алюминиевыми стенами.

Агазутта оперлась о письменный стол и откашлялась в платок.

– Легкие будут как у шахтеров.

– Пыль веков, – заметила Мириам и полезла в матерчатую сумку за книгой.

Остальные ведьмы извлекли собственные томики – книги, полученные от Бидвелла годы назад, когда они только-только начали на него работать.

– Книги играют особенную роль, – сказала Мириам. – Их ценность превосходит все, что я им когда-либо приписывала. Да взгляните хотя бы на это место… его, можно сказать, почти не затронуло.

Агазутта принялась было теребить бронзовую застежку на своем томике, однако Фарра вскинула руку и знаком попросила прекратить. Вздохнув, Агазутта сунула книгу в сумку.

– Какую бы защиту ни создавали книги, местным продавцам это явно не помогло.

– Они могли попросту уйти, – с сомнением в голосе заметила Мириам.

– Вот уж не думала, что мы эдакие… особенные, – сказала Фарра. Спутницы с раздраженным удивлением посмотрели на нее, и она пояснила с необычной для себя застенчивостью: – Не желаю быть последней в чем-либо – в особенности последней старухой на Земле.

– Старость уже не играет никакой роли, – обронила Агазутта.

– Мне надо в клинику, – сказала Мириам.

– Время закончилось для всех, кроме нас, – мрачно заметила Фарра.

Она обвела рукой высокие, широкие витрины. Стекла на глазах покрывались инеем; кристаллические веточки черной изморози позли вверх, как холодные тени.

Фарра зашла за опустевший стол в справочном уголке, отыскала толстый том кембриджской «Истории древнего мира», пролистнула страницы. Из книги вылилась темно-серебристая жидкость, собравшаяся в блестящую лужицу на полу. Мириам коснулась ее рукой, поднесла пальцы к глазам. Подушечки покрылись темно-опалесцирующими алфавитными радуги – гематитовыми словами.

– Ой! – воскликнула Агазутта и отпрянула от лестничной площадки.

Сквозь двери лифта хлынула тонкая пленка темной жидкости, по ступенькам помчался куда более мощный поток. Женщины отступили.

Потоки собирались на бетонном полу.

За столом Фарра вытряхнула последние капли из книги по истории – даже в тусклом свете было видно, что страницы нетронуты, как свежевыпавший снег.

Лицо Мириам из удивленного стало покорно-тоскливым – почти понимающим, – затем застыло на выражении согласия.

– Держитесь крепче за сумки, – скомандовала она. – Бидвелл часто повторял, что без присмотра читателей книги выкидывают непредсказуемые фокусы.

– Ждут новых героев, новых историй, – сказала Агазутта.

– Нас? – Голос Фарры был испуганным и тихим, как у ребенка.

– Нет, дорогая, – покачала головой Мириам. – Мы никогда не были столь важными.

Фарра вернула книгу на стол и разгладила ладонью раскрытые страницы. При каждом ее прикосновении буквы возвращались, но только случайным образом, неразборчивым – эмбрион повествования, ждущий своего создателя. Это зрелище смягчило ее.

– Ты уверена?

– О господи… – устало вздохнула Мириам.

Глава 81

ДЖИННИ

Спотыкаясь, Джинни спустилась с низкого гребня из почерневших камней. Впереди тянулся густой поток чего-то опалесцирующего, который резко сворачивал вправо – взбираясь, а не стекая вниз. Придется идти в обход – не лезть же в вязкую массу!

Воды с собой она захватила не так уж много – в рюкзаке лежала пол-литровая пластиковая бутылка. Впрочем, не ощущалось ни жажды, ни голода, ни усталости. Казалось, что миновало всего-то несколько минут, хотя она наверняка отмахала много миль.

Прагматичная сторона ее разума тут же задала ключевой вопрос, и Джинни даже расстроилась, что он не приходил ей в голову раньше: чем она руководствуется? Что заставляет ее двигаться в этом конкретном направлении?

Девушка сунула руку в карман, коснулась камня, провернула вдоль оси – похоже, он приобрел новую степень свободы. Она попыталась сдвинуть его вбок, насколько позволяли размеры кармана, но камень отказался повиноваться. Похоже, он предпочитал строго определенную ориентацию.

Тянул в ту сторону, куда она шла.

– Я – это камень, камень – это я, – хрипло прошептала Джинни и испытала некое утешение, противостоящее страхам.

Пламенеющая арка ушла за горизонт. Девушка старалась не глядеть на эрзац-небо, чтобы не мучить глаза. Ей в голову пришла новая мысль, и Джинни застонала: она покинула последнее место на Земле, которое не являлось частью ее жутких сновидений.

Я иду прямиком в Хаос Тиадбы. Где ее город?

Где Кальпа?

Она машинально поглаживала камень, и в сознание хлынул поток слов – очень знакомый голос, которого она никогда не слышала, но все же близко знала, – пробуждал в ней то знание, ради которого она была создана.

Ты здесь.

Ты в сердце Хаоса.

Найди меня.

Найди свою сестру.

Глава 82

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

В малом хранилище, на узкой раскладушке, окруженный обрушенными коробками и вывалившимися книгами, лежал Главк и обдумывал все, что ему довелось увидеть и совершить. Он вспоминал тех, кого сунул в клетки и прикончил: птиц – проданных или брошенных крысам, детей – десятками доставленных Алебастровой Княжне.

В долгой перспективе, со звездных высот небожителей, к которым относилась Госпожа, разницы никакой не было. Да он и сам не испытывал чувства вины, разве что некоторый дисбаланс. Он не искал понимания – Даниэль-то наверняка смог бы разобраться в происходящем снаружи, однако Главка беспокоило, что он был слишком стар, слишком напоминал живую окаменелость. Его интеллект, отточенный, как бритва, столетия назад, затупился от интенсивного использования. Он умел воспроизвести внешнее подобие сообразительности, вызвать стандартную реакцию на более или менее знакомый вызов…

Но не на происходящее. Сейчас шла игра молодых. Сам он привносил в нее лишь привычный туман обещания, налет лжи.

Пока трое избранников сидели в дальних комнатах Бидвелла, Главку почудилось, что нечто движется по складу, как мягкий бриз – наверное, Мнемозина собственной персоной. На миг его память приобрела остроту, упорядочилась. Ровно противоположное он испытывал в присутствии Бури Дьявола, Королевы-В-Белом.

Губы Главка дрогнули. Самым тихим, мягким голосом он попробовал передать свою историю по-иному, рассказать о подростке, с которым обращались хорошо, не топили в роскоши, но обучали искусству достижения, а не угодничества, – его потенциал формировала твердая, но заботливая, пусть и не самая опытная рука: хорошим предрасположенностям – поддержка, на пути скверных склонностей – барьеры…

Зрелость, ведущая к нормальной жизни. Невзрачная, но достойная женщина, взявшая его в мужья. Дети, которых он – они – защищали бы и любили, никогда и ни за что не позволили им попасть в Ее руки. После всех этих лет он не сумел вообразить любовь, однако смог воссоздать в памяти смутную картину взаимного уважения и понимания.

Главк скрипнул зубами, встал с раскладушки и надел пиджак.

Открылась дверь.

В сером прямоугольнике проема стояли Даниэль и Джек.

– Девушка пропала, – сказал Даниэль. За его спиной по стенам и потолку, по ящикам, коробкам и пачкам книг полз лед. Возле бетонного пола лед понемногу темнел.

– А, – отозвался Главк, набычившись. Глаза его выглядели щелями-бойницами. Он потер руки, пытаясь их согреть. Ему далеко не впервой передвигаться в темноте.

– Мы не можем ее найти, – присовокупил Джек.

Главк всмотрелся в лицо юноши и обнаружил лишь нервозное возбуждение. Туман обещания. Он свяжет эту парочку. Они станут друг другу как братья. Его последний вклад в игру – создание связей доверия, как бы извращенно эти ни звучало.

– Я слышал, что три женщины тоже ушли, – сказал Главк. – Где четвертая?

Она осталась ради тебя, Джек. А тебе все равно?

– Она с Бидвеллом, в его офисе, – ответил Джек.

– Если мы здесь, – сказал Главк, – а мы, похоже, и впрямь здесь находимся, двигаемся, разговариваем, то предполагаю, что в Терминусе имеется… Не могу подобрать слов, мои юные друзья. Неужели Бидвелл провел нас через непроницаемый барьер?

Даниэль с Джеком воздержались от ответа.

Главк протиснулся между ними в дверь.

– Скоро пожалует она. Алебастровая Княжна терпеть не может книжные убежища.

– Кого волнует, чем она занимается… – дернул плечом Джек. – Мы там, где и должны быть.

– Это вам Бидвелл так сказал? – поинтересовался Главк.

– Джек сновидец. Вы что, забыли? – вмешался Даниэль с резкостью, от которой Главк поежился. – Он, пожалуй, знает о происходящем больше, чем мы.

– В таком случае… Я не против, давайте отправимся за девчонкой, а Джек станет нашим проводником.

Камни они захватят с собой – на складе ничего не останется. Наша Бледная Госпожа придет за Бидвеллом – книги его не спасут.

И тогда наступит то, что всегда сулили ее слугам…

Ему это обещание было открыто один-единственный раз, свыше столетия тому назад. Он уже не помнил подробностей, но до сих пор тот день был окутан аурой славного триумфа, власти, богатства – невообразимой победы над всеми противниками. При полнейшем отсутствии каких-либо угрызений совести… Кем он станет? Пожалуй, уже не Максом Главком.

Впервые за многие десятилетия в груди звякнула нотка вины – резкая и болезненная, несмотря на всю свою крохотность. Он перевел взгляд с Джека на Даниэля и почувствовал, что мускулы лица превратились в подобие воска, заморозив выражение в дилетантскую пародию на улыбку.

«Какой же я уродливый, – подумал он. – Дряхлый, жестокий и полный лжи».

Глава 83

КАЛЬПА

В башне, томясь в ожидании…

Ударный вал вторжений нанес глубокие раны как верхним, так и нижним уровням Кальпы. Крайние бионы оказались практически сметены, причем первый бион – и Разбитая Башня – остались в весьма неустойчивом состоянии. Треть Защитников растворилась в огненных тучах. Было совершенно ясно, что финальный акт вендетты Тифона не за горами.

Гентун привел свои дела в порядок, проинспектировал ущерб, полученный Ярусами, и выяснил, что можно сделать для немногих выживших питомцев, которым еще не требовался визит Бледного Попечителя – жалкие остатки, буквально горсточка, забившиеся в свои ниши, где они хныкали молитвы и прощальные песнопения под присмотром нескольких самм, которые мужественно бродили по коридорам.

Ничего нельзя было сделать.

Он навсегда покинул Ярусы и вернулся в Разбитую Башню – не по приказу Библиотекаря, а по велению совести. Впрочем, сейчас он отдавал себе отчет в том, что любые его поступки уже учтены в замыслах того или иного Великого Эйдолона, и эта мысль наполняла Хранителя ненавистью в адрес каждого из них.

Порабощение. Как можно поработить умирающий космос? Что означает любой из эйдолонских планов для таких существ, как он? Существ, не способных на быстротекущее ноотическое мерцание, не говоря уже о передаче сигналов и элементов сознания от эпитома к эпитому? Не способных приблизиться к вскрытию сущности процессов мышления у этих властных созданий, которые до сих пор настаивали на своем происхождении от человека?

Вот и приходится ждать, пока на тебя соизволят обратить внимание служки Библиотекаря.

Гентун посмотрел вниз из высокого окна – треснувшего, закопченного по краям, покрытого кристаллическим налетом, который пытался залечить трещину с внутренней стороны, в то время как снаружи расползался мрак, отыскивая лазейку, чтобы просочиться в башню.

Наконец появились ангелины и заполнили просторную, некогда пустую залу – на сей раз их прибыло несколько тысяч: множество разнообразных форм и размеров – все с голубоватым льдистым оттенком, – сомкнули концентрические кольца вокруг Гентуна.

Он еще раз бросил на них взгляд, не выражая никаких эмоций, и вернулся к медитативному созерцанию того, что ныне лежало за границей реальности. Вряд ли кто-то из обитателей бионов станет свидетелем этой же картины: Эйдолоны, Ремонтники, равно как и последняя Формовщица предпочитали пребывать в неведении, нежели задумываться о неотвратимости быстро надвигающейся гибели. Несомненно, Хаос фундаментально изменился. Ни один из феноменов, осаждавших Кальпу, ранее не наблюдался.

Подумать только, как древняя эмоция любопытства деградировала до мертвенного высокомерия и снобизма – триумфа слепого довольства! Должно быть, именно это испытали существа, населявшие пятьсот живых галактик на последнем этапе Войн за материальную массу – ожидание трансформации или уничтожения по приказу Эйдолонов. А нынче сами Эйдолоны готовились сдаться Хаосу.

Похоже, им не придется рассчитывать на пощаду со стороны Хаоса. Гентун с мрачным удовлетворением отметил, что урок истории в данном случае будет усвоен до конца, и к ученикам не проявят жалости. Хранителя глубоко ранила мысль, что сам он некогда расстался со своим первородным веществом, отказался от вещественного наследия Ремонтника, чтобы в течение нескольких тысячелетий питать надежду на интеграцию в верхних урбаниях… «Предательство в высочайшей степени», – угрюмо заключил он.

Измена, гнуснее которой не может быть ничего…

Он меланхолично окинул взором контуры глубоко встроенного знания, которым наделил его Ратуш-Князь. Слепо верить ему, разумеется, нельзя. А когда это знание проявится, сможет ли оно преобразовать Хранителя в кальпийского ангела отмщения?

Ангелины не двигались – не нарушали течение его мыслей. Возможно, Библиотекарь также готовился к последним минутам.

Гентун задался вопросом, что сталось с молодым представителем древнего племени, которого он доставил в башню. Подвергнут анализу, вивисекции, рассечению на составные части в руках спятившего Эйдолона, одержимого бессмысленной жаждой к знанию мельчайших деталей? Или его держат под замком как призовой экземпляр среди неудавшихся каталогизированных экспериментов?

А что там, за границей реальности? Что проглядывает между сломанными, покосившимися Защитниками, которые до сих пор пытаются сберечь город?..

Хаос прожег путь сквозь почти всю древнюю реальность Земли, превратив время и фатумы в черную золу – попутно с извращенной заботливостью инкапсулируя, консервируя особо пикантные кусочки, создав из них нечто вроде музея трофеев. Разбитые артефакты иных времен и древних городов – как земных, так и инопланетных, – каким-то образом транспортированных сюда и разложенных вокруг последних бионов Кальпы, ближе чем когда-либо: предупреждение для следующей перепуганной жертвы, которую вскоре переплавят, изуродуют и разбросают по темным полям Хаоса…

Несомненно, Тифон ненавидит все, что лежит внутри громадного, почти разорванного круга защиты? Несомненно, что все существование Тифона заключается в разламывании и перетасовке – и вечном недопонимании тайны творения?

Свидетель лежал серой, жуткой горой посреди груд умерщвленной истории; из его гигантской изуродованной головы по-прежнему выпячивался глаз, который медленно вращался и периодически бросал серый луч на вершину башни.

Гентун в очередной раз констатировал полное отсутствие эмоций в глуби собственного сознания. Узнать природу своего вековечного противника – супостата размозженных галактик, врага всех, кто когда-либо именовал себя человеком, – того, который разрушил жизнь, но подтолкнул к созданию существ, которых Гентун искренне любил и которых теперь предстоит бросить…

Пустота.

Только пустота.

Хранитель выискивал взглядом каналы, которые всегда появлялись среди зачумленных струпьев вокруг Кальпы, если приглядеться с еще незатронутых высот: пресловутые колеи, по которым скользят Молчальники, – громадные и сверхподвижные, несомненно, занятые охотой на пилигримов, путепроходцев. По этим колеям добычу доставляют в жуткие хранилища: Некрополь, Обитель Звука, Дом Зеленого Сна, Бастион Дланей, Долина Мертвых Богов, Ранящий Поток, Колодезная Равнина… или на любые иные форпосты мутаций и погибели, которые выдолблены, вырваны, слеплены, скручены из реликтов земли – что лежала вне границы реальности – за время, минувшее с момента разрушения башни.

Откуда мне известны эти названия?

Гентун посмотрел на ангелинов и сообразил, в чем заключался источник его знаний. Так что, в этом и состоял подарок Ратуш-Князя? Или клевреты Библиотекаря делились с ним частью своего знания? Как бы то ни было, Хранителю преподали небольшой урок «Хаосографии» – одарили информацией, необходимой для выживания в стране беззакония.

Одинокий ангелин выдвинулся из концентрической шеренги и подплыл ближе. Крошечной изящной рукой он погладил плазменный плащ Гентуна. Самоцветы поющего снега упали с его уст.

Бегунки просуммировали. Все прибыли сюда.

Сновидец готов.

Ангелины образовали брешь в своих рядах, и белый эпитом доставил Гентуну юного представителя древнего племени. Молодой человек приблизился к высокому окну и устремил взгляд в Хаос. Глаза его сияли страхом и надеждой.

Он знал и видел все, что было ведомо и видимо Хранителю.

Джебрасси обернулся к Гентуну, затем вновь посмотрел на Хаос:

– Вы послали ее туда. Пора и мне отправляться.

– Но не в одиночку, – ответил Гентун.

Глава 84

ЗЕЛЕНЫЙ СКЛАД

Приближалась очередная волна темноты и медлительности. Бидвелл бросил взгляд на фонарное окно, натянул варежки и по лабиринту проходов отправился в свою библиотеку – к жалкому теплу печки, к последней бутылке вина. Там его поджидала Эллен, его последний компаньон в этой Вселенной. На них надвигалось нечто, доступное восприятию, но не логическому объяснению.

Еще одна часть порванной цепи – как и всегда, непоследовательная.

Или еще хуже. Скажем, стена Альфы вот-вот расплющит их о стену Омеги. Что ж, они никоим образом не потерпели поражения, коль скоро не существовало способов выиграть. Вот уж действительно дальше некуда.

Эллен сидела возле печурки и смотрела в тускло-оранжевое окошко, вырезанное в чугунной дверце.

– Вам, наверное, следовало уйти с ними, – сказал Бидвелл. – С вашими подругами, я имею в виду.

– Я подумала, что Джинни не помешала бы компания.

Бидвелл хмыкнул – то ли с сомнением, то ли одобрительно, – и занял стул напротив.

– У нас все? То есть мы больше ничего не можем сделать?

– Отнюдь, – сказал Бидвелл. – Если предположить, что в этом эндшпиле все еще имеется возможность сделать некий ход, то мы прямо сейчас его и делаем.

– Нельзя ли поподробнее?

– Разумеется. Итак, Алебастровая Княжна заявится сюда, чтобы «сколлекционировать» своего бывшего слугу-ренегата. Возможно, эта жажда мести на время отвлечет ее от погони за нашими юными пастырями.

Эллен с прищуром посмотрела на него – уже без признаков страха, чуть ли не с безразличием.

– Как это – оказаться «сколлекционированным»? – Она не отрывала взгляда от светящегося печного окошка. – Кто такая Королева-в-Белом?

– Чудовищная сила. Многомерная буря страха и боли, тянущая за собой ретроградную волну ненависти.

– Что же нас так ненавидит?

Бидвелл только покачал головой.

– Сатана?

– М-м.

– А точнее?

– Как часто мы задавали себе этот вопрос? – спросил Бидвелл.

– Существует ответ?

– Хуже Сатаны, по-моему. Хуже, чем любая игра воображения. Злокачественный эмбрион, который никогда не появится на свет, не говоря уже о достижении зрелости. Неудавшееся божество.

– И эта… женщина… Она действительно божество?

– Нет. Она прислуживает, хотя, полагаю, прислужничество носит вынужденный характер. Порой кажется, я почти узнаю ее… Вот уже много столетий, как я вижу сны и раздумываю о них. Может статься, когда она появится, я пойму, какие именно вопросы задать.

– Что-то близится, – прошептала Эллен.

Действительно, их обступила непривычная темнота, в ледяном воздухе читалось чье-то присутствие, от которого хотелось расплакаться. Потеря истории – утрата, равной которой мир еще не знал.

– Книга с вами? – спросил Бидвелл.

– Так ведь книги потеряли смысл!

– Не эти. Они до сих пор сохраняют свои повествования.

– И что нам делать? Читать вслух? – Эллен полезла в сумку за книгой.

Излучая темный спектр эмоций, что-то двигалось среди упавших, заиндевелых ящиков и коробок – не облако и не силуэт, – некий вихрь, огибавший несуществующие углы и повороты, двигаясь в направлениях, за которыми не способен проследить глаз.

Бидвелл повелительно взмахнул кистью руки, и они раскрыли свои книги, прижали их к груди, наклонились друг к другу, соприкасаясь головами.

Мягкими волнами приплыл звук, напоминавший крик в глубокой пещере – Рахиль, вечно оплакивающая пропавших детей.

– Она слепа, – сказала Эллен. – Ничего не видит от горя.

– Не надо ее жалеть, во всяком случае, еще не время, – предостерег Бидвелл. – Все в ней извращено. Скорбь – это радость, и даже ее слепоту можно считать способностью видеть.

– Это она? – прошептала Эллен.

Упали тени, и комната словно повисла над бездной.

Бидвелл открыл было рот, но не сумел вдохнуть. Отпала нужда в ответе. Королева-в-Белом награждала их своею – заслуженной ими – любовью.

Глава 85

ДЖИННИ

Хрупая стеклянистым грунтом, девушка слезла в ближайшую воронку и, накинув капюшон, до отказа стянула тесемки, почти полностью спрятав лицо под материей. Дикое солнце вновь очутилось в небе. Оно горело над головой, и Джинни чувствовала, как скукоживается и тает крошечный пузырь ее защиты – особенно в момент прохождения мертвенного серого луча. Сомнений не остается – она не нравилась ни этому небу, ни тому, что лежит за ним.

Камень в кармане похолодел, однако она не решалась выпустить его из пальцев. Он защищал ее, и не важно, каким образом он это проделывал, – пока не важно.

Затем в голову пришло вот что: не поставила ли она Бидвелла и остальных в более опасную ситуацию, покинув склад? Впрочем, сейчас делу не поможешь. Она совершала свой выбор, подспудно надеясь, что кто-то – Джек? Даниэль? – последует за ней, переубедит… А теперь, обдумав это, ей стало ясно, что им пришлось бы захватить и свои камни. Интересно, взяли бы они с собой Главка? Это казалось до горечи несовместимым – действительно, странная бы получилась компания.

По истечении коротких минут отдыха – по крайней мере, почудилось, что прошло не более нескольких минут, – она выглянула из-за края воронки и пережила очередной наплыв чувства общности с Тиадбой, на этот раз в состоянии полнейшего бодрствования. Они сближались. С каких-то пор она это понимала, только не могла дать точное определение: сближались в каком смысле? Их миры слились в один. Досюда она догадывалась – сомневалась, но иного объяснения не находилось. Да и объяснением это назвать можно лишь с натяжкой.

Несмотря на все совершенные глупости и «плохие» выборы, Джинни всегда твердо верила в собственную рациональность – и в тысячный раз придумывала причины, почему ныне происходящее не могло, не имело права случиться. Ее сомнения походили на больной, ноющий зуб. Все правила поломаны. Что же осталось? Волшебство? Сила воли? Некий эффект какой-то там науки или знания, благодаря чему появились эти сум-бегунки?

В конечном итоге становилось ясно, что объяснений быть не может, остается лишь стремление выжить и завершить начатое. Добиться результатов. Свою недолгую жизнь – о краткости которой она предпочитала не думать – Джинни провела в незнании, словно окутавшись в младенческие пеленки культуры в окружении скудоумных теорий товарищей по бытию: как будто защитная атмосфера, кокон, от которого отскакивали, в котором сгорали мелкие метеориты невозможностей, не успевая ее достичь. Консенсус реальности.

Очередной вид пузыря, столь же необъяснимый.

Что ж, здесь и он исчез. Здесь она в полном одиночестве.

Джинни нырнула обратно в воронку. Что-то исполинское мелькнуло неподалеку – мимолетное видение искрящейся тени в сопровождении тонкого, сдавленного завывания или плача, пронзавшего защитный пузырь и уши.

Наконец она собралась с духом и выглянула наружу. В глаза бросилась длинная рытвина – что-то вроде дороги или колеи – бесцветная, ни светлых, ни темных пятен, будто на нее изливался лунный свет.

Колея уходила за иззубренный горизонт.

– Держись подальше от таких дорог, – пробормотала она, подчиняясь глубинному позыву. – То, что по ним носится, разрушит крошечный пузырь. Или засечет тебя – и сколлекционирует.

Она узнала внутренний голос. Тиадба. Так близко!

Несмотря на предостережение, Джинни держалась на расстоянии дюжины шагов от колеи – хотя кто знает, какой длины были ее шаги теперь, – и спустилась по пологому склону на широкую серо-бурую равнину. У подножия скальных стен, выстроившихся по обеим сторонам, размещались некие монументы – странные, мертвые и неподвижные. Ей дважды пришлось укрываться за валунами или в воронках: по колее проносились громадные, плоские формы, которые возникали беззвучно, без предупреждения. Не хотелось даже знать, что они из себя представляют – у них, кажется, было нечто вроде головы размером с автобус, и обращенные к земле глаза, беспрестанно рыскающие, высматривающие…

Но Джинни не заметили.

Она сообразила, что ей следовало бы поменьше предаваться размышлениям и побольше действовать. Сойти с ума в таком месте – дело бессмысленное, будто зажечь спичку внутри суперновы.

Джинни продолжила путь. Если не смотреть вверх, то сморщенное, лишенное звезд черно-пурпурное небо ее не особо беспокоило, хотя от него исходило странное чувство молчаливого презрения, словно она была оводом, от которого отмахивается хвостом полусонная лошадь. Впрочем, ясно одно: это место пыталось прогнать ее, опровергнуть любую гипотезу, которую девушка несла с собой.

Однако глубинное любопытство в отношении природы этой долины не исчезало. Куда бы Джинни ни бросала взгляд, горизонт выглядел вогнутым. Возможно, здесь даже свет вел себя иначе.

– Понятия не имею, что это значит. Хватит растекаться мыслями!

Равнина между горами… монументы или статуи… часть ее существа уже видела это. Здесь побывала Тиадба, она еще находилась здесь.

Или в скором времени окажется.

Может статься, они встретятся.

– Не уверена, что была бы этому рада, – прошептала Джинни на ходу. – И так уже никаких сил не осталось.

Девушка бросилась ничком, потому что по колее в очередной раз пронеслось нечто похожее то ли на исполинскую суповую тарелку, то ли на раздавленного краба с человеческим лицом. Как только эта штука исчезла, Джинни встала и увидела перед собой кривое, блестящее зеленое лезвие, вонзившееся в грунт. Небольшая рукоятка придавала предмету вид разделочного ножа. Оружие? Почему его тут оставили? И кто?

Она решила не прикасаться к лезвию, не говоря уже о том, чтобы взять его в руку. А вдруг ловушка? Волосы на затылке вздыбились – что-то за ней следило. Она мигом обернулась и чуть не потеряла равновесие из-за головокружения, потому что горизонт навалился и…

И взгляд упал на незнакомую физиономию. Она встретила представителя древнего племени. Не было даже времени отвести глаза. «Самец», – пришло ей в голову.

Не живой. Не мертвый.

И не в одиночку. Сотни подобных существ брели по гребню, сползали в долину. Поток силуэтов, каждый из которых едва ли был ей по плечо… опутанные лохмотьями, что некогда представляли собой плотную одежду – доспехи? Красные, зеленые, синие латы, ныне поблекшие, изодранные в полоски, свисающие наподобие грязных бинтов.

Путепроходцы. В этом она была уверена. Их изможденные лица оплыли мягким воском, их глаза…

Она не могла заглянуть им в глаза – потерянные, пропавшие, переменившиеся. Они заливали долину муравьиным потоком, стремясь достичь чего-то в середине: какое-то строение, спрятанное фокусничающим светом, если только – да, так и есть, испуганно убедилась она – если только не повернуться вокруг себя дважды, уворачиваясь от прикосновения тех, кто скользил мимо нее…

После второго оборота – она увидела.

Из мелкого кратера по центру долины – неужели это строение действительно столь громадно, шириной и высотой в несколько миль? – вырастало нечто, напоминавшее громадный вычурный особняк, чуть ли не старинный замок, глянцевый и холодный, словно заиндевевшее зеленое стекло. С малейшим поворотом шеи, наклоном головы, смещением взгляда оно практически исчезало, не давая рассмотреть. И все же при определенном усилии воли вновь вплывало в фокус, открывая новые детали – и немыслимая колоссальность становилась все более очевидной.

Это, должно быть, город.

Линия блеклых пилигримов-неудачников напоминала вереницу муравьев, спешащих к воронке и городу на ее дне. Они сыпались внутрь чаши, где их поджидал монстр – хищник, муравьиный лев, – а кругом дыбились молчаливые статуи, будто кошмарная аудитория, застигнутая на пике надежды, на полушаге, замороженная в больное подобие камня.

Урок истории, подумала девушка.

Она двинулась вперед вместе с путепроходцами. Настало время.

Время отправиться туда.

В Фальш-Город.

Глава 86

КАЛЬПА

Гентун покинул Разбитую Башню с облегчением, очевидным даже для его юного спутника. Во время спуска с верхних урбаний они почти не разговаривали, и Гентун не делал никаких попыток скрыть нынешние, печальные реалии города – да и в чем был бы смысл? – от ярких, любопытствующих глаз Джебрасси. Библиотекарь преподавал свои знания выборочным образом, а Хранитель мог теперь дополнить их с точки зрения куда более приземленной перспективы – предприняв долгий спуск и демонстрируя, в насколько бедственном положении очутился город.

Джебрасси почти не задавал вопросов на территории верхних урбаний и уровней первого биона; он шел по извилистым, синусоидальным путям, дорожкам и каналам, образующим трехмерную, всепроницающую паутину городских улиц. Эту паутину прорезали сложные поверхности, испещренные сферами или выпуклостями, которые медленно дрейфовали подобно лодкам в вязком море, хотя многие из них опрокинулись на бок или перевернулись вверх ногами. Джебрасси недоуменно насупился: то, что некогда являлось цитаделью сверхъестественной мощи и дерзости, ныне стало жертвой экстраординарной неудачи – вернее, катастрофы.

Вторжения пробили себе путь ко всем уровням Кальпы. Дороги и каналы смело с глаз долой или на мили завалило обломками кварталов, которые превратились в мусорное крошево с торчавшими наружу огрызками несущих конструкций.

Они спустились ниже эйдолонских уровней, направляясь к руинам крешей.

– Не понимаю, – выдавил из себя Джебрасси.

– Добро пожаловать, юноша, во все потерянные миры, как высокие, так и низкие, – пробормотал Гентун. – Признаться, здесь, внизу, мне привычнее.

Они шли по вотчине Формовщицы: повсюду мерзость запустения – барьеры снесены, машины свалены в закопченные груды оплавленного шлака, хотя, к счастью, не имелось никаких свидетельств о гибели самых маленьких питомцев. После наиболее разрушительных ударов многорукая Формовщица предприняла попытку навести хоть какой-то порядок. Впрочем, креш-ясли превратились в ничто, и умбрам больше никогда не доведется доставлять глазастых младенцев на Ярусы, где бы их пестовали и взращивали в древних традициях.

Гентун и Джебрасси приблизились к Формовщице, и та мельком погладила юношу по плечу длинным теплым пальцем. Джебрасси отпрянул от неожиданности, и тут же устыдился своего поведения. С другой стороны, он сам почувствовал, как новое знание наполнило его изнутри, как богатая и тонизирующая пища. Вслед за этим ощущением по всему телу холодной, всепроницающей смазкой расплылось понимание. Ему понравилось это новое чувство – хотя оно открывало глаза на то, как плохи дела, да и несло неприятное осознание глубины своего бывшего невежества.

Он чувствовал себя маленьким, но вовсе не ничтожным. О, как много нового он расскажет Тиадбе при встрече! В том, что это обязательно произойдет, Джебрасси был абсолютно уверен, несмотря на присутствие угрюмого Высокана – кстати, это странно. Он бы, пожалуй, предпочел отправиться в одиночку.

Представитель древнего племени и Высокан – так называемый Ремонтник – могут ли они действовать как равные? Джебрасси был не прочь попытаться. Лишь бы Хранитель поспел за ним, когда они окажутся в Хаосе.

Гентун закончил давать последние указания Формовщице – пользуясь словами, которые Джебрасси не понимал, хотя и подозревал, что они были не то что бы запредельными для понимания, а попросту крайне специализированными.

– Последнее поколение, – произнес Гентун, когда они покинули креши. – Печально сознавать. Впрочем, с этим давно покончено.

– Почему? – спросил Джебрасси. – Разве древнее племя не стоило создания?

Гентун удивленно, но с уважением взглянул на юношу. Не исключено, что Библиотекарь либерально подошел к ознакомлению с информацией, или, по крайней мере, полностью удовлетворил квоту этого питомца по части изощренного понимания. Либо так, либо они недооценивали способности своих творений – подобно тому, как Эйдолоны снисходительно относились к способностям Ремонтников.

Худшая часть прелюдии к путешествию поджидала их при проходе сквозь Ярусы. Хранитель поделился с Джебрасси своим талантом быть невидимкой.

Выжили немногие питомцы. Они потерянно бродили по дымящимся руинам, всхлипывая при виде разрушенных жилых блоков, лугов и пажитей, хотя и пытались навести порядок, вернуть былой уклад жизни – но было совершенно очевидно, что это невозможно.

Если Джебрасси весьма поверхностно осознавал степень разрушения, постигшего верхние урбании, то здесь он получил жесточайший удар. Предвкушение опасностей и приключений окуталось черным саваном скорби.

С самого начала он понимал, что возвращения домой не предвиделось, – но сейчас начинало доходить, что возвращаться-то даже теоретически некуда.

– Мне очень грустно, – сказал он Гентуну, пока они на тайном лифте спускались к сливным каналам. – Почему грусть освобождает?

В мерцающем свете частично обрушенного неботолка путь по почерневшим каналам мимо внешних оконечностей трех островов, казалось, почти не занял времени. Однако долгий переход к лагерю, где некогда обучались и снаряжались путепроходцы, предоставил Джебрасси слишком много времени на размышления – его уверенность несколько поблекла, но тут, к счастью, они добрались до палаток и хижин, среди которых, в песке и пыли, было вытоптано множество следов.

Джебрасси присел на корточки. Кто-то стоял на коленях в этом самом месте. Юноша принюхался.

– Она была здесь, – заявил он.

– Я и не сомневаюсь, – пожал плечами Гентун.

– Еще далеко?

– Мы прошли тридцать миль. До внутренних генераторов – сорок, затем выход из Кальпы в зону Средиземья. После этого точных дистанций до какой-либо точки не существует. Здесь у нас последний шанс приписывать расстоянию смысл.

Джебрасси поразмыслил.

– Что случится, если Кальпа падет – передвижение окажется бессмысленным в любом направлении? И что если мы не сможем измерить, сколько…

– Сейчас не надо беспокоиться об этом, – прервал его Гентун. – Пока есть возможность, следует скорбеть по погибшим сородичам и предаваться воспоминаниям.

Гентун присел возле юноши, печального и гордого одновременно. «Как отец семейства», – сказал он себе.

Через некоторое время Хранитель отвел Джебрасси к серебристому куполу и показал последние три пары доспехов. Рассчитывать на советы Патуна-инструктора не приходилось, но они справились самостоятельно.

Джебрасси выбрал голубой скафандр и надел его без посторонней помощи. Похоже, юноша был создан для подобных действий. Гентун поделился с ним этим наблюдением, и молодой воин пожал плечами.

– Я ничего не помню до самого последнего момента… вообще ничего. Впрочем, мое тело, похоже, само знает, что и как делать. Или… или Библиотекарь до сих пор рассказывает мне мою же историю, только с небольшим опережением.

Эта ремарка поразила Гентуна. Спрашивается, кто теперь будет вожаком, а кто ведомым? Видно, меняются не только расстояния.

Хранитель примерил один из инструкторских доспехов. Тот вполне подошел к его куда более внушительному росту. Рукавицы он герметизировать не стал, пока что оставил как есть.

– У нас гости, – внезапно подал голос юноша.

Вдали появилась маленькая фигурка – ее силуэт бледно светился на фоне черных клякс, которые замарали песок и дно сливного канала. Фигурка перемещалась неловкими, судорожными скачками.

– Явно не из наших, – заметил Джебрасси, наливаясь тревогой. – А по росту не подходит под Высокана.

Гентун удлинил визуальный фокус, насколько позволяли возможности рядового Ремонтника. На поверку фигурка оказалась эпитомом, частью Великого Эйдолона.

Пришлось подождать.

– А я его знаю, – сказал Джебрасси. – Физиономия знакомая.

– У него имеется лицо? – поразился Хранитель.

Фигурка удивительно быстро покрыла остаток дистанции.

– Я пережил чудовищные потрясения, – первым делом пожаловался эпитом, присоединяясь к ним на песчаном дне канала. – Вернул себе первородную, материальную сущность. Похоже, до сих пор не везде все срослось. – Он приподнял бледную ручонку и покрутил ею в воздухе, скептически приглядываясь к пальцам, словно видел их впервые. – Ну что ты будешь делать, сплошные ограничения…

Эпитом с завистью взглянул на цветочный перст Гентуна.

– А что, он действительно полезен? Похоже, удобная вещица.

Гентун скривился при воспоминании о собственном возвращении к первородной массе – затем от неловкости сжал кулаки. В приличном обществе не принято упоминать цветочные персты.

– До моей окончательной закалки остается несколько часов, – сообщил эпитом. – Так что здесь… я какое-то время выживу. Но мне понадобится защита, как у вас. Вы чудесно смотритесь.

– Как нам следует обращаться к вам, Эйдолон? – спросил Гентун, чье недоумение приняло форму извращенной вежливости. Старый ритуал определенно ушел в прошлое. Насколько ему было известно, никто из Великих Эйдолонов никогда не возвращался к первородной ипостаси. В нынешних же условиях такой поступок выглядел оскорбительным – издевка и наглое присвоение последних привилегий, которыми располагали низшие касты.

– Зовите меня Полибибл, – ответил эпитом. – Кстати, через некоторое время я окончательно обрету мужскую форму – дань традиции, – так что у нас будет чисто мужская компания. Хотя подлинную сексуальность мы, похоже, все утратили – при возможном исключении в лице нашего юного протеже.

Наступила очередь Джебрасси испытывать неловкость.

– Я в некотором роде представляю собой наилучшую часть Библиотекаря – или, по крайней мере, готов придерживаться этой иллюзии, пока мне не докажут обратное, – продолжал разглагольствовать эпитом. – Не согласитесь ли вы, о друзья, взять меня в спутники? Обещаю вести себя скромно – по мере возможности. Может статься, я даже окажусь полезным – вот как этот замечательный цветочный палец.

Гентун резким движением натянул рукавицы до отказа, загерметизировал и убрал руки за спину.

Эпитом плюхнулся в песок и восторженно пропустил серую крупнозернистую массу сквозь пальцы.

Джебрасси со странным удовольствием отнесся к появлению фрагмента Библиотекаря, который так много заботы проявил о юном воине в башне. С другой стороны, воочию видеть уплотнившуюся, но знакомую фигурку здесь, в этом непривычном месте… несколько ошарашивало.

– О какой пользе вы говорите? – спросил он.

– Я принес вот это. – Полибибл показал серый ящичек. – Без него… ничего не произойдет. По крайней мере, ничего важного. Все попросту прекратится. Учитывая, сколько было затрачено времени и трудов, такая концовка разочаровывает, не находите?

Глава 87

ХАОС

Сколько времени они шли? Годы? Всю жизнь?

Путепроходцы потихоньку адаптировались к Хаосу, хотя это давалось страшным напряжением сил и воли. Они вышли на новый уровень изощренности – научились нарушать правила, стали экспертами по пересечению колейных путей, порой даже дерзко следовали прямо по ним. Судя по всему, колеи обладали определенной предсказуемостью. Если рядом не было иных путешественников – ибо встречались и иные, более странные создания, нежели Молчальники, – колеи напоминали широкие, гладкие дороги, будто сделанные из стекла. Когда кто-то приближался, причем задолго до момента визуального контакта, колеи становились губчатыми и норовили всосать ступни. Как правило, оставалось достаточно времени укрыться на обочине, закопавшись в щебень и мусор.

Да, Хаос производил впечатление мусорной свалки. Куда ни кинь взгляд, всюду разбросанные вещи непонятного назначения, поломанные, ненужные, по большей части закопченные – и, казалось, лишенные всякой жизненной силы. Масса мест для игр в прятки.

Никто не пострадал с момента гибели Перфа – впрочем, это означало лишь, что им везло. По дороге чаще встречались свидетельства обратного – злосчастные, трансформированные предшественники.

На коротких привалах – там, где Хаос не был слишком уж извращенным, и где действовали кое-какие старые правила, – если броня подтверждала, что место безопасное, они снимали шлемы и вдыхали то, что осталось от древней атмосферы Земли.

Ничего приятного в этом не было, однако непривычность воздуха позволяла хоть немного растормошить тянущуюся скуку вечно меняющегося, непредсказуемого и зачастую неописуемого мира.

Путешествие провело их по ряду грандиозных памятников слабоумию Тифона. Пилигримы придумывали им названия сообразно тому, что видели: Жуткая Путаница, Пылающая Куча, Канава Последнего Шанса, Молчаливая Свалка. Вот это, последнее, представляло собой многомильное кладбище изношенных, выкинутых за ненадобностью Молчальников, чьи остекленевшие глаза уже не рыскали, а попросту пялились в никуда. Возможно, они были слепы.

И при этом не мертвы.

Никакой окончательности, сострадания, смысла.

Сколько раз пилигримов преследовали вещи, которых они не могли видеть… и не сосчитаешь. Их скафандры – да маяк Кальпы, до сих пор высылавший поющие импульсы, – служили проводниками в этой стране бездонных тектонических разломов, заполненных застоялой, пенящейся массой, где плавали или тонули непонятные штуковины. Путепроходцы обходили озера голубого пламени, от которых на побуревших скалах дергались тени, напоминая марионеток в кукольном театре. Напряжение, с которым давался путь, носило не столько физический, сколько психологический характер.

Они были созданы из обычного вещества. Материя – облеченная в форму, характерную для членов древнего племени, – не способна на абсорбцию такого объема странностей: для этого требовалось высвободить часть памяти или попросту остановить восприятие, дать ему передышку. Увы, передышки как раз и не предусматривалось.

Неудивительно, что увиденные ужасы быстро забывались. Хоть на этом спасибо.

Глава 88

Главк ухватил Джека с Даниэлем за руки и оттащил в лиловую тень.

– Не высовывайтесь, – предупредил он.

Крупные, гибкие формы скользили по булыжной мостовой в сотне шагов от них. Джек прищурился. Поначалу показалось, что перед ним жуки, которые тащат за собой вздувшихся червяков. Пару раз мигнув, он разглядел и кое-что еще: змеи с покачивающимися, лопатообразными головами – черные глаза глубоко посажены, под длинными, толстыми телами куча ножек и присосок. Перекатываясь и виляя, монстры свернули за угол, но даже после их исчезновения на сетчатке остались неясные, танцующие кляксы – что поделать, свет вовсю пускался на хитрости.

Даниэль вжался в стену, чуть ли не до крови обдирая пальцы о кирпичи и грубый раствор кладки.

– Что это было?

Главк покачал головой.

– Сам впервые вижу.

– Уроды какие-то, – пробормотал юноша.

– Что ж, Джек, не удалось нам убежать, – тихо сказал Даниэль. – Настигло нас гиблое место.

Только они собрались двинуться в путь, как с другой стороны послышался шорох. Выглянув из-за гребня обвалившейся стены, спутники увидели семь громадных, человекоподобных фигур, которые брели вереницей, понуро склонив головы. Одеты они были в кроваво-красные балахоны до пят… Впрочем, конечности, что высовывались из-под подолов, ногами не назовешь. На темных гладких лицах виднелись длинные вертикальные щели вместо глаз, осклизлые пряди волос извивались на плечах, напоминая гадюк.

Главк подарил Джеку с Даниэлем непривычный, обреченный взгляд: так голодающий взирает на пиршественный стол, уставленный яствами, которые насквозь пропитаны ядом… так приговоренный к повешению смотрит на приближающихся палачей.

– Они по мере возможности прочесывают руины старых городов, – шепнул он. – Эти места, возможно, для них все еще враждебны – не полностью освоены.

Даниэль глухо кашлянул в кулак. Как только улица очистилась, Джек сунул руки в карманы и направился к потрескавшемуся руслу бывшей реки.

Спутники последовали его примеру.

– Откуда они пришли? – спросил он Главка.

– Теряюсь в догадках, как и вы. Госпожа привлекает к работе Моль, а тот, в свою очередь, нанимает привидения и что-нибудь еще, равного которому мне не доводилось видеть – даже при Зиянии. Может быть, именно они приходят за пойманными пастырями – или детьми, которых доставляют Госпоже, – хотя до сих пор они не показывались на глаза.

Даниэль спросил:

– Они смогли бы признать вас – подчиниться вашим приказам?

Главк тихо рассмеялся, прикрывая рот ладонью, и затряс головой, всем своим видом демонстрируя удивленное «нет».

– Мое место внизу, почти на самом дне. Они, наверное, охотятся за всеми, кто выжил и двигается. Полагаю, что они выполняют – как бы это выразиться? зачистку? – перед тем, как Госпожа соизволит явить свой лик в очередной раз.

Глава 89

ХАОС

Возносясь на многие сотни футов из расщелины, что простиралась от горизонта до горизонта, здание своими масштабами многократно превосходило любое строение, которое пилигримы сочли бы за жилище, место обитания: стеклянистая куча форм и углов, облепленная коростой из обломков других сооружений, с вкраплениями окаменелых останков людей и животных. Чудовищный ансамбль сиял мертвенно-бледным, гнилым светом, который выкидывал фокусы даже сквозь лицевые щитки, изгибаясь и извиваясь – спутники вдруг оказались то невообразимо далеко, то неожиданно прибавляли в росте, нависая угрожающими колоссами… Возникало желание очутиться в полном одиночестве, потерять все способности к восприятию – убежать, скрыться, забиться в нору, пересидеть, переждать…

Похоже, обольстительная зеленая эманация пробивала даже максимальный режим защиты скафандров.

Разбившись на две группы, пилигримы следовали вдоль края пропасти – подальше от особенно широкой и топкой колеи, – и не могли отвести глаз от уродливой, угловатой мешанины, словно хотели найти смысл в ее сумасшедшем облике.

– Это люди, да? – прошептал Шевель. Жуткое зрелище отразилось в его прищуренных глазах.

– Может, это просто статуи или барельефы, – неуверенно предположил Махт. – Слишком уж они крупные для людей.

– Так кто же они, наконец? – резко спросил Шевель, словно злясь на упорно молчавшую броню.

В шлемофонах раздался голос Патуна:

– Это Дом Зеленого Сна. Если вы настаиваете на дальнейших подробностях, то сообщаю, что перед вами – оболочки жертв, собранных в давно погибших галактиках, застигнутых волнами сворачивающегося пространства и времени, которых перенесли сюда в облаке презрения и ненависти, чтобы выставить напоказ безо всякого смысла или назначения.

Махт проворчал:

– Ну кто тебя тянул за язык? Доволен теперь?

– Кхм, – виновато кашлянул Шевель. – По крайней мере, сейчас я знаю…

Нико, оказавшийся впереди в компании Херцы и Фринны, бросил взгляд через плечо:

– Хватит задавать дурацкие вопросы.

– Блаженно неведение, – согласилась Фринна.

Путепроходцы отыскали сухое углубление, в котором все и спрятались, – как от колеи, так и от больного света здания. Здесь можно немного передохнуть. После установки портативного генератора они сняли гермошлемы и сгрудились поближе. Тиадба извлекла книгу из набедренного кармана.

– Читай, – в который раз попросила Херца. Сестры были наименее критически настроенными членами группы и самыми увлеченными, когда заходила речь об отрывочных, бессвязных кусочках повествования, которые Тиадбе удавалось расшифровать.

– Да, почитай нам, – кивнул Махт. – Давайте хоть немного отвлечемся от всего этого.

– Я бы предпочел истории помягче, – сказал Кхрен. Он испытывал отвращение к трудным для понимания пассажам и незнакомым словам.

– Я же не специально выискиваю такие тексты, – возразила Тиадба.

– Давай не тяни, читай хоть что-нибудь, – простонал Нико, закрыл глаза и откинулся на темный грунт в пределах защитного пузыря генератора.

Тиадба раскрыла книгу.

Мы нашли себе корабль, «Неистовый», среди реликтов великих космофлотов, размещенных в двенадцати городах. Уверяли, что это был самый быстроходный из всех транспортов, быстрее подпространственных порталов среднего Триллениума, однако в обветшавшем состоянии. Этим звездолетом не пользовались добрую сотню тысяч лет.

В эпоху Отступления эти корабли доставляли беженцев на Землю и ее планеты-побратимы, а также на паутинные плоскости, спиральные ленты и оболочки, размещенные вокруг заново растормошенного солнца. Они перевозили тех, кому удалось выбраться из-под наваливающейся пустыни Хаоса – жалкие остатки нашей некогда вселенской славы.

Юность я провел среди кланов Ремонтников, обслуживавших такие корабли, а позднее и среди тех, кто занимался космопорталами. Я научился обращаться с любым кораблем, пусть и устаревшим – хотя это знание оказалось бесполезным хламом, когда Хаос изменил тонкую анатомию космоса – те пути, по которым летали путешественники.

Свою команду я подбирал из юных и мятежных Ремонтников и Формовщиц, безжалостными испытаниями отсеивая тысячи и тысячи добровольцев.

В итоге я остановился на двадцати пяти, которым предстояло стать философами-авантюристами.

Вся прошлая наука должна была претерпеть адаптацию – или оказаться отвергнутой, – чтобы стороной обойти извращения Тифона. Почти все гипердетические, коммуникационные и транспортные маршруты были заблокированы. Суперлюминозия, трансфатумная реконструкция, колодцы темной материи – эти и прочие технологические достижения, разработанные на протяжении сотен триллионов лет, больше не действовали в космосе. Оставалось лишь уповать на апробированный временем движитель непосредственного пространственного перемещения – бозонный флексуратор, если верить молве, шенянского происхождения.

Мы переоборудовали «Неистового». Сам по себе этот метод налагает чрезвычайное бремя на каждого члена команды, ибо в пункт назначения прибываешь вовсе не тем, чем был раньше, – и не важно, из какой материи ты создан. Фатумы завиваются стружками, линии жизни перепутываются – на какое-то время команда становится кораблем, а затем и самим процессом движения – так что потом трудно вернуть себе прежнюю ипостась.

Нам предстояло тесно сплотиться новыми, непредсказуемыми способами. Мы пошли на это сознательно. Так будет лучше – с этим согласились даже самые заядлые, самые настойчивые спорщики в экипаже, – чем превращаться в ноотиков.

Настал день, когда мы покинули гавани Земли.

Не сыскать тех, кто не слыхал о нашем странствии сквозь миры Спектралей – существ, которые первыми научились подпитывать, пестовать и скрещивать галактики.

Поработив остатки расы Спектралей, Тифон «изучил» их – если здесь годится это слово, – а затем переплавил в стеклоподобные сгустки и залил вязкой, неподатливой бозонной глазурью, что расплылась на миллионы световых лет и медленно растворялась по краям вдоль вогнутой мембраны Хаоса – жуткая кончина бывших властителей космоса, которым Триллениум обязан своим существованием.

Куда менее знакомыми и объяснимыми, даже для нас, непосредственных свидетелей, были энигмахроны, в которых пятимерные фатумы лежали распластанными, напоминая ковер из тонких косточек, раздавленных гниющей плотью пространственно-временного континуума. Даже «Неистовый», при всей своей мощи, был захвачен вихрящимся штормом мертвого будущего; корабль то и дело проваливался в омуты отчаянья и бесконечного повторения, из-за которых у нас на глазах за краткие часы истаяла жизнь четверых наших товарищей – они превратились в немощных стариков, и за ними пришла благословенная смерть, – но их имена оказались позабыты, и мы не смогли оживить их, несмотря на отчаянные попытки воспользоваться знаниями, собранными в памяти корабля, – фатумы путешественников стерлись напрочь, до самой Земли.

Шеняне восприняли свою судьбу со стоическим спокойствием, от которого нас бросало в бешенство. Впрочем, нас тепло встретили в царстве шестидесяти зеленых солнц – мы сбросили с себя мерзостную шелуху Хаоса и заново родились в освежающих муках. В глуби непритязательных каменных залов Последней Школы мы встретили Полибибла – ничем не примечательную фигурку, необычно низкорослую даже по меркам его соплеменников: расы Дев.

Среди шенян за ним закрепилось прозвище «Любопытство-во-Плоти».

Всем своим поведением и историей наши хозяева олицетворяли очистительное, благородное смирение, отказ от исправления ошибок; ежедневно они упрямо следовали гладким курсом знания и уверенности в слепом идиотизме друг друга. Полибибл пробыл среди них миллион лет, наблюдая за их реакцией – вернее, отсутствием таковой, – на приближение бороны Хаоса. Ознакомившись с нашими доводами, он проконсультировался с шенянскими менторами, и те без дальнейших церемоний решили вышвырнуть его вон, ограничившись кратким, загадочным высказыванием. «Ты создашь еще больше ошибок и неразберихи, – заявили они. – Мы не позволим тебе оставаться в Мирах Ожерелья под Изумрудными Солнцами. Все должно было скоро закончиться, однако по твоей милости этого не произойдет. Космос явится вслед за космосом, череда одних проблем сменит другую – в недоступной для мысли последовательности, отныне и во веки веков – коль скоро ты неверно применишь то, чему мы тебя обучили. Быть по сему. Мы вновь допустили ошибку. Совершенство – это смерть. Для нас же это означает добро – но ты отрицаешь нашу чистоту».

Несмотря на горечь разочарования, они позволили Полибиблу оставить при себе то, чего он так жаждал, – их последнее и величайшее открытие: тайну зарождения микрокосма из квантовой пены, финитный и вместе с тем непостижимо огромный набор семян новых вселенных.

– Теперь я могу уйти, – промолвил Полибибл, скупо поклонился и расхохотался в шеняноподобной имитации ликующей скорби.

Странствие провело нас сквозь регионы, на краткий миг приоткрытые волей Тифона, который, словно насмехаясь, задрал подол своей мантии, обнажив срамоту увядшего континуума, по матрице которого были рассеяны звездные системы и цивилизации, что не убрались с его пути. Мириады изувеченных солнц – великое поле, на котором произрастало человечество Триллениума, простиралось во мраке подобно искрам в тлеющих кружевах. Из этих регионов доносились какие-то сигналы, но «Неистовый» не мог их расшифровать, причем когда Полибибл – вопреки нашим многоопытным советам – их проанализировал, то мы в очередной раз узнали, сколь извращенной может быть погибель в Тифоне. Для злосчастных монстров, выживших в зачумленных секторах, корни и законы бывшего мироздания по-прежнему казались непротиворечивыми. Они до сих пор верили, что их ждет будущее, и категорически настаивали на том, что подлинными чудовищами являемся мы – а посему заслуживаем уничтожения на месте и безо всякой жалости.

Не исключено.

Мы сомневались во всем.

Наши флексураторные двигатели работали с перебоями – Хаос понемногу выгрызал последнюю технологию, которой можно было воспользоваться, чтобы обратный путь к Земле не занял вечность. Полибибл применил всю шенянскую мудрость, и мы продолжили странствие в пузыре мечты, выдавленной из некротической плоти космоса – бросая дерзкий вызов хищническим лоскутам, которые пытались нас обвить, порождая безумие и мутации даже в нашей тесно сплоченной команде: мы своими руками убили девятерых товарищей…

Дикий коридор пути, хлещущий подобно кнуту… последняя метрика старого космоса, сдавленная в истончавшуюся жилу…

Мы оставили всю надежду.

Я погрузился во мрак, живший внутри, – разбитый наголову, искалеченный душой.

Однако Полибибл, благодаря настойчивым, внешне малопримечательным усилиям, стал нашим спасителем. Его неустанная забота об израненном корабле позволила нам вынырнуть из пучины. «Неистовый» несся по чистому пространству, и мы впервые за долгие годы очнулись куда бодрее и разумнее, окруженные мерно гудевшими, привычными внутренностями звездолета.

Мы приближались к Солнцу.

Вызволенный нами Полибибл-Дева, в свою очередь спасший нас, отметил кончину расы Шен – его руководителей и менторов. Мы вняли его словам, хотя они мало что значили для нас в тот момент, и даже, казалось, противоречили тому, что мы узнали ранее.

– Они не смирятся перед Тифоном, – разъяснял он. – Но и самоубийство тоже не совершат. Они реверсируют свой эпигенез и вернутся в те библиотеки, откуда взялись в первую очередь, чтобы их никогда уже не смог извлечь какой бы то ни было разум – как в этом, так и в любом последующем космосе. Ибо они заключили пакт со служанкой творения, которая согласовывает все и вся.

Возможно, он имел в виду скорее себя, нежели расу своих учителей. Злосчастные шеняне!

Засим Полибибл погрузился в медитативно созерцание, а мы проникли через последние открытые врата в нашу наследственную систему, возвращаясь в порты древней Земли – скорбя и оплакивая погибших товарищей – тех, кого смогли вспомнить.

Тиадба захлопнула книгу и сунула ее обратно в набедренный карман.

– Это ведь опять Сангмер рассказывает? – спросила Фринна. – Он почему-то не упомянул про девушку на серебристом берегу.

– Может, она является частью тайны, – заметил Махт. – Может, она-то и есть та самая служанка.

– Нет, она стала его женой, – возразила Херца.

Шевель подергал себя за ухо и перекатился на живот.

– Слушайте, да сколько же раз он переписывал свою историю? – спросил Нико.

Глава 90

– Защитники долго не протянут, – сказал Полибибл.

Вся троица двигалась по изрытой, неровной зоне Средиземья. Шеренга из множества разрушенных обелисков уходила обглоданными пеньками в темноту по обе стороны. Некоторые башни до сих пор неуверенно вращались. Ближайшая к ним конструкция то и дело норовила упасть на бок, поскрипывая и исторгая фонтаны искрящихся брызг.

Броня эпитома без особого энтузиазма предприняла попытки приспособиться к его телу, однако она была рассчитана на членов древнего племени и не желала адаптироваться к необычному хозяину. Поначалу Полибибл шел неровными, подрыгивающими скачками, затем скафандр как бы в полнейшем раздражении принял управление на себя и задал темп ходьбы самостоятельно. Полибибл наконец сдался, сел на корточки подле темно-красного валуна и сквозь запотевший лицевой щиток уставился на спутников с выражением, убедительно смахивающим на растерянность.

– Я же сам их проектировал… Вроде должен знать, как ими управляют. Вот незадача…

– Чего еще вы не знаете? – спросил Гентун, ничуть не намереваясь задерживаться – или проявлять участливость в адрес бывшего Эйдолона.

– О, много чего, не извольте беспокоиться, – проворчал Полибибл и сосредоточенно взялся разминать шарниры и стыки доспехов, нажимая, потягивая, что-то бормоча себе под нос – пока, наконец, не попросил о помощи.

– Подтолкните вот здесь, да… и этот сегмент, его надо вытянуть… вот досюда.

Встав по обе стороны, Джебрасси и Гентун принялись тянуть эпитома за руки и ноги, и пихали его до тех пор, пока скафандр не осветился зеленым в точках сочленений, после чего вздохнул и кое-как обволок худенькое тельце.

– Ну, по крайней мере, теперь можно ходить, – вскакивая, заявил Полибибл и бодро затряс конечностями. – Что ж, хватит рассиживаться, пора уносить ноги – здесь, знаете ли, опасно.

– Сколько еще? – спросил Джебрасси.

– В смысле? Сколько осталось до Хаоса – или до неизбежной и страсть какой жуткой кончины Кальпы?

– Вот это… последнее, – ответил юноша и гулко сглотнул.

– А, этому уже пора бы случиться, – непринужденно ответил Полибибл. – Тифону не удалось заложить фундамент собственных правил. Он существует лишь как подлая тень, каталог вещей, сворованных у старого космоса. Если он проглотит последний кусочек нашего мира, то вполне может – чпок! – сгинуть. И все обнулится, станет недействительным. Стало быть, если мы потерпим неудачу… короче, у меня нет слов, на что способна эта недействительность.

Они передвигались более поспешным шагом, покрывая милю за милей, следуя примеру Полибибла, который направился прямиком сквозь плотно сбитые руины Некрополя. Джебрасси с трудом понимал, куда ступают его ноги – грунт вроде бы сам выпячивался, с готовностью подставляя себя ступням. Вскоре они заприметили огромный полиморфный купол с безумными архитектурными особенностями. По мнению Джебрасси, он напоминал ворох мостов, поставленных на попа, закрученных юлой, сбитых наземь, размозженных, сметенных в кучу и, наконец, стянутых длинными, мшистыми лентами.

– Натараджа тоже так выглядит? – с опаской поинтересовался он.

– Неизвестно. Конкретно вот эта конструкция находилась здесь еще до разрушения Башни, ее притащило сюда из какой-то далекой галактики, если я правильно припоминаю… Таких вещей здесь много. – Эпитом неопределенно повертел пальцами. – Возможно, их специально понаставили, чтобы приманивать любопытствующих пилигримов. Тифон, он ведь… – Здесь Полибибл умолк и воззрился на свои дрожащие руки. – Ого! Это тело проявляет признаки отвращения. Как занятно. Я-то полагал, что не подвержен подобным эмоциям.

Через какое-то время он вывел их на очередную, покрытую темной коркой дорогу, огибавшую руины.

– Разумеется, оказавшись без генераторов, Эйдолоны прекратят свое существование в Кальпе – так же как и вне ее, – хотя древнее племя и большинство Ремонтников вполне смогут выжить.

Гентун немедленно сделал отсюда ряд выводов.

– Как насчет других пилигримов?

– Знать не дано, – потряс Полибибл головой.

Джебрасси словно что-то укололо – где-то он слышал эту фразу…

Они прошли еще множество и множество миль – по крайней мере, Джебрасси так казалось. Гентун поинтересовался, знает ли Полибибл, где они находятся.

– На внешней границе Некрополя, – ответил тот. – Все уплотнилось, съежилось – втягивается само в себя. Мы двигаемся быстрее, чем я предполагал. И вскоре… – Тут Полибибл приблизился к юноше. – Итак, к чему мы вскоре придем, ну-ка?

– Вы прямо как наши наставники, – пробурчал Джебрасси. – Все время задаете проверочные вопросы.

– Придем к зданиям, – ответил за него Гентун. – Если верить последним подсчетам, их десять, и стоят они ровно по курсу наиболее интенсивного сигнала маяка.

– А за ними?

– Долина Мертвых Богов. А дальше – простор для воображения.

– Не расхолаживаетесь, оттого что я с вами, – предостерег Полибибл. – Бдительность, друзья мои! Многие великие люди потерялись в этих краях, пусть и владели большим запасом древних навыков и целеустремленности. Множество путепроходцев… как, впрочем, и других подвижников – Ремонтники, пилигримы… Ах, несть числа принесенным в жертву, пока мы выжидали…

– Я знаю, что вы отправили в прошлое разные вещи, – сказал Джебрасси. – Сейчас они возвращаются.

– Вернее сказать, проявляются, как бы выплывают из глубин океана.

– Мне неизвестно, что такое «океан», – юноша поморщился, словно от боли. – Скалы вверх ногами… горы и лед в небе. Вот куда уходят сновидцы. Это и есть… океан?

– Нет, – негромко ответил Полибибл, хотя в голосе и прозвучали нотки сомнения. – Просто миры сваливаются друг на друга. Отчаянная авантюра, а уж сколько раз мы ввергались в сию великолепную трясину безысходности… одним лишь Эйдолонам ведомо.

Юноша скрипнул зубами и прибавил шаг.

Глава 81

Денборд и Махт проверили качество колеи, потыкав в нее мысками сапог.

– Ничего, прочная, – сказал Денборд, вернувшись к Тиадбе. Херца и Фринна одновременно ступили на жесткую поверхность. – Можно здесь пересечь.

– Но в этом направлении маяк становится тише, – возразил Кхрен. – Надо вон туда идти, там луч звучит сильнее. Туда, понимаете? Вдоль колеи.

– Да, к тому же она слишком широкая, – поддержал его Шевель. – Твердой вряд ли надолго останется. Начнем пересекать, на полдороге она размягчится – и мы влипли. А если идти вдоль нее, то там – видите? – торчит какой-то хитрый бугор. Через него можно заглянуть вперед, по крайней мере раз здесь свет так работает… хотя пока что видно только темноту.

– То, что он называет «бугром», выглядит скорее… как там звучало это слово? – обернулся Кхрен к Тиадбе. За прошедшее время девушка прочитала им и другие истории из книг. Кое-где встречались описания особенностей суши и воды, которые находились за пределами жизненного опыта древнего племени.

– «Гора», – подумав, сказала Тиадба. – А когда их много, то это называется «горный хребет».

– Мне все равно – нам туда.

– Что находится на конце колеи? – спросила Тиадба у скафандра.

Голос Патуна сообщил:

– Некогда существовала так называемая Долина Мертвых Богов: широкая расщелина в земной коре, где в самой середине, в своеобразной чаше находилось десять зданий, в том числе и Дом Зеленого Света. Туда заманило множество пилигримов, и все они были порабощены темпоральной петлей. После этого Башня изменила луч маяка, чтобы он стороной обходил долину. Впрочем, последние данные свидетельствуют, что там находится лишь тень – подробностей недостаточно.

– Как давно были получены эти «последние» данные? – спросил хитроумный Нико.

– По кальпийскому времени – сто тысяч лет тому назад, – ответила броня. – Однако здесь, в области твист-складки, все зависит от того, как именно мы к ней приближаемся. Если зайти с иной стороны, не по курсу маяка, то вполне возможно, что долина до сих пор на месте. Дом Зеленого Света был – и, вероятно, является – сильной приманкой. Если же Дом и долина изменились, то нас подстерегают другие ловушки – или же чистая дорога.

– А вдруг это ложь Тифона? – Нико нагнулся над колеей и вновь потыкал в корку, на сей раз одной из опор треноги из-под генератора. Поверхность была твердой как стекло.

– Возможно, – сказал голос Патуна. – Колея проходит рядом с долиной. Впрочем, если маяк указывает направление вдоль колеи, то, вероятно, она безопасна.

Все посмотрели на Тиадбу. Беспокойство девушки росло с каждой минутой. На заднем плане ее мыслей возник циклический наплыв печали, будто она вела группу к ловушке, которая была хуже эха – хуже дрожащих кладбищ Молчальников и гиблых трясин, которые им встретились по дороге. Однако луч маяка действительно силен и устойчив. Делать нечего – иного гида у них нет.

– Можно просто пойти вдоль обочины, – заметил Кхрен. – Жаль, грунт становится неровным, огромное множество трещин. Мы потеряем массу времени.

Всех пугала мысль, что Кальпа падет и сигнал маяка исчезнет – или, хуже того, станет их обманывать, хотя Патун заверял, что это невозможно.

– Ладно, двинемся по колее, – решилась Тиадба. – Кхрен, пойдешь замыкающим – на самом большом удалении, но так, чтобы не потерять нас из виду. Херца и Фринна, выдвигайтесь вперед на такое же расстояние. При малейшем признаке размягчения… ну, сами знаете.

Они растянулись вереницей и двинулись к «бугру» на дальнем конце колеи.

Пилигримам удалось пройти приличное расстояние, прежде чем они покинули колею и укрылись в расщелинах, которые лучами расходились от дороги. Молчальники десятками, группами, волнами проносились над широкой, молочно-белесой поверхностью колеи. Потекло долгое, вялое, скучное время – наконец поверхность вновь стала глянцевой, и можно было возобновить движение.

По небу хлестал луч Свидетеля. Что-то опять творилось в глуби Хаоса – толстые хвосты мрака взметались ввысь и падали обратно, напоминая жуткие, дымящиеся головы, высовывающиеся из грунта.

После длительного перехода и очередного взрыва дымчатых гейзеров Кхрен мельком заметил какие-то изменения в небе, по левую руку от них, на приличном удалении от вектора наибольшей интенсивности маяка. Никто из его товарищей не обратил внимания на феномен.

– Наверное, у меня глаза устали, – расстроено сказал Кхрен.

– Ага, ты один у нас такой, – бросил Шевель.

– Ты объясни толком, на что это было похоже? – раздраженно потребовал Нико.

– Хватит, – вмешалась Тиадба. – А то он попросту начнет выдумывать.

– Я?! Да никогда! – возмутился Кхрен.

– Предлагаю остановиться на минуто…

– Смотрите! – воскликнула Фринна, а Херца показала пальцем.

Во впадине между двумя холмами буроватого, потрескавшегося грунта, разливалось голубое сияние.

Слово взяла броня:

– Возможно, это очередной Патун или, коль скоро мы так далеко ушли, кто-то из Кальпы – более старое существо.

Путепроходцы скептически обдумали эту гипотезу.

– А если заманивают? – прищурился Нико.

Нет ответа. Все, что угодно, могло стать приманкой и ловушкой – кроме маяка, ничего определенного не существовало.

– Схожу-ка я на разведку, – вздохнул Махт. – А то уже надоела эта тягомотина. Хоть ноги разомну как следует.

Глава 92

– Вам не кажется, что он изменился? – спросил Главк у Даниэля.

Джек упрямо прокладывал путь впереди, пробираясь между стен и домов по рваным, криво проложенным улицам. Его беспокойство было очевидным – невозможно предугадать, что произойдет или насколько изменилась обстановка после того, как здесь прошла Джинни.

Или, скажем, действительно ли они шли по ее следам.

– Вроде бы стал меньше сутулиться, – ответил Даниэль.

– Он выглядит старше. И уверенней. Готов принять на себя риск, оставить нас позади… А что говорит вам камень?

– Все еще тянет вперед, – пожал плечами Даниэль. Переделанный город вокруг них трещал и стонал, как ледник, оседающий на горном склоне. – Если девчонка тоже это чувствует – и если они тянут в одну сторону…

– В одну, в одну, – заверил Главк. – Вы такого никогда не видели?

Он рукой обвел мрачную мизансцену, склонную к непредсказуемым изменениям, подобно проекциям «волшебного фонаря», диапозитивы в который поручено вставлять клиническому идиоту.

– Было дело, – признался Даниэль. – Да и Джек, наверное, тоже видел.

– При побеге от нашей Госпожи? – уточнил Главк.

– Что-то вроде того.

– А ведь она там. На старом складе. Я ее чувствую.

– Она сможет нас найти?

– Если вы интересуетесь, заламываю ли я веточки на ходу или переворачиваю камушки… тогда нет. Госпожа всегда знает, где ее слуги. По крайней мере, знала на Земле. Здесь… возможно, наши странности служат камуфляжем.

– Это и есть Земля, – возразил Даниэль. – Кусочками. Послушайте. Вы достаточно пожилой человек – вы не узнаете эти здания?

– Я бы сказал, они какие-то азиатские. – Главк высморкался, критически осмотрел носовой платок – черных прожилок стало больше, – и покачал головой. – Мне не приходилось бывать на Востоке. А ваш город остался в милях за спиной.

– Бидвелл говорил, что все стягивается вместе.

– Вот как? Видно, я прослушал.

– Здесь все либо сгоревшее, либо проеденное. Такое впечатление, что сломанное время действует подобно пламени или кислоте.

На этом между ними воцарилось молчание. Спутники решили было обогнуть особо крупную кучу битого кирпича и камня, но в мгновение ока она вдруг превратилась в куски разломанного бетона с торчащей арматурой – часть более новой стены, хотя и развалившейся.

– Ни дать ни взять, поле битвы, – заметил Главк. – Мне довелось побродить по траншеям при Ипре, где-то с сотню лет тому назад, в поисках некоего джентльмена – крепкий, славный малый – и поэт. Судя по всему, ему снилось какое-то место, которое он именовал «Последним редутом»[19]. Написал целую книгу перед уходом на фронт, в подробностях изложил свои видения… Война меня опередила: разорвала его на клочки. Ох, и скудные это времена для охотников – военная пора…

Здания по обеим сторонам улицы взбирались на крутые холмы, как если бы город натянули поверх другой, сильно неровной местности. Кое-какие строения сохранились лучше виденных ранее, несмотря на то что покосились под сумасшедшими углами.

Главк наконец разглядел Джека. Юноша шел под опасно накренившейся аркой из стали и стекла.

Даниэль покачал головой, и его глаза забегали по сторонам.

– Как далеко это тянется?

– Не знаю. Я здесь просто за компанию.

– Ни к чему скромничать. Ведь это вы напугали Джинни. Можно сказать, выпихнули ее сюда.

– Вас это беспокоит? – невинно спросил Главк.

– Я не понимаю, с какой стати мы с вами возимся. Джеку отлично известно, что вы натворили.

Проходя под аркой, Главк бросил взгляд вверх, и при мысли, что все эти тысячи тонн вполне могут обрушиться именно сейчас, у него заныли плечи и напряглась могучая, короткая шея.

– Да неужели? А чего мне стыдиться? – помолчав, буркнул он. – Положим, Пермутаторы обладают большим шармом, большей романтичностью, нежели Ведуны, – но то, что все мы делаем, в конечном итоге сводится к одному и тому же. Мы хватаемся за случайные обстоятельства, и нас не волнует, что мы воруем удачу у тех, кто рядом.

– Я никогда не выдавал себя за праведника, – заметил Даниэль.

– Ну… – неопределенно пожал плечами Главк.

– Кстати, убедительно прошу прекратить делать меня счастливым в этом месте.

– Тысяча извинений. Старая привычка.

Джек прислушивался к голосам за спиной, и тоскливое чувство надвигающегося конца заставляло окутанные тенями руины блекнуть, превращаться в нечто несущественное. Такое он уже видел – или похожее, хотя не столь мертвое. Лишь сейчас, когда все было разломано, из кусочков складывалась картина, составляющая его космос – его малую часть космоса – и становилось понятнее, как ему удавалось перескакивать в нем с места на место с куда меньшими последствиями, чем другие, – впрочем, продвижение вперед тоже получалось в меньшей степени. Не так уж много их было, верстовых столбов обычной жизни…

Взять, к примеру, его неспособность испытывать сильные эмоции – удивительное дело. В сновидениях присутствовала некая сюрреалистическая, чуть ли не подростковая страсть, но вот в отношении Джинни… так, ничего особенного, по крайней мере ничего не удается вытащить на поверхность. Во всем этом мире в нем было меньше от мужчины, нежели в снах.

Джек никогда ничего не ронял, поскольку ничего и не держал подолгу. Эллен, похоже, вполне была удовлетворена призраком его дружбы. Но вот до нее…

Матушка – бледное лицо на подушке в ярком круге больничной лампы. Отец и того слабее определен – крупный, пытался быть смешным, пытался любить его. Отчего те, кто умеет управлять собственной судьбой, довольствуются столь малым? В этом отношении Джинни походила на него. Похоже, пермутаторы судеб не способны на величие – они странствуют там и сям, но оставляют за спиной привязанности, любовь и даже воспоминания.

Зачем придираться к Даниэлю или к тому же Главку, искать в них какие-то недостатки? Они все напоминают друг друга: эгоисты в величайшей степени. И те, кто хранил камни, и те, кто охотился за ними, – все они теряют размах, стягиваются до точек рыскающего сознания, без какой-либо ширины или глубины.

Угрюмому настроению Джека не помогала даже мысль о Мнемозине или о вероятной роли ее любимчика. Он продирался сквозь вывороченные потроха человеческой истории – закопченные мусорные завалы сменяли друг друга подобно эскизам, набросанным тлеющими в золе угольками. Куда он идет – куда ему идти?

За Джинни. За сестрой по сновидениям. Кто кого преследует?

И на этом пути они повстречают…

Из-за спины раздался голос Даниэля:

– Не спешите. Мы выходим из города.

Вся троица собралась в кучку, и их индивидуальные защиты слились с гулким, чмокающим звуком. Джек оглянулся окрест себя и приложил пальцы к вискам.

– Вам это ничего не напоминает? – спросил Даниэль.

– А вам?

– В какой-то момент мой фатум был изжеван в жидкую кашицу, поэтому я прыгнул поближе к вашим линиям. Полагаю, вы столкнулись с распадом еще до окончательной инкапсуляции. Нынче все по-другому. Это все, что нам осталось – спрессованные куски, отваливающиеся ошметки.

– Воспоминания об истории?

– О, в свое время они были вполне реальны… – Даниэль несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, словно старался подавить еще один голос. – Извините. У меня тут возится перепуганный, но любопытствующий управдом…

Джек уставился на него, испытывая скорее не шок, а гадливость.

– Знаете, вы, мягко выражаясь, – рак-отшельник.

– Знаете, я, грубо выражаясь, – солитер. Пиявка, – резко бросил Даниэль.

Главк следил за ними покрасневшими от усталости глазами.

– Но я не бесполезен, к тому же не столь жесток. Вот вы, к примеру: что вы оставили Бидвеллу и той женщине на складе?

Джек в недоумении потряс головой.

– А вот я решил: пусть у них будет свой камень, – сказал Даниэль. – Ведь у меня их два. Пусть у них будет защита, когда заявится Алебастровая Княжна.

Главк вытаращил глаза.

– Это невозможно, – заявил он. – Никогда пастыри не владели двумя камнями.

– Никогда не было пастыря зловреднее, чем я, – ответил Даниэль. Он повернул голову, следя за игрой тончайших голубых арок, которые свивались кольцами посреди серых камней и разбросанных руин. Вечно парами – вроде космического рукопожатия. – В конце концов, я знал, что Бидвелл откажется. Три камня – минимум… а четыре обеспечивают безопасность.

Джек отвернулся. Он понятия не имел, что означала новая информация.

– Это место напоминает пустыню, по которой мы бродим во сне. Туда идет Джебрасси, покинув город.

– Джебрасси? Кто это?

– Думаю, мы вскоре узнаем. Нам суждено встретиться.

– Ваше прошлое и нынешнее «я»? И что из этого выйдет?

Джек пожал плечами.

– Я лично ни с кем встречаться не собираюсь, – заметил Даниэль. – Чудится что-то вроде ребуса или головоломки… не знаю.

– Мы живем в текстовом времени, – сказал Джек.

– Я так понимаю, об этом рассказывал Бидвелл перед нашим появлением? – прищурился Главк.

– Возможно, – сказал Джек. – А вы этого не чувствуете? Мы оболочки, набитые взрывчаткой. Как воткнемся в цель – всем привет. Текст будет закончен, книгу захлопнут.

– И раскроют новую, – добавил Даниэль.

Глава 93

Джинни брела в долину вместе с волнами призраков-пилигримов, наблюдая за ними со смешанным чувством жалости и изумления, – в них, почти бесплотных, практически не осталось жизни, костюмы разодраны в лохмотья, сбитые ноги покрыты давно засохшими кровяными потеками – прямо-таки ходячие трупы. Они переговаривались тонкими, пришепетывающими голосами, издавая крошечные всхлипы восторга и энтузиазма, хотя и хрипели порой от изнеможения.

С их точки зрения, она вполне могла быть завитком пара, туманным сгустком. С другой стороны, некоторые призраки останавливались и, слабо помаргивая, несколько секунд ее разглядывали. Вначале Джинни не понимала их высказываний, хотя потом в сознании всплыло что-то от Тиадбы, и в доносившихся словах она разобрала речь древнего племени. Из обрывков разговора выяснилось, что они счастливы, считали минуты до окончания своего затянувшегося путешествия, и, окруженная ветхими, неуклюже-торопливыми формами, Джинни на мгновение задалась вопросом, уж не правы ли они; возможно, впрочем, что темно-зеленое здание, возносившееся со дна чаши посреди долины, действительно было для них землей обетованной.

Странствие выпало труднейшим, пилигримы шли на пределе сил, однако Тиадба из снов никогда не слышала о многотысячных толпах, уходивших в поход. Каким образом все они достигли края долины одновременно?

Один из них – вернее, одна – вряд ли Тиадба, иначе Джинни сразу бы ощутила связь, – упорно пыталась разглядеть девушку повнимательнее. У призрака было широкое лицо, крупные глаза и плоский, обезьяноподобный нос с кисточкой мягкой шерсти, свалявшейся от пыли и грязи.

– Мне тоже так кажется, – подал голос ее сосед. – Ты думаешь, это монстр?

– Не знаю, – ответила наблюдательная самка. – Доспехи пока молчат.

– Доспехи мертвы. Мы все мертвы!

– Тс-с! Не ори! Это штука здоровенная, как Высокан. Если она и вправду здесь.

– А я говорю, это монстр. Держись от него подальше.

Самка рискнула протянуть руку и пощупать приведение.

– Ты… монстр? – спросила она.

Джинни воздержалась от ответа. Еще неизвестно, как ее голос отзовется среди этих существ. Да и вообще, кто сказал, что они более реальны, чем все остальное – вот это, например, здание с какими-то фигурами – статуями? – по всей поверхности. И почему не удается разглядеть эти фигуры отчетливо? Гигантские, скрученные, недвижные… наверняка мертвые. В этом она была уверена.

Внезапно часть пилигримов – несколько дюжин – замедлила шаг и пошла вровень с самкой, которая не выпускала Джинни из виду.

– Оно еще здесь? – хором спросило несколько голосов.

– Эй, ты! – крикнула самка, пытаясь ухватить Джинни – однако ее изломанная, покрытая синяками рука натолкнулась на мягкое несогласие защитного пузыря. Нечто светлое вырвалось из Джинни, сформировало между ними бледно-голубой круг, затем исчезло.

Узелок. Какая-то кроха материи была у них общей, они содержали в себе определенную долю общего вещества. Чуть-чуть.

Джинни отвернулась, смаргивая слезы, и сосредоточилась на разбитом каменистом пути. Ничего поделать она не могла, к тому же призраки ее страшили. Не хочется стать такой же, но Тиадбе грозит куда более жуткая участь.

– Эй!

Самка что-то буркнула соседям, и те вдруг остановились, перекрыв Джинни дорогу – взяли ее в кольцо. Пройти не получалось – при каждой попытке ее отбрасывало назад. Не удалось и совершить прыжок или, скажем, закрыть глаза и просто двинуться дальше – словом, невозможно проделать ни одной вещи, которые легко осуществлялись раньше. Джинни попала в осаду.

– Что это? Еле-еле различаю…

– Это Высокан.

– Очередной Патун.

– Нет! стой! не разрывай круг! Держи его внутри, пока не разберемся!

– Я против. Нам идти надо.

– Ну неужели никто из вас не помнит?\ — в слезах выкрикнула самка. – Мы вновь и вновь пытаемся проникнуть в долину, добраться до города. И всякий раз нас отбрасывает, и приходится начинать все сначала!

– Ничего такого я не помню! Мы почти дошли! Как он прекрасен! Мы пересекли Хаос. Все уже позади…

Джинни обняла себя за плечи и всмотрелась в изнуренные, шелушащиеся лица. Некоторые из пилигримов были едва ли плотнее дыма, курящегося над зазубренной, изломанной коркой грунта. Кто здесь более реален? Да и есть ли хоть какой-то смысл в ответе?

Наконец она решилась подать голос:

– Я слышу вас. Понимаю, что вы говорите.

Звук ее речи их явно напугал – они отшатнулись и раздвинули круг. Она и сама не знала, на каком языке произнесла эти слова.

Джинни подняла голову, разглядывая зеленое сооружение – город. Сейчас он казался ближе и громаднее, хотя что-то в его очертаниях, границах… он мог быть, скажем, и высокой горой, если смотреть на нее сквозь подвижный, дымчатый туман, то и дело нарочно застилавший взор. Бесконечно издевательский, ревнивый, разочарованный, злой.

Пыточный туман.

– Оно разговаривает… мы слышали. – Фигуры вновь начали сдвигаться к центру круга, пытаясь пощупать пузырь. Между ними вспыхнуло несколько эллипсов, которые венками окружили конечности пилигримов, отплыли в сторону, закудрявились и исчезли.

Призраки отпрянули, на сей раз оказавшись еще бледнее, с менее четко обрисованными контурами, как если бы взаимодействие с пузырем Джинни ослабляло самое их существование.

– Кто ты? – спросила самка. – Откуда ты?

Ее настороженные, затуманенные глаза рыскали во все стороны. Похоже, она толком не видела Джинни – не исключено, что ей вообще начинало отказывать зрение.

– Скажи нам, что мы на верном пути. Скажи, что мы знаем, куда идем.

Не успела Джинни ответить, как со стороны города выплеснулась стена зернистого мрака. Пилигримы дернулись, сгорбились, упали на колени и принялись лихорадочно рыть заскорузлую почву, будто подобное происходило много раз. Совсем не в диковинку – очередная, рутинная доставка пламени для поджаривающихся грешников.

Стена мрака разверзла объятия и подхватила всех и вся, даже, казалось, саму землю. Джинни зажмурилась, и ее защитный пузырь закачало, как на волнах.

Резкий толчок – небо летит кувырком – затем бросок вперед.

Падение на темную, вязкую пену.

Пена с шипением всосалась в черный грунт.

После нескольких тошнотворных минут ожидания земля успокоилась. Джинни встала на ноги и огляделась.

Путепроходцы исчезли. На пороге того, что им казалось спасением, когда чуть ли не рукой было подать до точки, ради достижения которой они были созданы, обучены и отправлены в поход, – их смахнуло и отбросило назад. Вот такая забава. Долина на поверку обернулась местом бесконечно повторяющегося искушения и разочарования.

– Для них это ловушка, чуждый город, – сказала Джинни, козырьком ладони прикрывая глаза от вздымающейся дуги огня. Однако для нее это зеленое здание и было пунктом назначения. Камень тянул именно туда, в обманчивый ворох стен и форм, пребывающих под наблюдением застывших гигантов…

Наверное, Тиадба тоже вот-вот окажется там, за этими стенами. И как я помогу? Ведь все вокруг не реальное. Меня засосал мой же кошмар.

Девушка ни на секунду не выпускала сум-бегунок из пальцев, поэтому точно знала, что позыв идти в одном конкретном направлении никогда не ослабевал и не менялся – вплоть до сего момента. Сейчас он тянул вбок, на иной курс, не совпадающий с направлением движения пилигримов – не прямиком к городу, а в долину, чтобы, вероятно, обогнуть его с другой стороны, зайти под иным углом.

Джинни не осмеливалась бросить взгляд за спину. Наверняка на гребне уже выстроились злосчастные пилигримы, чья память загнута в круг из колючей проволоки. Наверное, они смотрят вниз, в долину, исполненные облегчения, искренней веры в долгожданную победу… вновь – в который раз – стремятся вперед призрачной, дряхлой толпой…

Она ничем не может им помочь. Не здесь, не сейчас. Если она не найдет в себе сил двинуться дальше, опять появится та же самка, повторится та же сцена, тот же диалог – вновь и вновь, вновь и вновь…

Джинни брела в одиночестве, с каждым шагом приближаясь к гигантским истуканам, которые смотрели вниз с пиков окружающих гор, замороженные в вековечном молчании – бдительные и безнадежно слепые сторожа.

Глава 94

В Тиадбе уродливым грибом распухало чудовищное подозрение. Они прошли так далеко, потеряли лишь одного товарища – Перфа, да и то в самом начале похода, – а Натараджа ничуть не ближе. Хуже всего то, что не удается избавиться от страшного предчувствия надвигающейся катастрофы. Вдобавок Тиадба начала сомневаться и в сигнале маяка – в той музыкальной ноте, которая импульсами исходила из Кальпы и пела в гермошлемах, когда они находились на верном пути, затихая всякий раз, когда они отклонялись от этого направления. Тень некоего неясного знания докучала на заднем фоне ее мыслей – фантом предчувствия беды.

Пилигримы отдыхали под защитой переносного генератора, устроившись на очередном инвертированном холме – на гребне, если смотреть с одной стороны, и в долине, если смотреть с другой. Куда ни кинешь взгляд, свет льется окольными путями – миражи на каждом шагу, лицевые щитки не справляются и лишь слегка корректируют и выпрямляют лучи. Со стороны инвертированной долины, к примеру, видна широкая, почти пустая колея, которая ведет прямиком к исполинской, песчанистой равнине в кольце высоких, зазубренных хребтов. Горсточка стремительных и низко летящих форм – некая разновидность Молчальников – промелькнула по колее, резко свернула и скрылась за обнажениями горной породы. Похоже, никто из них не рвался пройти всю колею до самой равнины.

Со всех сторон высились громадные, застывшие штуковины, напоминая разбросанные по горам игрушки гигантов, обратив свои лики – если здесь годится это слово, – к зеленоватой архитектурной массе.

Голос Патуна предположил, что это может быть Долиной Мертвых Богов, которую изредка удавалось заметить с Разбитой Башни. Никто из Патунов не забирался так далеко. Горы окружали Дом Зеленого Сна – хотя он вполне мог измениться, оказавшись спрессован в иллюзию или обманчивый мираж, который обволакивал древний и мятежный город Натараджа. Что ж, они вполне могли очутиться на пороге своей цели – если, конечно, Натараджа до сих пор стоила всех этих усилий.

Как-то раз они остановились на привал, – а если точнее, перестали подволакивать изнемогшие ноги и плюхнулись на землю, и Кхрен вроде бы заметил некое движение в дальней стороне долины, на неизвестном расстоянии: на гребень словно высыпала кишащая масса насекомых. Возможно, это была очередная толпа эхо-пилигримов, давно потерянных и забытых. Тиадба посмотрела в ту сторону, изо всех сил пытаясь справиться с жульническими уловками света, и на миг поймала в глаза нечто голубое – до того яркое, что едва не заболели глаза, несмотря на фильтр в лицевом щитке.

Позднее Кхрен вновь заметил это явление, так что Махт, Нико и Денборд хором предположили, что речь скорее всего идет про эхо, про захваченных пилигримов, чьи многотысячные толпы бесконечно повторяют одно и то же. Такая перспектива даже сейчас, когда они добрались столь далеко, оказалась на редкость отрезвляющей: вот их соплеменники, которые каким-то образом очутились в ловушке иллюзии триумфа – по крайней мере, так предполагал Нико: «Они наверняка воображают, будто преуспели в походе. Раз за разом. Тюрьма не без выверта».

Херца с Фринной прислушивались к разговору, ничего не комментируя. Уже довольно долгое время – несколько циклов восхода пламенной дуги – они хранили полное молчание. Кстати, упомянутые циклы потихоньку замедлялись. Пилигримы очень далеко ушли от Кальпы: насколько именно, никто сказать не мог – даже голос Патуна не знал, хотя бы приблизительно.

– Мы прошли полпути в никуда. – Нико обмяк в расселине между двумя черными валунами и опустил голову в гермошлеме на подставленные ладони. Вот уже много циклов не было возможности вдохнуть наружный воздух.

– Что это за штуки в горах? – спросил Шевель.

– Кошмары, – отозвался Денборд. – Перфу повезло. Ему бы точно здесь не понравилось.

Тиадба присела между Денбордом и Нико, который хранил на лице задумчивое выражение, хотя пыльно-золотистые отражения лицевого щитка мешали рассмотреть его физиономию. Было от чего задуматься. Броня упорно воздерживалась от новых объяснений.

– Мне кажется, я понял, – наконец сказал Нико, тщательно подбирая слова. – Это своего рода полка с призами – как трофеи с «маленьких войн». Только они куда громаднее.

– Что ты имеешь в виду? – заинтересовался Кхрен.

– Кто коллекционирует эти трофеи? – одновременно с ним спросил Махт.

– Мы много чего видели после ухода с Ярусов, – сказал Нико. – Повстречались с Высоканами и разными тварями в Хаосе – возможно, с нашими бывшими соплеменниками… а может, и нет. Мы знаем, что эти «люди» не всегда выглядят так, как мы, во всяком случае, не сейчас. Так что… мир вне Ярусов когда-то был много больше, чем мы способны себе представить. Если поразмыслить и задуматься обо всех этих людях… ведь их так много… они такие разные, непривычные, но в то же время во многом напоминают нас, прямо как истории в книжках Тиадбы… если, конечно, они правдивы…

– Выглядят правдивыми, – заметил Кхрен.

– Они противоречат друг другу, – возразил Шевель.

– Это так, – согласился Нико. – Но попытайтесь вообразить… на минутку попробуйте выйти за обычные границы того, что мы делаем, и подумайте, так сказать, более широко. О том, как Тифон сжигает и стягивает все вместе, о том, как он забавляется и одновременно с этим уничтожает свои игрушки – наполняется ненавистью…

– Или вообще ничем, – сказал Кхрен.

Нико согласно кивнул.

– Самая пустая из всех пустот… Подумайте обо всех прошлых временах и историях, которых мы никогда не слышали; о людях, которые жили тогда и были на нас непохожими, – большие и маленькие, – гиганты в сравнении с Высоканами, или невероятные малютки… Как все это отличалось от того, что мы знали в Кальпе… Прошли бессчетные циклы пробуждения и сна, и все же они – это в какой-то степени мы… – Он издал тяжкий вздох. – Может, некоторые из них были даже вроде богов. Тем не менее все они оказались побеждены. Их истории похищены, искалечены, сожжены, но при этом их образы – и, может статься, даже тела – собрали и перенесли сюда, расставили по горам в качестве трофеев – или для острастки. Но в таком случае, – резюмировал он, – это вовсе не мертвые боги. Это просто люди. Они – это мы.

– Не исключено, что нас поставят рядышком с ними, – хмуро сказал Кхрен. – Очередная партия трофеев.

– Будем вместе, как одна семья, – пожал плечами Нико.

У Тиадбы перехватило дыхание.

– Они страшные, – тихо промолвила Херца.

– Если эти «трофеи» вдруг поднимутся и начнут рыскать вокруг, еще неизвестно, поймут ли они, что мы их дальние родственники, – присовокупила Фринна. – А нам надо к ним подходить?

Тиадба приподнялась на локте и настроила лицевой щиток, разглядывая очередной феномен в долине – некое облако, размытое наподобие огненной арки, как туман, спускающийся с неба.

– Все это видят? – спросила она.

Они взобрались повыше. Гермошлемы подхватили многоплановое изображение местности, проработали детали – и глазам путепроходцев открылась зеленоватая масса в центре долины.

– Похоже на гору, подвешенную вверх тормашками, – сказал Хрен.

– Она как будто изо льда, – неуверенно заметил Денборд.

– «Кутерьма», – вдруг раздался голос Патуна. – В ней таится опасность.

– В каком смысле «кутерьма»? – нахмурилась Тиадба.

– Никто в Кальпе не знает об этих феноменах ничего определенного. Похоже, они каким-то образом воздействуют на определенные точки местоположения в Хаосе. Они считаются опасными, так как все силы Хаоса сосредотачиваются вокруг них – появляются новые колеи, собираются служители Тифона, пленники пробуждаются на новых уровнях рабства. Кутерьма ведет к быстрым изменениям и возникновению новых и мощных факторов.

– То есть рождаются новые монстры? – спросила Фринна, дрожащей рукой цепляясь за Денборда и подтягивая его поближе. Тот не возражал.

Махт на несколько шагов удалился от группы, желая бросить взгляд на равнину, с которой они пришли.

– Эй! Все опять съеживается! – крикнул он. – Даже Кальпа видна! Вон и Свидетель появился!

Тиадба обернулась и чуть не упала от головокружения. Свет сворачивался штопором, и возникало впечатление – нет, уверенность, – что Хаос начал очередной раунд схлопывания, как воздушный шарик с развязанной горловиной. Если бы они в свое время подождали подольше… может, и не пришлось бы так долго идти, чтобы очутиться в нынешнем месте?

– Под нами колея! – взвизгнула Фринна.

Действительно, камни разгладились и стали вязкими, всасывая их ступни с пугающей скоростью. Пилигримы словно проваливались сквозь плоскую, бледную поверхность. В горах вокруг долины разверзались трещины, через которые тянулись новые колеи прямиком к зеленоватой массе в центре.

Кхрен вскинул их последнее стрекало, но не успел его активировать: из тумана выскочило щупальце и мгновенно – как удар хлыстом – цапнуло оружие из рук.

Все, опоздали.

Над ними нависли тени – полуслепые, выпученные глаза дико вращались, рыскали по грунту, пятнистые морды растянули пасти под высокими, вогнутыми тушами, – они окружили группу, с чавканьем переступая гибкими ножками-колоннами…

Тиадба словно в трансе следила за тем, как ее товарищей подхватывали мельтешащие, едва видимые когти. Одна за другой в воздух взмывали корчащиеся фигурки.

Самый крупный и необычный Молчальник – три морды, слившиеся воедино, четыре глаза с морозным инеем бельм и булавочными зрачками мрака, – пригнулся над Тиадбой и ощерился в ухмылке. Протянулась лапа. Девушку сжали усеянные шипами пальцы.

Из центра долины – тронутого изморозью неясного зеленого здания и ледовой горы, висевшей точно над ним, – донесся дикий, визжащий вопль, словно мириады тварей, лишенных всякой надежды на спасение, заставляли демонстрировать восторг, счастье…

Заставляли петь.

Исполинские фигуры на скалах пробудились от оцепенелого сна, хотя в их шевелении не было жизни, – и медленно потянулись к подножию, будто хотели собраться, чтобы понаблюдать и, возможно, принять участие в Кутерьме.

На глазах Тиадбы с ее товарищей сдирали доспехи. Настала и ее очередь. Трехликий и четырехглазый Молчальник, покряхтывая от удовольствия, обнажил ее руки и ноги, шипастые пальцы сдавили гермошлем, который раскрошился, как ореховая скорлупа, едва успев выдать последние слова Патуна:

– Это неверный пункт назначения. Луч ма…

Тиадба не испытывала никакой боли. Словно вакуум высосал всю надежду – что-то проникло ей в разум, принялось копаться, ворошить, раздирать… и наконец, обнаружило искомое.

– Твоя сестра.

И не голос, и даже не бесплотное присутствие… пустота пустот, спокойствие вещи, которая не обладала собственной речью, но пользовалась голосами других, чтобы сообщить:

– Никто к тебе не присоединится. Твои истории не будут рассказаны.

Ее спутники не были мертвы. Они изменились, но лишь немного; более того, они до сих пор сопротивлялись, даже лишившись скафандров – дергались, шевелили губами, но их никто не слышал. Сжимая в лапах легкую ношу, Молчальники понеслись по новой колее к центру долины. Тиадбу медленно вращало. В сполохах закрученного света собирались исполины, обрастала новыми деталями зеленая масса, меняла очертания… под белесой взвесью проглядывали волнистые формы… Древняя опалесцирующая иллюзия была нарушена – нагло, с издевательской насмешкой: полупрозрачные нефритовые башни и купола растеклись по долине, – и девушка поняла, признала в этом видении то, чем оно некогда было.

Я с самого начала бесконечно иду и иду сюда.

Пилигримов затянуло в призрачную, затерянную Натараджу – в Фальш-Город.

Глава 95

Джинни ничуть не сомневалась: это сон, чужой сон – и замечательный по всем статьям.

Она была двумя людьми, разделявшими одну и ту же плоть под облачным небом с ярко-голубыми заплатками. Кругом холмистая равнина, словно любовно выписанная кистью, – до самого горизонта с ясными, приятными глазу очертаниями. Да, это легендарная Тула, великий остров в сотне миль от берегов Ирландии, край с богатой историей. Именно он грезился девушке, когда ее посетила Мнемозина. Место, в которое ей упорно не давали попасть.

Конечно, не все еще было полностью сформированным, готовым. Джинни приходилось специально всматриваться, чтобы те или иные особенности обретали визуальную, чуть ли не тактильную, подлинность. Скажем, кинешь взгляд на заросли неподалеку – нечто вроде дикого кустарника, то ли вереск, то ли еще что-то, с нечетко прорисованными, лиловыми цветами, – и, если немножко приложить усилий, цветы вдруг – щелчком – становились настоящими.

Ее губы невнятно прошептали:

– Это чудесно… Никогда не видела ничего подобного…

Джинни, хозяйка тех же самых губ, спросила:

– Кто кому снится? Чей это сон?

– Наверное, твой. Ты знаешь небо, и зеленые холмы, и вереск – а я нет.

– То, что знаю я, знаешь и ты. Но я не помню твоего имени.

– У нас нет имен – сейчас. Я попала в страшное место. Но иногда я сплю и вижу сны. Мы снова вместе. Приди за мной, найди меня – пока еще не поздно.

Джинни тряхнула головой и встала на ноги. Передохнув, она почувствовала себя свежее, воодушевленнее, – а ведь до сих пор думала, что в конце удивительных странствий найдет лишь печаль, скорбь и боль. Девушка потерла мерзнущие ладони и вытянула руку, проверяя границу действия пузыря.

Так, понятно. Вот досюда, – а дальше нельзя.

Граница более реальная, нежели сон, – и куда менее приятная.

Вход в громадное горное ущелье охранялся двумя исполинскими истуканами, к которым не хотелось приглядываться. Они созданы для другого места, предположила Джинни, из другой материи, из вещества, которое выполняло особые функции при особенных обстоятельствах. Поди разберись.

Девушка дважды провернулась на цыпочках, напоминая медленную юлу – такое она уже проделала однажды, во время Зияния, – и почувствовала, как вслед за ней сделал пируэт и темный, каменистый ландшафт. Она очутилась перед другим ущельем в скалах, возле другой пары неподвижных часовых – не менее странных, но других. Вновь дважды провернувшись, она оказалась перед третьим входом и третьей парой сторожей, в которых не читалось никакого энтузиазма что-либо сторожить. Нечто вроде декоративных керамических фигур по сторонам дверного косяка – взашей бы гнать таких декораторов…

Трофеи. Все до единого. Законсервированные и выставленные напоказ после того, как что-то жуткое прошлось по галактикам, коллекционируя те или иные образчики.

Джинни передернуло.

Очередной двойной оборот – итого шесть общим числом – вернул ее к первому ущелью: она узнала эту парочку, хотя и не хотела рассматривать их поближе и знакомиться с личными особенностями.

Тем более что понятие «личного» в этом месте несло в себе совершенно иной смысл.

Простым кружением на мысках она заставила долину вращаться как круглый стол в китайском ресторане. Подумать только, какая в ней сила…

Итак, в Долину Мертвых Богов имелось три входа – предположим, равномерно расставленных по окружности чаши, чьи края образованы скалами, – как бы три вершины некоего супертреугольника.

Пространство Тифона. Пространство, в которое проваливается умирающая Вселенная.

Допустим. Через какой вход следует пройти?

Каждый из них ведет по своей собственной спирали в Фальш-Город, где поджидает ее сестра по сну. Прочие могут заходить сквозь иные входы, следовать по иным спиралям, но они никогда не встретятся, никогда не увидят друг друга, разъединенные как тифонским временем, так и тифонским пространством.

Эта мысль вызывала беспокойство. Сбежав с зеленого склада, она питала надежду, что Джек и Даниэль вызволят ее из тенет собственного упрямства и глупости: раз за разом – преднамеренно – Джинни выбирала наихудший путь, ведущий к катастрофе. Джек же действовал ровно противоположным образом, пермутируя свою судьбу в сторону выживания, приятного во всех отношениях, – если не сказать, в сторону вечной удачи.

А вот Даниэль…

Даниэля раскусить не получалось. У него не целое число. Иррациональное.

Он – иррациональный набор десятичных знаков.

Ах, вот как? И что сие означает, собственно?

Они наверняка проникнут в Фальш-Город через другие входы, а значит, никогда не найдут ее.

Джинни прищурилась на сторожей, заставляя себя увидеть то, чем они являлись на деле: парный набор – у каждого с десяток глаз, расположенных ожерельем на вполне человеческих лицах; губы и щеки выражают незнакомую, странную эмоцию, шея отсутствует, голова покоится на могучем торсе со множеством конечностей, изогнутых определенным образом – но с какой целью, представить невозможно.

Ну и ладно, махнем на это рукой. Ни к чему усугублять безумие лишними вопросами. Просто назовем этих конкретных стражников Комитетом по Встрече при Адских Вратах номер один. Джинни провернулась еще раз и дала имена второй паре: KBAB № 2.

Ага, в этом эксперименте, оказывается, можно получать воспроизводимые результаты. Смотри-ка, научное достижение. Бидвелл бы ею гордился.

Провернувшись еще раз, она обнаружила и KBAB № 3.

Ты так и собираешься вертеться весь день напролет? Давай, Джинни, делай свой выбор. Пусть даже ошибочный.

Это ее внутренний голос, не чужой. Та, другая – ее сестра, – давно затихла. Джинни осталась одна.

Одиночество практически гарантировало неверный выбор – единственное исключение привело ее к зеленому складу. Да и то она попыталась испортить правильное решение, выйдя наружу. Однако сейчас речь идет не о ее выборе. Это сум-бегунки тянутся друг к другу.

Пусть так, но где же остальные? Неужели все еще ищут ее среди мешанины, увлекаемые камнями, будто нетерпеливыми собаками, рвущимися с поводка?

Глава 96

Чем дольше Джебрасси шел вместе с Гентуном и Полибиблом, тем яснее он понимал, что значит жить рядом с великим Эйдолоном – пусть и неполным, а только в виде фрагмента.

Информация из Полибибла хлестала потоком. С каждым новым часом разум Джебрасси заполнялся новыми и существенными наборами фактов или видений из области истории и науки, пока, наконец, его старое сознание не почувствовало себя позабытым-позаброшенным и лишенным всяческого внимания.

Они остановились передохнуть и прикинуть новую диспозицию для штурма Хаоса. Гентун знал, как воздействует эпитом, а посему высказался без обиняков:

– Из вас пробку вышибло.

Эпитом присел на корточки. Со временем его движения стали увереннее, не столь неуклюжими, как раньше, хотя комфорт Разбитой Башни и помощь прислуги, в том числе собственных ипостасей, остался далеко позади. Он потихоньку приобретал личный тип подвижности, своеобразную грацию, которая напомнила Гентуну об ангелине, – впрочем, удивляться не приходится.

– Ах, мои извинения. Впредь постараюсь не быть таким щедрым.

– Да я не возражаю, – тихо сказал Джебрасси, уставившись на игру волнистой ряби на поверхности ближайшего валуна. – Просто нужно время, чтобы со всем разобраться. Подумать о разных новых вещах – и сделать так, чтобы они стали частью меня.

– Молодец, – одобрил Полибибл. – Во время оно философы любили забавляться со своими учениками – или лакеями – в игру из вопросов и ответов. Каждый вопрос, как уверяли философы, пробуждал ранее полученные, но латентные знания, – а порой и врожденные инстинкты. То, что ты сейчас испытываешь, нельзя считать простым заполнением твоего ума потоками, которые якобы из меня хлещут. Напротив, в этом проявляется твое новое качество – точно по расписанию, как я и планировал.

Гентун закатил глаза, потряс головой и спросил:

– Вы заставили нас свернуть с луча маяка. Почему?

– Маяк мы отыщем, – ответил Полибибл. – Он, знаете ли, извращен с давних пор – сразу после исчезновения моей дочери, а затем и Сангмера, который отправился ее разыскивать.

Лицо Джебрасси сморщилось от тревоги и отчаянья.

– Почему?! – Его внутренний голос до сих пор утверждал, что маяк должен быть неприкосновенным – ведь это единственное, что направит к Натарадже, к конечной цели, к причине того, что их вообще создали. – Не может быть! Кому это надо?

Полибибл встретил очевидный гнев своих спутников с отстраненной печалью – достаточно незамысловатая мимика для столь древнего существа. Ответил он не сразу.

– Я сам едва ее помню. Она мое дитя в той же степени, в какой я ее творец.

– Эту историю мы знаем, – сухо заметил Джебрасси.

– У нее много версий, – возразил Полибибл. – Возможно, истина таится где-то в мусоре, который подпирает фундамент Кальпы. Фрагменты воспоминаний, которые мне удалось-таки извлечь, необходимо сравнить с огромным количеством вариантов.

Джебрасси набычился и обошел эпитома кругом, кипя от гнева. Полибибл следил за ним спокойным взглядом, который, впрочем, нельзя было назвать полностью бесстрашным.

– Мои соплеменники там гибнут или еще чего похуже – и зазря, просто так? – прорычал юноша. – Потому что некий Эйдолон что-то запамятовал, а всем остальным плевать?

– Отнюдь, – сказал Полибибл. – Среди Эйдолонов любая вещь, любое событие обладает смыслом, порой и не одним. Моему основному, более великому «я» были ведомы отличительные особенности тех изменений, которым со временем предстояло произойти в Хаосе – я говорю о его постепенной редукции, стягивании. Сейчас маяк указывает как раз на ту точку, куда нам надо попасть. Направление луча выправилось. Присядь-ка.

Он похлопал грунт возле себя.

Джебрасси переводил взгляд с эпитома на Гентуна, стараясь контролировать свой неуемный гнев. Неужели все его предшественники были обречены с самого начала? Неужели их приносили в жертву, чтобы отвлечь врага, устроить дымовую завесу, подготовить плацдарм для будущего, в котором преуспеют лишь немногие избранные?

Невероятным усилием воли Джебрасси заставил себя сесть и, уронив подбородок на грудь, уставился на черную пыль и колючие, древние камни.

– Путь, которым мы идем, – сказал Полибибл, – соответствует наиболее оптимальной версии, которую мне удалось извлечь из всех историй. Обратись к своим проклюнувшимся способностям – подумай об Ишанаксаде, о том, как она совершала то же самое странствие. Подумай о ее давнем самопожертвовании, чтобы дела вновь пошли, как полагается.

– Вы заставили нас разыскать эти истории, затем взять их с собой. Вы хотели, чтобы мы нашли единственный правильный вариант, перепробовав все остальные. Лишь оттого, что сами потеряли истину. Всему виной ваша небрежность!

– Про небрежность не отрицаю, – скромно признал Полибибл. – Однако сбор информации о прошлом – даже если бы удалось все сохранить на протяжении десятков триллионов лет – упаковать эти сведения в микрокосм… нет, на эту задачу ушло бы куда больше времени и усилий, нежели на создание и анализ Вавилона, – если смотреть с практической точки зрения. Более того, даже если бы мы пошли на этот выбор, то сохранение одной-единственной истории – пусть в нескольких сомнительных вариантах – вряд ли оказалось бы достаточным для зарождения нового космоса. Нет, этого не хватило бы для соблазнения и отвлечения Мнемозины, для пробуждения Спящего.

– «Спящего»? – Гентун сел напротив эпитома и юноши. – Эта идея давно устарела. Предполагается, что Спящий умер в конце первого творения.

– Отец муз, – задумчиво кивнул Полибибл. – Брахма, как его некогда именовали. Нет, он не умер. Ему просто скучно, – а посему он спит.

– Галиматья какая-то, – проворчал Джебрасси, борясь с брезжащим пониманием. Ему совсем не хотелось отвлекаться на новые рассказы, которые могли затупить чувство гнева.

Где-то там находится Тиадба. Наверное, они никогда ее не найдут…

Однако Полибибл по-прежнему брызгал знанием, и на этот раз их задела эмоция, исходящая непосредственно от Великого Эйдолона.

Ишанаксада.

Джебрасси с Гентуном переглянулись: подобного они не испытывали за всю свою жизнь – печаль представителя древнего племени или рядового Ремонтника не шла в сравнение с чувством утраты и предательства, которое разрасталось, зрело, смягчалось и обострялось одновременно среди тысяч миллионов эпитомов и ангелинов, от вершины Разбитой Башни до самого ее цоколя… на протяжении полумиллиона лет.

– Ратуш-Князья. Они изменили настройку маяка. Предали вас… – промолвил Гентун.

– Они предали мою дочь, – прошептал Полибибл, отводя глаза в сторону, словно прячась от своего отражения. – Возможно, мы все предали ее. О, что довелось ей пережить! – пока она скрывалась, ждала все это время. Или хуже того – она могла угодить в плен…

– Если вам известны все повествования, то ведомы и все окончания, – сказал Джебрасси. – Какое из них верно?

– У любой истории гораздо больше развязок, нежели зачинов, – ответил Полибибл. – Самые лучшие повести начинаются посредине, затем возвращаются к началу, после чего переходят к концу, которого никто не мог предвидеть. Порой, когда возвращаешься к середине, история меняется вновь. По крайней мере, так было в эпоху моей юности.

Его голос действовал гипнотически. Перед глазами слушателей возникла кружащаяся матрица фатумов, в глуби которой таилась крошечная и неясная фигурка, от которой почти не осталось воспоминаний за несметное количество веков.

– Ратуш-Князья, – напомнил Хранитель. В его устах это слово прозвучало как ругательство.

– Они сговорились отправить Ишанаксаду в тайное странствие, не поставив вас в известность, – сказал Джебрасси. – Но почему?

Гентун молитвенным жестом сложил ладони.

– Ишанаксада предложила себя, чтобы спасти Библиотекаря. Она унесла ключ к самому полному Вавилону, созданному в Разбитой Башне.

– Да, это похоже на правду, – кивнул Полибибл. – Какими бы ни были наши разногласия, Астианакс и все прочие Ратуш-Князья были в курсе…

– …что если все составные части завершенного Вавилона собрать вместе, то остатки старого космоса распадутся. – Неожиданно Гентун сообразил, что сведения исходили вовсе не от Полибибла – это был фрагмент образа, который Астианакс вложил в его сознание. – Предполагалось, что музы, вернее, то, что от них осталось, возродятся, чтобы провести аудит величайшего хранилища историй – всех возможных историй… и всего возможного бреда.

– Как бессмыслица, так и внятное повествование необходимы для любого акта творения, хотя – как и везде – доля абсурда всегда преобладает, – мрачно ответствовал эпитом и поднялся на ноги. – Моя дочь принесла себя в жертву, в то время как все остальные желали увидеть крах моего незаконченного проекта.

– Великие Эйдолоны стремились провести оставшуюся им жизнь, забившись в Кальпу, предаваясь развлечениям, погрузившись в декадентскую скуку в условиях экстраординарного комфорта… Они желали, чтобы это продолжалось вечно. – Гентун вскочил, потрясая кулаками. – И вы решили запустить механизм создания нового творения! Чтобы нам всем пришел конец!

Полибибл на них даже не смотрел. Он выглядел ребенком, не осознающим своей вины, – невероятно древним ребенком.

– Я на это рассчитывал.

– Эйдолоны позволили Ишанаксаде отправиться в Хаос, – пробормотал Джебрасси. – Зная, что Натараджа погибла…

– Ратуш-Князья вступили в сговор с Тифоном, – подвел черту Полибибл. – Они всех нас предали. Но это не означает, что мы потерпели неудачу. Никоим образом.

Воздух стал спертым и неприятным. Словно молчаливо соглашаясь с тем, что в разговоре следует сделать паузу, они загерметизировали шлемы, готовясь выдвигаться вперед.

Уже на ходу Джебрасси поинтересовался:

– Что же это за Тифон, с которым можно договариваться о сделках?

– Знать не дано, о юноша, – ответил Полибибл. – С другой стороны, Кальпа должна была пасть в давние времена, однако этого не случилось.

– Вы все отлично знали… и тем не менее не запретили мне отправлять пилигримов… – Гентун стал черно-зеленым от гнева. Он не мог подобрать слов.

Полибибл озирался по сторонам, разглядывая меняющийся ландшафт.

– Дочь унесла в Натараджу критически важные части моих творений… Подальше от генераторов реальности. Иного выбора не оставалось. Впрочем, прежде чем уйти, она попросила нас обоих – Астианакса и Библиотекаря – объединиться и сообща создать вид человека настолько древнего, насколько это было в наших силах, употребив для этого первородную материю. Она сказала, что заботу о воспитании этого племени следует поручить Ремонтникам. И лишь мне одному она посоветовала создать сум-бегунки, заполнить их, прибегнув к самым изощренным, тончайшим шенянским технологиям, с которыми не сравнятся даже генераторы реальности или вот эти доспехи. Да, мне одному она поручила вложить фрагментированный Вавилон в сум-бегунки – своего рода запасной план, – выслать их к началу времен, чтобы они перешептывались друг с другом, объединяя тех, кто к ним прикасался… Так Ишанаксада стала матерью древнего племени. И матерью сновидцев.

– Пожалуй, это действительно величайшая из историй, – нехотя признал Гентун. – Получается, она оставила Кальпу, оставила Сангмера… всех, кого любила. И ей казалось, что она служит им, даже когда предавала.

– А что с Сангмером? – спросил Джебрасси. – Он догадался? Сумел ее отыскать? С ним-то что сталось?

– Эту историю, юноша, мы проживаем прямо сейчас. Мы – своеобразное эхо этого повествования, через нас оно обретает плоть и кровь; есть шансы, что мы пробудим его. А когда все закончится, мы двинемся дальше по своей линии судьбы – или встретимся с весьма неожиданной концовкой.

Глава 97

Джинни прошла под оцепенелым взором внутреннего кольца гигантов, и ей почудилось, будто она чего-то лишилась. Ее защитный пузырь как бы истончился, да и дышать стало труднее. Камень больше не указывал в каком-то четко определенном направлении: вместо этого он сначала потянул в одну сторону, тут же дернул назад, сменил курс – его настойчивость ослабевала, и девушка замерла, подобно очередному истукану, в прямой видимости от входа в ущелье.

Камень не хотел больше служить проводником. Вывод напрашивался один: или она сошла с курса, либо двигалась чрезмерно быстро… короче говоря, очутилась в месте, где защиты камня недостаточно.

Зачем же он ее сюда тащил?

Джинни осмотрелась. В воздухе витали хлопья сажи, особенно заметные на фоне опалесцирующей горы льда, подвешенной вверх ногами над долиной. В полной тишине из грунта быстро вырастали иглы голубого сапфира. От неподвижности и напряжения заныла шея. Иглы приняли облик колонн по периметру долины, будто хотели сформировать клетку вокруг Фальш-Города, центрального нефритового комплекса. Туман осел на скалистых гребнях и уплотнился: он походил на облака, которые она видела дома, – если у нее вообще был дом. Если она вообще жила на свете, если хоть какое-то из ее воспоминаний можно было назвать реальным…

Здесь, в долине, ледяная гора и голубые колонны обладали красотой, в которой читалось больше от Земли, чем от Хаоса. Подвешенная гора смахивала на исполинский айсберг, а может, и на Альпы – только перевернутые. Как странно, что нечто невозможное теперь выглядело убедительным и его окружали вещи всего лишь маловероятные.

Усталость возрастала с каждой минутой; Джинни прилегла на неровную податливость внутренней стенки пузыря, однако глаза не закрывались. Нет, она не могла заснуть – после ухода со склада Бидвелла сон к ней не шел.

Да, но что если она сумеет заснуть – если удастся увидеть сон, – и поймет, что ее визитерша, ее второе «я», уже очутилась в призрачном зеленом городе… стало быть, тоже оказалась в ошибочном месте.

Их обеих сбили с пути.

Обеих предали.

Джинни подумала про ужасного коротышку и его гнусные намеки. Перед тем, как уйти, она не переговорила ни с Джеком, ни с Бидвеллом. Ни с Даниэлем. Отсюда вопрос: что бы они ей сказали?

Наверное, посоветовали бы подождать. Что ж, именно это она и сделает, раз уж выбора нет: уляжется чуть выше дна долины, в окружении скал и парализованных гигантов, под перевернутой ледяной горой, подвешенной в воздухе и готовой рухнуть в любую секунду, – да, и примется ждать. Останется здесь навсегда, если потребуется, все больше и больше наливаясь покоем, пока ее не унесет ветер, подхватив кусочком невесомой сажи…

Минутка отдыха затянулась. Джинни попробовала перекатиться на живот и обнаружила, что пузырь стянулся, – да так, что не пошевелиться. Она лежала лицом вверх, уставившись на ледяную громаду, которая частично блокировала огненную дугу. Что касается самого огня, то он принял закатный оттенок, мрак внутри разбавился до серо-пурпурного. Морщинистое небо за горой медленно затягивалось голубым туманом и облаками с изумительной золотой окантовкой. Небеса – и те стягивались вместе.

Пугающее и прекрасное зрелище.

Все, что до сих пор доводилось видеть девушке, было попросту страшным и уродливым.

– Что-то новое грядет… – пролепетала она немеющими губами.

Хотя на деле надвигающееся нечто было невероятно старым.

Глава 98

Все трое – Джебрасси, Гентун и эпитом Библиотекаря – одновременно заметили бледный свет по центру долины.

Они отмахали множество миль, порой приближаясь к внутреннему поясу так называемых Мертвых Богов, которые смотрели друг на друга, выстроившись на противоположных сторонах неровного ущелья. Их лики, казалось, застыли в спокойной, раздумчивой наглости, отшлифованной за триллионы лет целеустремленного разума, который управляет любой эволюцией, – вереница образов и форм, обольстительно непостижимых, омерзительных и прекрасных одновременно, подобно множеству морских чудищ, выложенных на необъятном, вечном рифе.

– Они когда-нибудь оживут? – спросил Гентун.

Полибибл собрался было ответить, как вдруг…

– Хватит уже. Нет времени на лекции или пресловутые утечки знания, – жестко заявил Джебрасси. – Марш вперед!

Эпитом выслушал приказание с терпеливым юмором.

– Время действительно укоротилось. Однако в этой долине чужое время не будет течь с той же скоростью, не говоря уже про те же мгновения. Это ведь Кутерьма. Каждый проход, каждые врата направляют тех, кто их минует, на иную дорожку, ведущую к центру.

– Я думал, осталось лишь два фатума, – нахмурился Гентун.

– Что касается фатумов, то это верное замечание, – однако в Кутерьме пути закручены так, что выглядят параллельными. Можно запросто перепрыгивать с одной дорожки на другую – но они одинаковы, принадлежат все той же спирали. Во многих регионах Хаоса правила, относящиеся к крошечному, было предписано распространить в неизмеримо большем масштабе. Скажем, надо провернуться дважды, чтобы оказаться смотрящим в том же направлении. А здесь дела еще более запутаны. Например, можно оглянуться, увидеть обратный путь, – однако, если просто реверсировать курс, то мы потерпим безусловное поражение.

– Можно ведь перескочить на внутренние дорожки, чтобы побыстрее оказаться в центре, я правильно понимаю? – спросил Джебрасси.

– Нет, – решительно заявил эпитом. – Мы находимся как раз там, где следует.

Облако, собиравшееся впереди, уплотнилось до поставленной вверх ногами ледовой горы, чьи ребра напоминали зазубренные бритвы.

– Дорожки вскоре сольются воедино, – продолжал эпитом. – Космос переживает последние мгновения. Вот-вот начнется мятеж самого малого, ничтожного – нет-нет, юноша, я не тебя имею в виду. Давление на Тифон растет. Наш бывший властитель не знает, как выполнить изменение.

– Давление? На Тифон? – удивился Гентун.

– Да, это все, что осталось. Хаос уменьшился в размере до двух колец. Одно из них окружает эту долину. Второе находится вокруг Кальпы. Возможно, между ними до сих пор остался некий проход, засыпанный кусками и ошметками прошлого. Наверное, он уже закрылся. Снаружи нет ничего. Таково наследие Тифона. При всей своей мощи он не способен оставить след – лишь пустоту. Он пытался быть богом и потерпел неудачу. Ему некуда деваться. Нет выхода.

– Все истории остались незаконченными? – нерешительно спросил Джебрасси, чувствуя омерзение.

– Нет. Если у нас получится, то последующие события не сможет понять даже мое полное и всеобъемлющее «я». Мы окажемся детьми в стране чудес. Существует более великая сила, та, что доселе не обращала внимания на наши триллионы веков.

– Хм-м. Вы о Спящем? – Джебрасси надоело, что его вечно держат в неведении до самого последнего момента. Он хотел сам себя учить – вернее, самостоятельно учиться, узнавать разные вещи. Например, что сталось с Тиадбой.

Хотел – и в то же время страшился правды, которая могла вскрыться.

– Кутерьма станет последним шансом Тифона, – сказал эпитом. – Чтобы не дать сум-бегункам объединиться, ему необходимо нас изловить. Будьте крайне внимательны к колеям. К Доминаторам, Пластунам, Молчальникам… Если им некуда будет податься, они начнут охоту здесь…

Спутники подходили к чаше и зеленому центру долины. Из грунта, навстречу светящимся краям перевернутой горы, поднимались голубые пилоны льда.

– Что-то приближается, – сказал Джебрасси. – Это не колеи. И не монстры. Нечто иное – я чувствую.

– Да и я тоже, – кивнул эпитом. – Как и все прочие.

До них донесся тонкий визг – его пульсирующие волны накатывали со всех сторон, – перемежаясь мерзкими хрипами удушения и стонами вперемежку с предостерегающими воплями.

Гиганты, выставленные на скалах, пытались что-то сказать. Кое-кто из них начинал шевелиться – неловко подрагивая и сбрасывая к подножию тонны сажи с каменным мусором.

– Это им знакомо, – прокомментировал Полибибл. – Именно это зрелище вошло в их кровь и костный мозг, превратило в окаменелости. Вот о чем половину вечности пытался предупредить нас Свидетель… Тифону больше негде прятаться. Он идет сюда со всеми своими слугами – теми, кого полонил и подверг нескончаемым пыткам. Здесь мы и найдем мою дочь.

Глава 99

Ситуация со зрением обстояла все хуже и хуже. Некая оптическая извращенность не позволяла видеть прямо, сколько бы они ни щурились, как бы ни вертели головами. Даже внутри защитного пузыря, до проверки прочности которого, как надеялся Джек, дело не дойдет, он чувствовал себя больным от видений, которые упорно лезли в глаза.

Любое живое место демонстрировало как распад, так и развитие, напоминая мешанину загнивающих деревьев в джунглях – или город, сожженный и раздавленный войной. Все превратилось в низкопробную, дешевую подделку, унылую подавленность мысли и желания – словом, в страну лени, полнейшей неспособности поддерживать порядок вещей.

Здесь царил конечный распад.

Не очень много комфорта для глаз.

Джек знал, что Главк вновь пытается вложить в него доверие и привязанность, кинуть пойманные рыбки в то или иное ведерко – его самого или, в случае неудачи, Даниэля. Даниэль, разумеется, был фальшивкой – крался не крадучись, лгал, не раскрывая рта. Даже правда, слетавшая с его уст, была обманчива, потому как и уста-то были чужие. Главк производил впечатление чуточку получше – он был честнее по форме, хотя такая форма хуже лжи.

И все же им надо держаться друг друга, бороться с тем, что лежит за пределами защитных пузырей. Отставать от других можно было лишь на шесть-семь шагов – в противном случае они испытывали страшную усталость, нехватку воздуха, головную боль, даже принимались безудержно чихать – до кровотечения из носа и ушей… Все были сплошь покрыты сажей и размазанными потеками засохшей крови. Пузыри пропускали кое-что, например вонь, – фантомный, тошнотно-кислый смрад безумия и горелой гнили.

Это место не предназначалось для визитеров. Здесь не жаловали непрошеных гостей. Сейчас почти ничего не было видно – только нечто вроде тусклого пятна где-то впереди, беспокойный мрак со всех сторон, серая невнятность, полнейшее отсутствие чего бы то ни было, лишь немногим менее пугающая, чем то, что им уже встречалось.

Беспорядочные морщины в окружавшей мгле порой принимали извращенные черты некоего ландшафта, затем с той же легкостью бросали свои вялые попытки и вновь становились пустотой.

Что-то на мгновение окружило эту пустоту и завертелось, замельтешило, будто попало в крутящееся колесо или гироскоп. Затем и оно исчезло.

Так и не обретя существования.

Рисунок на шкатулке…

Джек почти потерял надежду найти Джинни. Они даже ее следов не обнаружили – грунт под ногами по большей части напоминал древнюю, прочную скальную породу. Сум-бегунок по-прежнему тянул его вперед, – да и Джинни, наверное, тоже, поскольку оба камня Даниэля вели себя в точности, как сум-бегунок Джека.

Мертвые пустые города остались позади, напоминая непостижимые формы, которые вывалили на берег, подвергли извращенным осмотрам и безумной вивисекции – Джек попытался реконструировать, вообразить себе это – чтобы в конце концов отвергнуть все за полнейшей ненадобностью.

Целые города выброшены, как измочаленные трупы, неся на себе следы ненависти и непонимания. Обломки попали под жернова беззвездной, черной как смоль, неудачливой вещи, невероятно могучей, – и вместе с тем не имеющей понятия, что к чему.

Она тупо удовлетворяла свои причуды.

Из бесконечной петли раздумий вывели слова Главка:

– Пока вы тут спали, я нес вахту. Позвольте доложить: мы только что обогнули нечто вроде высоких холмов или гор.

– Что значит «спали»? – возразил Даниэль. – Мы все время шли.

– Спали, спали. Хоть на ходу, хоть нет.

Джек наморщил нос.

– Кошмары без сна, – предположил он.

– Ложь без причины, – подхватил Даниэль и бросил косой взгляд на Главка. Из-под башмаков раздавался неприятный звук, отражаясь от неровных камней и оболочки пузыря – хруп-хруп-хруп с попискиванием.

– Господа, – начал было Главк, словно напоминая об учтивости. Затем, прервав себя на полуслове, он замер и уставился вперед полезшими из орбит глазами. – Не может быть…

Джек с Даниелем машинально сделали пару шагов и остановились.

– Что случилось? – нахмурился Джек.

– Я – человек здравомыслящий, – не вдаваясь в объяснения, настойчиво произнес Главк, будто заранее желал всех в этом убедить.

Джек заметил какое-то движение впереди – маленькие темные формы, низкие и гладкие, с длинными, подергивающимися завитушками. Знакомое… и не страшное. И все же – в этом месте?!

– Кошки, – пробормотал Джек, не веря глазам.

Даниэль резко обернулся.

– Удивительные приспособленцы, эти ваши кошки, – сказал Главк. – Великолепные, мощные Пермутаторы, а некоторые так еще и Ведуны. Боги и повелители всех, кто грызет и подтачивает.

Формы растворились в сумраке.

Главк глубоко вдохнул.

– Да, насчет тех гор и холмов. Про них я наслышан. Они окружают очень гиблое место. – Он махнул растопыренными пальцами в воздухе, будто прочерчивая борозду. – Говорят, что именно сюда Моль доставляет пастырей с их камнями. Длинное ущелье – вернее даже, долина, окруженная скалами и неизъяснимыми вещами, захваченными где-то в других, очень далеких местах. А в центре всего это хозяйства – неглубокая чаша с тремя входами из сплетенных фатумов, которые способны запутать хоть Ведуна, хоть Пермутатора… В ней-то и царствует Алебастровая Княжна.

Глава 100

ФАЛЬШ-ГОРОД

Тиадбу окутывал кокон пыльных прядей – словно мусор, сметенный в дальний угол. Глаза чесались, однако она не решалась их протереть – ладони и пальцы покрывала корка грязи.

Довольно часто, на протяжении долгих часов, нанизанных бусинами на бесконечное ожерелье, ей чудилось, будто грязь ползает по ее телу, как живая… Думать не хочется, что это…

Живой, всепожирающий тлен.

Пусть.

Здесь, в ловушке, за пределами изнеможения… одна бусина холодная, другая горячая, следующая вообще ни то ни се… Тиадба, опустошенная и опаленная до хрустящей корочки и все же чувствующая боль, хотя уже безразлично, где она, эта мука… Девушка пробовала растормошить воспоминания о своих товарищах – пилигримах-спутниках, – но всякий раз грязь только сильнее кусала кожу. Воспоминания и сожаления превратились в крошечные осколки, твердые и стеклянистые, скрипевшие на теле и норовившие ужалить глаза.

Тиадбе довелось увидеть, как ее друзей влечет вдоль разжиженной, светящейся колеи, уходившей в дыру – жадный рот, запекшиеся губы в язвах, – а оттуда в великую пустоту мрака… Вздувшиеся твари – длиннотелые злобные тюремщики – суетливо сползали со стен, подрагивая белесыми ножками, разевая и захлопывая клыкастые искрящиеся пасти…

Пасти дымились от вожделения.

Вопьются, погрызут, будто языками пламени, – и шмыг назад, в пустоту.

Тиадба свернулась калачиком. Если сжаться сильно-сильно, то, может, превратишься в крошечную точку – исчезнешь. Ведь здесь случается что угодно…

Она приоткрыла глаза, силясь хоть чуточку поднять окровавленную руку. Ошметки рукавицы – куски мертвых, бесполезных доспехов – на миг сверкнули на ее ладони. Память о предательстве разметала и эти жалкие остатки, докончив работу по сдиранию скафандра, оставив Тиадбу неприкрытой – нагой.

Они все были обнажены.

Через какое-то время Тиадбу подняли, смахнули грязь с лица. Она заморгала, уставившись в колоссальную пустоту сумрачных, пыльных теней.

Что-то подпирало ее обездвиженное тело в некоем подобии зала под громадным куполом. Края купола лениво колыхались, вздымаясь и опадая. Неясен был не только его цвет или размеры; само освещение выглядело неуверенным. Близилось нечто, готовое придать всему, что Тиадба видела, перспективу и пропорции.

Нечто – или некто.

– Приветствую тебя, рожденная в крешах.

Капли прохладной, успокоительной влаги заволокли глаза и тут же застыли – Тиадба узрела перед собой треугольник равномерной белизны.

Холодный, хрустальный голос немыслимой красоты и печали заполнил помещение и обволок ей голову, затем представился – размеренно, слово за словом, медленно, как бы втираясь внутрь. Он настойчиво заполнял уши, вызывая ноющую, растянутую боль.

– Формовщицы и Ремонтники создали тебя по моему повелению. Знаешь ли ты, кто я?

В треугольном облаке медленно обретала плоть какая-то форма. Появилось лицо – правильные черты, крупные глубокие глаза – прекрасный лик, печальный и властный. В Тиадбе взметнулась незнакомая прежде эмоция: узнавание, вложенное в нее при рождении, предписанное всему древнему племени века тому назад. Девушку захватило чувство, похожее на желание обрадоваться, ибо наступила минута встречи, минута того, что следует считать событием радостным.

– Я знаю тебя, – прошептала она.

– Я тоже знаю тебя. И горжусь тобою. Ты богата сновидениями. Благодаря тебе время шло вперед… коль скоро все вы для этого и были созданы. Однако твоя связь с тем, что минуло, ныне является проклятием. Грядет беспорядок и мука. Сейчас, в наше последнее мгновение покоя, мне разрешено задать тебе один вопрос за всех тех, кого доставили сюда. Таковая моя пытка – миг предвкушения и надежды.

Тиадба старалась вглядеться в ослепительно белое лицо, напоминавшее мягкий пластичный камень в окружении неясных вихрящихся предметов, что порхали на крыльях леденящих, пыльных струй.

Лицо придвинулось.

Девушка попыталась отпрянуть, сжаться в крошечный комок.

– Известно ли тебе, что сталось с Сангмером по прозвищу Пилигрим?

Голос, ныне столь близкий к лицу Тиадбы, не нес собой ни малейшего признака дыхания или хотя бы движения воздуха, – странная сладость овладела девушкой в этот миг чувственной горечи.

По телу пробежала судорога. Тиадба вспомнила о Джебрасси, о том, как они лежали, прильнув друг к другу, об их любовных утехах и о попытках разгадать головоломку древних сказаний… Она вспомнила, как в Хаосе вслух зачитывала отрывки из вечно менявшихся текстов, желая успокоить товарищей, дать им новое знание, – но в этих историях не было конца, а слова зачастую имели слишком туманный смысл.

Однако перед лицом этой ледяной, пугающей красоты Тиадбе вспомнился призрак надежды.

– Может статься, я его встречала, не зная, кто он такой, – прошептала она онемевшими губами. – Скажи мне, как он выглядит.

– Я не помню. – Облако печали и холода расплылось между ними. – Не осталось времени, совсем не осталось…

Слова упали умирающими насекомыми.

– Ты ничего мне не принесла…

– Прости… – Тиадба поискала нужное слово, ухватила его в памяти своего второго «я». – Мне очень жаль… мама.

– И мне очень жаль. Ты, рожденная в креше, не способна понять глубину моей скорби. Смерть стала бы для нас благословением…

Глава 101

– Мы никогда ее не найдем, – сказал Даниэль. – Глупо было вообще сюда соваться.

– А вы, юноша, куда предлагаете направиться? – обратился Главк к Джеку.

– Ситуация изменилась, – ответил тот. – И продолжает меняться. Может, все еще пойдет на лад.

Зияющий разлом между статуями-монстрами – разлом, через который открывался проход в чашу с невероятным городом, – закрылся за ними, словно его и в помине не было.

– Три выбора, – сказал Главк. – Хорошенькое дело.

– Послушайте, вы упоминали, что Алебастровая Княжна якобы прямо за углом, – не вытерпел Даниэль. – Что же она не набросилась на нас?

Главк остановился. Дыхание его было одышливым и хриплым, как у паровоза, растратившего всю свою мощь.

– Здесь она, здесь, – уверенно кивнул он.

– И что произойдет? – не отставал Даниэль.

– Она меня отпустит, – ответил Главк. – Без вознаграждения, но и без наказания. Поставит на мне точку. Я большего не заслуживаю – но и на меньшее не согласен.

Он двинулся вперед, напоминая страдающее животное.

Даниэль и сам едва дышал. На грудь навалилась тяжесть, как от груды кирпичей… Он пытался понять, что происходит с точки зрения физики, но результаты не утешали.

– Энергия вакуума схлопывается в нуль. Поле Хиггса коллапсирует. Исчезающе малое квантование…

– Чего-чего? – насторожился Джек.

– Ничего. Мы заблудились.

Похоже, альтернатив у них не осталось.

Местность удручала своей бессмысленностью. Сейчас она походила на вереницу неких силуэтов, тянущих за собой шлейфы теней. Спутники давно вышли за пределы кварталов сдавленной и перемолотой истории, пересекли сумасшедшие игровые площадки того, что сходило за время вне их защитных пузырей, – и очутились неизвестно где.

К счастью, «нигде» с каждой преходящей минутой становилось все меньше и меньше.

Даниэль обернулся.

– А ведь камни еще тянут. До сих пор имеется какое-то направление.

Джек покачал головой и сменил Даниэля в голове колонны.

Они еще двигались… вверх и вниз, вперед, а не назад, порой чуть вбок… Благословенная стесненность движений на этой территории, лишенной любых характерных особенностей… Назад пути нет, уже не доведется начать все заново. Им этого не позволят.

– Целочисленные номера… – тихо бормотал Даниэль.

Джек углубился в более плотную тень. На миг Главк с Даниэлем потеряли его из виду, хотя отставали едва ли на полдесятка шагов.

– Джек! – обеспокоено позвал Даниэль.

Они догнали юношу. Главк совсем запыхался и брел спотыкаясь.

– Послушайте, – сказал Даниэль Джеку. – Вы – целое число. Понимаете?

– Ради бога, – дернул плечом тот. Его пальцы непроизвольно сжали камень.

– Ваш вызывной номер, – настаивал Даниэль. – Каким бы длинным он ни был, он целочисленный – не относится к иррациональным. К тому же не бесконечен.

– Мы всегда спрашиваем номера, – подтвердил Главк, не глядя на спутников. – Не то чтобы сами понимали, зачем это надо… Номера всегда слишком длинные, вслух не произнесешь; они записаны на свернутых бумажках-головоломках. Впрочем, первые семьдесят пять цифр почему-то считаются наиболее важными.

– Я об этом размышлял, – сказал Даниэль. – Я, к примеру, не принадлежу ни к одной библиотеке. Книги меня нервируют. Нет у меня и вызывного номера, никто и никогда не вручал мне свернутую бумажку… А если и есть такой номер, то он явно не целочисленный – он иррациональный. У меня нет истории. Вот почему вы за мной не охотились.

– Любопытно, – поджал губы Главк.

– Времени было масса, я все обдумал, – продолжал Даниэль. – Для меня здесь нет места. Кто-то – или что-то? – отправил меня сюда, но я никак не вписываюсь.

Джек скрылся во мраке.

Вновь вокруг них что-то завертелось – как лопасти – затем все растаяло.

– Эй, торопыжка! – крикнул Даниэль.

Глава 102

Джебрасси не сразу понял, что спутников не видно и не слышно. Он остановился, решив подождать. По морщинистому черному камню грунта расползались дресвяные наносы. Морщины углублялись на глазах, словно каналы в лабиринте, вырезанном по обе стороны от юноши, – насколько хватало глаз. Впереди края морщин вздыбились, загнулись и слились вместе, создавая ряды низких стен – туннельных входов, – еще один, за ним еще, и еще…

В ожидании он присел на край канала, однако ни Гентуна, ни Полибибла нигде не было. Возможно, они опередили его и вошли в какой-то из туннелей. Ждать дальше нельзя. Не исключено, что это новый вид ловушки – вечная неспособность сделать выбор. А ведь Тиадба ждет…

Джебрасси решил испробовать один из ближайших входов. Углубившись на некоторое расстояние, он остановился, вообразив, что туннель может быть заблокирован, а если обернуться, то и там окажется тупик. На миг нахлынул ужас – Джебрасси побежал, забираясь в туннель еще глубже, желая покончить с этим поскорее, узнать наверняка, не угодил ли он в каменный мешок – окончательно и бесповоротно.

Однако повторений в Хаосе не существует, ничто не является тем, чем кажется на первый взгляд. Туннель продолжался, потихоньку увеличиваясь в размере, и, наконец, юноша, смахнув липкий пот с глаз, очутился в громадном помещении – впрочем, определить его величину было невозможно, – на краю колоссальной внутренней полости. Над головой, похоже, имелась некая крыша, потому что пламенная дуга пропала из виду. Исчезла также и ледовая гора, и складчатое небо.

Джебрасси опасливо отодвинулся от стены, в которой находился выходной зев туннеля. В сумраке проявились объекты – сначала покрупнее, затем поменьше. Юношу окружали гигантские груды вещей, которым он не мог дать названия – могучие сферы, подвешенные на толстенных тросах. Из грунта между сферами вырастали гладкие округлые горбы, покрытые пылью, – не исключено, что это тоже сферы, только полупогребенные. Виднелись зазубренные края каких-то штуковин, явно кем-то изготовленных, хотя возникало впечатление, что обращались с ними крайне небрежно – роняли, раскалывали, сгребали в кучи.

Бросали за ненадобностью.

Одна из подвесных сфер диаметром в несколько сот футов как бы плавала над полом на высоте, едва ли превышающей рост типичного представителя древнего пламени. Джебрасси осторожно коснулся шара пальцем – руку тотчас отбросило назад. Чем дольше он вглядывался, тем больше различал деталей на поверхности – пока наконец не сообразил, что смотрит на планету, высокоразвитое место со множеством городов, дорог, различных непонятных вещей – превосходящих его сновидческий опыт.

Джебрасси медленно повернулся, задаваясь вопросом, каким образом здесь оказались все эти сферы и груды. Повсюду следы запустения, ненужности. В голову пришло, что Хаос – просто-напросто исполинский мусорный ящик.

Дав себе слово не терять из виду путь к отступлению – если почаще бросать взгляд на вещи, они не исчезали, – Джебрасси углубился в мусорные залежи.

Там, на стене, которая разделяла несколько особо крупных и высоких куч, мирно сидел Полибибл.

– Рад тебя видеть, – сказал эпитом. – Я уж было решил, что лишился всех спутников.

– Где Хранитель? – спросил Джебрасси.

– Да бродит где-то. Знаешь, как-то даже оскорбительно видеть столь колоссальную головоломку. Все эти миры, запиханные в пыльный ящик, словно отрезанные, сушеные головы… Впрочем, я тут кое-что отыскал – весьма занимательная вещь.

Он жестом пригласил Джебрасси следовать за ним. Тот повиновался, пытаясь подавить в себе дурные предчувствия. Возможно ли, что, ранее потеряв эпитома из виду, сейчас он столкнулся с его дубликатом?

– Я потратил массу времени, разведывая это место, – меж тем рассказывал эпитом. – Готовил карты, вносил в них поправки на модификации, – любопытно отметить, кстати, что изменений здесь меньше, чем снаружи. Похоже, кто-то или что-то не желает терять контроль над всем этим добром. В том числе… вот!

Перед ними высилась стеклянистая стена. В ее толще, не очень далеко от поверхности, виднелась некая фигура, смахивающая на Джебрасси, – только куда крупнее и мощнее. На существе не было доспехов, да и одежда разительно отличалась от принятой на Ярусах.

Вслед за этой находкой в глаза бросились и другие фигуры – некоторые очень похожи, у других нет ничего общего. Все они были утоплены в стену, будучи застигнуты в минуту изумления, гнева или смятения. Джебрасси походил вдоль стены, приглядываясь к фигурам, затем дотронулся до гладкой поверхности ладонью, затянутой в рукавицу.

– Фатумная топь, сдается мне, – поделился соображениями Полибибл.

– Что это?

– Постигнуть сию концепцию нелегко, однако будем надеяться, что у тебя достаточно знаний и подготовки. Итак, что тебе говорит инстинкт?

– Они напоминают моего визитера, – сказал Джебрасси, напрягая память и испытывая наплыв странных эмоций – даже голова заболела. – Да, но их так много… они такие разные…

– Совершенно определенно, древние формы, – заметил Полибибл. – Если бы у нас имелся к ним доступ во время проектирования древнего племени, то, возможно, результат вышел бы лучше. С другой стороны, они различаются между собой по многим существенными аспектам.

Сколько Джебрасси ни присматривался, признаков жизни в утопленных фигурах заметить не удалось.

– То есть они из прошлого?

– Скорее, из многих вариантов прошлого. Как они здесь очутились, сказать сложно. Не уверен, что даже мой полномасштабный Эйдолон решил бы эту загадку. Как бы то ни было… взгляни-ка на вон того. Подойди к нему поближе и положи ладонь напротив. Представь, что ты его касаешься сквозь эту прозрачную массу.

Джебрасси приблизился к телу – вытянутая рука существа располагалась на самом малом расстоянии от поверхности – и погладил стену. Узкие яркие ленты голубого огня – сотни, затем тысячи – зазмеились между его кистью и пальцами этой фигуры. Огонь проник сквозь рукавицу, Джебрасси почувствовал щекотание, затем легкое покусывание, от которого задрожала рука.

– Сновидцы, все до единого, – кивнул Полибибл. – Значительная часть той же самой материи – из многих времен и многих ответвлений фатума – ждет не дождется минуты воссоединения.

– Мы сделаны из одного и того же вещества?

– Да, разумеется. Атомы пытаются возобновить обоюдное знакомство, обмениваясь взаимодействующими частицами, которые оставляют фотонные следы – со скоростью, превышающей возможное в Хаосе. Или – с учетом нынешних обстоятельств – где бы то ни было.

– Получается, никто из визитеров не выжил? Мы потерпели неудачу?

– Куда делся Хранитель? Он наверняка сможет оценить размер коллекции.

– Их так много… Вряд ли мои сны обо всех…

– Часть моего плана состояла в том, что пастыри и сум-бегунки будут эволюционировать сообща. Однако не забывай, что в свое время имелось множество мировых линий, множество путей, ведущих к Кальпе. Твой визитер, мягко выражаясь, неоднократно обманывал наши ожидания и вступил с тобою в контакт только недавно. Не получалось у него – как у тех пилигримов, что угодили в ловушки Хаоса. Нынче же путей осталось только два. Пожалуй, имеется всего один шанс на удачный исход.

– Означает ли это, что вы приходили сюда и раньше? Многие тысячи раз? И у вас тоже ничего не вышло? – нахмурился Джебрасси.

– Замечательный вопрос. Любопытно, сумею ли я припомнить…

Эпитом с видимым удовольствием задумался над поставленной проблемой. Наконец физиономия его разгладилась, и он сказал:

– Вряд ли. Похоже, это мой первый и единственный визит сюда.

Джебрасси вновь погладил стену напротив руки вмороженного визави. Голубые ленты в очередной раз вспыхнули.

– Совсем не больно, – прокомментировал он. – Можно сказать, приятно…

Полибибл оттащил его в сторону.

– Достаточно. Не хватало еще, чтобы тебя к ним засосало. Нам надо пуститься на поиски того, кто до сих пор жив, свободен… или прийти в то место, где он сам тебя отыщет. Сомневаюсь, что встретим его возле этой стенки.

Глава 103

Джинни пробиралась по туннелям, проползала особо узкие места, постоянно ощущая, как тянет ее камень – ласково, словно желая произнести слова понимания и утешения. Ну, может, и с некоторым налетом предостережения.

Ей вовсе не хотелось подстегивать события. Она знала, что цель близка, однако с этим чувством где-то глубоко шевельнулся и гнев: злость не на перспективу потерпеть неудачу, а напротив – на тот факт, что ей удалось в одиночку пройти так далеко, добиться некоторого успеха, но отнюдь не за счет самостоятельно принимаемых решений. Ведь она никогда не делала выбор в пользу нынешней ситуации. Ее попросту вынудили. Сколько она себя помнила, люди посильнее, да еще вкупе с обстоятельствами, вечно командовали ею, толкали на неверную дорожку. Конечно, есть и такие, кто попытается ее спасти – от нее самой, от плохих решений.

От решений, которые никогда и не были ее собственными.

Возможно, это происходило оттого, что ей нельзя доверять. Она постоянно сворачивает не туда. Постоянно лезет на дорогу, ведущую к катастрофе.

И все же она прошла очень далеко, опередила всех остальных.

Туннель разветвлялся во многие стороны, а она всегда двигалась влево – gauche[20] – зловещий и вместе с тем наилучший путь из этого лабиринта. Да, но откуда ей это ведомо?

Она всегда была нескладной – вечно поворачивала налево.

Джинни выползла из туннеля и присела на корточки в серой мгле, прислушиваясь к пещерной тишине.

Ничего. Ни выволочки, ни восторженных аплодисментов.

Полнейшее одиночество в месте, которое никто не назовет родным домом.

– Я так устала, – пожаловалась Джинни. – Надоело мне быть управляемым снарядом.

Она нащупала камень сквозь материю, вытащила наружу и осмотрела в слабом свете. Он почти не тянул – его можно было свободно крутить в пальцах, ощупывать гладкие, прохладные выпуклости и борозды.

Волчий глаз потускнел.

– Если тебе надоест со мной возиться, я здесь застряну навсегда, я правильно понимаю? – спросила она, поднимаясь на ноги. Защитный пузырь настолько стянулся вокруг нее, что напоминал скорее слой краски на коже. Игра близилась к развязке. Возможно, еще имеются некие неизрасходованные запасы энергии – Бидвелл, наверное, разобрался бы. Однако сейчас вся Вселенная, даже в мертвых и разломанных частях, пребывающих во власти Тифона, закрывала все счета, однако не спешила подвести последний баланс… потому как есть кому его обнулить.

На онемевших ногах Джинни медленно направилась к туманному мерцанию впереди, не обращая внимания на груды каких-то странных вещей, наваленных кругом, – нет сил следить за обстановкой, проявлять любознательность.

Одна-одинешенька. Вот и славно. Она сделает последний неверный поворот без свидетелей, цокающих языком от неудовольствия. Выйдем из лабиринта, прямиком в…

Длинная стена дымчатого стекла уходила в обе стороны, теряясь из виду. Сквозь полупрозрачную толщу проглядываются десятки, сотни… – нет, тысячи подвешенных, изломанных, исковерканных, но явно человеческих фигурок… Все до единой – юные женщины.

– Это уже слишком, – выдохнула она и прижалась к стене поплотнее, насколько позволял пузырь, силясь рассмотреть их поподробнее. Голубые молнии сорвались с ее щек, подбородка, кончиков пальцев и ударили в ближайшее тело, закатанное в дымчатый, затвердевший студень.

Знакомое лицо. Глаза пусты, сидят глубоко в орбитах вялой, потерявшей надежды физиономии, чье выражение нельзя объяснить ни болью, ни отчаяньем – так, полнейшая безучастность. Ни дать ни взять, она сама – собственной персоной, – только отраженная в ужасном зеркале.

– Это и есть мое второе «я»? – прошептала девушка. – Это Тиадба? Она угодила в какую-то ловушку, застряла… как и вот эта половинка…

Впрочем, чем больше припоминала Джинни свои сны, тем яснее становилось, что это вовсе не Тиадба. Нет… тут ее собственная версия. Да, кстати…

Тело что-то держало в руке. Вернее, это «что-то» как бы висело над ладонью, не касаясь пальцев, словно руку разжали в момент отчаянья или полной капитуляции за миг до того, как наступила перманентная консервация.

– Ты повернула не туда, устала, сдалась… – сказала Джинни своему альтер эго, начиная испытывать нечто вроде привязанности и тепла – не просто к злосчастной фигурке, но и к ее судьбе. Как, должно быть, приятно висеть вот так, бездумно и оцепенело. Никаких тебе переживаний. Никаких идиотских решений. Нежная, комфортабельная концовка. Ничуть не ожидала она встретить вот такое в Хаосе, на подступах к Фальш-Городу.

Вовсе не безжалостность, скорее нечто просто нейтральное – бессодержательное.

Ленты голубого света срывались с ее пальцев и лица, лаская энергией. Немножко щекотно. Ничего, к этому вполне можно привыкнуть. Приятное, дружеское щекотание. Она оказалась рядом с семьей своих альтернативных «я», рядом с теми, кто потерпел неудачу, и затем… их простили.

Она добралась сюда, чтобы познакомиться, слиться…

В этом месте, своеобразно отделенном от жестокости остальной части Хаоса, читался какой-то стиль. Своего рода жалость.

Джинни узнала печаль, нежность в сочетании с мощью и чуждостью. Именно это она чувствовала, натолкнувшись на вихрящуюся бурю в лесу: великий, отчаявшийся, рыскающий треугольник поиска.

Вот где Алебастровая Княжна держит пленников. А может, они пришли сюда по собственной воле, желая воссоединиться со своими затерянными «я» в нескончаемой, неразрывной связи, составленной из жалости к себе и пустого удовлетворения.

Ленты голубого огня вспыхнули ярче. Стена теряла жесткость.

Фигурка напротив – миг назад отделенная несколькими дюймами дымчатой субстанции – удалилась вглубь, и последние остатки отчаянья, которое испытывала Джинни, накрыло холодное, смиренное согласие со своей сущностью – с неудачами и утратами.

Такова ее повесть. Жизнь наконец-то обретала завершенность, пусть и не вполне удовлетворительного свойства.

Как ни удивительно, чем дальше в стекло отплывала другая девушка, тем яснее становились ее черты и внешние особенности – как если бы ленты голубого огня заполняли, завершали ее образ.

Внезапно Джинни без труда уяснила природу того предмета, что завис над ладонью. Еще один камень – угасший. Мертвый сум-бегунок – его путь во времени прерван, пастырь угодил в силки.

Ленты слепили своей яркостью. По ним передавалось нечто важное – утекало, «заземлялось» через замороженную в стекле девушку… девушку бесполезную, истраченную.

Джинни отвела руку назад. Не торопясь – не из страха или отвращения. Она просто изо всех сил тянула ладонь на себя. Все эти девушки – юные женщины – были такими же, как и она сама. С одной поправкой: у них имелись копии. Любая из них могла потерпеть неудачу, и все равно дело бы на этом не закончилось – появились бы новые, присоединились к ним…

Но только не она. Не эта Джинни.

– Я последняя, да? – пробормотала она ласковому и благосклонному склепу надежды.

Если бы она была иным видом пастыря, с другим типом истории, то, наверное, попала бы в город через другой зев на ободе чаши; проползла бы по лабиринту туннелей, следуя иному инстинктивному позыву, сделала бы другие неверные повороты… и очутилась бы напротив иной стены из дымчатого стекла, бесконечно глубокой, хранящей в своей толще иную толпу затерянных альтер эго.

Не исключено, что где-то здесь есть стена Джеков, стена Даниэлей – ну, может, не Даниэлей…

Джинни встрепенулась. Она отошла на несколько шагов от поверхности. Голубая сила утекала из ее кожи, проницая пузырь и всасываясь в дымчатую толщу, растворяясь, линяя… Через несколько секунд ленты свернулись кольцами бледного разочарования и погасли окончательно.

– Ага, – сказала она про себя. – На сей раз вовсе не ошибочный поворот. Есть друзья, которые во мне нуждаются. Я пока что одна, но это вопрос времени.

Джинни неловко провернулась раз, другой – вновь gauche, не adroit[21]: это не ее стиль, – и начала решительно пробираться сквозь нагромождения непостижимого мусора, награбленного в умирающем космосе.

Она знала, что решение неверное и что ведет оно к дальнейшим проблемам и несчастьям, – однако по правильным мотивам.

Глава 104

Джебрасси медленно брел за Полибибл ом; сейчас его силы можно было уподобить затухающему костру. Казалось, что от прежнего парня, которым он был до расставания с Тиадбой, осталась едва ли половина.

Спутники вышли за пределы фатумной топи и очутились на гребне высокой стены, углом стыковавшейся с другими стенами, в плане образуя нечто вроде восьмиугольника. У подножия стен к ним присоединился Гентун. Круто загнутую перспективу изредка расцвечивали далекие сполохи – ячейки голубого света, – будто там шла работа по тестированию и сопоставлению существ, созданных из первородной материи.

Плененные пилигримы. Тиадба!

– Что случилось? – обеспокоено спросил Гентун.

– Преждевременная встреча, – ответил Полибибл. Они постояли, давая Джебрасси время собраться с силами. Похоже, броня отказывала на глазах.

– Я сходил на разведку, – сообщил Гентун. – Некоторое подобие старой Натараджи сохраняется до сих пор. Кварталы расы Дев почти не изменились, хотя полностью обезлюдели.

Они разглядывали дальние ячейки, где, наверное, было множество замкнутых фатумных топей.

Джебрасси вскинул голову.

– Войны за материальную массу.

Полибибл похлопал его по плечу.

– Это не наша забота. Те повести забыты и погребены.

– Ваша раса – Девы – были принуждены перевоплотиться в Эйдолонов, – упрямо гнул свою линию Джебрасси. – Многие бежали в Натараджу… Почему вы остались?

– А, у вас до сих пор утечка, – попрекнул Гентун эпитома. – Парнишке нужен отдых.

– Ничего не могу поделать, – покаянно признался Полибибл. – Мои составные части вымокали в океане знания на протяжении миллиарда лет.

– Хоть когда-нибудь был нормальный порядок вещей? – горько спросил Джебрасси. – Хоть кто-нибудь уважал наследие и свободы, данные другим людям по праву рождения?

– Чаще, чем ты думаешь, да и в течение очень длительных периодов, – сказал Гентун, бросая косой взгляд на эпитома, словно приглашал на состязание: кому из них больше ведомо из истории.

– С другой стороны, в нашей памяти отмечается лишь коллапс, откат назад, порой уход вбок, – возразил Полибибл, не заметив вызова. – Космос стал замарашкой. История исказилась под извращенным воздействием Тифона. Некогда, в глубинах эпохи Яркости, это явление назвали первородным грехом. Однако он вовсе не был первородным. Напротив, он ползет к нам обратным ходом, проистекая из конца времен. Мы отказались дать Вселенной угаснуть своей смертью и тем самым позволили Тифону зацепиться за нашу ослабленную и чрезмерно распыленную технологию. Брахма по-прежнему почивает. Даже Эйдолону не ведома форма и диспозиция первоначального творения. Нам удается немножко проникать в эту загадку, когда мы размышляем над радостью материи – ныне почти полностью утраченной.

Гентун был ошеломлен. Он и слыхом не слыхивал про радость материи.

– Надо идти, – твердо заявил Полибибл. – Наш момент краток.

– Джебрасси нужно отдохнуть, набраться сил, – напомнил Хранитель эпитому, умолчав при этом, что мотивы его замечания не были на сто процентов продиктованы заботой о юном спутнике. Гентун понял, что существуют глубоко запрятанные древние тайны, заслуживающие ответа, и был готов отринуть зависть или негодование в обмен на шанс узнать побольше.

– Не здесь, – покачал головой Полибибл. – Если Кутерьма, или как ее там, до сих пор сохраняет старые черты Натараджи, то имеется более удачное место… убежище, которого не смеет коснуться Тифон. Там-то мы, наверное, улучим время для разъяснений.

Гентун помог юноше подняться.

– Так я не понял… – пробормотал Джебрасси. – Скверна проистекает вовсе не из начала, а с конца?!

– Что упало, то пропало, мой юный друг, – философски ответствовал Полибибл. – Давайте-ка займемся тем немногим, что еще осталось. Итак, метрика континуума чрезвычайно схлопнулась. Мы двигаемся не в пример быстрее всех прочих разведчиков. Предлагаю обратить это нам на пользу.

Подобно большинству последних великих городов древней Земли, Натараджа некогда являла собой монумент воплощенной эффективности: вместо мегаполиса, раскинувшегося на тысячи миль, – средоточие взаимопроникающих сфер, связанных между собой плавучими, изящно изогнутыми плоскостями кварталов и урбаний, приспособленных под любые виды существ, какими бы конструктивными особенностями или склонностями те ни обладали. Комплекс охватывали различные защитные поля и экраны, которые предохраняли от угроз давно минувшего прошлого. С исчезновением этих угроз и появлением новых напастей защиту трансформировали, встраивали в городскую матрицу, что напоминало города эпохи ранней Яркости, которые по мере роста поглощали старые крепостные стены и выстраивали очередные оборонительные укрепления.

Опираясь на знания, полученные во время обучения в башне, и на продолжающееся истечение информации из эпитома, Джебрасси нашел в себе новые силы. Его любознательность постоянно насыщалась – юноша учился, узнавал многое, о чем всегда мечтал в то время, когда тайны эти были недоступны низкородным. Он попал в место, ради которого создали древнее племя, в легендарный город из книг Тиадбы! Руины оказались темны и ужасны, но на мгновение Джебрасси подхватила неизмеримая волна восторга. О, если бы только с ними была Тиадба…

Они бы сообща закончили эти повести, разгадали древние тайны. Эпитом Библиотекаря не раз повторял, что некогда дела были не столь плохи… и это означало, что где-то еще существовали сновидцы, которые присоединятся к ним, расскажут прекрасные истории, а забытые кусочки прошлого сошьют вместе, освежат…

Наивные мечты, разумеется. С другой стороны, его тело действительно приободрилось, ожило. Он питал надежду, что с Тиадбой все будет хорошо – а если копнуть глубже, то и надежду, что его племя…

К Джебрасси пришло понимание.

Надежда нужна любым человеческим существам, любой живой твари. Тот мир, в котором мы живем – в котором жили половину – да что там! всю вечность! – этот мир не единственный. Есть и другой путь!

С помощью знаний и умений Гентуна и Полибибла странники выбрались из ячеистого улья фатумных топей и очутились на краю исполинской чаши. Свет в Хаосе по-прежнему выкидывал фокусы, но согласованные усилия гермошлемов показали, что под слоями обрушившихся защитных экранов и кусков кровли, в горах мусора, засыпавшего руины, среди топорно восстановленных площадей, бульваров и жилых кварталов обитала самая сконцентрированная орда пленников.

Тут не просто пилигримы. Как раз их-то Тифон бросал по большей части в Хаосе – пусть себе вновь и вновь разыгрывают и переживают сценки собственных неудач, – нет, здесь обретались представители всех великих цивилизаций, плоды человеческого усердия из самых дальних уголков пятисот живых галактик.

Музей-склеп.

– У меня тут приятели имеются, – задумчиво промолвил Полибибл. – Я видел, как Тифон захватил кое-кого из шенян… На брегах озер, морей пустынных, в гравитацией беременных лесах, видел я, как сонм друзей унылых вдаль бредет в постылых кандалах… Или еще…

– Слушайте, у меня сейчас от вас голова разболится! – запротестовал Гентун.

– Ну, как хотите. Итак, похоже, что Тифон собрал все свои трофеи вместе – настоящий скопидом. Надо бы взглянуть. Боюсь только, в их плачевном состоянии они нас и не заметят…

Глава 105

Несмотря на риск, Джек торопился и упорно держался впереди. Обвалившиеся стены, контрфорсы и громадные, расколотые сферы городского ландшафта Натараджи являли собой настоящий лабиринт ходов. Остальным придется поднажать, чтобы не потеряться – однако он и сам не мог понять, нужно ли ему это.

А вот что действительно нужно – так это отыскать Джинни. Он чувствовал себя ответственным за нее – и кое-что еще. Он соскучился. Никогда ему не встречалось девушки, с которой было бы так легко. Часы и минуты, проведенные на складе, были особенными. В них имелось нечто, ранее ему недоступное…

Центр.

Главк по-прежнему видел Даниэля, но не Джека – впрочем, возможные последствия такого разобщения здесь казались не столь важными, как в бесхозной пустыне, за пределами дьявольского нагромождения мусора.

Он размышлял о старике-птицелове, вспоминал, как медленно смолкал переполох в птичьих клетках, а старая телега громыхала в лучах рассвета по лондонским улочкам… Тяжелые чугунные звездочки позвякивали на каждой рытвине или булыжнике. Вонь от свежего помета подмешивалась кислой, напряженной нотой к угольной копоти и прогорклому дыму, застоявшемуся в сыром, холодном воздухе. Для голодных и отчаявшихся чувство вины не значит ровным счетом ничего – как и для волка, прокусившего хребет ягненка. Рывок мордой, легкий, милосердный треск позвонков: пропитание.

Чисто деловое отношение.

Нынче Главка занимала куда более широкая картина бытия. Еще в детские годы он смутно догадывался, что все кругом – лишь видимость. Каждый час грубую холстину видимости пестро раскрашивали: маска поверх бессердечия, симпатичный фасад – для тех, кто почище, для привилегированных. Все привилегии голодных бедняков заключались в кислом пойле, махом выливаемом за гнилые зубы, – да и то в пьяном угаре, когда на все уже плевать. Война? Катись, собака, сдохни в траншее. Слямзил горбушку хлеба ради сестренки? А вот мы тебя за шкирку, да по ребрам, по ребрам… так что в каталажке каждый вздох будет отдаваться дикой болью.

Смерть, мука, привилегии, – следи за канавой, бедолага, не то крысы загрызут…

Мне знакомо это место. Здесь кончаются привилегии. Моя удача – погибель для птичек.

Он приостановился, переводя дух. Удивительно, что здесь до сих пор можно дышать. В их крошечной группе есть настоящий волшебник. Даниэль так не считает, но для Главка ответ ясен. Когда-то он собирался сунуть волшебного Джека в клетку, и тогда Зияние перенесло бы его сюда, вместе с девчонкой, вместе с остальными, – и прости-прощай надежда!

Лови птичек. Прокуси шею, пусть из ягненка стечет кровь. А птички-то не мои. Не мои ягнята.

Одно слово – бизнес.

Но вот нынче…

Даже там, на улочках, подпрыгивая на заднем конце телеги, юный Макс умел притянуть удачу, заставлял старого птицелова свернуть к тихим, безлюдным полям, над которыми вились огромные стаи птиц. Даже в ту пору он мог выдуть из себя туманное видение счастливых пташек, резвящихся в безопасности среди ягод, мошек и семян. Иллюзия изобилия – ни ястребов, ни охотников…

Что-то толкнуло в плечо, и Главк пригнулся в ожидании разящего удара. Дышать стало еще труднее. Так и задохнуться недолго. Даниэль с Джеком совсем пропали из виду.

Но он знал, что ему не суждено остаться в одиночестве.

Главк посмотрел вверх, заранее морщась от того, что увидит. Не тут-то было: перед глазами проявилась бурая лужа – словно небо затянуло завитками дыма: кольца, спирали и сгустки, перемежаемые отчаянными вспышками пьяных молний. Дым шлепался вниз туманными валунами, будто с неба катил селевой поток, пытавшийся достать и придавить танцующие клубы. Стояла тишина – только беззвучно хлопали широкие, осыпанные пылью крылья человека, которого не было.

Главк упал на колени – как обычно в присутствии погибельной силы.

Моль.

Из мглы вынырнула еще одна личность: тощий хромоножка, облаченный в угольно-черные покровы. Мужчина вскинул руки.

– Последний звонок, Макс, – жизнерадостно возвестил Уитлоу. – В аду не сыскать той злобы, на которую способна уязвленная женщина. О, как она жестоко нас винила! Но ты – ты теперь ее любимчик, на тебя снисходит вся ее милость. Еще бы: в одиночку приволок аппетитных пташек. Да с приварком. Стащил мой ценный приз – зловредного пастыря.

Главк сглотнул – от страха першило в горле.

– Я как раз хотел погово…

– Ни к чему извиняться, Главк, обратной дороги нет. Пришло время получать награду.

Дымчатые вертлявые камни разлетелись в стороны, обнажив чистый центр.

– Прошу, – жестом пригласил Уитлоу. – Дорогу, как обычно, покажет Моль.

Глава 106

Кто из вас грезит о прошлом?

Кто несет книги?

Товарищи попытались спрятать Тиадбу – и всех их расшвыряло по углам. Самыми упрямыми оказались Кхрен с Фринной, но их тоже смело в сторону.

Бледность и печаль вновь снизошли на нее, вновь она в одиночестве. Не в первый раз оказалась Тиадба в окружении женских форм, которые упорно избегали отчетливых очертаний. Печаль осела тяжким бременем. Женщины, словно самоцветы, вырезанные из различных стадий движения реального человека, начали совмещаться, складываться и…

…и превратились в даму, чье лицо светилось изнутри подобно бумажному фонарю. Кожа бела как лед, глаза серо-зеленые с серебром, тело скрыто под покровом, который окутывал ее, словно карта с изумрудными лугами и золотыми реками. Конечности удлиненные, грациозные, на кончиках пальцев хищные цветы, а между бутонами – буквы, символы, числа, вычерченные переменчивым пламенем, что бросает отблески в лицо Тиадбы, что-то выписывает на коже теплым, отнюдь не жадным огнем.

Эта дама чем-то знакома, хотя они никогда не встречались.

Тиадба уже дала ей имя: Мать. Матери были разновидностью паренталей – в данном случае, женщинами, которые существовали до тебя и напрямую передали свои истории, после рекомбинации превратившиеся в твою собственную повесть. Великие цепочки прошлого опыта – ошибки, совершенные в мгновения ужаса и радости, утрат и триумфа, – все передается последующим экспериментам в темпоральной линии: детям.

На матерях, так же как и внутри них, записаны и другие партнеры: то мужчины, то сочетания мужчин и женщин, порой одни женщины, а иногда и половые деноминации вне жизненного опыта Тиадбы – Формовщицы, прилагатели, списчики, геносенсуали, – что создает разнообразнейшие, тончайшие потомственные нюансы. Некогда целые города предоставляли свои истории ради создания одной-единственной матери, собирались на празднества по случаю рождения одного младенца, воспитывали его, пестовали и лелеяли – затем удваивали, утраивали и отправляли в другие города в качестве изумительного подарка…

Город, подобный Кальпе: женщина, мать.

Асуры и Девы, разные подвиды человечества, – все они обладали уникальными, с трудом поддающимися исчислению путями для создания партнеров и матерей. В этих способах, изобретенных на протяжении сотни триллионов лет, истории комбинировались и двигались дальше, чтобы их читали другие, чтобы обрели форму новые истории.

По сравнению с Тиадбой женщина была высокой – выше любого жителя Ярусов, даже Патун выглядел бы рядом с ней низкорослым. А линии ее тела… восхитительны, хотя и очень необычны. Впрочем, Тиадба ее не боялась.

Лишь мне одной дозволено помнить. Таково наказание за попытку уничтожить Тифон. В свое время я была не столь жалка.

Вот что, получается, осталось от Ишанаксады, рожденной из всех историй. Дремлющая бесконечность изливалась из нее в Тиадбу, превосходя все, что несла в себе любая книга, – и все же она была сделана из слов.

Дитя, ты мое последнее создание. Так решил мой отец – взгляни на эти танцующие ленты, что обвивают и проникают насквозь. Здесь – конец всему. Наши жизни отражаются эхом – и я потеряна.

Некогда Натараджа была прекрасна – издревле величава в сравнении с прочими городами Земли, славна великолепием, приемля прошлое человечества. Она держалась в стороне от Войн за материальную массу почти до самого конца, гостеприимно привечая любого, стараясь не вмешиваться, быть нейтральной, пока Ратуш-Князья оставшихся городов – и прежде всего Кальпы – не решили силой вынудить ее выбрать ту или иную сторону.

Хаос глотал галактики, миры и звезды – но человек по-прежнему шел войной на человека.

Натараджа, видя это безумие, оборвала последние связи с союзниками, отныне принимая всех, кто бежал от Эйдолонов и прочих ноотиков.

Кальпа наконец замкнулась в себе защитным полем, оставив последние шесть городов на поругание.

Пять из них пали.

Натараджа – будто специально оставленная на сладкое – в одиночестве противостояла наползавшему фронту Хаоса.

Ишанаксаду выслали сюда незадолго до падения города. В те страшные дни все казалось потерянным – но жители усердно занимались своими делами: Девы, Ремонтники, Формовщицы, Асуры и даже горстка совестливых ноотиков.

На глазах дочери Библиотекаря люди Натараджи делали все, что было в их силах, стремясь остановить Тифон, это неизвестное качество – могучее, незамысловатое, извращенное, – которое трансформировало остатки космоса. Они возвели баррикады и щиты, окружили город древними текстами, торопливо выгравированными в камне, записанными световыми лучами и сохраненными в метрике континуума, на который опиралась вся энергия и вся материя, заполнили письменами молекулы, атомы и прочие разновидности вещества, спроецировали на небо, на наползавшую мембрану беспорядка, – задействовали все, что сохранилось в библиотеках за сто триллионов лет истории.

Этого оказалось недостаточно.

Менялась память – первый симптом триумфа Тифона. Асуры и ноотики исчезли практически сразу. Записи и тексты уходили в небытие по всему городу. Люди начали по-иному вспоминать свои жизни, затем и вовсе стали их терять – искажение фатумных линий, забывчивость, распад до состояния скрипучей черной пыли, финальный акт милосердия для тех немногих, кому повезло.

Вплоть до последних мгновений свободы философы Натараджи силились осмыслить новый порядок вещей, но втуне: осмыслять было нечего, кроме гнойника воинствующего беспорядка. Изменения без какой-либо цели.

Похоже, что чувства людей вызывали у Тифона как недоумение, так и боль.

Тифон прощупывал оставшиеся умы, хранилища памяти, души всех живых тварей, задавая вопросы, от которых сразу наступало безумие. Способность видеть означала муку. Способность помнить означала новый вид забывания.

Тифон же попросту удовлетворял любопытство. Даже по истечении триллионов лет он так и не нашел рецепта для космоса. Он удвоил усилия – и породил предпосылки собственной неудачи. Вынужденная, наспех созданная парадигма Хаоса – плохо продуманная, небрежно сбитая вместе, – терпела поражение всюду, если не считать непосредственно мембрану изменений, многомерный фронт, которым Тифон глодал и абсорбировал старый космос.

Одной только Ишанаксаде – как и предвидел ее отец с самого начала, еще в эпоху своего пребывания среди шенян – было позволено все это помнить.

Глава 107

Джинни подумала, что это смахивает на гигантский цветок. Возвышаясь над головой девушки, он рос из треснувшей, вздутой мостовой в тени свисающих, предательских останков сердца города, которые дыбились исполинскими рождественскими елками, плесневелыми после схлынувшего потопа, образуя настоящий бурелом, неся на себе следы былых украшений. Впрочем, украшения эти казались шире любого города Земли. И, разумеется, никакого света.

Энергия давно покинула эти руины.

Цветок – или, может статься, гриб? – нахально демонстрировал своеобразную, жутковатую независимость в самом сердце архитектурных отбросов. Джинни обошла его кругом: в месиве чрезмерно вытянутых рук, ног и торсов иногда проглядывали какие-то шишки, напоминавшие головы. Анатомические куски, из которых был образован стебель цветка, время от времени подрагивали, а головы приподнимали веки, но не из желания что-то увидеть – глаза были пусты, мертвы, – а ради выражения крайнего дискомфорта.

Нет, это не путепроходцы – они ничем не напоминали Тиадбу. Скорее, они походили на саму Джинни. На ее современников. Более того, грибообразные цветки в изобилии росли под сенью подвешенных руин.

Некая вещь преднамеренно занималась сбором людей – тех, кто на свое злосчастье выжил и оказался доставленным сюда вместе с поперечным срезом конца времени.

Вот почему, когда она покинула склад, старые части города выглядели обезлюдевшими. Оказывается, провели генеральную уборку, зачистку. И что-то – возможно, те слуги, которые сновали по колеям, – свезли всех в это место, где соорудили нечто вроде предостерегающих знаков.

Пугала.

Джинни передернуло, но в душе шевельнулось странное чувство надежды на лучший исход. Как ни крути, а пугала выставляют в тех случаях, когда боятся, что кто-то придет и отнимет нечто эдакое.

В высоченном черенке гриба Джинни попыталась отыскать знакомые лица, кого-то из тех, кого она знала: друзей, ведьм…

Мириам Санглосс.

Конан Бидвелл.

Нет, тщетно. Впрочем, их так много. Что если тех, с кем она вступала в контакт, приберегли для особо мучительных издевательств?

– Ненавижу, – сквозь зубы выдавила Джинни. Глаза ее сузились в щелки-бойницы, в груди нарастал гнев на любого, кто услышал бы. – Не боюсь я тебя! Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!

Щиколотку задело что-то бархатистое, и Джинни с воплем отскочила в сторону. Набравшись храбрости, девушка немножко опустила руки, которыми силилась прикрыть голову, огляделась и увидела маленькую тень… Вот она, движется низким, опасливым скольжением.

В абрисе тени на фоне единообразной мглы проявились яркие и темные пятна.

От тени исходило мягкое урчание.

Глаза Джинни наполнились влагой, и слезы потекли по щекам, солеными капельками просачиваясь в уголки губ. Она пригнулась, ладонью подхватила пятнистую тень, прижала мохнатую голову к правой щеке и разрыдалась.

Это он — Минимус! Живой и здоровый! В полном комплекте. На шестипалых лапках подрагивали крошечные пальчики. Кот урчал, когтил свитер, лез целоваться, бесился – и наконец, свернулся калачиком у нее на руках.

– Как?! – только и смогла выдохнуть Джинни в промежутках между детскими всхлипами. Кто знает, вышли или не вышли эти звуки за пределы ее защитного пузыря, достигли ли ушей цветочных грибов из человеческих тел, но на миг девушке почудилось, будто фундамент треклятого Фальш-Города – дрогнул.

Что-то новое появилось и заявило свои права. Грядут перемены.

Минимус дернулся, вытянул шейку, осматривая грунт и местность вокруг, а затем требовательно мяукнул.

Девушку окружила стая кошек.

Да что там стая – их были сотни.

Тысячи!

Джинни не испытывала ни малейшего страха.

– Так вы что, охотитесь? – ласково спросила она, испытывая странное чувство неразрывной связи между человеком и котом. – Чем вы тут питаетесь?

Минимус одарил ее неторопливым, мудрым подмигиванием, с видимым усилием пожевал губами и, мягко пришепетывая, произнес:

– Мы сминфеи, припоминаешь? Мы – мышиные боги и властители всех, кто грызет и подтачивает.

Кошки кружили серым, мохнатым хороводом.

Из всего виденного или пережитого – из всего невозможного! – это зрелище раскололо зеркало, выбило пробку. Джинни моргнула, на миг зажмурилась – от души, до боли в глазах – и принялась грызть ногти.

Реальный мир только что завершил затянувшийся процесс умирания.

Глава 108

Тиадба то погружалась, то вновь выплывала из сна древней истории. Она смежила веки и в который раз попыталась вообразить слова, напечатанные в найденных книгах. Ее вновь вернуло к последнему утешению – к еще помнившимся минутам с Джебрасси, к буквожукам, к трясоткани… к тому, как они сообща складывали фразы, комбинировали, стряхивали ненужное…

Этой женщине не позволили забыть то время, когда она любила. Не позволили оставить за спиной надежду на саму память.

На одном из далеких миров шенянского Ожерелья нашел Сангмер Ишанаксаду. Они повели беседу на берегу серебристого векторного моря.

– Нельзя сказать, что я на самом деле чья-то дочь. Многие внесли вклад в ту форму, которой я сейчас обладаю. Полибибла я зову отцом потому, что он был самым терпеливым и любил меня своеобычной любовью.

– Где он тебя нашел?

– Меня собирали по всем обитаемым мирам с незапамятных времен – некоторые утверждают, что с эпохи конца Яркости. По крохам и кусочкам – свойство здесь, луч там, оттенок, пылинка… Все тщательно сохранялось, оберегалось, как зеница ока, транспортировалось, обменивалось… Многие приняли участие. Впоследствии коллекцию приобрели шеняне, которые в конечном итоге накопили так много, что я превзошла своими размерами даже Миры Ожерелья вместе с шестью десятками изумрудных солнц, вокруг которых они кружатся.

Сангмер нашел эти обстоятельства неправдоподобными и откровенно высказал свое мнение.

– Посмотри на меня. Я выгляжу правдоподобно? Знаком ли тебе кто-то, похожий на меня?

– Нет, – признал он. – Однако я еще молод. Как вышло, что ты столь сильно уменьшилась?

– Шеняне – древняя и весьма любознательная раса. Они крайне долго трудились над моей дистилляцией, извлекая и сохраняя самое существенное. Однако со временем и они устали решать эту головоломку. Когда появился Полибибл, то он принял на себя всю задачу – и придал мне этот образ. Он верит, что проник в мою истинную суть. Не мне судить о его верованиях.

– Так кем же он тебя считает – или считал?

– Музой, – ответила она.

– То есть… вдохновением?

– Во время оно музы были очень важны для космоса. Они трудились сотни миллиардов лет, подчищая за Брахмой, который не останавливал непрерывного творения, будучи не в состоянии перекрыть изливавшийся из него поток любви – любви в его собственном понимании. Музы позволили появиться памяти, не препятствовали возникновению крошечных наблюдателей, обожаемых Брахмой – беспечным, беспредельным и полным страсти… А затем процесс творения прекратился. Последовала эпоха Триллениума – ничего нового, одна лишь искусная перетасовка старого. Утверждают, что Брахма попросту заснул. И пока он спит, нет необходимости в музах. Мы конденсируемся, подобно дождю или снежным хлопьям… шквал самоцветов, раскиданных по темным световым годам…

– Брахма. Древнее имя.

– «Древний» здесь даже близко не годится. Мне неведомо, добилась ли я успеха или потерпела неудачу, или же меня просто выбросили за ненадобностью – но я помню, что была раскидана по всем тем местам, где обитали люди. После этого – пока меня не доставили сюда – я не помню ничего.

– А сейчас ты почти во всем напоминаешь человека.

– Почему ты не уходишь, а продолжаешь беседовать со мной? Я привлекательна? Шеняне так не считают…

От ее дыхания веяло освежающим ветерком, прохладным и влажным, и всякий раз, как ее глаза останавливались на Сангмере, он чувствовал себя уютно: согретым, в сухости и безопасности. Он решил повнимательнее ее разглядеть, здесь, на берегу великого, серебристого векторного моря.

– Похоже, ты любишь помогать, заботиться о людях, – заметил он. – Это замечательно.

– Тебе нравится, когда тебя пестуют и лелеют?

– Ну, это далеко не все, на что ты способна. Когда ты касаешься меня, я чувствую огонь в самой сокровенной глубине. Ты желаешь, чтобы я вырос и отыскал свою истинную историю, мое предназначение. Мне кажется, что ты хочешь быть рядом со мной, чтобы вместе видеть новое, разделить восторг открытия.

– Что открывает любой, то открываю и я, – сказала Ишанаксада. – И это чистая правда. Однако если я стану человеком… Перед тобой не все мое существо. Я двуедина.

– Как понять: «двуедина»?

– Она всегда со мной – мы неразлучны. Полибибл должен был тебя предупредить.

– Увы.

– И шеняне об этом не упоминали?

– Про тебя мне ничего не рассказывали. Моя команда перенесла тяготы сложного путешествия – может статься, шеняне не хотели нас тревожить…

– Должна признаться, что они видят во мне источник чрезвычайной угрозы. Они бы с удовольствием узнали, что найдено решение моей загадки, – или что я просто покинула их мир. Ведь я не только вдохновляю, я исправляю.

– И что здесь такого?

– Кое-какие вещи невозможно исправить. В этих случаях я делаю так, что они исчезают. Как если бы их никогда не было.

Сангмер пристально разглядывал свою визави – в той степени, насколько мог ее видеть – похоже, порой возникала тень той, второй, что скрывалась за этими прекрасными и вечно меняющимися очертаниями.

– Сделай так, чтобы Хаос тоже исчез!

– О, моя разрушительная сторона не столь эффективна, как сторона вдохновляющая – до тех пор, пока спит Брахма. Так мне сказали, и этому я верю.

Сангмер нахмурился.

– Что ж, кем или чем бы ты ни была – ты самая изумительная, экстраординарная, почти очеловеченная женщина из всех, кого мне довелось встретить.

А ведь я знавал замечательно разнообразных женщин – ко многим из них вообще нельзя применить это слово, например к Асурам…

Ишанаксада тут же принялась конденсироваться еще сильнее, набухая плотностью с каждым новым словом.

– Расскажи мне про них, – промолвила она. – Ты считал их прекрасными. Мне хотелось бы знать, как они ласкали тебя.

От такого стало больно. Вопль вековечного отчаянья пронзил темную залу и потерялся, не оставив даже эха среди тлена запустения.

Где же он?! Почему не приходит за мной?!

Глава 109

Джек бросил мимолетный взгляд через плечо. Он держался впереди Главка с Даниэлем, просто следуя тянущему позыву камня. Верил ли он им или нет – роли не играло. Впрочем, понятное дело – не верил. Он хотел убедиться, на что именно способен, чего может достичь самостоятельно, без чьей-то помощи.

Бесконечные мили нагромождений обладали своеобразной тишиной, неким качеством, которое глубоко отличалось от примитивного отсутствия всяческого звука. На какое-то время очутившись в одиночестве, Джек пытался вспомнить, где ему довелось побывать, что довелось увидеть и услышать – совместить все это, обдумать, не отвлекаясь на какие-либо раздражители.

Непонятно отчего, но такой подход позволил видеть и размышлять с меньшими затратами усилий.

Тихий, не вполне мелодичный посвист нашел дорожку к его губам. Джек держал камень перед собой, пытаясь понять его слабые подергивания. И постепенно, со временем, от которого почти ничего не осталось, камень провел его под громадным, вертикальным полотнищем. Оно уходило ввысь, подвешенное за крюк, скрытый во вздыбленной тени: исковерканное, шишковатое полотно размером с Манхеттен, покрытое гигантскими, рваными узорами уникальной расцветки, которые вращались вокруг серебристо-серого глянца.

Допустим, он искренне поверит, что в данный момент пересекает подвешенные руины города из будущего? Поверит в то, что здесь когда-то жили люди? В то, что, захватив Сиэтл и высосав из него жизнь, нечто также высосало жизнь из этих людей, сбило их в единую массу, сделало донельзя равными?

Джек никогда не отличался склонностью к философствованию, однако над этим стоит задуматься. Вот он ходит, насвистывает, смотрит по сторонам – изумляется! – но ведь ничего же на самом деле нет, в том числе и времени, которое некогда обладало определенным, стародавним смыслом. Здесь царствует его собственное время – он до сих пор откладывает в себе воспоминания…

Разве не этим способом дается определение понятию времени?

Он шел и насвистывал, но решил, что размышления практически бесполезны. Легко быть смиренным, когда тайна грозится раздавить тебя за любым поворотом.

– Я – то, что я есть, – бормотал он. – Я мыслю, следовательно, существую. Я помню, следовательно, существую. Я сам выбрал себе имя, следовательно, существую. Есть хочется, следовательно, я существую. Я беспокоюсь за друзей, следовательно, существую. Хочется увидеть, чем все это закончится, следовательно, я существую. Желаю продолжить путь и завершить свою историю – сделать больше воспоминаний – их никогда не бывает достаточно – следовательно, я существую…

Я один, но вокруг меня ничего не исчезло.

Следовательно, я существую.

Хочу вернуть все к нормальному положению дел, следова…

Откуда-то издалека донесся страшный звук – не вполне человеческий. Загробные стенания, до такой степени исполненные отчаянья и пытки, что боль как будто сыпалась сверху мелким дождиком.

– Джинни, – прошептал он и нервно облизнул губы, боясь, что на них лопнет кожа.

Что-то ткнулось ему под коленку – то ли усы, то ли щупальца. Вообразив гигантскую уховертку, он подскочил на месте, глянул под ноги… и чуть не выронил сум-бегунок.

Об икры терлась кошка: изогнула спину, посмотрела вверх – и раскрыла пасть, словно хотела издать какой-то звук. Но и кошка оказалась беззвучной. Ему пришло в голову, что он где-то видел ее – его – этого кота… Неожиданно Джек узнал в нем одного из обитателей бидвелловского склада, и отчего-то ни капельки не удивился, не задался вопросом, чем тут занимается сей мурлыка. Само присутствие Джека в этом месте побивало рекорды невероятности. Он присел, погладил мягкий мех кошачьей головы, игриво потеребил бархатистые ушки, и сразу ощутил прилив сил, ощущение комфорта, уюта, нормальности, веры в себя. Кошки на такие вещи мастера. Простое признание того, что кошка тебя принимает, несет в себе ценный заряд, несмотря на кошачью отчужденность и снисходительность к людям, – а может, именно из-за этого.

– Что ж, – сказал Джек, – наверное, не следует пыжиться изо всех сил и стараться все склеить обратно в одиночку. Похоже, и ты, приятель, внесешь свою посильную лепту.

Кот призадумался на секунду, проурчал согласие, затем легонько куснул за палец, отбежал на несколько ярдов и выжидающе присел на задние лапы. Джек проконсультировался с сум-бегунком, приподняв камень над макушкой.

Кот побежал вперед.

Мнения котофея и камня совпали. И тот и другой настаивали на одном и том же направлении.

Глава 110

Натараджа тревожила Даниэля. Откуда он помнил это название? Бидвелл ничего такого не говорил. И Главк. Или Джек с Джинни.

Вместе с тем он видел город с необычной ясностью, словно сам был свидетелем его кончины, наблюдал проницательным взглядом, соединенным некой связью с глубоко запрятанным, изощренным умом.

С точки зрения Даниэля, компоновка Фальш-Города выглядела на удивление знакомой, разве что, если можно так выразиться, прикрыта узором страшного поражения.

Он полез на бывшую навесную стену, ныне покосившуюся под углом порядка тридцати градусов относительно прочего мусора: тысячи акров, пронзенные трещинами, рваными дырами, широкими расселинами и разрывами. Сферы и растянутые, скрученные эллипсоиды, гнутые цилиндры и вздувшиеся плоскости липли друг к другу, связанные тысячами серебристых дорожек или транспортных рельсов, причем некоторые до сих пор поддерживали что-то вроде мобильных строений. Когда Натараджа была еще жива, когда все работало в гармонии, каким, наверное, чудом был этот город…

Разумеется, чудом. Он отчетливо это видел: картинка была ясной и резкой. В конечном итоге получается, что его приход в Натараджу – впечатляющее достижение…

Он попытался (при участии любознательной частички, оставшейся от Фреда) вообразить себе умопомрачительную мощь, которая с легкостью низвергла правила реальности, верша невероятное, невозможное с творениями человечества, основанными на инженерных принципах, на силе тяжести, на фундаментальных балансах вещества и энергии. Слишком уж напрягаться не пришлось: образы выскакивали в голове пузырями – ярче любых недавних воспоминаний. Город умер подобно зверю, на которого набросились хищники, бьющие лапой наотмашь, вспарывающие сокровенное нутро в облаке кровяных сгустков и ошметков плоти, а затем – коллапс, проседание и хлюпанье по краям… слизняк под исполинским башмаком…

Дыра размером с гору столбом впускала через купол серый свет. Он двигался по своей воле, касаясь громадных куч мусора, сливался с другими бродячими столбами и колоннами, прорезавшими тонкие экраны мерцающего сумрака, который сочился сквозь огромные раны и прорехи в полопавшейся внешней оболочке. Угол падения и интенсивность их унылого блеска никогда не повторялись.

Ум Даниэля – вернее, то, что от него осталось, – аккуратно расслоился на толстые, подвижные уровни, горячие и холодные. Из глубин, чуть ли не заскорузлых от древности, всплывали образы, готовые помочь в реконструкции того, что никогда не доводилось переживать на деле.

– У меня не бывает сновидений. Ни про этот город, ни про какой-либо еще.

Однако воспоминания о множестве исторических городов упорно лезли в голову – но в чем именно заключалась их связь, он сказать не мог. Города, павшие после осады, сожженные до основания, превращенные в руины… Сера и соль, пожарище – вся земля, не засевается и не произращает она… Двигаясь от фатума к фатуму, из одной жизни в другую, из одного тела в другое, он, вероятно, был свидетелем всех этих вещей – можно ли отрицать такую возможность?

А что же конец этого места? Как насчет гибели Натараджи? Текущие обстоятельства не несли в себе никакого смысла.

И все же он знал. Чувствовал нутром. Натараджа была величайшим городом своей эпохи, превосходила даже Кальпу… А это название откуда всплыло?

– Так ответь же, кто я такой?! – крикнул Даниэль, карабкаясь по наклонной стене. – Я не вижу снов. Никогда. В моих сновидениях только мрак.

Хаос прокатился по Земле многомерной волной, взял в осаду последние анклавы человечества: сверху, снизу, со всех сторон, обрезая не только линии судьбы, но и перекрывая доступ в пространстве и времени. Так Хаос осуществлял трансформации, забирал себе полный контроль – и низводил свои завоевания к мешанине лжи и сумятицы, насквозь прожигая каузальные пряди.

А затем, словно утомившись – или не имея никакого понятия, что делать с приобретенными вотчинами, – он откатывался назад, сосредотачивая усилия на зондирующей фронтальной волне, на мембране, которая-то и реализовывала вторжения, и обрывала пряди… на которую Даниэль уже столько раз наталкивался.

После себя Хаос оставил лишь скорлупу: город, опаленный – но не огнем, уничтоженный – но не средствами физического разрушения. Город был обжарен до хруста утраченной историей, проеден насквозь парадоксом.

Жители города пострадали более всего. Сооружения, что некогда поддерживали их комфорт и безопасность, пытались самостоятельно починить себя или, по крайней мере, сохранить некое подобие целостности в отдельных, еще не обрушившихся частях, однако их наказывали вновь и вновь – строения умирали, гнили и воскрешались чудовищными новыми путями – и наконец город сдался.

Жертва прикосновения Хаоса.

Даниэль выбрался на массивный гребень. Боль и изнеможение, от которых страдало его тело, не имели значения. Верхняя часть стены – размером в несколько миль – была загнута, надломлена и лежала на других сооружениях. Ее нижняя часть терялась в тени, затопившей основание.

Всякий раз, когда его ступни и руки касались камня, из кожи, костей и мышц выскакивали бледно-голубые искры: атомы, элементарные частицы – изумленная материя узнавала сама себя и пыталась исправить извращенное дубль-локационное состояние. Но отнюдь не на это великое узнавание намекали его новые/старые воспоминания, его новые инструкции.

Он шел издалека и очень долго.

В этих руинах его ждал куда более грандиозный момент воссоединения.

Пытаясь не обращать внимания на крошечные голубые копья и искры, Даниэль присел на гребне и извлек камни из их шкатулок. Как и раньше, они не хотели совмещаться друг с другом. Один из них выглядел много старше, если можно так выразиться. Форма похожа, однако предназначение явно предполагало иную комбинацию. Один из камней вдруг сильно потянул влево, затем вниз. Одновременно с этим раздался дикарский, жуткий вопль, словно некая тварь изнывала от боли; со всех сторон отразилось эхо, а затем – с извращенной радостью – взметнулось ввысь, растягиваясь допплеровским завыванием.

Руины будто поджидали этого момента. Они взялись играть со звуком, перебрасывать его. Свисавшие конструкции содрогнулись и пролились дождем ржавчины на склон навесной стены, затем попытались сдвинуться с места, словно отзываясь на неизвестную команду. Стена сместилась на пару дюжин ярдов вдоль серебристых межсоединительных рельсов – затем со скрежетом замерла, теряя куски размером со старые коттеджи в Валлингфорде.

Даниэлю пришло в голову, что далеко не впервые звучит такое эхо в Натарадже.

Тот камень, что вел себя сонливо, Даниэль вернул в шкатулку и сунул ее в карман. Камень, зажатый в руке, постепенно наливался теплом, обжигал ладонь. Даниэль понуро свесил голову – все болит. А этот вопль… совсем не звериный.

Женщина.

Камень дернулся вновь – единственная часть Даниэля, которая сейчас принимала решения и указывала направление. На совести Даниэля так много убийств – и все ради того, чтобы добраться сюда. Приближался миг встречи… Но это ничего не изменит, ни в чем не поможет.

И так будет всегда.

Проверено.

Глава 111

Сплетения древней Натараджи дрогнули, и привычный ужасающий звук массивного соударения – горы обрушиваются, пещеры обваливаются, кипят пыльные клубы – возвестил очередной этап компрессии.

Главк почувствовал, как в его чреве что-то съежилось, словно сжатое пальцами исполинской руки.

Уитлоу пробирался сквозь каменный бурелом города, сноровкой напоминая таракана в зачумленном лесу. Он периодически корректировал курс, следуя указующим наставлениям Моли – серого авторитета, лишенного реальной и локализованной субстанции. Главк нашел в себе силы и двинулся следом; вместо дыхания – торопливые хрипы, глаза жжет от кружения света и теней во вздыбленном, спутанном скелете города, который стал трупом.

Уитлоу остановился и почесал подбородок, скрипя щетиной. Бросил пристальный, чуть ли не укоризненный взгляд на Главка.

– Опять стягивается, – сказал он. – Пространство становится все меньше и меньше, в любых смыслах. Расстояния меняются, меняются и направления. Ощущаешь?

– Да, – пропыхтел Главк и потерянно сгорбился. В голову упорно лезла мысль: вот что, наверное, переживают заваленные шахтеры… гаснут свечи, воздух превращается в яд…

– А ведь еще не конец, – заметил Уитлоу, качая головой. – Не исключено, что нас сдавит до размера горошины. И что тогда?

Главку было яснее ясного, на что способны Моль с Уитлоу: оставят его в этих джунглях, и никакие навыки и уловки не спасут Макса. Не исключено, что именно это они и собираются проделать – но у него не было другого выбора, оставалось только идти следом.

– Бросили меня – ну и ладно, – заявил Уитлоу, стреляя в его лицо темными глазами. – Я обид не держу. Новые обстоятельства, новый кодекс поведения, не говоря уже про новые почести. Вот о них лучше не говорить. Была бы моя воля, я бы тебя бросил.

– Вы уже бывали здесь по вызову Госпожи? – спросил Главк.

– Какой занятный вопрос! – восхитился Уитлоу. – Вполне возможно, просто я позабыл об этом. Ты тоже забудешь, что мы сейчас здесь.

– Мне кое-что тут знакомо, – тихо промолвил Главк. – На волоске от гибели при каждом шаге… Если чутье не обманывает.

– Когда я был помоложе, то воображал, что это своего рода загробное царство. Жизнь после жизни. А ты?

– Никогда об этом не думал, – ответил Главк, почти не соврав. Почти.

– Я лично предполагаю – хотя мало в это верю, разумеется – что наша добыча найдет здесь вполне удовлетворительное существование: скажем, предложат свои услуги, ничуть не хуже тех, которые оказываем мы или, допустим, Моль. Далее, имеют место целые напластования ошибок – к примеру, ловцы, что по собственной неуклюжести попали в Зияние. За прошедшие века это случалось со многими. А из Зияния обратного пути нет. Ты ведь тоже терял партнеров, верно? Не желаешь возобновить знакомство?

– Благодарю покорно, но мне и так хорошо, – пробурчал Главк.

– Не исключено, что мы с ними повстречаемся на пути к Плетенке. Мы – единственные выжившие. Из всей многотысячной толпы… возможно, из десятков тысяч ловцов… – Уитлоу недоуменно огляделся. Уже некоторое время они не испытывали «касания» – направляющих тычков серого авторитета. Уитлоу издал низкий, ровный свист, будто подзывал собаку-невидимку. – Куда запропастился этот ставленник, хотел бы я знать…

– В Плетенке пребывает… она? – осторожно поинтересовался Главк.

Уитлоу медленно повернулся, шаркая увечной ногой, посмотрел вверх и вскинул руки, выщупывая пальцами темноту, словно хотел найти в ней веревку и выбраться на дневной свет.

– Плетенка не в ее власти. Честь открытия принадлежит Моли. То, что некогда было большим, нынче уменьшилось и ослабло; все схлопывается к своему минимуму. А вот то, что было крошечным, станет великим. Да, Макс, это наш последний шанс.

– Я ничего не понимаю, мистер Уитлоу, – устало произнес Главк. – Вечно вы изъясняетесь нелепыми загадками.

– Ты никогда бы не осмелился сказать подобного, кабы не обстоятельства, которые низвели меня до столь жалкого положения. Ты бы внимал мне со льстивой, подобострастной улыбкой, и между нами царило бы полное взаимопонимание. Однако иерархическая лестница порушена… побрякивая и позванивая, осыпаются ступени авторитета. Взять, к примеру, Моль…

– Кстати, его уже давно не видно, – заметил Главк, придвигаясь поближе. – Интересно, куда он пропал?

Уитлоу бросил на него оценивающий, обеспокоенный взгляд и криво усмехнулся.

– Ты, Главк, прежде чем вершить суд и наслаждаться местью, лучше расскажи мне о своем приятеле – о зловредном пастыре.

– Так вы его сами и разыскали. Я просто шел следом.

Раздался грохот и треск оседающих камней. Главк отступил на шаг. Уитлоу поднял руку и свел указательный и большой пальцы, оставив между ними просвет в несколько миллиметров. Потрясая воображаемой горошиной перед глазами Главка, он заявил:

– Столетия назад прошла молва, что некоторые пастыри, измученные преследованиями, приобрели новые способности, начали проникать в суть дела. Постоянно сталкиваясь с угрозой, они приспособились: покидали свои шелковые нити, цеплялись за чужие – и на определенное время становились другими людьми. Этот жест отчаянья мешал течению их снов. Они забывали о грезах, хотя по-прежнему носили с собой сум-бегунки, по-прежнему следовали их указаниям…

На плечо Главка легла гигантская, зыбкая рука. В воздухе расплылся сухой, раздражающий запах сладкого порошка. Моль вернулся.

Уитлоу двинулся вперед, раскачиваясь на ходу.

– Вот и славно. Ни к чему терять друг друга из виду… Итак, – продолжил он, – мы обнаружили нечто загадочное. Занавес разошелся в стороны. Произошло смещение власти. Похоже, Алебастровая Княжна более не занимается активной охотой. Нам требуется подыскать альтернативный вариант.

Главк понурился.

– Возможно, она сама еще не вполне все осознает. Уменьшились не только расстояния. – Уитлоу доверительно взял Главка за локоть и шепнул: – Кстати, Моли это не сулит ничего хорошего.

Словно дождавшись, когда Уитлоу произнесет его имя, серый авторитет вновь ткнул их в нужном направлении – тщательно отмеренная жгучая боль пламенем опалила кожу и сменилась игольчатыми укусами предательских фатумов, словно по всему телу набивали татуировку. Это оказались для Главка в новинку. В каждый данный момент человек проживает одну судьбу, один фатум. Эти же фатумы в данный момент жили Главком. Предпринятое ими обследование носило быстрый, отчужденный, фундаментальный характер. Никогда еще Главк не был столь близок к глубинным основам собственного «я» – ощущение ужасающее и вместе с тем бодрящее. Ему еще не доводилось так близко подступить к пониманию смысла, причины его существования, самой жизни – вплоть до последних крох надежды, – надежды на то, что существует шанс поправить дела.

Беспристрастное предложение милости – чистое, нелицеприятное отпущение грехов.

Покалывание прошло. Он вновь стал собою, хотя чудилось, что на его месте – ком спекшегося порошка, осыпающийся и починяемый ежесекундно.

Моль защищал их по мере своих сил и возможностей.

– Добро пожаловать в средоточие нашей вселенной, – сказал Уитлоу – а может, Главк просто услышал его мысли.

Их глаза – похоже, тел уже не осталось – смотрели в черное озеро, где вращались две иглы, месившие вязкую жидкость. Концы игл сходились под поверхностью и напоминали оси исполинского часового механизма.

– В Плетенке нет ни центра, ни радиуса, – продолжал Уитлоу. – Осторожно, не вляпайся в осадок, – некогда в этом месте одна могучая вещь сфокусировала ядро своих разочарований и горечи. Она пожрала наш мир и выплюнула его мерзкими кусками. Да ты сам, наверное, это чувствуешь.

– Тифон? – спросил Главк.

Уитлоу пожал плечами.

– Эти стальные валы и есть два последних оставшихся фатума. По линии одного из них Тифон терпит поражение, и все мы переходим в небытие. Что касается второго… здесь наличествует своего рода успех. Кто решит, какой из них лучше?.. Что ж, Макс, давай – вытяни правильную прядь и скажи, что делать. Ведь в этом-то и заключается твой талант, верно?

Главк не мог сомкнуть веки, не мог найти уединенное, изолированное место для принятия решения, – впрочем, не важно. Выбор он сделал уже давно.

С той поры минуло полстолетия с хвостиком.

Каким-то образом, в этой абстрактной сердцевине без центра, он отверг помощь Моли и выбрал наилучший фатум – последнюю из оставшихся добрых судеб – и вытянул эту прядь подобно удачному набору карт, последнему счастливому броску монетки.

Впрочем, ни на миг не забывая о мнении своих работодателей, Главк принял меры к тому, чтобы и Моль, и Уитлоу одобрили его выбор.

Где-то далеко-далеко вновь пронеслось страшное эхо, сотрясая Фальш-Город.

Мертвые Боги сделали шаг.

Глава 112

Фальш-Город дрожал в конвульсиях, с треском стягивался. Джебрасси понятия не имел, почему он до сих пор способен двигаться, видеть.

Он присел на корточки рядом с Полибиблом, который в изнеможении повалился на землю. Чуть поодаль, в нескольких шагах, разлегся и Гентун. Контуры и субстанции спутников зыбко подрагивали.

– Кальпа движется к концу, – промолвил Полибибл. – Сговор Ратуш-Князя ничего уже не значит, сделка аннулирована. Я не просуществую дольше моих фатумов, хранящихся в городе. Вместе с Кальпой сгинут и все мои линии судьбы. Что ж, юноша, придется тебе довести дело до конца. Желаю тебе успеха. Ты обладаешь всем, что требуется, – кроме вот этого…

Эпитом протянул ему вещицу, которую нес всю дорогу. В руках Джебрасси оказался небольшой серый ящичек. Эпитом Библиотекаря приподнял голову, подмигнул сквозь лицевой щиток гермошлема и откинулся на черный грунт.

Джебрасси подошел к Гентуну и лег рядом, крепко-крепко обняв Хранителя. Высокан – его бывший инструктор и защитник – смотрел ввысь, в заиндевелый мрак.

Глаза его глубоко ввалились в орбиты.

– Я по своей воле стал ноотиком, – признался Гентун. – В молодости. Моя единственная подлость. Реконвертировался обратно, чтобы занять должность Хранителя. Однако линии моего фатума были разорваны и сращены заново, привязаны к Кальпе. Мне дальше ходу нет.

Он коснулся руки юноши, восхищаясь ее твердостью и надежностью, и стукнул себя по носу, издав странный, стрекочущий звук, который у него означал юмор.

– Слушай, а что он тебе вручил?

Джебрасси протянул ему коробочку.

– Ты сам открой. И покажи.

Юноша погладил крышку, покрутил ее в одну сторону, в другую, затем встряхнул шкатулку. Он инстинктивно знал, как она открывается. Крышка поддалась, металл издал сухой, чистый звон – на дне коробочки покоился небольшой рыжеватый камень. Из глубины мерцал огонек, напоминая звездочку на сумеречном неботолке.

– Их должно быть не менее четырех, – сказал Гентун и отвел впалые глаза в сторону. – Кое-кто утверждает, что достаточно трех, но на самом деле четыре – это минимум. В камнях будет достаточно времени и силы… Последний ход Ратуш-Князя выигрывает партию.

Умирающие глаза вернулись к юноше, обрели фокус – последним усилием Хранитель выхватил камень из рук Джебрасси и с размаху швырнул его на каменистый грунт. Камень странно пискнул и попытался выползти из-под бронированной длани Гентуна. Хранитель понимающе кивнул, взял коробочку и придирчиво осмотрел выгравированный рисунок на крышке.

– Ни к чему быть пешками в эйдолонских играх. А, юноша?

Повернувшись спиной к Джебрасси, Гентун встал на ноги, прижал обе вещицы к груди и зажмурился.

Что делать? Хранитель и Полибибл обращались с Джебрасси как с ребенком, которого вовлекли в пыточную забаву, разыгрываемую жестокосердными взрослыми.

Инкарнированный фрагмент Библиотекаря поначалу, казалось, разделял ужас и возмущение юноши, но затем махнул рукой, словно прощался или признавал бесполезность дальнейших усилий. Через секунду Полибибл рассыпался в прах: броня провалилась внутрь раздавленной скорлупой, стянулась и стала похожа на морщинистый кусок гравия.

И никаких больше слов, никакой новой информации.

Триллионы лет воспоминаний – вжик! – сгинули.

Через секунду Гентун закатил побелевшие глаза, дернулся и осыпался горкой пыли. Его скафандр схлопнулся внутрь – камень и коробочка упали в кучу праха, на искрящиеся, шипящие части разломанной брони.

Вещицы зазмеились трещинами.

Джебрасси бросился на колени, попробовал сгрести остатки руками, но это прикосновение, казалось, лишь подстегнуло процесс разрушения, начатый со смертью Гентуна. Сквозь пальцы просеивался только песок.

Бесполезно.

Юноша впервые понял, что означает одиночество – полное, безвозвратное. Фальш-Город, как и сердце Джебрасси, до отказа налит болью и мукой, бьется в страшном крике. Джебрасси знаком этот голос, он помнит его по своим сновидениям – памятью своего возникновения.

Если швырнуть камешек, он полетит к своей цели – по дуге, – и пока он летит, жизнь продолжается: фатум остается в игре.

Но сейчас, когда цель исчезла, осталась лишь оборванная судьба.

Ни к чему быть пешками в эйдолонских играх…

Безнадежный, мимолетный взгляд на кучки пыли.

Постой-ка… Что-то в них прорастает, рвется наружу – довольно крупный предмет – семь граней, четыре отверстия, сделан из той же серой субстанции, что и шкатулка.

Дрожащими пальцами Джебрасси робко касается многогранника – никакого взаимодействия с броней. Инертная вещица.

Джебрасси берет находку в сложенные лодочкой ладони и тупо несет перед собой – так грузопед мог бы таскать и таскать материал для гнезда, даже после того как кто-то похитит и сожрет отложенные яйца.

Он машинально переставляет ноги, бредет оставшееся расстояние среди обломков, сквозь бурю, поднятую шепотом теней…

Центральный образ сокровенных снов обретает форму – колоссальная, кружащаяся, переплетенная вещь, словно рисунок на крышке коробочки: символ Спящего. Эта движущаяся геометрическая крепость удержит конец времен на краю последнего мига, пока Брахма не решит, стоит ли ему просыпаться или нет.

Джебрасси проходит внутрь, и за его спиной проносится громадная изогнутая лента. Все, назад дороги нет.

Он ступает на полупрозрачную поверхность зелено-голубого озера – цвет музы, чьи куски были подобраны шенянами, а затем претворены в человекоподобную форму стараниями Полибибла.

Начало финального акта его странствия.

Ведущего туда, где воют от боли.

Глава 113

Джек добрался до центра города. По крайней мере, похоже на центр – коловорот вращения, – хотя вся сцена перекошена и с трудом поддается осмыслению. Юноша делает один оборот вокруг себя, бросает взгляд через плечо, нагибается и смотрит под ноги – сквозь последний опалесцирующий слой пузыря. Камень жжет руку, подрагивает от непонятного возбуждения. Все остальное – стылое, холодное как лед.

Центр – круглое изумрудное озеро в окружении вертящихся, переплетенных колец; вечно вращающаяся, рассекающая воздух, перемалывающая клетка особой тюрьмы, куда попал Джек: каким-то образом он умудрился проскочить винт мясорубки. Плоские полированные ленты нулевой толщины отражают свет дерзко, даже нагло.

Над озером сдвоенные ленты образуют нечто вроде сложного креста. Если смотреть под разными углами, то одна пара лент формирует плетение спереди, другая – сзади, а еще одна пара вертится вокруг них всех.

Очень похоже на символ, что выгравирован на крышке ящичка-головоломки. Стало быть, он наконец-то попал в нужное место.

Да, но где остальные?

Все, чего он сейчас хочет – так это найти Джинни. Если она здесь, то, безусловно, перепугана до смерти – да, вот подходящее определение для Джинни: смелость через страх. Джек… ну, он немного волнуется, но с ужасом девушки это не сравнить. Хотя, если честно, даже столь малая толика страха его почти парализовала.

Пора осмотреться повнимательней. Джек делает еще один оборот, реверсируя полярность восприятия, и от этого обстановка несколько проясняется.

Бледно-серые завитки стремглав проносятся тут и там, напоминая следы элементарных частиц в пузырьковой камере, устроенной над оцепенелым озером из зеленоватого снега – снега, собранного по всему миру, просуммированного в уникальный буран, – здесь, в конце времен.

Порой кажется, что озеро сделано изо льда – зеленоватого, стеклянистого льда.

И в самом центре…

Сердце.

Расплывчатое черное пятно. Слишком далеко, слишком мелко – подробностей не разобрать, – туманная, безразмерная чернота. Поодаль открывается вырезанная во льду ниша, откуда исходит удивительное сияние – мириады ярких, прелестных голубых дуг с фиолетовым оттенком. Там движутся небольшие смутные тени, похожие на людей, а вместе с ними – перламутровый конус с ослепительным овалом на вершине: изумительное, величественное женское лицо – по крайней мере, так кажется.

Разглядывая образ сквозь голубоватую дымку, Джек ежится. Он знает, куда попал, чем это является – или являлось. Льдистая поверхность озера покрыта бороздами, словно фигуристы-исполины вырезали их лезвиями гигантских коньков, – глубокие расселины скроют Джека с головой.

Следы пыток Королевы-в-Белом.

Настал, видно, и его черед. Сум-бегунок обжигает и влечет за собой хозяина. Если чуть ослабить хватку, то камень, наверное, выпрыгнет из кулака и самостоятельно заскользит по льду, оставив Джека позади – и юноша замерзнет, застынет, как все эти гиганты, собравшиеся вокруг юлы из кольцевидных лент – вернее, вложенных обручей… армиллярная сфера! Точно, вот как это называется. Он видел такую в музее.

Итак, армиллярный парадокс представляет собой символ сум-бегунков – плетенка фатумов, что взбегают по обручам вверх и соскальзывают вниз.

Хорошо. Что там с гигантами? Они здесь раньше были? Глянцевые исполины стоят с противоположной стороны крутящихся полос, точно набор экстраординарных шахматных фигурок, бесконечно ждущих свершения суда. От их красоты веет ужасом – Джек не годится на роль оценщика их великолепия, масштабов их былой власти. Сам факт, что он видит эти фигуры, несет с собой некое знание, доступ к некогда колоссальной истории грядущего. Наверное, в свое время они были судьями, строителями и распорядителями целых галактик – а затем очутились в этом узилище – порабощенные свидетели неумелого, бестолкового разрушения всего того, чем они жили, что создавали и лелеяли.

Их собрали в ожидании очередного суда, очередного завершения. Нечто могучее и славное ждет появления чего-то крошечного и презренного.

Итак, аудитория ему обеспечена.

Юноша придерживает рвущийся из рук сум-бегунок. Джек никогда ничего не роняет.

Он делает шаг на скользкую, зеленую, льдистую поверхность. У ног клубится вихрь черно-белых форм – молчаливых, мохнатых, жаждущих мести.

Глава 114

Уитлоу с триумфом шествует к Королеве-в-Белом. Удивительно подвижная армиллярная сфера создает зудящий шумовой фон.

Черное пятно Плетенки – центр коловращения всего этого механизма. Уитлоу торжествует. Они на месте – в средоточии мощи. У них теперь власть и привилегии. За успех их ждет восхитительная награда. Все обещанное будет, наконец, получено.

Моль – наверху, кругом, везде – с вкрадчивым, пыльным энтузиазмом играет роль их гида.

Сквозь виньетку вечно меняющихся теней видно, как по льду опасливо идет один из пастырей – вернее, одна: Вирджиния. Ее сопровождают кошки. Даже не прибавляя шага, Главк с Уитлоу вот-вот настигнут девушку.

Главк стискивает зубы.

– Гениальная концовка, – молвит Уитлоу. – Чтобы получить право на проход, нужно предъявить Тифону – хозяину нашей Алебастровой Княжны – одного пастыря, один сум-бегунок. О, какой приз! Да еще в такое время!

Главк движется осторожно – кругом сплошные пропасти и расщелины, только берегись. Интересно, каким образом удастся схватить девушку и доставить по адресу, прежде чем кошки успеют проделать то, что им предписано.

Моль проносится совсем близко – это сигнал тревоги. Круглое зеленое озеро пересекают и другие визитеры. Главк узнает свою бывшую добычу: Джек, за которым следует многочисленный кошачий контингент – серая колышущаяся лавина.

Кошки, вечные друзья книг и повествований, – в любую секунду они готовы прыгнуть тебе на колени и, мурлыча, поучаствовать в чтении вслух. Смерть всех историй им будет против шерсти.

Моль вновь касается его плеча. У озера возникает третья личность: Даниэль – зловредный пастырь – бредет в одиночку, без кошек.

– Вообрази себе всю глубину времен, – благоговейно бормочет Уитлоу. – Вне нашего понимания. И все же мы здесь, среди немногих – среди последних избранных. Это заставляет меня гордиться. Вся наша боль, все наши злосчастные поступки – оправданы.

Главк рассеянно кивает, не отводя глаз от центра Плетенки – он по-прежнему вытягивает, гнет книзу последнюю, наилучшую прядь судьбы.

Вне крутящейся клетки – до боли знакомой по ящичкам-головоломкам, которые они захватили и вместе с их пастырями швырнули в Зияние, – чудовищная аудитория: гиганты из самых жутких кошмаров Главка. Он и сам – кошмар, и его – вполне заслуженно и справедливо – мучают ужасающие видения.

Худшая из всех мук – комок перьев, слетающий с телеги, что погромыхивает по булыжной мостовой… а крысы деловито подбираются к нему из загаженных сточных канав.

Глава 115

По трем радиальным направлениям они пересекают озеро зеленого льда, сходятся к центру армиллярной крепости.

Джебрасси осторожно ставит бронированную ступню на скользкую поверхность. Два последних представителя Кальпы – скафандр и сам Джебрасси.

– Вот они, наблюдатели, – сообщает броня. Гиганты из Долины Мертвых Богов, словно маркеры в маленьких войнах, председательствуют во время последних игр, но не имеют права вмешиваться – возможно, оттого, что они на самом деле мертвы.

Здесь, в Хаосе, мертвым ничего не мешает. Впрочем, Джебрасси рад, что они не подходят ближе.

– К нам движутся Молчальники, – информирует броня. – Возможно, их остановит армиллярная сфера. Сумбегунки собрались – вращающаяся крепость является той оболочкой, которая их породила.

Джебрасси понятия не имеет, что делать с этой новой информацией. Он нацелился пройти к зыбкому куполу, образованному дугами голубого света. Там должна быть Тиадба; в этом он уверен.

– В непосредственной близости от нас нет неповрежденных доспехов. Однако присутствуют как люди древнего племени, так и другие существа.

Джебрасси и сам видит: чужаки тоже движутся к центру.

– Кто это?

– Пилигримы.

– Как я?

– Да.

– Мой визитер?

– Неизвестно.

Юноша на некоторое время замолкает, обдумывая услышанное. В каком-либо ином месте, в какой-либо иной момент его молодой жизни он бы заявил, что видит привидения – однако сейчас реальность катится по наклонной плоскости. Возможно, эти пилигримы менее реальны, нежели он, однако куда более реальны, чем Молчальники или, скажем, Мертвые Боги.

Один из них навещал его в сновидениях. То, что происходит сейчас – более реально, чем сон? При этом он подозревает, что до сих пор действуют некие правила. Далеко не все может произойти. В сравнении с Хаосом здесь допустимы не столь многие вещи.

Труд коллективный. Займись своим делом.

От голоса его второго «я» становится чуть спокойнее на душе. Они близки.

– Где Тиадба? – спрашивает Джебрасси.

– Неизвестно, – отвечает броня.

– Она жива?

– Неизвестно.

– Все стягивается в точку.

– Да.

– Я правильно поступаю?

– Обратной дороги нет.

– Меня тоже превратит в пыль? Как Хранителя?

– Неизвестно.

Джебрасси качает головой. Они далеко зашли – так далеко, что даже вообразить невозможно. И все же он не чувствует себя ничтожным. Напротив, впервые в жизни Джебрасси ощущает свое величие: он больше Мертвых Богов, и уж, разумеется, куда сильнее. Могущественнее любого Эйдолона. Джебрасси пробует представить Кальпу – но все это уже пропало. Он пытается вообразить, чем некогда была Натараджа, ныне сведенная к обломкам, в последний момент сдавленным в нечто вращающееся и жужжащее – то, что защищает жесткое, скользкое и очень холодное озеро.

Не в первый раз пытается он вообразить былой космос.

– Через несколько мгновений все закончится, не так ли?

– Неизвестно.

– Чего-нибудь хочешь мне сказать напоследок?

– Да.

Голос брони меняет тембр, мягко шелестит, подобно осыпающемуся бархану. Джебрасси не хочется остаться одному в таком месте. Озеро и вихрь постоянно меняют перспективу. Джебрасси смотрит прямо перед собой, на голубой свет. Он до сих пор сжимает в руке вещицу, которую ему дал Полибибл.

Еле слышно звучит голос брони:

– Ты на месте. Закончи путешествие нагим.

– Я же умру!..

Молчание.

Песчаный шорох стих.

С глубоким вздохом Джебрасси снимает с себя доспехи: сначала гермошлем, затем нагрудник… Последними на лед падают поножи и рукавицы. Куски брони отходят легко, охотно – словно чистишь кожуру перезрелого фрукта.

Пока он раздевается, к нему подходит некое создание, подобного которому он никогда не встречал в Кальпе: длиной примерно с руку, существо передвигается на всех четырех, покрыто пушистым, черно-белым материалом, мягким, как пух на носу Тиадбы.

– Мне снились такие, как ты, – говорит ему Джебрасси. – Вас зовут… – Губы и язык с трудом справляются с незнакомыми звуками. – …Коски.

Загадочное создание медленно обходит его кругом, отчужденно разглядывая, затем удаляется. Наверное, юноша в чем-то ему не подходит.

На Джебрасси надеты лишь вещи, в которых он покинул Кальпу. Под босыми ногами лед. Кругом страшный холод. Хуже того, он чувствует, что начинает терять в весе. Появляется головокружение и тошнота. Будем надеяться, что всю эту мизансцену не смахнет прочь как пушинку.

А с другой стороны, почему бы и нет? Очевидно, последние правила – сфальсифицированные, подделанные и, наконец, отданные на поношенье, – забыты окончательно.

Глава 116

Джек едва удерживает раскалившийся камень. Он ни за что не выпустит его, пусть даже пальцы превратятся в головешки. Джинни поступает точно так же, в этом он уверен – однако как насчет Даниэля?

Синие вены вдруг прорезают лед, стремительно змеятся под поверхностью.

Два пути – вот уже некоторое время остается лишь два пути, по крайней мере с того момента, когда он, катя на полном автопилоте, увидел уховертку возле доков.

Да, но Джек не знает, каким является данный путь.

Вновь работает на автопилоте.

Смотрит чужими глазами.

Пялится на чужие, босые – голые – ноги, и видит, как удаляется один из котофеев, подрагивая высоко задранным хвостом.

– Коски, – говорит он, едва шевеля онемевшими губами.

Глава 117

Тиадба почти ничего не чувствует. Она не видит своих товарищей – те находятся на самом краю зрения, словно черный ворох брошенных тряпок: не живы, не мертвы – и даже не в состоянии сна.

Смерть была бы для них милостью.

Женское присутствие накрывает плащом всех и вся. Постой-ка… их две. Тиадба ощущает обеих…

Одна ледяная и устрашающая, рыдает в темноте, ищет своих потерянных детей лишь затем, чтобы уничтожить их, – ее окружает вертящаяся тюрьма, которая скорее подвластна ощущениям, нежели зрению.

А вторая – древняя, заполненная потенциалом.

Одна из них вырвется из тюрьмы, вторая останется.

Кругом снуют какие-то животные – обнюхивают ее обнаженные ноги, задевают руки – затем удаляются. Они ищут что-то малое и слабое.

– Коски, – произносит она, затем пробует еще раз. – Кошки.

Глава 118

Джинни настолько увлечена вторым уровнем зрения и ощущений – потерянной Тиадбой, – что не чувствует касания до самого последнего мгновения: слишком поздно.

Глава 119

Уитлоу подкрался к девушке, которая опустилась на колени, будто переводя дух. Она не шевелится, не слышит, скорее всего, ничего и не видит.

Восторг – извращенный и влажный – сияет на его бледной, морщинистой физиономии. Последние шаги он не делает, а ковыляет. Повсюду Моль – триумфально сверкающий серый туман.

– Для нашей Бледноликой Госпожи, – безапелляционно заявляет Уитлоу, одной рукой вздымая девушку кверху. – Последняя доставка. Миг величайшей победы.

С этим Главк полностью согласен.

Из последних сил он выставляет перед собой сжатые кулаки и включается в игру – вне правил. Главк тянет единственную стальную струну сквозь вращающиеся сферы. Кряхтя и стеная – стон родовых мук, смерти и забвения в небытии, победы, поражения и бесконечной боли, – коренастый гном (он же птицелов, друг картежников и любителей азарта, охотник за детьми) инвертирует Уитлоу, наизнанку выворачивает не просто его сердце, но сами внутренности: ливер и голье, кровь и требуху.

Сквозь сырое, красное облако доносится тонкий визг Моли – Уитлоу всегда был его опорой и корнями. Серый туман рассыпается, и Главк выбрасывает руку, удерживая девушку от падения.

Он вытянул себе столько судьбы, насколько хватило таланта: кара и игра, наказание и состязание. Он только что совершил величайшее деяние в своей жизни, и почти самое последнее – почти.

Судьба, чью нить он схватил и вытянул, была доброй – но не к нему. Это он знал с самого начала. Главк кладет девушку на лед – она по-прежнему безучастна, по-прежнему смотрит чужими глазами.

– Не за что… – бормочет он непонятно в чей адрес, затем крестится – старая привычка – и встает на колени.

Мстители приближаются. Главк толстой, уродливой рукой бережно отодвигает тело девушки подальше.

На него обрушивается лавина кошек. Он их первая добыча. «И поделом, – думает он. – Один птичий ужас знакомится с другим». Главк сворачивается в клубок, как отчаявшийся ребенок, и, собрав остатки воли, силится не внести свою ноту в общий визг. На лед брызгает кровь. Серая волна откатывается еще до того, как с ним покончено, однако темнота успевает опуститься, боль цепенеет и стягивается в одну-единственную, дрожащую прядь.

Что-то еще умрет.

Кошки отыскали себе другую добычу. Поважнее.

Глава 120

Тифону не ведомо ни время, ни пространство. Он бездумно существует в сгущенной бесформенности размером меньше самой ничтожной точки. По большей части его можно описать – подобно тому, как можно описать муз или Брахму, – лишь отрицаниями: он не представляет собой то, не представляет собой это…

Давайте все же попробуем упростить ситуацию и воспользуемся человеческими словами, обозначающими мотивы, виды деятельности и эмоции, которые ведомы людям, – так гораздо проще донести смысл, пусть даже переврав его по ходу дела.

Итак, когда Тифон впервые заметил существование нашего дряхлеющего космоса, он почувствовал вакансию – и шанс. Старый космос обладал малым набором защитных свойств. Его многочисленные наблюдатели были рассеяны по обширнейшей и истонченной геометрии, что поизносилась за долгие, декадентские эры. Подобно упавшему в лесу дереву-исполину, медленно истекающему живицей и волей, сердцевина космоса начала крошиться.

Тифон был юн – по меркам вещей, которые не знают времени, – и неопытен. Даже самые крошечные, самые бесформенные претенденты на власть обязаны доказать свои качества. Это и был его шанс – пустить корни, словно семечко, упавшее в трещину гниющего, питательного кряжа-подвоя. Он бы вознесся над умирающим мирозданием, разросшись до благородного великолепия.

До Божественности.

Он не ожидал никакого сопротивления. В этом-то и состоял его просчет. Он не знал, как задействовать, обратить в свою пользу конфронтацию и дерзкое неповиновение: навыки, необходимые любому богу. Заряд творения – свобода нестесненной воли – порождает любовь.

Но только не для Тифона. Всякий раз, когда он сталкивался с вещами, которые хоть в чем-то не шли с ним в ногу, противились, он кончал с ними – с превеликим страхом и ненавистью.

А затем нашел это занимательным.

Он упивался ненавистью, и несколько триллионов лет эту ненависть ничто не могло остановить.

Тифон нашел, в чем состоит его первейшее свойство.

Однако сейчас, во всех возможных пространственных измерениях, начали появляться концовки, последствия объединялись в единую картину. Тифон уже не был юным богом или бесконечно малой точкой, обретаясь везде и нигде одновременно. Он приобрел своего рода ограничение, нежелательную субстанциальность – конденсируемую из дубль-пустоты, моноблока-подстилки подо всем возможным творением, – произрастающую из мельчайшей виртуальной пены самого что ни на есть крошечного вакуумного пузырька.

Тифон обретает пространственное измерение и форму – он распухает и расползается. В страстной, бессмысленной любви к деструкции и разрушению он окончательно теряет фокус целеустремленности, который некогда прикладывал к сиюминутным прихотям и капризам.

Сверхрастянутый космос – крошащийся подвой – одряхлел до того, что превратился в ловушку. Кружатся армиллярные лезвия Брахмы. Нынче здесь неподходящее место для раздутого, недисциплинированного божка.

Тифону осталось только из последних сил молотить по стенкам своей вращающейся тюрьмы, вызывая еще больше страданий и лишаясь любых возможностей на хороший конец. Свою грязь он растянул назад во времени, извращая творение, вызывая бесконечные циклы тупо расточаемой боли. Он подталкивает наш космос к гнусному концу, растворяя пространство и время вплоть до точки начала, – пожирает и портит все познаваемое.

Можно лишь предполагать, что ожидало Тифона в более счастливых обстоятельствах. Не исключено даже, что нам, испытавшим на себе ядовитое прикосновение, следовало бы проявить жалость – всем нам, до единого человечка.

Всем, почувствовавшим скверну, которая проистекает из будущего, а не из прошлого.

Последний грех.

Однако мы не годимся на подобные умозрительные поступки. Мы не способны испытывать жалость к неудачливому богу.

А посему…

Не будем. Ни к чему его жалеть.

Тифон – никогда не обладавший ни мыслями, ни внутренностями, ни совестью, ни симпатией – вдруг осознает, что сейчас ощущает его раздутый каркас: нечто вроде дурного предчувствия – если не сказать, страх. Его мощь не превышает силу тех, кого он некогда давил.

Он превратился в небольшое серо-бурое нечто посреди останков Вселенной – эдакий метафизически абортированный плод, да только жалости к нему не испытывают. Его история вот-вот исчезнет, от его действий и их последствий не останется и следа.

Близится то, что он изо всех сил пытался остановить, предотвратить. Даже орудия, которые он выковывал всю вечность, и те восстают против него. Он чувствует, как скручиваются и переплетаются две последние пряди, силятся аннулировать любые попытки Тифона – работают, суммируют против них.

Одна из прядей начинает растворяться.

Тифон переживает незнакомое чувство – страшное, жуткое ощущение последней надежды.

Выживет лишь одна прядь, что вряд ли благоприятно для любого космоса.

Тифон, наверное, обратится в истинное ничто, но прежде с удовольствием уничтожит всех наблюдателей без исключения – их бесстыжие глаза навечно закроются.

Не будет больше воспоминаний.

Повествований.

Во веки веков.

Глава 121

Сквозь снег, туман и ледяные торосы Джинни рвется к голубому свету. Джек нагоняет ее, невероятным усилием бросившись по последней нити фатума, в окружении всех прочих возможных исходов, порубленных в клочья лезвиями армиллярной сферы. Помощь камней едва ощутима.

– Эй, – говорит он.

– Эй. – Джинни бросает на него мимолетный взгляд. – Поосторожней с кошками. Они будто с цепи сорвались.

– Ну… Слушай, я почти не надеялся…

– Я думала, ты про меня забыл.

– Ни за что.

Джинни тянется к нему, Джек протягивает руку – их ладони встречаются… Объятие, ощущение взаимного тепла, что-то связывает их вместе – чувственность этого мига превосходит все, что они доселе знали. Их подпитывает силой. Сум-бегунки звонко стыкуются, едва не прищемив пальцы, затем отскакивают в стороны, оставляя после себя яркую рыжеватую дугу.

– Нам нужно минимум три штуки, – говорит Джинни. – Это я точно помню.

– А если третьего камня не найдется, мы потеряем все – так?

– Наверное… А это кто? – Джинни показывает пальцем на силуэт в тумане.

Глава 122

Джебрасси достигает края слепящей голубизны – он наг, его колотит крупная дрожь, ноги, кажется, до самых колен превратились в промороженные чурбачки. Два высоких человека – во всяком случае, он решает считать их людьми, – приближаются, проясняясь сквозь дымку. Один из них подхватывает Джебрасси под мышки, помогает встать на ноги.

Рост у них довольно приличный, хотя и не сравнить с Высоканами – куда ниже Гентуна. Сквозь зеленоватый буран он вглядывается в знакомое лицо, переключает взгляд. Видит себя через другого человека, хотя на самом деле зрение почти отказывает. Непрерывные потоки голубых молний бьют между ними, не позволяя видеть детали, и разжигают яркое чувство обновленной силы воли – возможно даже, приток энергии.

Они разговаривают, однако слова трудны для понимания. И тогда Джебрасси предлагает им все, что у него осталось – как ребенок протягивает игрушку новым друзьям, старым знакомым, – многогранник с четырьмя отверстиями.

Вещица чуть ли не взрывается голубыми дугами.

Эти двое вытаскивают два скрученных куска камня, в чьих складках тлеет по красноватому огоньку – нет, алые искры сияют ярче голубых молний. Должно быть, это и есть так называе…

Сум-бегунки вылетают из рук, влипают в многогранник, отверстия которого с предельной точностью совмещаются с неправильными контурами камней. Они ждали этого миллиарды лет и наконец, провалившись сквозь умирающую Вселенную, обрели путь домой.

Но два отверстия остаются незаполненными.

Даниэль идет мимо окровавленных, закристаллизовавшихся останков Главка и Уитлоу, не ведая, что здесь произошло – а может, происходит до сих пор. Его интересует лишь, на что именно набросились кошки, расположившиеся неподалеку. Он следует за вереницей кровавых кошачьих следов, дымящихся на зеленом, стеклянистом льду.

Армиллярная сфера стягивается внутрь себя, ее обручи, сужаясь, вращаются все быстрее. Нечто вроде снежного тумана обволакивает его ступни, ноги, плечи. Лед сходит с ума – вздыбливается, торосится громадными кусками. Даниэль продирается вперед – согревают только пальцы, в которых зажаты горячие сум-бегунки.

Кошки собрались в центре – по крайней мере, так кажется. На краткий миг, разведя туман руками, Даниэль видит, как они, дико шипя, что-то дерут когтями и грызут.

Кошки загнали в яму небольшое, дергающееся существо, которое заново воссоздает себя, однако не в состоянии сбежать. Процесс идет медленно: скворчащие, дымящиеся куски пережеванной теофании[22] разлетаются по льду, оставляя за собой вьющиеся следы виртуальных частиц.

Меркнет свет. Почти ничего не видно. В Даниэле удивляется Фред: «Неужели что-то еще способно существовать?»

Внутри уменьшающейся пространственно-временной споры реальность в последний раз отталкивается от небытия – от того, что нельзя увидеть, о чем нельзя подумать, что нельзя рассказать.

Ни то ни се, вообще ничего.

– Мы здесь потому, что хотели этого – всегда, – говорит Даниэль, и это правда.

Неприятная визгливая вибрация в его голове вдруг затихает. Бурое, перекрученное создание уничтожено – растерзано в клочья.

Если спора стянется в ничто, тогда смерть Тифона – Даниэль уверен, что в ямке под морем кошек находится именно он, – окажется бессмысленной. Она попросту не будет нигде записана.

Ее не удастся согласовать.

Тифон сможет случайным образом вернуться: нежданный, алогичный, но столь же реальный, как и раньше.

Лавина кошек освобождает центр. Многие из них недосчитываются лап, у кого-то деформирована голова, обгорела шерсть, опустели глазницы. Победа досталась им дорогой ценой.

Даниэль отступает на шаг. Все это знакомо – хотя порой дело обходилось и без кошек. Камень тянет прочь, от ямки, от животных, от останков поверженного, несостоявшегося бога.

С каждым поворотом и свистом армиллярной сферы уходят секунды.

Даниэль по привычке засовывает руку в карман. Он всегда отдает полученное, чтобы спасти то, что категорически необходимо сберечь – и тем самым обрывает шансы на единение с существом, которое Даниэль любит сильнее, чем весь этот мир, – с существом, ради которого он совершил столь далекое странствие.

С существом – или с человеком. Вот он, вечный вопрос, не так ли? Кем мы можем стать друг другу?

Я пересек Хаос. Мятежный город умирал – осажденный Тифоном, преданный Ратуш-Князем. Несмотря ни на что, я присоединился к ней, сделал то, что был должен сделать. Мы так договорились. Я возвращался к началу начал с кусочком Вавилона, последним кусочком, и – по настоянию Библиотекаря – захватил с собой еще один, резерв на случай очередного предательства, на случай утраты…

Я скрылся с последними сум-бегунками, проник в эпоху начального разума в юном космосе.

Единственный пастырь, которому не снятся сны.

Зловредный пастырь.

Джек стоит рядом, положив руку ему на плечо.

– Ты не знаешь, что это такое? – спрашивает он. – Я лично ума не приложу.

– Да так, мусор, ничего особенного, – говорит Даниэль и вручает Джеку два камня. – На вот лучше, возьми. А с меня хватит.

Глава 123

Тиадба пребывает в теплых объятиях создания, которого никогда не знала, никогда не встречала, и все же об этом существе ей известно очень многое: как собирали крохи по всему умирающему космосу, как шеняне перенесли все крупицы туда, где гениальный мыслитель объединил эти части в наделенную чувствами форму, которая избрала женское обличье.

Она встретилась с Пилигримом, который был послан за ее будущим отцом, заговорила с ним – и приняла ключевое решение обрести плоть и вернуться с ним на Землю. Атам…

Страх и горечь ушли – но скорбь остается.

Девушка бьется в этих объятиях, ей тягостно, тревожно. Приближается некто знакомый. Она лишь наполовину различает, что находится кругом. Один глаз вообще смотрит как бы из другого места – и тут кожа Тиадбы взрывается ярчайшими голубыми копьями.

Вокруг нее все превращается в сферу великолепного, ослепительного света.

Ее визитер близок.

Ее визитер видит…

Джебрасси!

Глава 124

Армиллярная сфера разгоняется и стягивается с поразительной скоростью. Однако на пороге бесконечной компрессии, перед тем как схлопнуться в нуль, отскочить эхом, сжаться на неуловимую долю и продолжать вибрировать, пока все не размажется в пленку, – пространственная метрика вдруг расширилась.

Шевельнулось нечто громадное.

Сейчас армиллярная сфера занимает несколько миль, ее вращение замедлилось.

Озеро разломанного льда вскипает и льется каскадами растапливающих волн, заполняя новый объем.

Алебастровая Княжна исчезла – навечно – вместе с Тифоном.

Армиллярная сфера более не служит узилищем. Она стала яичной скорлупой.

Внутри – словно затаенное дыхание – кто-то ждет.

Некая личность – веками отсутствовавшая или сдерживаемая – возвращается и с ошеломленным изумлением оказывается в окружении представителей древнего племени, тех самых, кого ей некогда предписали создать. Они нашли ее – как и было в них заложено – и по пути перехватили и привели с собой кое-кого еще: дальних родственников, существ из первородной материи.

Как и предполагалось.

Воссоединение. Цель, поставленная отцом, почти достигнута.

Остается лишь один штрих.

Она сажает крошечную девушку к себе на обнаженные колени – как мать и дитя. Дитя корчится в нимбе ослепительной голубизны, откуда порой вылетают стремительные световые дротики, пронзающие туманную изморозь.

– Ты видела Пилигрима? – спрашивает Ишанаксада, но девушка едва слышит.

Глава 125

В жизни Даниэль не видел ничего прекраснее.

Он продирался сквозь нескончаемые препоны, фатумы и бессчетные тела, чтобы вернуться к этой изначальной точке. Он несет с собой небольшой кругляш зеленого вещества, оставленный Мнемозиной в пустой комнате Бидвелла; у него за плечами невозможно огромное время и расстояние. Муза дала ему каталитическое напоминание, трансформационный спусковой крючок, чтобы при встрече в будущем они узнали друг друга.

Как поступить?

Сверкающая женщина выплывает из тумана, и колени становятся ватными.

Все собрались. Кто ты такой?

Лицо ее восхитительно – очертания неотразимы и невозможны, чужды и знакомы одновременно; столь много форм, столь много рук, столь много мощи… В нем растет, поднимается нечто древнее, давно подавляемое – конденсат ничуть не менее загадочный, чем изношенная временем вещица, которую он сжимает в левой руке.

Даниэль пытается вымолвить слова.

– Я – Сангмер.

– Ты?

– Где же ты был, Пилигрим? Супруг? И что ты принес с собой?

Даниэль поднимает правую руку – пустую.

– Ты их доставил?

Он кивает.

– Значит, дело сделано. Кворум пастырей собрался.

Отшлифованный временем яйцевидный предмет в его левой руке напоминает затвердевший и уплотненный кусок озера, которое колышется и хлюпает под ними; напоминает одну из крох, что шеняне собирали по всем галактикам вслед за эпохой Яркости и конца творения.

Утраченный осколок Мнемозины пробудит Ишанаксаду, завершит воплощение. Он мог бы спрятать этот фрагмент, заявить о своем праве на женщину, которую искал по всему Хаосу, – иначе он потеряет ее навечно.

Глава 126

Ишанаксада опускает голову и осматривает свое печальное, древнее тело, окруженное и заполненное болью, изношенное странствием, жестокое, нацеленное на завершение задачи и возвращение – любой ценой.

– Что мы наделали? – спрашивает она.

– То, что делаем всегда. То, что мы обещали сделать. Повторное рождение.

Он протягивает левую руку.

Ишанаксада разжимает его пальцы, берет фрагмент с ладони. Это не стекло, разумеется. Это кусок матери всех мыслей, всех тех, кто видит и размышляет, включая Даниэля – и Сангмера. Фрагмент согласовывает, тем самым позволяя существовать памяти; он придает форму творениям Спящего, когда тот решает не спать.

– Если я это приму – я обернусь тем, чем была. И кем тогда мы станем друг другу?

Тело Даниэля исполнено жалости и страха. Озеро захлестнуло основание пылающего треугольника; зыбко проглядывают очертания ее светящихся ступней и голеней.

– Каждые несколько оборотов – во всей бесконечности – мы будем встречаться друг с другом, – говорит он ей. – Мне этого достаточно.

Армиллярная сфера расширяется. Ее границ не видно.

Глава 127

Кошмары уходят. Джинни и Джек знают, что никто их не забудет, если только кое-кто не пожелает обратного. Вместе с Джебрасси и Тиадбой они являют четыре точки в буре, которой сопровождается воссоединение древней материи по старым правилам, что – только в этот миг – действуют в пределах вращающейся крепости Спящего.

Тиадба и Джебрасси соединены столь многими путями, что Джинни с Джеком испытывают неловкость – и зависть.

Джинни и Джек подбирают два сум-бегунка. Даниэль исчез – они не знают, куда он делся.

– Как ты думаешь: надо? – спрашивает Джек, показывая камни в одной ладони и многогранник в другой.

– Бидвелл сказал бы, что надо, – кивает Джинни. – Столько боли и усилий…

Джек жонглирует оставшимися частями головоломки, улыбаясь девушке. На ум приходят последние слова Хранителя.

– Я не Бидвелла спрашиваю. А тебя.

– Не дерзи.

– Иначе не выходит.

– Все равно не дерзи, мне не нравится.

– Ну что ж, древние боги нас простят.

– Это еще неизвестно…

Джек продолжает жонглировать – с милой улыбкой, что сильно отвлекает.

– Тебе выбирать, – настаивает он.

Антракт

Это неожиданный момент. Поступки богов непредсказуемы, превыше людского суда; божественная мотивация неизвестна. Ишанаксада наслаждается краткой передышкой, прежде чем взяться за работу. Сангмер рядом.

Как только они расстанутся, все начнется заново – ее труд и его одинокое странствие.

Скоро придет то время, когда за дело возьмется Спящий. А пока пусть дети – все дети – играют в свои нехитрые, простые и милые игры… Из этих игр создаются сны.

Джинни наслаждается интерлюдией – податливым «междумирьем» – и из бывшего серого ничто создает свое представление о Туле. Заснеженные утесы и розовые от солнца облака, зеленые, желтые и пурпурные поля, обширнейшие заросли населенного птахами вереска, изломанные силуэты древних замков вдоль побережья, где могут играть и укрываться дети… ее убежище, ее личное приключение.

Джек не возражает, следует за ней.

Джебрасси и Тиадбу завораживает эта открытая местность под широким синим небом. Им особенно нравятся рассветы и закаты – томные, тягучие часы между ночью и днем. Звезд, разумеется, нет. Однако яркое солнце дарит свет и тепло – если нет облаков и не льет дождик. Вода с неба: неожиданная и восхитительная идея.

В затерянной долине они выстроили небольшую хижину, научились собирать ягоды и разводить огонь. Джебрасси, конечно, осваивает искусство охоты – в некотором роде. В домашнем очаге всегда найдется хлеб на случай, если он вернется с пустыми руками – что происходит довольно часто: здесь совсем немного животных, да и те не вполне убедительны.

Тиадба с каждым днем становится все более округлой. Их занимает вопрос: что случится, если в промежутке между творениями родится ребенок?

Тула обрастает подробностями, очертания становятся четче. Вот город – с библиотекой и книжным магазинчиком, где всегда полно кошек, причем у некоторых опалены лапки и ушки. В магазинчике обнаружились пять зеленых томов с номером – или годом? – на корешке: 1298.

Джинни открывает первую из пяти книг. По странице бежит крошечный паучок. Девушка собирается смахнуть его прочь, но вдруг осознает, что это первый паук, который здесь появился. Он не является частью текста и не обращает никакого внимания на слова, напечатанные под его тоненькими ножками.

Паучок между строк.

В библиотеке, на подоконнике, лежит небольшой стеклянный кругляш с волнистой бледно-нефритовой поверхностью. С каждым восходом солнца он отражает изменчивый свет.

Проходит время – и он исчезает.

Возвращается память.

Говорят, что Джек и Джинни до сих пор путешествуют по дорогам, доступным воображению любого. А еще говорят, что их можно найти на углу любой улицы в сопровождении пары-другой кошек, где они спрашивают у тех, кто их видит, что делать дальше – как лечь кусочкам головоломки?

Вечные истории формируют судьбы вплоть до конца времен – или же одной истории, одной жизни, полной любви, достаточно, чтобы заново растормошить время и создать рай?

Пока не пробудится Спящий.

Джек продолжает жонглировать. Он никогда ничего не роняет.

А другие говорят, что…

В начале стоит Слово.

Линнвуд, шт. Вашингтон

28 сентября 2007 г.

Послесловие к русскому переводу «Города в конце времен»

Грег Бир. Писатель с мировым именем, автор многочисленных произведений, переведенных на два десятка языков. Неоднократный лауреат самых престижных литературных премий в области научной фантастики… Перечислять его регалии можно долго, хотя, разумеется, ни один знак отличия не может сравниться с той радостью, с которой поклонники Грега Бира встречают его новую книгу.

Работа на «Городом в конце времен» заняла у писателя почти три года (предыдущий роман, «Квантико», вышел в свет в 2005-м). Книга выполнена в самостоятельном ключе, не входит ни в один из ранее издававших циклов и позволяет под новым углом взглянуть на размах и глубину таланта своего создателя.

Автор отказался от традиционного принципа единства времени и места описываемых событий, и в результате получился своего рода эпос-головоломка, в котором вкрапления греческой и индуистской мифологии органически сочетаются не только с реалиями знакомой нам современности, но и с элементами воображаемого апокалиптического будущего, отстоящего на добрую сотню триллионов лет.

В канву повествования встроены многочисленные аллюзии и логические загадки, решать которые должен сам читатель. Впрочем, книга щедра и на подсказки (порой в самых неожиданных или неприметных местах), а определенные технические приемы (скажем, обилие тире, специфические названия разделов книги и многое-многое другое) также призваны настроить читателя на вдумчивый труд. С другой стороны, сам характер современной высококачественной НФ (а уж тем более из под пера такого автора, как Грег Бир) не может не предполагать иного к себе отношения.

С этой точки зрения российский читатель «Города в конце времен» в какой-то степени находится в более выигрышном положении по сравнению с англоязычной аудиторией. При работе над переводом был выявлен ряд опечаток и алогизмов; после консультаций с автором они были уточнены и исправлены.

На сайте Грега Бира ведется блог, где автор с присущей ему доброжелательностью, тактом и юмором общается со своими читателями. Здесь можно найти целые трактаты, в которых поклонники «Города» излагают свои мнения по поводу тех или иных аспектов романа, предлагают собственные ответы на логические головоломки и т. д.

Впрочем, даже современные технологии и возможность «интерактивного осмысления» литературного произведения не снимают с читателя обязанность работать над книгой самостоятельно и выносить личное суждение: оно-то и явится конечным мерилом достоинств книги.

И. Судакевич

Примечания

1

Криптиды – мифические существа, предмет «лженауки» криптозоологии (Несси, снежный человек, чупакабра, олгой-хорхой, баранец и проч.). – Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Моргановский доллар чеканился в США в конце XIX – начале XX в. Содержит более 24 грамм чистого серебра. На аверсе – левосторонний профиль головы Свободы, на реверсе – белоголовый орлан. Назван по фамилии автора-медальера.

3

Сминфей, «Мышиный бог» – один из эпитетов Аполлона. В этой ипостаси считался охранителем хлебных злаков от грызунов. Бидвелл ссылается на «Илиаду» (Песнь первая, стих 39 в пер. Н.И. Гнедича).

4

Le boulevard du crime (фр.) – «Бульвар преступлений».

5

«Лирический театр», «Олимпийский цирк», «Драматические сумасбродства», «Канатоходцы», «Театр пигмеев», «Патриотический театр», «Комические развлечения» (фр.).

6

1,8 литра.

7

Шикари (хинди) – охотник.

8

Gens simia (лат.) – дословно: «обезьяний народ».

9

Gens avia (лат.) – «птичий народ».

10

Dies irae (лат.) – Судный день (дословно: День гнева), латинский гимн XIII-го столетия. Использован, в частности, в моцартовском «Реквиеме».

11

Encyclopedia Pseudogeographica (лат.) – Псевдогеографическая энциклопедия.

12

Nunc dimittis (лат.) – Ныне отпущаеши [раба твоего, Владыко, по глаголу твоему, с миром]. (Лук., 2, 29).

13

Тихе (от греч. Τυχη, «случайность»). Символизирует изменчивость мира, его неустойчивость и непредсказуемость любого факта личной и общественной жизни.

14

Фремонтский тролль – железобетонная скульптура, выс. 5,5 м, вес 1,8 т, образчик т. н. интерактивного публичного искусства. Установлена в 1990 г. под северным концом моста Аврора-бридж в Сиэтле.

15

Альфред Коржибский (1879–1950), основатель общей семантики.

16

Bonne chance (фр.) – удачи.

17

NUNC, NUNQUAM (лат.). – Ныне, никогда.

18

Норны – в скандинавских эпосах женские божества, определяющие судьбу людей при рождении, аналогичны мойрам (паркам) античной мифологии.

19

Речь идет о 2-й главе «Ночной земли» Уильяма Хоупа Ходжсона (1877–1918), английского прозаика и поэта, одного из пионеров современной фэнтези и романов о сверхъестественном. Погиб во время артналета под Ипром (Франция).

20

Gauche (фр.) – «левый». В переносном смысле: «несуразный», «неуклюжий» и проч.

21

Adroit (фр.) – ловкий.

22

Теофания (греч.) – непосредственное явление божества.

Content

Грег Бир
Город в конце времен

А. ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Пролог

Часть первая ПЕРМУТАТОРЫ СУДЕБ

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 16

Глава 17

Глава 18

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 23

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 29

Глава 30

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Часть вторая СЛОМАННЫЙ ЛОГОС

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Часть третья ТЕРМИНУС И ТИФОН

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НУЛЕЙ

Глава 65

Глава 66

ДЕСЯТЬ НУЛЕЙ

Глава 67

БЕЗ НУЛЕЙ

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 81

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Глава 105

Глава 106

Глава 107

Глава 108

Глава 109

Глава 110

Глава 111

Глава 112

Глава 113

Глава 114

Глава 115

Глава 116

Глава 117

Глава 118

Глава 119

Глава 120

Глава 121

Глава 122

Глава 123

Глава 124

Глава 125

Глава 126

Глава 127

Антракт

Послесловие к русскому переводу «Города в конце времен»

Примечания