Отто фон Бисмарк

С русскими не играют

Глава 1

Бисмарк и Россия

Едва ли в истории европейских государств найдутся еще такие примеры: когда неограниченный монарх великой державы оказал своему соседу такую услугу, как император Николай – Австрийской монархии. В 1849 г. Венгрия находилась в опасном положении. Он пришел ей на помощь 150-тысячным войском, усмирив страну, восстановив там королевскую власть, а затем отозвал свои войска и не потребовал за это никаких выгод, никакого возмещения, не упомянул о спорных вопросах – восточном и польском. Николай продолжал оказывать Австро-Венгрии дружескую и бескорыстную помощь не только во внутренней политике, но и в дни Ольмюца [1] – во внешней политике и за счёт Пруссии. Если бы даже он руководствовался не дружбой, а теми соображениями, которые диктовала ему императорская русская политика, всё это было чем-то большим, чем обычная политическая услуга, оказанная одним монархом другому монарху, – лишь такой самовластный и рыцарственный самодержец, как Николай, был способен на этот поступок.

В то время Николай видел в императоре Франце-Иосифе своего преемника и наследника в правлении консервативной триадой [2]. Последнюю он считал единой перед лицом революции и, заботясь о поддержании ее гегемонии, надеялся больше на Франца-Иосифа, нежели на собственного наследника. Что касается способности нашего короля Фридриха-Вильгельма взять на себя роль вождя на поприще политической практики, то о ней он был еще более низкого мнения и считал, что король, равно как и его собственный сын и наследник, не способен руководить монархической триадой. В Венгрии и Ольмюце император Николай действовал, будучи убежденным в том, что волей божиею он призван встать во главе монархического сопротивления революции, надвигавшейся с Запада. Но он был идеалистом по природе, хотя обособленность русского самодержавия и придала ему определенную черствость. Нужно лишь удивляться, как при всем, что ему пришлось пережить начиная с декабристов, он пронес через всю свою жизнь идеалистический порыв. Из одного случая, рассказанного мне самим Фридрихом-Вильгельмом IV, ясно, как Николай понимал отношения со своими собственными подданными. Как-то он попросил Фридриха-Вильгельма прислать двух унтер-офицеров из прусской гвардии для массажа спины, который ему предписали врачи и во время которого пациент должен был лежать на животе. Просьбу он сопроводил словами: «С моими русскими я справлюсь всегда, лишь бы я мог смотреть им в лицо, но со спины я бы все же предпочел их не подпускать». Унтер-офицеры были отправлены тайно, использованы по назначению, после чего получили щедрое вознаграждение. Несмотря на религиозную преданность русского народа своему царю, Николай не был убежден в своей защищенности, даже с глазу на глаз с подданным-простолюдином. Но сильный характер и воля до конца дней не давали этим чувствам сломить его.

Если бы в те времена у нас на престоле было лицо, столь же приятное ему, как молодой Франц-Иосиф, то он, возможно бы, поддержал Пруссию в том споре о гегемонии в Германии, как поддержал он Австрию. Условием для этого служило бы закрепление Фридрихом-Вильгельмом IV победы своих войск в марте 1848 г., и это было вполне возможно без тех последующих репрессий, похожих на те, которые пришлось Австрии применить в Праге и Вене руками Виндишгреца, а в Венгрии – благодаря русским.

В мое время в обществе Петербурга можно было видеть три поколения. Самое высокое из них – европейски и классически образованные grands seigneurs [вельможи] времен Александра I – исчезало. К нему относились Меншиков, Воронцов, Блудов, Нессельроде, а по уму и образованности также и Горчаков, который вследствие своего непомерного тщеславия несколько уступал вышеназванным. Все они принадлежали к сливкам европейского общества, имели классическое образование, свободно говорили не только по-французски, но и по-немецки. Второе поколение – это ровесники императора Николая, или же отмеченные его печатью. Эти люди в своих разговорах были ограничены преимущественно придворными новостями, театром, продвижением по службе, наградами и сугубо военными вопросами. В качестве исключения здесь может быть назван старик-князь Орлов, выделяющийся своим характером, изысканной учтивостью и безупречным отношением к нам и по своему духовному облику приближающийся к старшему поколению, а также граф Адлерберг и сын его, впоследствии министр двора, наряду с Петром Шуваловым, светлейшая голова, из тех, с кем мне приходилось там встречаться, пожалуй, ему не хватало только трудолюбия, чтобы играть ведущую роль; это и князь Суворов, более других симпатизировавший нам, в нём традиции русского генерала николаевских времен сочетались в резком, но не вполне приятном контрасте с привычками немецкого бурша, вышедшего из немецких университетов; это и железнодорожный генерал Чевкин [3], человек в высшей степени тонкого и острого ума, каким часто выделяются горбатые люди, обладающие своеособым умным строением черепа, – он всегда ссорился и одновременно был в дружбе с князем Суворовым; и, наконец, это барон Петр фон Мейендорф, самое приятное, с моей точки зрения, явление среди дипломатии старшего поколения. В свое время он был послом в Берлине, а по образованию и утонченности манер относился скорее к александровскому времени. Благодаря своему уму и смелости он в ту пору пробился из положения молодого офицера армейского полка, с которым был во французских походах [4], на уровень государственного деятеля, к словам которого внимательно прислушивался император Николай. У Мейендорфа был гостеприимный дом как в Берлине, так и в Петербурге, туда всегда было приятно прийти. И этому в немалой степени способствовала его супруга, женщина благородная, глубоко порядочная, приветливая и с мужским умом, еще более ярким образом, чем ее родная сестра, госпожа фон Фринтс во Франкфурте, подтвердившая ту истину, что в семействе графов Буоль наследственный ум передается именно по женской линии [5]. Брат её, австрийский министр граф Буоль, не получил той его доли, без которой нельзя распоряжаться политикой великой монархии. Эти брат и сестра не были друг другу ближе, чем австрийская и русская политика. Когда меня в 1852 г. послали с чрезвычайной миссией в Вену, отношения между ними были еще таковы, что госпожа Мейендорф была склонна облегчить осуществление моей, дружественной Австрии, миссии: несомненно, ею руководили инструкции супруга. Император Николай в то время желал нашего соглашения с Австрией. Когда год или два спустя, во время Крымской войны, речь зашла о моем назначении в Вену, отношение госпожи Мейендорф к брату проявило себя в следующем: она надеялась, что я приеду в Вену и «доведу Карла до желчной лихорадки». Как жена своего мужа, госпожа Мейендорф была русской патриоткой, но даже без этого она и по своему личному побуждению не могла одобрить той агрессивной и неблагодарной политики, на путь которой граф Буоль толкал Австрию. Третье, поколение – молодое – обычно обнаруживало меньшую учтивость в обществе, подчас дурные манеры и, как правило, большую антипатию к немецкому, в особенности же к прусскому, нежели оба старших поколения. Когда по незнанию русского языка к этим господам обращались по-немецки, они не прочь были скрыть, что понимают этот язык, отвечали неучтиво или вовсе отмалчивались, а в своем отношении к штатским далеко не соблюдали того уровня учтивости, какой был принят в кругу лиц, носивших мундиры и ордена. По распоряжению полиции слуги представителей иностранных правительств носили галуны и особо присвоенные им ливреи. Это было вполне целесообразно, ведь иначе члены дипломатического корпуса, не имевшие обыкновения носить на улице мундир и ордена, рисковали такими же, порой крупными, неприятностями с полицией и лицами из высшего общества, каким зачастую подвергались на улице или на пароходе штатские, если они не имели орденов или не были известны как лица знатные. То же самое я наблюдал в наполеоновском Париже Если бы я прожил там дольше, то мне пришлось бы усвоить французский обычай и ходить по улице не иначе, как с тем или другим знаком отличия. Однажды во время какого-то празднества на одном из парижских бульваров мне довелось быть свидетелем такой сцены: толпа из нескольких сотен человек оказалась не в состоянии двинуться ни взад, ни вперед, попав из-за чьей-то нераспорядительности между двумя отрядами войск, которые маршировали в противоположном один другому направлении. Полиция, не понимая причины затора, бросилась на толпу, пустив в ход кулаки и столь излюбленные в Париже coups de pied [пинки ногой], пока не встретилась лицом к лицу с каким-то monsieur decore [господином с орденом]. Красненькая ленточка побудила полицейских выслушать протесты ее носителя и заставила их наконец убедиться, что толпа, которая казалась им строптивой, на самом деле была зажата между двумя отрядами войск и поэтому не могла никуда податься. Начальник взъяренных полицейских вышел из положения с помощью шутки: указывая на отряд венсенских стрелков, которые дефилировали беглым шагом и не были им замечены с самого начала, он произнес: «Ну что ж, придется обратить их в бегство». Публика, включая избитых, захохотала, все же, кто избежал побоев, разбрелись с чувством признания к decore, который спас их своим появлением. Теперь и в Петербурге я рекомендовал бы выходить на улицу не иначе, как со знаками одного из высших русских орденов, если бы здешние расстояния не заставляли по обыкновению пользоваться каретой, а не ходить пешком. Даже при езде верхом, но в штатском и без конюха не всегда было можно избежать опасности и стать жертвой злого языка или неосторожной езды кучеров видных сановников, которые отличаются своей особой формой одежды. Тот всегда поступал правильно, кто свободно владел конем и имел при себе хлыст, добиваясь при таких конфликтах признания законности своего равноправия с хозяином кареты. Большинство немногочисленных всадников в окрестностях Петербурга составляли немецкие или английские купцы, избегавшие в силу своего положения неприятных столкновений и предпочитавшие снести оскорбление, но не обращаться с жалобой к властям. Лишь малая часть офицерства пользовалась отменными для верховой езды дорогами на островах или в ближайших окрестностях столицы, да и та была, как правило, немецкого происхождения. Все старания высших сфер пристрастить офицеров к езде верхом не имели стойкого успеха и приводили только к тому, что в течение нескольких дней после каждого напоминания навстречу императорским каретам попадалось чуть больше всадников, чем обычно. Отличительно то, что лучшими наездниками среди военных прослыли два адмирала: великий князь Константин и князь Меншиков. Помимо искусства верховой езды тогдашнее молодое поколение уступало предшествующему поколению современников императора Николая I в соблюдении манер и хорошего тона; в смысле европейского образования и общего уровня воспитания представители обоих этих поколений уступали старым вельможам времен Александра I. Все же в придворных кругах и в так называемом обществе, а также в тех аристократических домах, где преобладало влияние дам, имел место безупречный светский тон. Но молодые люди проявляли совсем уже не ту учтивость, когда приходилось с ними сталкиваться при таких обстоятельствах, где они находились вне влияния и контроля придворной сферы и дам высшего круга. Не мне судить, в какой степени то, что мне пришлось видеть, можно объяснить общественной реакцией со стороны молодого поколения против довольно сильного прежде немецкого влияния и в какой – упадком образования в русском обществе по сравнению с эпохой императора Александра I. Возможно, здесь сказалась и ситуация в парижском обществе, которое оказывает свое воздействие на русский высший свет. Хорошие манеры и отменная учтивость уже не так часто встречаются в господствующих кругах Франции, за пределами Сен-Жерменского предместья, как это было ранее и как я наблюдал это при знакомстве с пожилыми французами и дамами всех возрастов во французском, а в еще более выгодном свете – в русском обществе. Так как мне по моему положению в Петербурге не приходилось сильно близко сталкиваться с младшим поколением, я вынес из моего пребывания в России лишь хорошие воспоминания, благодаря любезности двора, пожилых мужчин и дам светского круга. Антинемецкие настроения молодого поколения дали знать о себе вскоре не только мне, но и другим лицам в области политических отношений с нами особенно сильно с того времени, как мой русский коллега князь Горчаков стал проявлять по отношению ко мне обуявшее его высокомерие. До тех пор пока, претендуя на участие в моем политическом воспитании, он видел во мне только младшего сотоварища, благосклонность его не имела границ, а формы, которые принимало его доверие, выходили за пределы, допустимые для дипломата; может быть, он делал это с предвзятой целью, а возможно – из потребности покичиться перед коллегой, который сумел убедить его в своем преклонении перед ним. Отношения подобного рода стали немыслимы, едва я в качестве прусского министра принужден был развеять иллюзии, которые он питал насчет своего личного и политического превосходства. Отсюда гнев. Только я как немец, или пруссак, или как соперник начал выдвигаться на своё место в признании Европы и в исторической публицистике, как его благоволение ко мне превратилось в неприятие.

Обнаружилась эта перемена после 1870 г., или я ее ранее не замечал – не возьмусь судить. В первом случае это объяснимо вполне уважительной причиной и достаточно основательным для русского канцлера мотивом, а именно – ошибочным расчетом, что расстройство отношений между нами и Австрией даже после 1866 г. [6] надолго останется в силе. В 1870 г. мы всегда были готовы поддержать русскую политику, помогая ей освободиться от ограничений на Черном море, которые были наложены Парижским трактатом [7]. Ограничения были противоестественными и унизительными: длительный запрет на свободное плавание у своих собственных берегов был невыносимым для такой державы, как Россия. Как раньше, так и теперь, не в наших интересах было препятствовать России реализовывать излишек своих сил на Востоке, и мы должны радоваться, когда в нашем положении и с нашим историческим развитием мы находим в Европе державы, с которыми у нас нет никаких конкурирующих интересов в политической области, – Россия относится к таковым и по сей день. Мы никогда не будем жить в мире с Францией. С Россией же у нас никогда не будет желания воевать, разве что глупости либералов или династические просчёты не исказят это положение дел.

* * *

Каждый раз, как я бывал в Петербурге в одном из императорских дворцов – Царскосельском или Петергофском, хоть бы для того, чтобы посоветоваться князем Горчаковым, который жил там летом, я обнаруживал в предоставленной мне дворцовой комнате стол, сервированный для меня и того, кто был со мной, содержащий завтрак из нескольких блюд и три-четыре сорта замечательного вина, – других мне на императорских столах пить не приходилось. Нет сомнения, что в дворцовом хозяйстве много крали, но гости императора от этого не страдали; наоборот, их порции были рассчитаны на добрый остаток в пользу слуг. Даже в тех случаях, когда погреба и кухни использовались без особого надзора, они были совершенно безупречными. Можно допустить, что слуги, много лет пользовавшиеся невыпитыми винами, приобрели изысканный вкус и не могли бы потерпеть беспорядков, в результате которых могло пострадать качество того, что подавалось к императорскому столу. Правда, цены на поставки вин, как мне довелось узнать, были очень высоки. Но самое правильное представление о тамошнем дворцовом гостеприимстве я получил, когда вдова-императрица Шарлотта [8] (сестра нашего короля и моя покровительница) пригласила меня к себе. Для меня на императорской кухне заказывалось три обеда, а для приглашенных со мной лиц – два. В отведенной мне квартире продолжали готовить и ставить в счет, а кроме того, наверняка поедать и выпивать завтраки и обеды для меня и моих сопроводителей, как будто ни меня, ни их и не приглашали к императрице. Мой прибор подавался и убирался и в отведенной мне квартире и у императрицы вместе с приборами моих спутников; однако там я не пользовался им, так как мне приходилось есть без моих спутников у постели больной императрицы и в ограниченном кругу. В таких ситуациях роль хозяйки дома вместо своей бабушки выполняла с присущей ей галантностью и живостью принцесса Лейхтенбергская, позже – супруга принца Вильгельма Баденского, она переживала в ту пору расцвет своей юности и красоты. Я помню еще, как в другом случае четырехлетняя великая княжна, бегая вокруг стола, за которым сидело четыре персоны, никак не хотела оказать одному высокопоставленному генералу ту же учтивость, что и мне. Я был очень потрясен тем, что на замечание бабушки великокняжеское дитя ответило, указывая на меня: «Он милый», а указав на генерала она по детской наивности произнесла: «Он воняет». После этого великокняжеское «несносное дитя» было удалено из-за стола. Как-то раз прусских офицеров, которые уже долго жили в одном из императорских дворцов, спросили их русские приятели, правда ли, они пьют столько вина, сколько на них требуют, и, если это так, то они могут только позавидовать их возможностям и позаботиться о их дальнейшем удовлетворении. Но оказалось совершенно наоборот: люди, к которым был обращен этот откровенный вопрос, отличались умеренностью в возлияниях. Тогда с их согласия провели обыск в занимаемых ими апартаментах и обнаружили тайные стенные шкафы, о которых они не знали, а в шкафах огромные запасы драгоценных вин и разнообразных яств. Поговаривают, что как-то император обратил внимание на невероятное количество сала, которое ставили в счет каждый раз, как приезжал принц Прусский. В итоге же выяснилось, что при своем первом визите принц после прогулки верхом захотел к ужину ломтик сала. Истребованный лот сала при следующих посещениях превратился в пуды. Это недоразумение сильно рассмешило высочайших особ во время беседы, что послужило на пользу замешанным в этом деле грешникам-слугам. Другую русскую черту я обнаружил во время моего первого визита в Петербург в 1859 году. Во время первых весенних дней дворцовое общество прогуливалось в Летнем саду, между Павловским дворцом и Невой. Император вдруг заметил, что прямо посреди одной из лужаек стоит часовой. Когда император спросил его, почему же он тут стоит, солдат только и мог сказать, что так было приказано. Адъютант императора осведомился о часовом на гауптвахте, там ему ничего толком не ответили, кроме того, что в этот караул летом и зимой отряжают одного часового, а кто отдал этот приказ – установить нельзя. Этот случай быстро разошелся по двору, а потом дошел и до слуг. Среди них был один старик-лакей, уже состоявший на пенсии. Он рассказал, что как-то его отец шел с ним по Летнему саду мимо караульного и сказал: «Часовой-то все караулит цветок. Императрица Екатерина увидела как-то на этом месте подснежник, который появился раньше срока, и приказала сторожить его, чтоб не сорвали». Вот и поставили здесь часового, с тех пор он стоит тут из года в год. Подобные случаи у нас вызвали бы насмешку и порицание, но здесь выражаются примитивная сила, стойкость и постоянство, на которых и покоится то, что составляет сущность России в противоположность остальной Европе. В связи с этим невольно вспоминаются часовые, которых не сняли с поста во время наводнения в Петербурге в 1825 году и на Шипке в 1877-м [9], и первые из них утонули, а другие так и замерзли насмерть на своём посту.

* * *

Во времена итальянской войны [10] я еще верил, что, будучи послом в Петербурге, смогу оказывать влияние на принимаемые в Берлине решения, и пытался с переменным успехом делать это, находясь во Франкфурте. Я еще не сознавал тогда, что те большие усилия, которые были затрачены мной для удовлетворения этой цели, уже не могли принести никакой пользы, потому как мои донесения и сообщения, которые посылались мной в виде личных писем, либо не доходили до регента, либо доходили с такими приписками, которые мешали им оказывать какое-либо воздействие. Тогда у меня обострилась одна болезнь, которой я обязан отравившему меня врачу, и мои труды имели лишь такой результат: точность и честность моих донесений о настроении императора показалась чрезмерно подозрительной, и для надзора за мной послали бывшего военного атташе в Петербурге – графа Мюнстера. Я был с ним в дружеских отношениях и доказал ему, что мои сообщения основаны на личных заметках императора на полях донесений русских дипломатов (их показал мне князь Горчаков), а также – на разговорах с личными друзьями, которые состоялись у меня в кабинете и при дворе. Возможно, было излишне нескромным предоставить мне собственноручные пометы императора, и в этом был свой расчет, так как нужно было, чтобы содержание этих заметок дошло до Берлина менее оскорбительным путем. Эти и другие способы, которыми до меня доходили особенно важные сообщения, явились привычными для политической практики того времени шахматными ходами. Один господин, доверивший мне такое сообщение, уходя, обернулся у дверей и произнес: «Первая моя нескромность принуждает меня ко второй. Когда будете передавать это сообщение в Берлин, не пользуйтесь вашим традиционным шифром и номером, он уже давно известен нам. А по совпадению обстоятельств у нас станет известно, что источником сообщения являюсь я. И сделайте мне одолжение: не отказывайтесь так сразу от вскрытого шифра, пользуйтесь им еще какое-то время для каких-нибудь невинных телеграмм». Тогда я, к успокоению, сделал один вывод: русским известен лишь один из наших шифров. Сохранять эти тайны, находясь в Петербурге, было очень трудно. Ни одна миссия, которая была там, не обходилась без допущения к себе прислуги и другого низшего персонала, а из этой среды тайная полиция без труда могла вербовать своих осведомителей. Однажды, когда шла австро-французская война, император Александр пожаловался мне в интимной беседе на оскорбительный и непозволительный тон, в каком немецкие властители позволяли себе критиковать политику русских в переписке с императорской фамилией. «Больше всего меня здесь задевает то, что мои немецкие кузены посылают свои выпады по личной почте, чтобы тем вернее они дошли до меня» [11], – заключил свою жалобу император. В таком признании он не видел ничего, что было бы достойно осуждения, так как был убежден, что это есть право монарха – любым путем знакомиться с содержанием пересылаемого по русской почте. Прежде в Вене были такие же порядки. В ту пору, пока не были построены железные дороги, случалось такое, что по переезде прусским курьером австрийской границы к нему в экипаж подсаживался австрийский чиновник, как ни в чем не бывало вскрывал депеши, делал из них выписки, потом заклеивал снова; и лишь потом они доходили до венской миссии. И даже после того, как эта практика отмерла, письмо, отправленное на имя тамошних прусских посланников простой почтой, считалось одной из деликатных форм официального сообщения берлинского кабинета кабинетам Вены и Петербурга. Для обеих сторон содержание этих писем было заведомо инсинуированным, пользовались же они этим тогда, когда желательно было ослабить следствие неприятного сообщения, чтобы не испортить тона формальных отношений. Как понимала почта Турн-и-Таксиса [12] неприкосновенность частной переписки, следует из моего письма к министру фон Мантейфелю от 11 января 1858 г.: «Я уже высказал в телеграмме пожелание не посылать по почте графу Флемингу в Карлсруэ мое секретное донесение о жалобе лорда Блумфилда по делу Бентинка и не доводить его таким образом до Австрии. Если бы моя просьба пришла слишком поздно, то я попал бы по отношению ко многим лицам в неприятное положение. Таковое не может разрядиться иначе, как путем личного столкновения между мной и графом Рехбергом. Из австрийской точки зрения на тайну личной переписки следует: то обстоятельство, что доказательства почерпнуты из вскрытого письма, не помешает ему использовать их. Я даже жду от него недвусмысленного намека на то, что депеша могла быть сдана на почту лишь с целью довести ее до сведения правительства императора».

Когда в 1852 г. я руководил венской миссией, то столкнулся там с обычаем, соответственно которому посланник, предоставляя то или иное сообщение, должен был явить австрийскому министру иностранных дел оригинал инструкции, которая поручала ему это из Берлина. Это безусловно вредное для дела правило, при котором официальная деятельность посланника оказывалась в сущности излишней, было внедрено настолько глубоко, что правитель канцелярии миссии, десятки лет живший в Вене, узнав о том, что я запретил это, явился ко мне с заявлением относительно того, какое недоверие внезапное нарушение нами долголетней практики вызовет в императорской государственной канцелярии. В первую очередь поставят под сомнение, действительно ли то, чего я добиваюсь у графа Буоля, соответствует смыслу присланных мне инструкций и, следовательно, намерениям берлинской политики. В Вене иногда прибегали к очень энергичным средствам, чтобы оградить себя от измены со стороны чиновников иностранного ведомства. Мне попал однажды в руки секретный австрийский документ, из которого я запомнил следующую фразу: «Будучи не в силах разобраться в том, кто из четверых чиновников предал его, Каувиц повелел утопить в Дунае всех четверых при помощи лодки с люком». В одной шутливой беседе, которую я однажды вел в 1853 или 1854 году с русским посланником в Берлине, бароном Будбергом, тоже зашла речь об этом потоплении. Я вспомнил об одном чиновнике, который, исполняя возложенные на него поручения, действовал однако в интересах одного иностранного государства. Барон ответил мне на это: «Если этот человек мешает вам, то отправьте его к Эгейскому морю, у нас там есть средства, которые помогут ему исчезнуть». Я, немного испугавшись, спросил его: «Но вы ведь не утопите его?» На что он продолжал, рассмеявшись: «Да нет же, он сам утонет в недрах России, а позже, так как он все-таки человек ловкий, вынырнет сам в образе образцового русского чиновника».

Глава 2

Бисмарк о России в европейской политике

Движение в Польше началось в одно время с переворотом в Италии [13] и было связано с ним. В первое время оно выражало себя в национальном трауре, церковных праздниках, связанных с памятными для страны днями, и в агитации земледельческих сообществ [14]. В Петербурге это вызвало пространные колебания между полонизмом и абсолютизмом. Течение, дружественное полякам, связывалось с требованием установления конституции, слышным теперь и в высших кругах русского общества. Ведь русские, тоже будучи образованными людьми, должны были обходиться без законных учреждений, которые были у всех народов Европы и не имели возможности участвовать в обсуждении своих собственных дел и законов. Этот факт воспринимался как унижение. Конфликт, возникший на почве отношений к польскому вопросу, получил распространение даже в высших военных кругах и привел к бурному объяснению между варшавским наместником генералом графом Ламбертом и генерал-губернатором генералом Герстенцвейгом, которое закончилось насильственной смертью последнего (январь 1862 г.) при невыясненных обстоятельствах [15]. Я был в одной из лютеранских церквей Петербурга на его похоронах. Для русских, которые требовали для себя конституции, частым оправданием служили слова о том, что поляки не могут находиться под управлением русских и, в качестве более цивилизованных, могут предъявить повышенные требования на участие в управлении. Такого мнения придерживался и князь Горчаков, однако его потребность в популярности делала его неспособным бороться с либеральной волной в русском обществе, но которому парламентские учреждения вполне бы обеспечили европейское поприще для проявления его красноречивого дара. При оправдании Веры Засулич (11 апреля 1878 г.) [16] он был первым, кто подал сигнал к рукоплесканиям присутствовавших. Когда я уезжал из Петербурга в апреле 1862 года, то видел борьбу мнений, происходившую там, в весьма оживленном состоянии, – так продолжалось и в течение первого года моей министерской деятельности. Вспыхнувшее 1 января 1863 г. [17] восстание затронуло не только интересы наших восточных провинций, но и другой вопрос, по своим последствиям более важный. Это был вопрос о том, какое же направление доминировало в русском кабинете – то, что дружественно Польше или же антипольское: стремление к панславистскому, антигерманскому братанию между русскими и поляками или идея взаимной поддержки русской и прусской политики. Именно под этим впечатлением я взял на себя руководство министерством иностранных дел. Среди тех, кто стремился к братанию, русские были честнее; польское же дворянство и духовенство вряд ли верили в успех этих стремлений или же принимали его во внимание как определенную цель. Едва ли хоть один поляк видел в политике братания нечто больше, чем тактический ход, целью которого было обманывать легковерных русских до тех пор, пока это представляется нужным или выгодным. Польское дворянство и его духовенство отвергают это братание если и не совсем с той же, то все же почти с такой же неизменностью, как братание с немцами. Последнее же для них является еще более неприемлемым не только из-за расовой антипатии, но и в силу того убеждения, что при совместном государственном существовании русские оказались бы под руководством поляков, а немцы – нет. Позиция России была вопросом первостепенного значения для германского будущего Пруссии. Направление русской политики, дружественное полякам, благоприятствовало бы оживлению русско-французских связей, к развитию которых при случае стремились со времени Парижского мира, если не раньше. Дружественный полякам русско-французский союз, идея которого витала в воздухе до июльской революции, поставил бы тогдашнюю Пруссию в затруднительное положение. Поэтому в наших интересах было бороться против партии польских симпатий в русском кабинете, даже в том случае, когда симпатии эти понимались в духе Александра I. Из доверительных бесед, которые я вел не только с князем Горчаковым, но и с самим императором, я мог сделать вывод, что Россия сама не давала никаких гарантий относительно того, что небратания с Польшей не произойдет. Император Александр был тогда не прочь отдать часть Польши, об этом он сказал мне без обиняков. По крайней мере это касалось левого берега Вислы, причем, не делая на этом особого акцента, он исключил Варшаву, которая, как место расквартирования войск, все же имела для армии свою привлекательность и стратегически входила в укрепленный треугольник на Висле [18]. Польша, по его словам, была источником тревоги и европейских опасностей для России, а русификация ее виделась невозможной из-за различия вероисповеданий и по причине недостаточных административных способностей русских властей. По его мнению, нам, немцам, удалось бы германизировать польские области, ибо немецкий народ культурнее польского и у нас есть все средства к этому. Русский же человек не чувствует того превосходства, какое нужно для господства над поляками, поэтому следует ограничиться тем минимумом польского населения, какой допускает географическое положение, т. е. – границей по Висле и Варшавой как предмостным укреплением. Не знаю, насколько зрелы и обдуманны были эти высказывания императора. По-видимому, с государственными людьми они были обсуждены, ведь самостоятельной, личной политической инициативы по отношению ко мне я не наблюдал у императора никогда. Этот разговор произошел тогда, когда уже было вероятно, что я буду отозван. Я сказал, что сожалею о моем отозвании не ради учтивости, а потому что это было правдой. Эти слова побудили императора, не так меня понявшего, задать мне вопрос – не склонен ли я вступить на русскую службу. Я учтиво отклонил это, подчеркнув свое желание остаться вблизи его величества в качестве прусского посланника. Если бы император сделал с этой целью какие-либо шаги, то, возможно, мне это не было неприятно. Однако мысль о том, чтобы служить политике «новой эры» в качестве министра или посланника, в Париже или Лондоне без перспектив на участие в нашей политике, не заключала в себе ничего привлекательного. Я не знал, чем и как я мог бы быть полезен своей стране и своим убеждениям, если бы я находился в Лондоне или в Париже, как не знал, что влияние, которым я пользовался у императора Александра и у его наиболее выдающихся государственных деятелей, не было лишено значения с точки зрения наших интересов. Мне становилось не по себе при мысли о том, чтобы сделаться министром иностранных дел, как бывает не по себе человеку, которому предстоит выкупаться в море в холодную погоду; но все эти ощущения были недостаточно сильны, чтобы побудить меня самого вмешаться в собственное будущее или просить о том императора Александра. После того как я все-таки стал министром, на первый план для меня вышла внутренняя, а не внешняя политика. В области последней мне, учитывая влияние моего недавнего прошлого, были особенно близки отношения с Россией, поэтому я по возможности стремился сохранить за нашей политикой капитал того влияния, каким мы располагали в Петербурге. Прусской политике, так как она развивалась в германском направлении, ожидать тогда поддержки со стороны Австрии было невозможно. Маловероятным выглядело и то, что благожелательное отношение Франции к нашему усилению и к объединению Германии надолго останется искренним, тем не менее это убеждение не должно было препятствовать тому, чтобы временно из соображений выгоды принимать от Наполеона поддержку и поощрение, основанные на ошибочных расчетах.

По отношению к России мы были в таком же положении, как и по отношению к Англии, так как с обеими этими странами у нас не наблюдалось принципиального расхождения интересов, кроме того, с обеими нас связывала долголетняя дружба. Вряд ли мы могли ожидать от Англии чего-либо кроме платонического доброжелательства да поучительных писем и газетных статей. Царская же помощь, как показала венгерская экспедиция императора Николая [19], при известных условиях, простиралась за пределы благожелательного нейтралитета. Что это будет сделано ради нас – не приходилось рассчитывать, но ничто не мешало учесть и такую возможность, что при французских попытках вмешаться в германский вопрос, император Александр сможет оказать нам хотя бы дипломатическую поддержку при отражении этих попыток. Настроение этого монарха, дающее почву такому моему допущению, обнаружилось еще в 1870 г. [20], в то время как нейтральная и дружественная Англия при всех своих симпатиях оказалась тогда на стороне Франции. Таким образом, мы имели, на мой взгляд, все основания поддерживать всякое проявление симпатии, которую в противоположность многим своим подданным и высшим чиновникам питал к нам Александр II, хотя бы в той мере, в какой это было нужно, чтобы предотвратить присоединение России к лагерю, враждебному нам. В то время нельзя было уверенно предвидеть, можно ли будет использовать практически этот политический капитал царской дружбы и если да, то как долго. Простой здравый смысл повелевал нам по крайней мере не допустить, чтобы он попал в обладание наших противников, которых мы видели в поляках, полонизирующих русских, и в конечном счете, вероятно, также и во французах. Австрия тогда имела первостепенное соперничество с Пруссией на германском поприще, и справиться с польским движением ей было легче, чем нам или России, так как, несмотря на воспоминания о 1846 г. [21] и денежные награды, назначенные за головы польских дворян, католическая империя [22] пользовалась все же у этих дворян и среди католического духовенства гораздо большими симпатиями, чем Пруссия и Россия. Согласовать австро-польские и русско-польские планы братания всегда будет сложно, но манеры австрийской политики в 1863 г. в союзе с западными державами в пользу поляков доказали, что Австрия не боялась соперничества с русскими во вновь воскресшей Польше. Она троекратно – в апреле, июне и 12 августа – предпринимала совместно с Францией и Англией шаги в пользу поляков в Петербурге. «Мы рассмотрели, – говорится в австрийской ноте от 18 июня, – условия, при которых Царству Польскому могли бы быть возвращены спокойствие и мир, и пришли к тому, чтобы сформулировать эти условия в шести нижеследующих пунктах, которые и представляем на рассмотрение санкт-петербургского кабинета: 1) полная и общая амнистия; 2) национальное представительство, участвующее в законодательстве страны и располагающее средствами действительного контроля; 3) назначение поляков на государственные должности, с тем чтобы была создана особая национальная администрация, пользующаяся доверием страны; 4) полная и неограниченная свобода совести и отмена всех стеснений в отправлении католического культа; 5) исключительное употребление польского языка, как официального, в управлении, в органах юстиции и при преподавании; 6) введение упорядоченной и узаконенной системы рекрутского набора.

Предложение Горчакова о том, чтобы Россия, Австрия и Пруссия договорились об определении судьбы своих польских подданных, австрийское правительство отклонило, заявив «что согласие, существующее между тремя кабинетами – венским, лондонским и парижским, создает между ними такую связь, от которой Австрия сейчас не может быть свободна, чтобы вести отдельные переговоры с Россией». Так было, когда император Александр собственноручным письмом в Гаштейн уведомил его величество о своем решении обнажить меч и потребовал от Пруссии союза. Нельзя усомниться в том, что близкие отношения с обеими западными державами способствовали решению императора Франца-Иосифа позволить себе 2 августа выпад против Пруссии при помощи съезда князей. Несомненно, при этом он находился в заблуждении, не зная, что императору Наполеону уже надоели польские дела и что он подумывает о том, как бы учтиво совершить отступление. Граф Гольц 31 августа писал мне: «Из отправленной мною сегодня почты вы увидите, что здесь я с Цезарем [23] единодушен (никогда еще, даже в самом начале моей миссии, он не был так любезен и откровенен со мной, как в этот раз), что Австрия своим съездом князей оказала нам в деле наших отношений с Францией большую услугу; нужно лишь уладить мирно польские разногласия, чтобы благодаря одновременному отсутствию Меттерниха и последовавшему сегодня отъезду его высочайшей приятельницы [24] вновь возвратиться к такому политическому положению, при котором мы спокойно смотрели бы навстречу событиям грядущего. Я не мог пойти навстречу намекам императора относительно польских дел в той степени, в какой сам того бы хотел. Мне казалось, он ждал предложения о посредничестве; однако заявления короля удержали меня. Во всяком случае, мне кажется, надо ковать железо, пока оно горячо. В настоящее время амбиции императора скромнее, чем когда-либо, и надо опасаться, что он снова вернется к более серьезным требованиям, если, к примеру, Австрия постарается загладить повышенной уступчивостью в польском вопросе неуклюжесть, имеющую место во Франкфурте [25]. Сейчас он лишь хочет выйти из положения с честью, сам признает эти шесть пунктов негодными и поэтому охотно будет глядеть сквозь пальцы на то, как они будут применяться на практике. Его, пожалуй, даже устраивало бы, если он не будет вынужден в слишком обязывающей форме следить за строгим их исполнением. Я боюсь только того, что если наш подход к делу останется таким же, как до сих пор, то русские отнимут у нас заслугу сглаживания конфликта, выполнив и без нас то, в чем мы собирались их уговорить. Поездка великого князя [26], который, очевидно, не отозван, внушает мне в этом большие подозрения в этом плане. А если император Александр объявит сейчас конституцию и сообщит об этом собственноручным обязывающим письмом императору Наполеону? Чем продолжать разногласия, было бы лучше (но не более выгодно для нас) сказать предварительно императору Наполеону: «Мы готовы это посоветовать; будешь ли ты этим доволен?»

Это внушение еще две недели назад было сделано непосредственно генералом Флери одному из членов прусской миссии и сводилось к тому, чтобы посоветовать императору Александру сделать указанный шаг, но мы не последовали ему. Так дипломатический поход трех держав затерялся в песках. Весь план графа Гольца казался мне политически неправильным и недостойным, задуманным скорее в парижском, нежели в нашем духе. Польский вопрос не представляет для Австрии тех трудностей, которые для нас неразрывно связаны с вопросом о восстановлении независимости Польши ввиду взаимно пересекающихся польских и немецких притязаний в Познани и Западной Пруссии, а также положения Восточной Пруссии. Наше географическое положение и смешение обеих национальностей в восточных провинциях Пруссии, включая Силезию, принуждает нас по возможности откладывать постановку польского вопроса. Поэтому и в 1863 году постановку этого вопроса Россией было целесообразно не поощрять, а напротив, предотвращать по мере сил. До 1863 г. было время, когда в Петербурге на основе теорий Велепольского [27] на пост вице-короля Польши намечали великого князя Константина с его красивой супругой (великая княгиня носила тогда польский костюм), с восстановлением, быть может, польской конституции, предоставленной Александром I и формально остававшейся в силе при старом великом князе Константине [28]. Военная конвенция, заключенная в Петербурге в феврале 1863 г. генералом Густавом фон Альвенслебеном [29], имела для прусской политики скорее дипломатическое, нежели военное значение [30]. Она воплощала собой победу прусской политики над польской, одержанную в кабинете русского царя и представленную Горчаковым, великим князем Константином, Велепольским, а также другими влиятельными лицами. Результат, достигнутый таким образом, опирался на непосредственное решение императора вопреки стремлениям министров.

Соглашение военно-политического характера, заключенное Россией с германским противником панславизма против польского «братского племени», решительно ударило по намерениям полонизирующей партии при русском дворе. В этом смысле довольно незначительное, с военной точки зрения, соглашение с лихвой исполнило свою задачу. В тот момент в нем не было военной надобности, ведь русские войска были достаточно сильны, и успехи инсургентов [31] существовали иной раз лишь в весьма фантастических донесениях, которые заказывались из Парижа, фабриковались в Мысловицах [32], помечались то границей, то театром военных действий, то Варшавой и появлялись сперва в одном берлинском листке, а затем уже обходили европейскую прессу. Конвенция была успешным шахматным ходом, решившим исход партии, которую разыгрывали друг против друга в недрах русского кабинета антипольское монархическое и полонизирующее панславистское влияния. У князя Горчакова в его отношении к польскому вопросу абсолютистские приступы приходили на смену, нельзя сказать, чтобы либеральным, но парламентским приступам. Он считал себя большим оратором, да и был таковым, и ему нравилось представлять себе, как Европа будет восхищаться его красноречием, расточаемым с варшавской или русской трибуны. Виделось, что либеральные уступки, которые были бы предоставлены полякам, не могут не распространиться и на русских, – по одному этому уже конституционно настроенные русские были друзьями поляков.

В то время как польский вопрос занимал у нас общественное мнение, а конвенция Альвенслебена возбудила непонятное возмущение либералов в ландтаге, мне как-то представили на вечере у кронпринца господина Гинцпетера. Так как он находился в повседневном общении с высочайшими особами и отрекомендовался мне человеком консервативных убеждений, то я вступил с ним в беседу, в которой изложил ему свой взгляд на польский вопрос, ожидая, что время от времени он будет иметь возможность говорить с ними в этом же духе. Через несколько дней он написал мне, что госпожа кронпринцесса осведомилась у него, о чем я так долго говорил с ним. Он все рассказал ей и после сделал запись своего рассказа, которую и отправил мне с просьбой проверить или исправить ее. Я ответил ему, что вынужден эту просьбу отклонить, ведь если я ее исполню, то после того, что он сам мне сообщил, получится, как будто я высказался по этому вопросу в письменной форме не ему, а госпоже кронпринцессе, а это я делать готов только устно.

* * *

В России личные чувства императора Александра II – не только его дружеское расположение к своему дяде [33], но и антипатия к Франции, – служили нам известной гарантией, основание которой могло быть подорвано офранцуженным тщеславием князя Горчакова и его соперничеством со мной. То, что ситуация тогда сложилась так, что дала нам возможность оказать России услугу в отношении Черного моря, было поэтому большой удачей.

Подобно тому как недовольство русского двора упразднением ганноверского престола [34], вызванное родственными связями королевы Марии, было сглажено территориальными и финансовыми уступками, сделанными в 1866 г. ольденбургским родственникам русской династии [35], так и в 1870 г. появилась возможность оказать услугу не только династии, но и Российской империи на почве политически неразумных и поэтому в дальнейшем невозможных постановлений, которые ограничивали Российскую империю в отношении независимости побережья Черного моря, которое принадлежало ей. Это были самые неудачные постановления Парижского трактата: нельзя стомиллионному народу надолго запретить осуществлять естественные права суверенитета над принадлежащим ему побережьем.

Длительный сервитут [36] такого рода, предоставленный иностранным государствам на территории России, являлся для великой державы нестерпимым унижением. Для нас же это было средством для развития наших отношений с Россией. Князь Горчаков, когда я стал зондировать его в этом направлении, лишь нехотя отозвался на мою инициативу. Его личное недоброжелательство было сильнее осознания его долга перед Россией. Он не хотел никаких одолжений от нас и добивался охлаждения с Германией и благодарности со стороны Франции. Чтобы мое предложение возымело действие в Петербурге, мне пришлось обратиться к содействию честного и всегда доброжелательного к нам русского военного уполномоченного, графа Кутузова. Едва ли это будет с моей стороны несправедливостью по отношению к князю Горчакову, если я скажу, основываясь на наших с ним отношениях, которые продолжались несколько десятилетий, что его личное соперничество со мной имело в его глазах большее значение, чем интересы России: его тщеславие и его зависть по отношению ко мне были сильнее его патриотизма.

Отдельные замечания в беседах со мной во время его нахождения в Берлине в мае 1876 г. характерны для болезненного тщеславия Горчакова. Говоря о своей усталости и о желании выйти в отставку, он сказал: «Между тем я не могу явиться на небеса к святому Петру, не попредседательствовав хотя бы по ничтожнейшему поводу в Европе».

Тогда я попросил его председательствовать на происходившей тогда конференции дипломатов, которая имела, однако, только официозный характер, на что он пошел. На досуге, при слушании его длинной председательской речи, я написал карандашом: pompous (напыщенный), pompo, pomp, ро. Лорд Одо Россель, который сидел рядом, выхватил этот листок у меня и сохранил его. Тогда же сделанное второе заявление гласило: «Если я выйду в отставку, я не хочу угаснуть, как лампа, которая меркнет, я хочу закатиться, как светило». Если учесть эти высказывания, то неудивительно, что его не удовлетворила его последняя роль на Берлинском конгрессе 1878 г., на который император назначил главным уполномоченным не его, а графа Шувалова, таким образом, что лишь последний, а не Горчаков, располагал голосом России. Горчакову лишь благодаря той традиционной деликатности, с какой обращаются в России с заслуженными государственными деятелями высших рангов, удалось некоторым образом вынудить у императора согласие на свое назначение членом конгресса. Еще на конгрессе по возможности он пытался предохранить свою популярность в духе «Московских ведомостей» [37] против того, чтобы на ней сказались уступки, сделанные русскими, и под предлогом недомогания отказался от участия в тех заседаниях конгресса, когда они стояли на очереди, но одновременно пёкся и о том, чтобы его видели у окна нижнего этажа его квартиры на Унтер-ден-Линден. Он хотел сохранить возможность уверять в будущем русское общество, что он не виновен в русских уступках: низкий эгоизм за счет своей страны. Кроме того, мир, заключенный Россией, и после конгресса оставался одним из самых выгодных, если не самым выгодным из когда-либо заключенных ею после войн с Турцией. Непосредственные завоевания России были в Малой Азии: Батум, Каре и т. д. Но если Россия и вправду считала себя заинтересованной в освобождении балканских государств греческого вероисповедания из-под турецкого гнета, то и здесь был сделан крупный шаг вперед греческо-христианского элемента и в еще большей мере было ослаблено турецкое господство. Между изначальными, игнатьевскими, условиями Сан-Стефанского мира [38] и результатами конгресса не было значительной разницы в политическом отношении, что доказала легкость отпадения южной Болгарии и присоединения ее к северной. Но даже если бы этого не произошло, общие достижения России после войны и в результате решений конгресса были более блестящими, чем прежние. Во время Берлинского конгресса нельзя было предвидеть одного: что, жалуя Болгарию племяннику тогдашней русской императрицы, принцу Баттенбергскому, Россия отдает ее в ненадежные руки. Принц Баттенбергский был русским кандидатом для Болгарии, и при его близком родстве с императорским домом можно было предположить, что отношения эти будут долгими и стойкими. Император Александр III попросту объяснял отпадение своего кузена его польским происхождением: «Polskaja mat!» [39] – было его первым возгласом, когда он разочаровался в поведении своего кузена. Одним из тех явлений, которые происходили наперекор истине и разуму было возмущение России результатами Берлинского конгресса, ведь это происходило в условиях, когда русская пресса в отношении внешнеполитическом была так мало понятна народу, когда на нее с такой легкостью производили давление. Влияние, которым в России пользовался Горчаков, подначиваемый злобой и завистью к своему бывшему коллеге, германскому имперскому канцлеру, и поддерживаемый своими французскими единомышленниками и их французскими пособниками (Ванновский, Обручев), было достаточно сильным, чтобы инсценировать в прессе во главе с «Московскими ведомостями» видимость возмущения уроном, будто бы нанесенным России на Берлинском конгрессе неверностью Германии. На самом деле не было высказано на Берлинском конгрессе ни одного русского пожелания, принятию которого не способствовала бы Германия, иногда даже путем энергичных шагов перед английским премьер-министром [40], даже несмотря на то что тот хворал и лежал в постели. Вместо того чтобы выразить признание за это, русская политика посчитала соответствующей себе продолжать под руководством пресыщенного жизнью, но все еще болезненно тщеславного князя Горчакова московских газет, работать над дальнейшим взаимным отчуждением России и Германии, чего совершенно нет в интересах как одной, так и другой из великих соседних империй. Мы ни в чем друг другу не завидуем, и нам нечего приобретать друг у друга, что могло бы пригодиться нам. Для наших взаимоотношений опасны лишь личные настроения, вроде горчаковских или тех, какими являются настроения высокопоставленных военных, породнившихся путем браков с французами, или, наконец, недопонимания между монархами, подобные тем, какие спровоцированы уже перед Семилетней войной саркастическими замечаниями Фридриха Великого по адресу русской императрицы [41]. Поэтому личные взаимоотношения между монархами обеих стран имеют большое значение для мира между двумя соседними империями, поводом к нарушению которого могут быть лишь личные чувства влиятельных государственных деятелей, но отнюдь не расхождение интересов.

Подчиненные Горчакова по министерству говорили о нем: «Он любуется собою, смотрясь в чернильницу», – так Беттина фон Арним говорила о своем шурине, знаменитом Савиньи: «Он не может перешагнуть канавы, не полюбовавшись своим отражением».

Большая часть депеш Горчакова, и притом самые содержательные, написаны не им самим, а Жомини, весьма умелым редактором, сыном швейцарского генерала, принятого императором Александром на русскую службу. Когда диктовал Горчаков, то в депешах было больше риторического подъема, но более деловой характер носили депеши, писанные Жомини.

Когда Горчаков диктовал, он любил принимать определенную позу, в виде вступления произнося: «Пишите». Секретарь, если понимал, что от него требуют, непременно бросал при особенно закругленных периодах восхищенные взгляды на своего господина, который был к этому весьма чувствителен. Горчаков с одинаковым совершенством владел русским, немецким и французским языками. Честным солдатом, которому чуждо личное тщеславие, был граф Кутузов. Первоначально он был в Петербурге на виду в качестве офицера-кавалергарда благодаря своему знатному имени, но не снискал расположения императора Николая; который, как пересказали мне в Петербурге, крикнул однажды перед фронтом: «Кутузов, ты не умеешь сидеть на коне, я переведу тебя в пехоту». Кутузов вышел в отставку и вновь вступил на службу лишь в Крымскую войну, получив какую-то маленькую должность. При Александре II он остался в армии и наконец был назначен военным уполномоченным в Берлине, где своей прямотой и простотой приобрел немало друзей. Во время французской войны он сопровождал нас в качестве русского флигель-адъютанта прусского короля и, быть может, под влиянием несправедливой оценки его кавалерийских способностей императором Николаем проделывал верхом верст по 50, по 70 в день все этапы похода, которые король и его свита проехали в экипажах. Для его простоты и для тона, установившегося на охотах в Вустергаузене [42], примечательно, что Кутузов как-то рассказывал в присутствии короля о том, что его предки происходят из прусской части Литвы и прибыли в Россию под именем Куту, на что граф Фриц Эйленбург, со свойственным ему остроумием, заметил: «Значит, пьянство вы присвоили себе лишь в России», за этим последовала всеобщая веселость, к которой искренне присоединился Кутузов. Регулярная переписка великого герцога саксонского [43] с императором Александром наряду с добросовестными донесениями этого старого солдата представляла собой еще одну возможность доставлять непосредственно царю нефальсифицированную информацию. Великий герцог, который всегда относился и продолжает относиться ко мне благосклонно, отстаивал в Петербурге хорошие отношения между обоими кабинетами.

* * *

Осенью 1876 г. в Варцине [44] я получил шифрованную телеграмму из Ливадии [45] от нашего военного уполномоченного генерала Вердера, в которой он, по поручению императора Александра, просил сообщить, останемся ли мы нейтральными, если Россия начнет войну с Австрией. При ответе на эту телеграмму я держал в уме то, что шифр Вердера не останется недоступным императорскому дворцу, ведь по опыту я знал, что даже в здании нашей миссии в Петербурге тайну шифра можно сохранить только частой сменой шифра, а не искусно сделанным замком. Я был уверен, что не могу телеграфировать в Ливадию ничего, что не дойдет до сведения императора. Уже сам факт, что подобный вопрос вообще мог быть поставлен таким образом, являлся нарушением служебных традиций. Когда один кабинет хочет обратиться к другому с вопросом подобного рода, то уместным путем будет доверительное устное зондирование через своего посла или же личное свидание монархов. Из того, что произошло между императором Николаем и Сеймуром, русская дипломатия увидела, что зондирование путем запроса представителю соответствующей державы имеет свои неудобства [46]. Склонность Горчакова обращаться к нам с телеграфными запросами через германского представителя в Петербурге, а не через русского представителя в Берлине, приучила меня обращать внимание наших миссий в Петербурге, чаще, чем при других дворах, на то, что их задача состоит не в представительстве требований русского кабинета перед нами, а в представительстве наших пожеланий к России. Велико искушение для дипломата – поддерживать свой статус на службе и в обществе путем услужения правительству, при котором он аккредитован. Еще опаснее оно, если иностранный министр сумеет склонить нашего агента к своим пожеланиям, прежде чем последний узнает все причины, по которым выполнение и даже предъявление этих пожеланий несвоевременно для его правительства.

Но вне всяких, даже русских, обычаев было то, что германский военный уполномоченный при русском дворе по приказу русского императора предъявлял нам, в бескомпромиссном стиле телеграммы, содержащие политический вопрос большой важности, к тому же во время моего отсутствия в Берлине. Я никак не мог добиться изменения старого, крайне неудобного для меня обычая, по которому наши военные уполномоченные в Петербурге посылали свои донесения не как все прочие, через ведомство иностранных дел, а докладывали собственноручным письмом непосредственно его величеству. Этот обычай возник из-за того, что Фридрих-Вильгельм III создал первому военному атташе в Петербурге, бывшему коменданту Кольберга [47] Лукаду, особо близкие отношения с русским императором. Конечно, военный атташе сообщал в таких письмах обо всем, что русский император в обычный откровенности придворной жизни говорил ему о политике, а это нередко было гораздо больше того, что Горчаков говорил нашему послу.

«Pruski Fligel-adjutant», как его называли при дворе, императора видел почти каждый день, гораздо чаще, чем Горчаков. Государь имел с ним беседы не только о военных делах, и поручения для передачи нашему монарху не ограничивались вопросами семейного характера. Центр тяжести дипломатических переговоров между обоими кабинетами находился, как во времена Рауха и Мюнстера, в большей степени в донесениях военного уполномоченного, а не официально аккредитованных посланников. Но так как император Вильгельм никогда не забывал знакомить меня, хоть и часто с опозданием, со своей перепиской с военным уполномоченным в Петербурге и никогда не принимал политических решений без обсуждения в официальной инстанции, то неудобства этих прямых сношений ограничивались запозданием информации и уведомлений, заключавшихся в этих личных докладах. Таким образом, когда император Александр, без сомнения, по совету князя Горчакова, воспользовался господином Вердером в качестве посредника, чтобы адресовать нам столь важный вопрос, то это выходило за пределы существовавшего обычая в деловых сношениях. Горчаков старался тогда доказать своему императору, что моя верность ему и мои симпатии к России неискренни или же только «платоничны», – он хотел поколебать его доверие ко мне, что ему и удалось со временем. Сначала, прежде чем ответить по существу на запрос Вердера, я попытался уклониться от ответа, сославшись на невозможность без высочайшего уполномочия решить подобный вопрос. На повторные настояния я рекомендовал обратиться с этим вопросом официальным, но надежным путем к ведомству иностранных дел через русского посла в Берлине. Однако многократные запросы, которые я получал по телеграфу через Вердера, перекрыли мне путь к уклончивым ответам. Я просил его величество телеграфно вызвать в императорскую резиденцию господина Вердера, которого в Ливадии дипломатически использовали в своих целях и который не умел дать отпор, и запретить ему принимать политические поручения, потому как это дело должно идти через русскую, а не через германскую дипломатическую службу. Император не согласился с моей просьбой, а так как император Александр, основываясь на наших личных отношениях, наконец потребовал от меня через русское посольство в Берлине высказать мое личное мнение, то я более не мог уклоняться от ответа на этот нескромный вопрос. Я просил посла фон Швейница, у которого истекал срок отпуска, перед возвращением его в Петербург посетить меня в Варцине, чтобы проинструктировать его. С 11 по 13 октября Швейниц гостил у меня. Я поручил ему как можно скорее отправиться через Петербург в Ливадию – резиденцию императора Александра. Смысл инструкции, данной мною господину фон Швейницу, состоял в том, что нашей первоначальной потребностью является сохранение дружбы между великими монархиями, которые от революции больше потеряли бы, чем выиграли от войны между собою. Если, к нашей скорби, мир между Россией и Австрией невозможен, то хотя мы могли бы допустить, чтобы наши друзья проигрывали и выигрывали друг у друга сражения, однако не можем допустить, чтобы одному из них был нанесен столь тяжкий урон и ущерб, что окажется под угрозой его статус как независимой и имеющей в Европе значение великой державы. Это наше заявление, которое Горчаков побудил своего государя вынудить у нас для того, чтобы доказать ему платонический характер нашей любви, в последствии привело к тому, что русская буря пронеслась из Восточной Галиции на Балканы, а Россия, прервав с нами переговоры, вступила в переговоры с Австрией, потребовав, чтобы они сохранились в тайне от нас. Как я помню, сначала переговоры велись в Пеште [48] в духе соглашений в Рейхштадте, где императоры Александр и Франц-Иосиф встретились 8 июля 1876 г. [49]. На основе этой конвенции, а не вследствие Берлинского конгресса Австрия владеет Боснией и Герцеговиной [50], а русским был обеспечен нейтралитет Австрии во время их войны с турками [51].

Тот факт, что по Рейхштадтским соглашениям русский кабинет позволял австрийцам приобрести Боснию в обмен на сохранение их нейтралитета, дает возможность предполагать, что господин Убри [52] говорил нам неправду, убеждая, что в Балканской войне дело сведется лишь к promenade militaire (военной прогулке), к тому, чтобы занять излишние войска, а также к бунчукам [53] и георгиевским крестам, ведь Босния была бы слишком дорогой ценой за это. Очевидно, в Петербурге рассчитывали на то, что Болгария, отделившись от Турции, постоянно останется в зависимости от России. Эти расчеты, судя по всему, не оправдались бы и в том случае, если бы условия Сан-Стефанского мира [54] были осуществлены полностью. Чтобы не отвечать перед собственным народом за эту ошибку, постарались (и не без успеха) взвалить вину за неблагоприятный исход войны на германскую политику, на «неверность» германского друга. Это была одна из недобропорядочных фикций, ведь мы никогда не обещали ничего, кроме доброжелательного нейтралитета. Насколько честными были наши намерения, можно видеть из того, что потребованное Россией сохранение Рейхштадских соглашений в тайне от нас не пошатнуло наше доверие и доброжелательность к России. Напротив, мы с готовностью откликнулись на переданное мне в Фридрихсруэ [55] графом Петром Шуваловым желание России созвать конгресс в Берлине. Желание русского правительства заключить мир с Турцией при содействии конгресса доказывало, что Россия, пропустив выгодный момент для занятия Константинополя, не чувствовала себя достаточно сильной в военном отношении, чтобы довести дело до войны с Англией и с Австрией. За промахи русской политики князь Горчаков, без сомнения, разделяет ответственность с более молодыми и энергичными единомышленниками, сам же он не может быть свободен от ответственности он не свободен. Насколько прочной была позиция Горчакова у императора в условиях русских традиций, видно из того, что в противоположность известному ему желанию его государя он принимал участие в Берлинском конгрессе [56] как представитель России. Когда, опираясь на свое звание канцлера и министра иностранных дел, он занял свое место на конгрессе, то возникло интересное положение: начальствующее лицо – канцлер – и подчиненный ему по ведомству посол Шувалов фигурировали вместе, но русскими полномочиями был наделен не канцлер, а посол. Это можно документально подтвердить только в русских архивах (а быть может, и там не обнаружится доказательств), но, по моим наблюдениям, положение было именно таким. Это подтверждает и то, что даже в правительстве с таким единым и абсолютным руководством, как русское, согласованность политического действия не может быть гарантирована. Быть может, в наибольшей мере такое единство есть в Англии, где руководящий министр и получаемые им донесения подлежат публичной критике, тогда как в России только царствующий в данный момент император в состоянии по мере своего знания людей и исходя из своих способностей судить, кто из информирующих его слуг ошибается или обманывает его и от кого он слышит правду. Я не хочу сказать этим, что текущие дела ведомства иностранных дел в Лондоне решаются разумнее, чем в Петербурге, но английское правительство реже, чем русское, предстает перед необходимостью прибегать к неискренности, чтобы загладить промахи своих подчиненных.

Правда, лорд Пальмерстон 4 апреля 1856 г. сказал в нижней палате с иронией, которую не поняли большинство членов палаты, о том, что отбор документов о Карсе для предъявления их парламенту потребовал большой тщательности и внимания со стороны лиц, занимавших не подчиненные, а высшие должности в ведомстве иностранных дел. «Синяя книга» о Карсе [57], кастрированные депеши сэра Александра Бэрнса из Афганистана [58] и сообщения министров о происхождении ноты, которую в 1854 г. Венская конференция рекомендовала султану подписать вместо меншиковской [59], являются образцом легкости, с которой в Англии можно обмануть парламент и прессу. То, что архивы ведомства иностранных дел охраняются в Лондоне тщательнее, чем где-либо, позволяет предположить, что в них можно найти и другие подобные образцы. Но все же можно сказать, что царя обмануть легче, чем парламент.

В Петербурге при дипломатических переговорах о выполнении решений Берлинского конгресса ждали, что мы без дальнейших соглашений с другими лицами и в частности без предварительной договоренности между Берлином и Петербургом будем поддерживать и продвигать любую русскую точку зрения в пандан австро-английской. Когда я сначала дал понять и наконец потребовал доверительно, но четко высказать русские пожелания и обсудить их, то от ответа уклонились. У меня создалось впечатление, что князь Горчаков ожидал от меня, словно дама от своего поклонника, что я сам угадаю пожелания русских и буду их представлять, а России не стоит утруждать себя высказыванием их и брать на себя ответственность. Даже в тех ситуациях, когда мы могли полагать, что уверены в интересах и намерениях России, и думали, что можем искренне и без ущерба для собственных интересов дать русской политике доказательство нашей дружбы, то и тогда вместо ожидаемой благодарности мы встречали брюзжащее недовольство, так, как будто бы действовали не в том направлении и не так, как этого ожидал наш русский друг. Результат был таким же и тогда, когда мы беспрекословно поступали, согласуясь с его желаниями. В таком поведении содержалась преднамеренная недобросовестность не только по отношению к нам, но и к императору Александру, которому желали представить германскую политику бесчестной и не внушающей доверия. «Ваша дружба слишком платонична», – с упреком сказала императрица Мария одному из наших дипломатов. Правда, дружба кабинета великой державы с другими всегда остается платоничной до известной степени, ведь ни одна великая держава не может целиком поставить себя на службу другой. Она постоянно должна держать в уме не только настоящие, но и будущие отношения с остальными державами и по возможности избегать длительной принципиальной вражды с любой из них. В особенности это относится к Германии с ее центральным положением, открытым для нападения с трех сторон. Ошибки в политике кабинетов великих держав не наказываются немедленно ни в Петербурге, ни в Берлине, но они никогда не проходят без следа. В своей проверке логика истории еще строже, чем наши счетные палаты [60]. При выполнении решений конгресса Россия ожидала и требовала, чтобы на Востоке в переговорах по местным вопросам, когда речь зайдет об этих решениях, германские представители в случае разногласий между взглядами русских и представителей других держав всегда были на стороне русских. Правда, в некоторых случаях суть решения была нам безразлична, важнее нам было честно истолковать постановления и не нарушать наших отношений с другими великими державами из-за пристрастного поведения по местным вопросам, которые не касались германских интересов. Резкий и язвительный тон всей русской печати, допущенное цензурой натравливание против нас русских народных настроений заставляли считать разумным придерживаться симпатий тех иностранных держав, кроме России, на которые мы еще могли положиться.

При этом раскладе было получено собственноручное письмо императора Александра [61], который, несмотря на все свое уважение к престарелому другу и дяде, в форме, принятой в международном праве, в двух местах явственно угрожал войной примерно таким образом: в случае, если мы по-прежнему будем отказываться подчинить германское голосование русскому, мир между нами не может быть долгим. В резких и однозначных выражениях эта мысль повторялась дважды. Из письма было видно, что князь Горчаков принял участие в его составлении. Сам он 6 сентября 1879 г. в интервью с корреспондентом орлеанистского «Soleil» Луи Пейрамоном сделал демонстративное признание в любви к Франции. Позже два факта подтвердили мою догадку. В октябре одна дама из берлинского общества, остановившаяся в «Hotel de l’Europe» в Баден-Бадене [62] рядом с номером князя Горчакова, слышала, как он сказал: «Я бы хотел воевать, но Франция имеет иные намерения». А 1 ноября парижский корреспондент «Times» сообщил своей газете, что перед свиданием в Александрово [63] царь в своем письме императору Вильгельму жаловался на образ действий Германии и, между прочим, употребил следующую фразу: «Канцлер вашего величества забыл обещания 1870 г.».

Из-за позиции русской прессы и нараставшего возбуждения широких слоев народа, сопровождавшихся сосредоточением войск непосредственно вдоль прусской границы, можно было без сомнения сделать вывод о серьезности положения и угрозы императора по отношению к столь уважаемому прежде другу. Поездка в Александрово, совершенная императором Вильгельмом по совету фельдмаршала фон Мантейфеля 3 сентября 1879 г. с целью лично дать умиротворяющий ответ на письменные угрозы своего племянника, противоречила моим чувствам и моему представлению о том, что требуется делать в этой ситуации.

* * *

Во второй половине 70-х годов усилению акцентирования нашей дружбы с Россией, но без участия Австрии противостояли соображения, подобные тем, которые противоречили попытке разрешить сложные затруднения 1863 г. на пути союза с Россией. Я не знаю, в какой степени граф Петр Шувалов перед началом последней балканской войны [64] и во время конгресса был наделен полномочиями обсуждать вопрос о германско-русском союзе. Он был аккредитован не в Берлине, а в Лондоне, но личные отношения со мной позволяли ему как при поездках через Берлин, так и во время конгресса совершенно откровенно обсуждать со мной все возможности. В начале февраля 1877 г. я получил от него длинное письмо из Лондона [65]. Приведу здесь мой ответ и последующее письмо графа Шувалова.

«Берлин, 15 февраля 1877 г.

Дорогой граф!

Благодарю вас за теплые пожелания, которые вы соблаговолили написать мне. Я признателен графу Мюнстеру за то, что он так хорошо истолковал чувства, установившиеся между нами с первого нашего знакомства. Связь между нами будет длительнее, чем политические отношения, которые свели нас сегодня. По окончании моей официальной деятельности воспоминания о беседах с вами будут заставлять меня больше всего жалеть о том, чего я лишился.

Как бы ни сложилось политическое будущее наших стран, участие, которое я принимал в их историческом прошлом, заставляет меня с чувством удовлетворения вспоминать, что в вопросе о союзе между ними я всегда находился в согласии с государственным деятелем, который был самым любезным из моих политических друзей. Пока я буду оставаться на своем посту, я буду верен традициям, которые вели меня в течение 25 лет и которые совпадают с мыслями, изложенными в вашем письме относительно услуг, которые могут оказать друг другу Россия и Германия и которые они оказывали более ста лет без ущерба для специальных интересов той и другой стороны. Два европейских соседа, которые за сто с лишним лет не испытывали ни малейшего желания стать врагами, уже из одного этого обстоятельства должны прийти к выводу, что их интересы не расходятся. Вот убеждение, которое руководило мной в 1848, 1854, 1863 гг., а также в нынешней ситуации, и которое я смог внушить огромному большинству моих соотечественников. Для разрушения созданного, может быть, нужно меньше усилий, чем было затрачено на созидание, особенно если мои преемники не будут с таким же постоянством, как я, поддерживать отношения, которые не будут для них привычны и для сохранения которых иногда нужно пожертвовать самолюбием и подчинить чувство обиды интересам своего государя и своей страны. Я испытал кое-что по этой части, но я не обращаю внимания на мелкие шутки, которые учиняет со мною мой старый петербургский друг и покровитель [66], а также на его – или Орлова – «флирт» с Парижем. Такой человек, как я, не даст сбить себя с пути ложной тревогой. Но будет ли так обстоять дело с канцлерами, которые придут мне на смену и которым я не могу передать мое хладнокровие и опыт?

Их, быть может, будет легче сбить с толку в их политических суждениях при помощи официозных журналов, недоброжелательных разговоров, частных писем, которые ходят по рукам. Германский министр, у которого возникнет предположение о возможности объединения на базе реванша, может, опасаясь изоляции, попытаться оградить себя от этого, завязав неудачные и, пожалуй, даже роковые отношения, которые потом трудно будет расторгнуть. В союзе обеих империй заключается такая сила и гарантия безопасности, что меня приводит в тревогу уже сама мысль о том, что он может когда-либо подвергнуться опасности без всякого политического основания, только по воле какого-нибудь государственного деятеля, любящего разнообразие или считающего, что французский язык приятнее немецкого. Я готов с ним вполне согласиться относительно этого, не подчиняя, однако, этому соображению политику моей страны. Пока я буду возглавлять наши государственные дела, вам трудно будет отделаться от союза с нами. Но это будет продолжаться не так долго. Мое здоровье быстро ухудшается. Я попытаюсь выдержать натиск в рейхстаге, сессия которого начнется через несколько дней и не может продолжаться дольше нескольких недель. Тотчас же после ее закрытия я поеду на воды и уже не вернусь к делам. У меня есть медицинское свидетельство, что я «untauglich» («негоден»), – это технический термин для того, чтобы иметь право настаивать на отставке, но в данном случае он только удостоверяет печальную истину.

Если господь позволит мне наслаждаться несколькими годами покоя в частной жизни, то я прошу вас, дорогой граф, разрешить мне поддерживать с вами и дальше те добрые дружеские отношения, которые мне удалось завязать благодаря моей служебной деятельности, а пока прошу принять выражение чувств искренне преданного вам

ф. Бисмарка.

Прошу извинить за задержку с ответом. За последние две недели я испытывал большое затруднение при писании от руки, что-то вроде судорог, которые мешают писать, как вы увидите по почерку. Но я, однако, не хотел прибегать к чужой помощи, чтобы написать вам».

«Лондон, 25 февр. 1877.

Дорогой князь!

Я был очень глубоко тронут вашим ласковым письмом, только, право, я испытываю угрызения совести при мысли о труде, которого вам стоило написать его и о драгоценном времени (когда это такое время, как ваше), которое вы на него затратили!

Это письмо останется одним из лучших воспоминаний в моей политической деятельности, и я завещаю его моему сыну. Вследствие отсутствия вестей из Берлина и Петербурга в течение года мною овладело сомнение. Я думал, что то, что существовало, – уже более не существует. Вы убедили меня в противном. Я рад этому как русский человек, рад от всего сердца. Если бы я не встретил в вашем лице, дорогой князь, человека, который неизменен в своей политике и в благоволении к своим друзьям, то я тотчас же продал бы свои русские акции, подобно тому как вы хотели это сделать три года тому назад, потому что были обо мне слишком высокого мнения. Я переписал несколько отрывков из вашего письма и отправил их моему императору. Я знаю, что он с удовольствием их прочтет. Каждый раз, когда он находился в непосредственном контакте с вами, это давало хорошие и полезные результаты; а ведь прочесть то, что вы пишете человеку, которого удостаиваете называть своим другом, это для императора равносильно тому, как если бы он находился в непосредственных отношениях с вами. Нет необходимости добавлять, что я опустил все, что касалось Горчакова, так как я рассматривал ваши намеки на его счет как доказательство доверия к моей сдержанности. Как бы плохо я ни был осведомлен (и не без основания) о том, чего хотят в Петербурге, все же отсрочка и разоружение представляются мне вероятными. Мир с Сербией и Черногорией, как говорят, будет заключен [67]. Великий визирь [68] обратился с письмами к Деказу и Дерби, в которых заявляет, что султан [69] обещает добровольно осуществить все реформы, которые требовала конференция [70]. Европа потребует от нас дать Турции время для этого. Можно ли считать такой момент благоприятным для того, чтобы объявить войну и еще больше лишиться расположения Европы?

Мои частные дела настоятельно требуют моего нахождения в России. Как только у нас будет принято решение в том или ином смысле, я рассчитываю взять небольшой отпуск. Я надеюсь, дорогой князь, что вы позволите мне повидать вас, когда я буду проезжать через Берлин, – я чрезвычайно этого хочу. Извините за длинное письмо, но по крайне мере оно не требует у вас ни одного слова ответа. Еще раз примите, дорогой князь, мою горячую благодарность за вашу любезность и за ваше письмо, относительно которого у меня есть только одно возражение и оно касается манеры, с которой вы, к сожалению, говорите о вашем здоровье. Я уверен, что господь поддержит вас, как он оберегает все, что полезно для миллионов людей и для сохранности значимых и широких интересов.

Будьте уверены, дорогой князь, что вы всегда найдете в моем лице более чем поклонника, каких у вас достаточно и без меня, короче говоря: человека, который к вам искренне привязан и предан вам от всего сердца.

Шувалов».

* * *

Еще до конгресса граф Шувалов затронул и поставил прямо вопрос о русско-германском оборонительном и наступательном союзе. Я открыто обсуждал с ним затруднения и перспективы такого союза для нас и последствия выбора между Австрией и Россией в случае, если тройственный союз восточных держав окажется непрочным. В споре он, между прочим, сказал: «У вас кошмар коалиций», на что я ответил: «Поневоле». Самым действенным против этого средством он считал средством против этого он считал прочный, нерушимый союз с Россией, так как с исключением этой державы из коалиции наших противников никакой расклад, угрожающий нашему существованию, невозможен. Я согласился с этим, но выразил опасение в том, что если германская политика ограничит свои перспективы только союзом с Россией и согласно русским пожеланиям откажет прочим государствам, то она может оказаться в неравном положении по отношению к России, так как географическое положение и самодержавный строй России дают последней возможность легче отказаться от союза, чем это могли бы сделать мы. Кроме того, сохранение старинной традиции прусско-русского союза всегда зависит лишь от одного человека, т. е. от личных симпатий царствующего в настоящий момент русского императора. Главным образом, наши отношения с Россией основаны на личных отношениях между обоими монархами, на правильном развитии этих отношений при искусности двора и дипломатии и на образе мыслей представителей обеих держав. Были случаи, когда при довольно беспомощных прусских посланниках в Петербурге взаимоотношения оставались близкими благодаря умениям таких военных уполномоченных, как генералы фон Раух и граф Мюнстер, несмотря на то, что у обеих сторон некоторые основания для обиды были. Также мы видели, что такие вспыльчивые и раздражительные представители России, как Будберг и Убри, своим поведением в Берлине и своими донесениями, основанными на личном недовольстве, создавали впечатления, которые могли оказать непоправимое воздействие на взаимоотношения обоих народов в сто пятьдесят миллионов человек. Помню, в бытность мою посланником в Петербурге князь Горчаков, чьим неограниченным доверием я пользовался в то время, давал мне читать, пока я ожидал его, еще нераспечатанные донесения из Берлина, прежде чем просматривал их сам. Порой я бывал поражен, видя из этих донесений, с каким недоброжелательством мой бывший друг Будберг подчинял задачу поддержания существующих взаимоотношений своей обиде по поводу какого-нибудь случая в обществе или даже простому желанию сообщить двору или министерству остроумную шутку о положении в Берлине. Конечно, его донесения представлялись императору без всяких комментариев и без доклада, а заметки императора на полях, которые иногда давал мне просматривать Горчаков в числе прочей деловой корреспонденции, были для меня бесспорным доказательством того, как сильно эти раздражительные донесения Будберга и Убри влияли на благожелательно расположенного к нам императора Александра II. Он делал вывод не об ошибочности суждений своих представителей, а о том, что политика Берлина недальновидна и недоброжелательна. Давая читать мне эти нераспечатанные донесения и кокетничая своим доверием, Горчаков говорил обычно: «Вы забудете то, что читать вам не следовало». Я, разумеется, давал об этом слово, просмотрев депеши в соседней комнате. Я держал это слово, пока находился в Петербурге, ведь моей целью не было омрачать отношения между нашими дворами жалобами на русского представителя в Берлине, к тому же я опасался небрежного использования моих сообщений для придворных интриг и травли. Вообще хотелось бы, чтобы нашими представителями при дружественных дворах были такие дипломаты, которые, не нарушая общей политики своей страны, старались бы по возможности сохранять отношения между обоими государствами, по возможности могли смолчать об обидах и сплетнях, сдерживая свое остроумие и скорее акцентируя положительную сторону дела. Я часто не представлял на высочайшее прочтение донесений наших представителей при германских дворах потому, что они скорее стремились сообщить что-либо пикантное, передать предпочтительно раздражающие высказывания или явления, нежели заботились об улучшении и поддержании отношений между дворами, а ведь это неизменно является задачей нашей политики в Германии. Я считал, что вправе не доносить из Петербурга и Парижа того, что могло безрезультатно раздражать или же было пригодно только для сатирических пассажей, а став министром, не представлять подобных донесений на высочайшее прочтение. В обязанность посла, аккредитованного при дворе великой державы, не входит автоматическое донесение обо всех доходящих до его слуха глупостях и злостных выпадах. Не только посол, но и каждый германский дипломат при германском дворе не должен писать таких донесений, какие посылались в Петербург Будбергом и Убри из Берлина и Балабиным из Вены в расчете, что остроумные донесения будут прочтены с интересом и вызовут веселье. Пока отношения дружественны и должны таковыми остаться, следует избегать провокаций и сплетен. Однако тот, для кого важна только внешняя форма деловых сношений, считает самым правильным, чтобы посланник сообщал безоговорочно все, что он слышит, предоставляя министру возможность по его усмотрению оставить без внимания или же особо не замечать то, что последний пожелает. Разумность этого с деловой точки зрения зависит от личности министра. Поскольку я считал себя таким же дальновидным, как господин фон Шлейниц, и принимал более вовлеченное и добросовестное участие в судьбе нашей страны, нежели он, то я считал своим правом и обязанностью не доводить до его сведения некоторых вещей, которые в его руках могли быть поводом для травли и интриг при дворе в духе той политики, которая противоречила политике короля. После этого отступления вернусь к переговорам, которые я вел во время балканской войны с графом Петром Шуваловым.

Я сказал ему, что если бы мы пожертвовали нашими отношениями со всеми остальными державами, чтобы упрочить союз с Россией, то при нашем открытом географическом положении мы бы оказались в опасной зависимости от России в случае, если Франция и Австрия резко проявят стремления к реваншу. Уживчивость России с державами, которые, как и мы, не могут существовать без ее доброжелательности, может иметь свои пределы, в особенности если учитывать политику князя Горчакова, напоминающую мне порой азиатские воззрения. Он часто позволял себе пресекать любое политическое возражение аргументом: «Император очень раздражен». На что я обычно отвечал с иронией: «Мой тоже!» Шувалов на это заметил: «Горчаков – скотина», – на петербургском жаргоне это понимается не так грубо, как звучит, это значит: «он не пользуется никаким влиянием». Тем, что Горчаков формально все еще ведет дела, он обязан только уважению императора к его возрасту и прежним заслугам. По какому поводу Россия и Пруссия могли бы когда-либо серьезно вступить в конфликт? Между ними нет такого вопроса, который мог быть достаточно важным поводом к этому. Я согласился с последним, но напомнил об Ольмюце и Семилетней войне [71]. Ссоры возникают и по ничтожным причинам, даже из-за формальных вопросов. Не только Горчакову, но и некоторым другим русским было бы трудно считать друга равноправным и обращаться с ним в соответствии с этим. Я лично не обращаю внимания на внешние формы, но теперешней России свойственны пока не только внешние формы, но и претензии Горчакова. Тогда я отклонил «выбор» между Австрией и Россией и рекомендовал союз трех императоров или по крайней мере сохранение мира между ними.

* * *

Тройственный союз, которого я изначально желал добиться после заключения Франкфуртского мира [72] и относительно которого я уже в сентябре 1870 г., в бытность мою в Мо, зондировал мнение Петербурга и Вены, представлял собой союз трех императоров, заключенный с перспективой присоединения к нему и монархической Италии. Союз этот имел своей целью ведение борьбы между обоими европейскими направлениями, прозванными Наполеоном республиканским и казацким, которая, как я опасался, в той или иной форме предполагалась. По нынешним понятиям я назвал бы их, с одной стороны, системой порядка на монархической основе, а с другой стороны, социальной республикой, в которой антимонархическое развитие медленно или скачкообразно снижается до тех пор, пока созданное этим нестерпимое состояние делает наконец разочарованное население стремящимся к насильственному возвращению монархических учреждений в цезаристской форме. Избежать этого circulus vitiosus (порочного круга) и постараться уберечь от него современное поколение или его потомство – вот задача, заслуживающая большего внимания у еще жизнеспособных монархий, чем соперничество из-за влияния на осколки национальностей, населяющих Балканский полуостров. Если монархические правительства покорятся шовинистским чувствам своих подданных, а не проявят понимания того, что сплотиться в интересах государственного и общественного порядка необходимо, то, боюсь, что предстоящая международная революционная и социальная борьба примет еще более угрожающие формы, при которых монархическому строю будет труднее победить. Самый скорый способ избежать этой борьбы я с 1871 г. искал в союзе трех императоров и в стремлении предоставить монархическому принципу в Италии возможность твердо опираться на этот союз. Когда в сентябре 1872 г. состоялось свидание трех императоров в Берлине, а затем, в мае следующего года, визиты моего императора в Петербург, в сентябре – итальянского короля в Берлин, в октябре – германского императора в Вену, я рассчитывал на прочный успех. Впервые эта надежда омрачилась в 1875 г. подстрекательствами князя Горчакова, сеющего ложь о том, что мы будто бы мы намереваемся напасть на Францию, прежде чем она оправится от своих ран. Во время люксембургского вопроса (1867 г.) я был ярым противником превентивных войн, т. е. таких наступательных войн, которые мы вели бы только на основании предположения, что впоследствии и мы должны будем вынести войну с лучше подготовленным неприятелем. То, что в 1875 г. мы сможем победить Францию, по мнению наших военных, было возможным, но не так уж вероятно было то, что прочие державы в этом случае сохранили бы нейтралитет. Если уже в последние месяцы до версальских переговоров [73] меня ежедневно беспокоила опасность европейского вмешательства, то видимая злоумышленность нападения, предпринятого нами только для того, чтобы не дать Франции прийти в себя, послужила бы желанным предлогом сначала для английских тирад о гуманности, а затем и для России – поводом обозначить переход от политики личной дружбы обоих императоров к холодной политике русских государственных интересов, сыгравших решающую роль в 1814 и 1815 гг. при определении французской территории [74]. С точки зрения русской политики, вполне возможно, что удельный вес Франции в Европе не должен пасть ниже некоторых пределов. Мне кажется, что эти пределы были достигнуты Франкфуртским миром. В 1870 и 1871 гг. в Петербурге, может быть, еще не с такой ясностью понимали это, как пять лет спустя. Во время нашей войны с Францией петербургский кабинет, думаю, едва ли мог предугадать, что после войны он будет иметь своим соседом столь сильную и сплоченную Германию. В 1875 г. я предполагал, что на берегах Невы уже царили некоторые сомнения в том, правильно ли было дать зайти событиям так далеко, не вмешиваясь в их развитие. Досаду, которую уже испытывали в то время официальные круги, сглаживали искренняя дружба и уважение Александра II к своему дяде. Если бы мы тогда пожелали возобновить войну только для того, чтобы не дать больной Франции оправиться, то после нескольких неудачных конференций для предотвращения войны наше военное командование, без сомнения, оказалось бы во Франции в том положении, которого я опасался в Версале при затягивании осады Парижа. Война закончилась бы не заключением мира с глазу на глаз, а на конгрессе, как в 1814 г., с привлечением побежденной Франции, а при той неприязни, которую к нам питали, быть может, опять, как и тогда, под руководством какого-нибудь нового Талейрана [75].

Еще в Версале я боялся, что участие Франции на Лондонской конференции по вопросу о статьях Парижского мира относительно Черного моря может быть использовано с такою же наглостью, какая наблюдалась у Талейрана в Вене, для того чтобы пристегнуть франко-германский вопрос к программе конференции. Поэтому, я при с помощью внешних и внутренних влияний воспрепятствовал участию Фавра в этой конференции, несмотря на обращения с разных сторон. Сомнительно, чтобы в 1875 г. сопротивление Франции нашему нападению на нее было бы таким слабым, как думали наши военные. Надо не забывать, что в договоре от 3 января 1815 г. между Францией, Англией и Австрией побежденная (и частично еще оккупированная неприятелем) Франция, изнуренная двадцатью годами войны, все же была готова выставить для коалиции против Пруссии и России 150 тысяч солдат немедленно и 300 тысяч позднее. 300 тысяч старых солдат, которые были в плену у нас, вновь вернулись во Францию. Наконец, сильная Россия в качестве союзника оказалась бы, конечно, не на нашей стороне, как в январе 1815 г., и не благожелательно нейтральной, как во время германо-французской войны, а возможно, и проявила бы враждебность у нас в тылу. Из циркулярной депеши, разосланной Горчаковым в мае 1875 г. всем русским миссиям, видно, что русскую дипломатию уже тогда провоцировали действовать против нашей мнимой склонности к войне. За этим последовали суетливые старания русского канцлера испортить наши (и в особенности лично мои) хорошие отношения с императором Александром. Эти старания проявились, между прочим, в том, что Горчаков через посредство генерала Вердера вынудил меня отказаться дать обещание нейтралитета в случае русско-австрийской войны. Тот факт, что после этого русский кабинет непосредственно и притом тайно обратился к венскому кабинету, опять-таки знаменовал такую фазу горчаковской политики, которая препятствовала моему стремлению к монархически-консервативному тройственному союзу.

* * *

Граф Шувалов был прав, говоря, что мысль о коалициях вызывает у меня кошмары. Мы вели победоносные войны против двух великих держав Европы. При этом важно было удержать по крайней мере одного из обоих могущественных противников, с которыми мы уже встречались на поле сражений, от искушения, состоявшего в возможности взять реванш при с другим.

Для всех знающих историю и галльскую национальность было ясно, что о Франции здесь и речи идти не может. Также было ясно то, что если возможно было без нашего согласия и ведома заключить секретный договор в Рейхштадте, значит, не было ничего невероятного и в старой коалиции Кауница между Францией, Австрией и Россией [76], как только в Австрии у правительственной кормушки оказались подходящие для этого скрыто существующие элементы. Они могли подыскать повод для того, чтобы снова оживить старое соперничество, старое стремление к гегемонии в Германии как фактор австрийской политики либо опираясь на Францию, как это намечалось во времена графа Бейста [77] и зальцбургского свидания с Луи-Наполеоном в августе 1867 г. [78], либо сближением с Россией, как это проявилось в секретном соглашении в Рейхштадте.

Принимая во внимание историю Семилетней войны [79] и Венского конгресса, я не могу дать немедленный ответ на вопрос о том, какую поддержку в этом случае могла бы ожидать Германия от Англии, скажу только, что если бы не победы, одержанные Фридрихом Великим, то Англия, вероятно, еще раньше отказалась бы от защиты интересов прусского короля. Эта ситуация требовала попыток в ограничении возможности появления антигерманской коалиции путем обеспечения прочных договорных отношений хотя бы с одной из великих держав. Так как английская конституция не допускает заключения союзов на определенный срок, а союз с одной Италией не мог служить достаточным противовесом коалиции трех остальных великих держав (даже в том случае, если бы будущее поведение и внутреннее устройство Италии были совершенно независимы не только от Франции, но и от Австрии), то выбор мог быть сделан только между Австрией и Россией. Для того чтобы уменьшить возможности образования коалиции, нам оставался только указанный выбор. Союз с Россией я считал более сильным в материальном плане. Прежде он также казался мне и более надежным, так как традиционная династическая дружба, общность монархического чувства самосохранения и отсутствие каких-либо исконных противоречий в политике казались мне более важными, чем изменчивые впечатления венгерского и славянского общественного мнения, а также и католического населения габсбургской монархии. Абсолютно надежным и долговременным не был ни один из этих союзов – ни династическая связь с Россией, ни популярность венгерско-германских симпатий. Если бы в Венгрии всегда брали верх разумные политические соображения, то эта храбрая и независимая нация четко понимала бы, что, будучи островом среди необъятного моря славянского населения, она при своей небольшой численности может оградить себя, только опираясь на немцев в Австрии и Германии.

* * *

Еще в Гаштейне, перед отъездом императора Вильгельма в Александрово, я имел свидание с графом Андраши, которое состоялось 27 и 28 августа. После того как передал ему суть положения, он заключил из моих слов: «Естественным ответным ходом против франко-русского союза будет австро-германский союз». Так он сам и сформулировал вопрос, для обсуждения которого я подготовил наше свидание. Без труда пришли мы к предварительному соглашению о сугубо оборонительном союзе против русского нападения на одну из сторон. Но мое предложение распространить союз и на случай других нападений, кроме русского, граф оставил без внимания. Я, не без усилий получив от его величества полномочия на официальные переговоры, с этой целью поехал обратно через Вену.

10 сентября, перед отъездом из Гаштейна, я написал баварскому королю такое письмо:

«Гаштейн, 10 сентября 1879 г.

Ваше величество были прежде столь милостивы выразить мне высочайшее ваше удовлетворение моими стараниями сохранить в равной степени мирные и дружественные отношения Германской империи с обеими соседними великими империями – с Австрией и Россией. Задача эта в течение последних трех лет становилась тем труднее, чем сильнее русская политика подпадала под влияние отчасти агрессивных, отчасти революционных веяний панславизма. Уже в 1876 г. нам неоднократно предъявляли из Ливадии требования заявить в бескомпромиссной форме, останется нейтральной Германская империя в случае войны между Россией и Австрией. Уклониться от этого заявления не получилось, и русская военная буря пока перенеслась на Балканы. Успехи русской политики, достигнутые в результате этой войны, достаточно значительные даже после Берлинского конгресса, к сожалению, не смогли охладить возбужденность русской политики в той степени, как это было бы желательно для миролюбивой Европы. Амбиции России по-прежнему выглядят беспокойно и воинственно, а влияние панславистского шовинизма на настроения императора Александра усилилось, поэтому вместе с серьезной, по-видимому, неприязнью к графу Шувалову император подверг осуждению и его дело – Берлинский конгресс. Руководящим министром, если таковой вообще имеется в настоящее время в России, является военный министр Милютин. Теперь, после заключения мира, по его требованию последовали немыслимые вооружения, несмотря на то, что России в настоящее время никто не угрожает. Вопреки всем финансовым жертвам, коих потребовала война, численность русской армии в мирное время увеличена на 56 тысяч, а численность армии военного времени на западной границе увеличится почти на 400 тысяч человек. Эти вооружения могут быть предназначены только против Австрии или Германии, а расположение войск в царстве Польском соответствует этому назначению. Военный министр и в технических комиссиях открыто заявил, что России надлежит готовиться к войне «с Европой».

Если нет сомнения в том, что император Александр, сам не желая войны с Турцией, все же вел ее под давлением панславистов, и если учесть, что с того времени эта партия только усилила свое влияние благодаря тому, что агитация, стоящая за ней, производит теперь на императора более глубокое и опасное впечатление, нежели прежде, то можно опасаться, что панславистам удастся точно так же получить подпись императора Александра для дальнейших военных действий на Западе. Таких министров, как Милютин или Маков, не могут испугать европейские затруднения, с которыми Россия может столкнуться на этом пути. Это правда, если справедливы опасения консерваторов России, что партия движения (Bewegungspartei), стремясь втянуть Россию в тяжелые войны, хочет не столько победы России над заграницей, сколько переворота внутри страны. При этих условиях мне сложно избавиться от мысли, что в будущем и, быть может, даже в самом близком, миру угрожает Россия, и притом только Россия. По нашим данным, сведения, которые Россия собирала за последнее время затем, чтобы выяснить, найдет ли она, в случае если развяжет войну, поддержку во Франции и Италии, дали, конечно, отрицательный результат. Италия была признана бессильной, а Франция сообщила, что на данный момент не хочет войны и в союзе с одной Россией не чувствует себя достаточно сильной для наступательной войны против Германии. В этом положении Россия предъявила нам в течение последних недель требования, в результате которых мы должны сделать окончательный выбор между Россией и Австрией, предписав германским членам комиссий по восточным делам в спорных вопросах голосовать только с Россией. Однако, по нашему мнению, постановления конгресса были правильно поняты большинством в составе Австрии, Англии и Франции; поэтому Германия голосовала вместе с ними, в результате чего Россия осталась в меньшинстве: отчасти с Италией, отчасти – без нее. По сравнению с миром между великими державами такие вопросы, как, например, положение моста у Силистрии, уступленная Турции военная дорога в Болгарии, управление почт и телеграфов, пограничные споры относительно некоторых деревень, сами по себе очень незначительны. Несмотря на это, русское требование, чтобы по этим вопросам мы голосовали не с Австрией, а с Россией много раз сопровождалось недвусмысленными угрозами о последствиях, которые наш отказ, возможно, будет иметь для внешнеполитических отношений обеих стран. Этот факт, привлекающий к себе внимание и совпавший с отставкой графа Андраши, конечно же, смог возбудить опасение, что между Россией и Австрией состоялось тайное соглашение в ущерб Германии. Но опасение это не подтверждено. Ведь к беспокойной русской политике Австрия испытывает такое же неприятное чувство, как и мы, и, кажется, склонна к союзу с нами в целях совместного отражения возможного нападения России на одну из обеих держав. Если бы Германская империя заключила с Австрией такой договор, который ставил бы себе целью по-прежнему заботливо сохранять мир с Россией и в то же время обеспечивал бы помощь друг другу в случае нападения на одну из держав, я бы считал это существенной гарантией европейского мира и безопасности Германии. Взаимно застраховавшись таким образом, обе державы могли бы вновь посвятить себя укреплению союза трех императоров.

В союзе с Австрией Германская империя не нуждалась бы в поддержке со стороны Англии, а при мирной политике обоих великих имперских систем европейский мир был бы гарантирован 2 миллионами воинов. Чисто оборонительный характер этой взаимной опоры двух немецких держав не носил бы ни для кого вызывающего характера, потому как с точки зрения международного права эта взаимная страховка уже существовала в Германском союзе на протяжении 50 лет – с 1815 г. В случае, если соглашение подобного рода не состоится, никто не сможет упрекнуть Австрию, если, под давлением русской агрессии и не будучи уверена в Германии, она в конце концов будет искать сама более тесного сближения с Францией или с Россией. В последнем случае Германия, учитывая наши отношения с Францией, окажется совершенно изолированной на континенте. Если же Австрия сблизится с Францией и с Англией, так же как и в 1854 г., то Германия не сможет обойтись без России и, чтобы не остаться изолированной, должна будет соединить свои пути с ошибочными и опасными путями русской внешней и внутренней политики. Если Россия заставит нас сделать выбор между нею и Австрией, то я думаю, что Австрия укажет нам консервативный и мирный путь, а Россия – неблагонадежный. Зная политические взгляды вашего величества, я имею смелость надеяться, что вы всемилостивейше разделяете мнение, высказанное мною. Я был бы счастлив получить этому подтверждение. Трудности задачи, которую я поставил перед собой, сами по себе огромны, к тому же они значительно усугубляются необходимостью по такому большому и многогранному делу письменно вести переговоры отсюда, где я могу надеяться лишь на собственную работоспособность, в результате сильного переутомления совершенно недостаточную. По состоянию моего здоровья мне уже пришлось продлить нахождение тут, но я надеюсь после 20-го числа этого месяца отправиться через Вену обратно. Если до тех пор не получится добиться чего-либо определенного, то опасаюсь, что настоящий благоприятный момент будет упущен, а с отставкой Андраши, трудно сказать, представится ли он когда-либо вновь. Я считаю своим долгом почтительнейше довести до сведения вашего величества мой взгляд на положение и политику Германской империи и прошу ваше величество всемилостивейше принять во внимание тот факт, что граф Андраши и я взаимно обязались держать втайне вышеизложенный план и что до сих пор только обоим императорам известно о намерении их руководящих министров достичь соглашения между их величествами империи».

В дополнение приведу ответ короля на это письмо:

«Любезный князь Бисмарк!

С искренним сожалением узнал я из вашего письма от 10-го числа сего месяца, что действию киссингенских и гаштейнских вод помешали ваши усиленные и утомительные занятия делами. С вашим доскональным изложением о современном политическом положении я ознакомился с величайшим интересом и приношу вам свою живейшую благодарность. Если между Германской империей и Россией дойдет дело до военных осложнений, то столь глубоко прискорбная перемена во взаимоотношениях обеих империй доставит мне величайшее огорчение, но я все еще надеюсь, что такой поворот дела можно предотвратить, оказав умиротворяющее влияние на его величество российского императора. Во всяком случае вашим стараниям заключить тесный союз между Германской империей и Австро-Венгрией с моей стороны обеспечены полное одобрение и сильнейшие пожелания счастливого успеха. Желая вам с новыми силами вернуться на родину, с удовольствием повторяю свое заверение в совершенном уважении, с каким я всегда пребываю к вам.

Берг, 16 сентября 1879 г.

Ваш искренний друг

Людвиг».

«Гаштейн, 19 сентября 1879 г.

С почтительной благодарностью получил я милостивое письмо вашего величества от 16-го числа сего месяца и к своему счастью увидел в нем согласие вашего величества с моими стараниями к взаимному сближению с Австро-Венгрией. Всеподданнейше замечу, что в отношениях с Россией нам пока не предстоит непосредственная опасность военных осложнений, которая глубоко огорчила бы и меня не только с политической, но и с личной точки зрения. Эта опасность скорее возросла бы лишь в том случае, если бы Франция согласилась на совместное выступление с Россией. До сих пор этого не произошло, и, согласно с намерениями его императорского величества, наша политика приложит все усилия к тому, чтобы по-прежнему поддерживать и укреплять мир империи с Россией путем прямого воздействия на его величество императора Александра. Переговоры с Австрией о более тесном взаимном сближении имеют лишь мирные, оборонительные цели, а наряду с этим также развитие путей сообщения. Предполагая завтра выехать из Гаштейна, я надеюсь в воскресенье быть в Вене. С всеподданнейшей благодарностью вашему величеству за благосклонное сочувствие здоровью, честь имею быть, с глубочайшим почтением, всеподданнейший слуга вашего величества

ф. Бисмарк».

* * *

Договор, который мы заключили с Австрией для совместной защиты от русского нападения, является publici juris (общеизвестным).

О заключении же этими державами такого же оборонительного союза против Франции доступных сведений нет.

Австро-германский союз не несет в случае войны с Францией (которая в первую очередь угрожает Германии) тех гарантий, какие он дает в случае войны с Россией, более вероятной для Австрии, чем для нас. Между Германией и Россией нет такого расхождения интересов, которое содержало бы зачатки непримиримых конфликтов и разрыва. Наоборот, совпадение интересов в польском вопросе и последствия традиционной династической солидарности в противоположность стремлениям к перевороту дают все основы для совместной политики обоих кабинетов. Эти основы ослабила десятилетняя фальсификация общественного мнения, осуществляемая русской прессой, которая в читающей части населения порождала и питала искусственную ненависть ко всему немецкому. Царствующая династия вынуждена с этим мнением считаться, несмотря на то что император желал поддерживать дружбу с Германией.

Но едва ли русские массы настроены против немецкого влияния более враждебно, нежели чехи в Богемии и Моравии, словенцы на территории бывшего Германского союза и поляки в Галиции [80]. Правильно сказать, что, остановив свой выбор на союзе с Австрией, а не с Россией, я ни в какой мере не закрывал глаза на сомнения, затруднявшие этот выбор. Я считал, что необходимо, как и раньше, длить добрососедские отношения с Россией, наряду с нашим оборонительным союзом с Австрией, ибо у Германии нет гарантии, что избранная ею комбинация не потерпит крушения, но зато есть шанс сдерживать антигерманские стремления в Австро-Венгрии до тех пор, пока германская политика не разрушит моста между Берлином и Петербургом и не вызовет непреодолимого разрыва между Россией и нами. Пока такого необратимого разрыва нет, Вена будет в состоянии усмирять элементы, враждебные или чуждые союзу с Германией. Если же разрыв или даже полное охлаждение между нами и Россией будут казаться непоправимыми, то и у Вены вырастут претензии, которые она и предъявит своему германскому союзнику. Во-превых, она потребует расширить casus foederis (оговоренное условие союза), который до сих пор, согласно опубликованному тексту, распространяется только на защиту от русского нападения на Австрию; во-вторых, Вена попросит подменить указанный casus foederis защитою австрийских интересов на Балканах и на Востоке, что с успехом пыталась сделать даже наша пресса. Логично, что у жителей Дунайского бассейна имеются потребности и планы, которые выходят за нынешние границы Австро-Венгерской монархии. Конституция имперской Германии показывает путь, на котором Австрия может достичь примирения политических и материальных интересов, существующих между восточной границей румынской народности (Volksstamms) и Каттарским заливом. Однако в задачи Германской империи не входит жертвовать своим статусом и кровью своих подданных для исполнения желаний соседа. Германии необходимо сохранение Австро-Венгерской монархии как независимой, сильной великой державы, прежде всего для общеевропейского равновесия. Только ради этого в неизбежном случае мир страны со спокойной совестью может быть поставлен на карту. Вене все же следовало бы воздержаться от попыток сверх этой гарантии выводить из договора о союзе требования, которые не предусмотрены при его заключении. Непосредственная угроза миру между Германией и Россией едва ли возможна иным путем, чем путем искусственного нагнетания или в результате тщеславия русских или немецких военных вроде Скобелева, которые, прежде чем слишком состарятся, желают войны, чтобы как-то отличиться. Чтобы думать и утверждать, будто германская политика руководствовалась воинственными тенденциями, заключая австрийский, а затем итальянский оборонительный союз [81], необходима невероятная степень глупости и лживости общественного мнения и печати России. Лживость здесь имеет польско-французское происхождение, а глупость – скорее русское. Польско-французская хитрость одержала на почве русского легкомыслия и невежества победу над недостатком ловкости у нас. В этом (зависит от обстоятельств) заключается сила или же наоборот – слабость германской политики. Но чаще всего честная и открытая политика успешнее старомодных хитросплетений, однако для ее успеха необходима большая доля личного доверия, которое легче утратить, чем приобрести.

* * *

При оценке Австрии даже сейчас было бы ошибкой забыть о возможности враждебной политики, которую проводили Тугут, Шварценберг, Буоль, Бах и Бейст [82]. Разве не может повториться в другом направлении та же, укорененная изнутри, политика неблагодарности, которой Шварценберг кичился в отношении России? [83] Эта политика и поставила нас в 1792–1795 гг., когда мы сражались вместе с Австрией, в затруднительное положение, так что мы оказались брошенными на произвол судьбы. Все это делалось с целью выглядеть в польских глазах сильнее, чем мы. Эта политика едва было не навязала нам войну с Россией, в то самое время как мы в качестве официальных союзников сражались за Германскую империю с Францией, а на Венском конгрессе и чуть не довела дело до войны против России и Пруссии [84]. Попытки выступить подобным образом в настоящий момент встречают препятствие в личной честности и верности императора Франца-Иосифа. Ведь этот монарх уже не так молод и неопытен, как тогда, когда, поддавшись влиянию личного озлобления графа Буоля против императора Николая, он решил оказать политическое давление на Россию несколько лет спустя после Вилагоша [85]. Но его гарантия имеет чисто личное свойство: она испарится вместе с переменой монарха, и тогда вновь могут возыметь влияние те элементы, которые в различные эпохи лелеяли политику соперничества. Любовь галицийских поляков и ультрамонтанского духовенства к Германской империи носит характер явления переменного и приспособленческого, равно как и то, что сейчас наблюдается перевес понимания пользы в германской опоре над тем чувством презрения, какое чистокровный венгерец питает к швабу [86]. В Венгрии и в Польше до сих пор живут симпатии к Франции, а среди духовенства всей габсбургской монархии католическо-монархическая реставрация во Франции могла бы снова реставрировать те отношения, которые в 1863 г. и между 1866 и 1870 гг. выражались в общности дипломатических выступлений и в более или менее созревших проектах договора. Только личность нынешнего императора австрийского и короля венгерского может быть гарантией против этих возможностей. Но дальновидная политика должна угадывать все случайности, спрятанные в границах возможного. Как во времена Ольмюца, возможность спора между Веной и Берлином из-за русской дружбы может возникнуть вновь, или может вновь подавать признаки жизни, как во времена Рейхштадтского договора, при очень благосклонном к нам графе Андраши.

Учитывая такую возможность, мы считаем выгодным то, что Австрия и Россия имеют на Балканах противоположные интересы, тогда как между Россией и Пруссией-Германией нет таких интенсивных противоречий, могущих дать повод к разрыву и войне. Но при русском государственном строе все еще достаточно личного неудовольствия или небрежной политики, чтобы преимущество это испарилось с такой же легкостью, с какой императрица Елизавета из-за острот и едких замечаний Фридриха Великого примкнула к франко-австрийскому союзу против нас. Те сплетни, вымыслы и скабрезности, которыми пользовались в то время для озлобления России, в избытке существуют при обоих дворах и теперь. Но мы способны поддерживать свою независимость и достоинство по отношению к России, не обижая её и не задевая ее интересов. Недовольство и злоба, вызываемые без всякой причины, в настоящее время так же редко остаются без воздействия на исторические события, как во времена российской императрицы Елизаветы и английской королевы Анны. Но теперь влияние событий, вызванных ими, на благосостояние и будущность народов мощнее, чем 100 лет назад. Коалиция России, Австрии и Франции, как в Семилетнюю войну против Пруссии, теперь в связи с другими династическими конфликтами, так же опасна для нашего существования, в случае ее победы она еще тяжелее отразится на нашем благосостоянии, чем тогда. Было бы неразумным и нечестным из-за личного раздражения разрушить этот мост, который сближает нас с Россией.

* * *

Я всегда пытался не только оградить Германию от нападения России, но и усмирить русское общественное мнение и поддерживать уверенность в мирном характере нашей политики. Мне всегда вплоть до моей отставки удавалось благодаря личному доверию ко мне императора Александра устранять сомнения, которые провоцировали искажениями фактов иностранного и отечественного происхождения, а иногда и подводными течениями наших военных кругов. Когда на Данцигском рейде [87] я увидел императора впервые после его вступления на престол, а также и при всех встречах в дальнейшем, он, несмотря на ложь, распространявшуюся о Берлинском конгрессе, и несмотря на то что знал об австрийском договоре, был ко мне благосклонен. Эта благосклонность, основанная на том, что он верил мне, нашла истинное свое выражение в Скерневицах [88] и в Берлине. Даже впечатляющая своей бесстыдной дерзостью интрига с подложными письмами, подброшенными ему в Копенгагене, была тут же нейтрализована простым моим заверением [89]. При встрече в октябре 1889 г. мне точно так же удалось рассеять сомнения, снова внушенные ему в Копенгагене, за исключением лишь одного, а именно – останусь ли я министром. Конечно, он был осведомлен лучше, чем я, когда спросил у меня, уверен ли я в прочности своего положения у молодого императора. Я отвечал то, что думал тогда: я убежден в доверии ко мне императора Вильгельма II и не думаю, что когда-либо буду уволен в отставку, не имея на то желания, ведь при моем многолетнем опыте на службе и при доверии, которое я приобрел как в Германии, так и при иностранных дворах, его величество имеет в моем лице слугу, которого трудно будет заменить.

Император Александр выразил глубочайшее удовлетворение моей уверенностью, хотя, кажется, не вполне разделял ее.

* * *

Опасность внешних войн и того, что в ближайшей войне на западной границе в бой против нас точно так же, как сто лет назад трехцветное, может выступить красное знамя [90], была очевидна во времена Шнебеле [91] и Буланже [92], сохранилась она и теперь. Вероятность войны на два фронта [93] в некоторой степени уменьшилась со смертью Каткова и Скобелева: совсем необязательно, чтобы французское нападение на нас с той же неизбежностью повлекло за собой выступление против нас России, с какой русская агрессия повлечет выступление Франции. Склонность России сохранять спокойствие зависит не только от настроений, а еще сильнее от технических вопросов морского и сухопутного вооружения. Когда Россия решит, что в отношении своих ружей, качества своего пороха и силы своего Черноморского флота она уже готова, тон, в котором ныне ведется русская политика, станет, быть может, гораздо вольнее. Нет вероятности того, что, вооружившись, Россия без дальнейших церемоний, заручившись французской поддержкой, нападет на нас. Германская война так же невыгодна России, как русская война – Германии. Русский победитель мог бы оказаться в более благоприятных условиях в отношении размера военной контрибуции, но вряд ли он вернул бы свои издержки. Вряд ли проявившаяся во время Семилетней войны идея о приобретении Восточной Пруссии найдет еще приверженцев. Если для России уже невыносима немецкая часть населения ее прибалтийских провинций, то едва ли ее политика будет стремиться к усилению этого опасного меньшинства таким крупным довеском к нему, как Восточная Пруссия. Также вряд ли желает она увеличения числа польских подданных царя путем присоединения Познани и Западной Пруссии. Если изолированно рассматривать Германию и Россию, то невозможно отыскать хоть какое-то веское основание для войны. Пожалуй, в балканскую войну можно вступить лишь для удовлетворения воинственного задора или для предотвращения опасности от ничем не занятых армий. Но германо-русская война слишком тяжелое дело, чтобы та или другая сторона применила ее лишь как удачное занятие для армии и офицеров. Также я не могу считать, что Россия, когда она будет подготовлена, бесцеремонно нападет на Австрию, теперь же я придерживаюсь еще и того мнения, что консолидация войск на западе России имеет в виду не прямой агрессивный выпад против Германии, а только защиту на случай, если действия России против Турции вынудят западные державы к репрессиям. Когда Россия будет считать себя достаточно вооруженной, а для этого ее флот на Черном море должен набрать большую мощь, то петербургский кабинет, подобно тому как это было сделано при заключении Ункяр-Искелесского договора в 1833 г. [94], настоятельно предложит султану ссудить ему Константинополь и оставшиеся у него провинции, если он в обмен на это передаст России ключ к русскому дому, т. е. к Черному морю, имеющему форму русского замка на Босфоре. Согласие Порты [95] на такой русский протекторат при искусном ведении этого дела более чем возможно. В прежние десятилетия султан мог думать, что споры европейских держав дадут ему гарантии против России. Сохранение Турции было традиционной политикой для Англии и Австрии; но гладстоновские декларации [96] отняли у султана поддержку не только в Лондоне, но и в Вене; ведь нельзя думать, что венский кабинет откажется в Рейхштадте от традиций меттерниховского периода [97] (Ипсиланти [98], враждебное отношение к освобождению Греции), если будет уверен в английской поддержке. Флер признательности императору Николаю был развеян уже Буолем во времена Крымской войны, а на Парижском конгрессе поведение Австрии резко вернулось к старому меттерниховскому направлению, ведь оно уже не смягчалось финансовыми связями ее государственных деятелей с русским императором, а напротив, обострялось уязвленной гордостью графа Буоля. Без разлагающего воздействия неловкой английской политики Австрия 1856 г. не отреклась бы ни от Англии, ни от Порты даже ценою Боснии.

Но при нынешнем положении дел мало вероятно, что султан еще ожидает от Англии или Австрии такую же помощь и защиту, какую Россия, не жертвуя своими интересами, может ему обещать и, в виду своей близости, с успехом оказать. Если бы Россия соответствующим образом подготовилась к совершению, в случае необходимости, военного нападения на султана и на Босфор с суши и с моря, после чего бы обратилась лично к султану с предложением гарантировать его положение в серале [99], а также все провинции не только по отношению к Европе, но и по отношению к его собственным подданным, в обмен на разрешение содержать достаточно сильные укрепления и достаточное количество войск у северного входа в Босфор, – то такое предложение было бы весьма заманчивым. Но если представить, что султан по собственному или постороннему побуждению отринет предложение русских, то новый сильный Черноморский флот может получить распоряжение еще до наступления решающего момента занять на Босфоре ту позицию, в которой Россия, по ее мнению, нуждается, чтобы заиметь ключ от собственного дома. Чтобы ни происходило в этой части русской политики и что бы я ни предполагал, здесь, во всяком случае, всегда возникнет такая же ситуация, как и в июле 1853 г. [100]: Россия возьмет себе залог и будет выжидать, не попытается ли кто-нибудь (кто же именно?) отнять его. Первым ходом русской дипломатии, после этих давно готовящихся действий, будет скорее осторожное прощупывание почвы в Берлине относительно того, могут ли Австрия или Англия, в случае их вооруженного сопротивления выпадам России, рассчитывать на поддержку Германии. По моему убеждению, здесь следует отвечать отрицательно. Если бы русские тем или иным способом, насильственно или дипломатически, укрепились в Константинополе и должны были бы отстаивать его, для Германии это было бы только полезным ходом. Мы бы избавились от роли гончей собаки, натравливаемой Англией, а когда и Австрией, на русские вожделения относительно Босфора. Тогда бы мы выждали, произойдет ли нападение на Австрию и наступит ли таким образом наш casus belli (повод к войне). Правильным ходом для австрийской политики было бы предотвращение влияния венгерского шовинизма до тех пор, пока Россия укрепится на Босфоре, что сильно обострит ее отношения со средиземноморскими государствами, в первую очередь с Англией и даже с Италией и Францией, ведь это усилит для нее необходимость дружеской договоренности с Австрией. Если бы я был на месте министра Австрии министром, то не чинил бы препятствий для русских в их желании идти на Константинополь, но только после их выступления я бы начал бы с ними переговоры о соглашении. Ведь участие Австрии в турецком наследстве может быть урегулировано только путем соглашения с Россией, и чем дольше в Вене сумеют выжидать и поддерживать русскую политику в занятии далеко выдвинутых позиций, тем большей будет австрийская доля. Если Россия займет Константинополь, то её позиция по отношению к Англии только улучшится, к тому же, пока она владеет Константинополем, для Австрии и Германии опасность в её лице очень мала. Тогда уже станет невозможным то неловкое положение Пруссии, при котором Австрия, Англия, Франция могли бы, как в 1855 г., использовать нас, чтобы унизить нас на конгрессе в Париже, любезно разрешив нам явиться туда и пожаловав нам почетное упоминание в качестве европейской державы. Если в Берлине ответят отрицательно или даже угрожающе на вопрос о том, сможет ли Россия в случае нападения на нее других держав из-за ее вторжения на Босфор рассчитывать на наш нейтралитет, поскольку Австрия здесь не подвергается опасности, то Россия сначала пойдет по тому же пути, как в 1876 г. в Рейхштадте, и попытается добиться сотрудничества с Австрией. У России очень широкие возможности для предложений не только на Востоке (за счет Порты), но и в Германии – за наш счет. Надежность нашего союза с Австро-Венгрией против такого соблазна будет зависеть не только от буквы договора, но и от личных дипломатических качеств, а также от политических и религиозных течений, которые на тот момент будут доминировать в Австрии. Если русские смогут привлечь на свою сторону Австрию, то можно считать, что коалиция Семилетней войны создана против нас. Ведь Франция всегда будет нашим противником, так как ее интересы на Рейне важнее, чем на Востоке и Босфоре.

* * *

Традиционная русская политика, которая основана на общности веры и на узах кровного родства, не оправдала себя, равно как и идея «освободить» от турецкого ига и тем самым обратить в сторону России румын, болгар, православных, а при случае и католических сербов, под разными наименованиями живущих по обе стороны австро-венгерской границы. Не так уж нереально то, что в далеком будущем все эти племена будут насильственно присоединены к русскому миру. Но вот то, что одно только освобождение превратит их в приверженцев русского могущества, выглядит более невероятно. Это подтверждают прежде всего греки. Со времен Чесмы (1770 г.) [101] они считались опорой России, и еще в русско-турецкую войну 1806–1812 гг. цели императорской политики России не подлежали изменению. Пользовались ли действия гетерий во время уже ставшего популярным даже на Западе восстания Ипсиланти (этого, с помощью фанариотов [102], плода грекофильской политики в восточном вопросе) такой же единогласной поддержкой множества различных русских направлений (от Аракчеева до декабристов), не имеет значения. Всё равно греки – эти первенцы русской освободительной политики, принесли России разочарование, хотя еще и не окончательное. Освобождение греков со времен Наварина и после него даже в глазах русских перестало быть русской специальностью [103]. Но много воды утекло прежде, чем русский кабинет извлек надлежащие выводы из этого плачевного результата. Россия – сырая тяжеловесная масса, которая не может легко отзываться на каждое проявление политического инстинкта, не имея способности переварить его. Освобождение продолжалось – и с румынами, сербами и болгарами повторялось то же, что и с греками. Все эти племена охотно принимали поддержку русских для освобождения от турок, но, став свободными, они не проявляли никакой склонности заменить султана царем. «Единственный друг» царя, князь черногорский [104] (это можно извинить в силу его отдаленности и изолированности), только до тех пор будет вывешивать русский флаг, пока рассчитывает получить за это благодарность деньгами или военной силой. Я не знаю, разделяют ли в Петербурге убеждение, однако здесь Петербурге не может оставаться неизвестным, что «владыка» (Vladika) [105] был готов, а быть может, готов и теперь, встать во главе балканских народов в качестве султанского турецкого коннетабля [106], если бы эта Порта поддержала эту идею, чтобы быть полезной Черногории. Если в Петербурге хотят сделать действенный вывод из всех этих неудач, то было бы естественно ограничиваться более реальными успехами, которые можно достичь мощью полков и пушек. Поэтичная историческая картина, возникшая в воображении императрицы Екатерины, когда она дала своему второму внуку имя Константин [107], лишена практической почвы. Освобожденные народы не благодарны, а требовательны. Я думаю, что в нынешнее реалистическое время русская политика в восточных вопросах будет руководствоваться соображениями более технического, нежели мечтательного толка. Первой практической потребностью для поднятия сил на Востоке является обеспечение Черного моря. Если удастся запереть Босфор крепким замком из орудийных и торпедных установок, то южное побережье России окажется защищенным даже лучше, чем балтийское, которому превосходные силы англо-французского флота не могли причинить большого урона в Крымскую войну. Если петербургский кабинет задается целью во что бы то ни стало запереть вход в Черное море всего и для этой цели имеет в виду привлечь к себе султана – любовью, деньгами или силою, то его соображения должны быть именно такими. Если Порта не пожелает дружественного сближения с Россией и против угрозы насильственных действий сама обнажит меч, то тогда Россия подвергнется нападению с другой стороны. Именно на такой случай рассчитано, по моему мнению, сосредоточение войск на западной границе. Если же получится запереть Босфор мирным путем, то державы, считающие себя здесь потерпевшими, скорее всего до поры до времени останутся спокойными, потому что каждая будет ждать инициативы других и выжидать решения Франции. Больше, чем интересы других держав, наши интересы согласуются с движением русского могущества к югу, – можно даже сказать, что оно будет полезно нам. Дольше других мы можем ждать, пока развяжется узел, затянутый Россией.

* * *

Основываясь на полученных депешах, я поднял вопрос о визите в Россию, который по желанию его величества должен был состояться летом. Я выразил по этому поводу свои возражения, подкрепив их напоминанием о тайных донесениях из Петербурга, которые граф Гацфельдт переслал из Лондона. В них были недоброжелательные высказывания, якобы сделанные царем о его величестве и о последнем посещении России его величеством [108]. Император захотел, чтобы я прочел ему одно из таких донесений, которое как раз было у меня в руках. Я сказал, что не решусь на это, так как текст оскорбит его. Тогда император взял документ из моих рук и прочел его: он был справедливо оскорблен выражениями, которые приписывались царю. Выражения, которые приписывали Александру мнимые очевидцы, касались впечатления, которое произвел на него кузен во время его последнего визита в Петергоф, и они действительно были такими неблагожелательными, что я не знал, могу ли я вообще упомянуть об этом в донесении его величеству. У меня и без того не было уверенности в том, что сведения графа Гацфельдта правдивы (подложные документы, подсунутые императору Александру в 1887 г. из Парижа, я с успехом опроверг). Они возбуждали мысли о том, что с помощью фальсификации с другой стороны намереваются аналогичным образом воздействовать на нашего монарха, чтобы настроить его против русского родственника и сделать его врагом России в англо-русских спорных вопросов, а значит, и прямым или же косвенным союзником Англии. Но мы живем уже не в те времена, когда бесчестные шутки Фридриха Великого превращали императрицу Елизавету и госпожу де Помпадур (т. е. тогдашнюю Францию) во врагов Пруссии. Несмотря на это, я был не в силах зачитать или сообщить своему собственному суверену слова, приписанные царю. С другой стороны, я помнил, что император, как обычно, охвачен недоверием и думает, что я могу скрывать от него важные депеши, а справки, которые он наводил, касались не только меня. Император не всегда так доверял своим министрам, как доверял их подчиненным, и граф Гацфельдт, как полезный и покладистый дипломат, иногда пользовался большим доверием, чем его начальник. Во время встреч в Берлине или Лондоне Гацфельдт легко мог обратиться к его величеству с вопросом, впечатлили ли его те или иные важные сообщения. Если бы при этом выяснилось, что я не использовал их, а просто приложил к делу (а так было бы лучше) – император мог бы мысленно или устно упрекнуть меня в том, что я в интересах России скрыл от него эти депеши. Именно так днем позже было с военными донесениями одного консула. Скрытию донесений Гацфельдта противоречило мое намерение убедить императора отказаться от вторичного посещения Петербурга. Я ждал, что император учтет мой категорический отказ сообщить ему приложения к донесению Гацфельдта, ведь его отец и дед поступили бы так же. Поэтому я ограничился изложением документов, намекнув, что из них следует нежелательность визита императора для царя, которому будет легче, если визит не состоится. Текст, который император взял своими руками и прочитал, несомненно, оскорбил его настолько глубоко, насколько это вообще можно было представить.

* * *

На императора Вильгельма перемена в личных отношениях между ним и Александром III поначалу оказала такое влияние, которое не могло не тревожить.

В мае 1884 г. принц Вильгельм был послан своим дедом в Россию, чтобы поздравить наследника престола с тем, что он достиг совершеннолетия [109]. Близкое родство и уважение Александра III к своему двоюродному деду гарантировали принцу дружественный прием и заботливое отношение, к которому он еще не привык в своей семье. Выполняя наставления деда, он был осторожен и сдержан так, что у обеих сторон осталось приятное впечатление. Летом 1886 г. принц снова приехал в Россию, чтобы приветствовать в Брест-Литовске императора, который производил смотр войск в польских губерниях. Теперь его приняли еще радушнее, чем при первом визите, и он имел шанс высказать взгляды, которые понравились императору, так как произошел его разлад с болгарским князем Александром, а влияние русских в Константинополе держалось в трудной борьбе против английского влияния. Принц еще с ранней юности предвзято относился к Англии и всему английскому, был недоволен королевой Викторией и был категорически против брака своей сестры с Александром Баттенбергским. Потсдамские офицеры обсуждали тогда резкие выражения антианглийских настроений принца. Было естественно, что в политической беседе, в которую его втянул император, он был согласен со взглядами последнего – и выражал даже, может быть, больше, чем царь этому мог поверить. Скорее всего впечатление принца, что он полностью покорил Александра III, возможно, не соответствовало реальности. Когда в ноябре 1887 г., возвращаясь из Копенгагена, русский император проезжал через Берлин, принц ночью выехал ему навстречу в Виттенберг, имея намерение использовать в политических интересах свои отношения с ним. Император еще спал, и принц увидел его только перед самым Берлином, и то его сопровождала часть свиты. Спускаясь с кем-то по лестнице, после обеда во дворце, он выразил сожаление, что ему не представилось случая иметь беседу с русским императором. Такую сдержанность гостя можно было объяснить, если и не прежними впечатлениями, а скорее всего тем, что в Копенгагене в уэльских и вельфских кругах он узнал мнение о внуке королевы [110], господствующее тогда в английской королевской семье. Конечно, эта сдержанность вызвала недовольство принца Вильгельма, которое было замечено его окружением и активно раздувалось, так же им пользовались нежелательные военные элементы, считавшие тогда уместной войну против России. Эта идея так сильно захватила генеральный штаб, что генерал-квартирмейстер граф Вальдерзее всерьез обсуждал ее с австрийским послом графом Сечени. Последний же сообщил об этом в Вену, и вскоре после этого император России спросил германского посла фон Швейница: «Зачем вы натравливаете Австрию против меня?»

* * *

Граф Филипп Эйленбург, посланник в Ольденбурге, пользовавшийся за свой светский талант особой благосклонностью его величества и часто приглашавшийся ко двору, сообщил моему сыну доверительно, что императору моя политика кажется слишком «русофильской», поэтому моему сыну или мне самому нужно как-то пойти навстречу императору и объясниться с ним, устранив недовольство его величества. «Что здесь можно считать русофильством?» – спросил мой сын. Он хотел бы знать, какие политические действия переходят за грань простой дружественности по отношению к русским, т. е. приносят ущерб нашей политике. Наша внешняя политика является тщательно продуманным целым, которое не под силу понять политикам-любителям и военным, севшим на уши его величеству. Если его величество так падко на интриги, что уже не питает доверия ко мне, то пусть он отпустит с богом моего сына и меня. Мой сын самым честным образом и, не щадя себя, сотрудничал со мной в политике, подорвав свое здоровье в той нестерпимо нервной обстановке, в которой он всегда пребывал. А если от него еще и потребуют теперь политики, зиждущейся на «настроениях», то он предпочтет уйти: и лучше сегодня, чем завтра. Вероятно, ждавший другого ответа, граф Эйленбург сразу сменил тон и настоятельно просил не делать из его замечаний никаких выводов, ведь он просто не так выразился. Через несколько дней, когда Берлин посещал персидский шах [111], император дал указание моему сыну, что печать должна выступить против нового русского займа, потому как он не желает, чтобы еще большие суммы немецких денег, затраченные на покупку русских бумаг, оказались в России, которая оплачивает ими только свои военные приготовления. На эту опасность ему указало одно высокопоставленное военное лицо, в тот же день было установлено, что это военный министр генерал фон Верди. Мой сын ответил, что дело обстоит совершенно иначе: речь идет лишь о конверсии прежних русских займов, поэтому наилучший случай для немецких держателей бумаг получить наличные деньги и избавиться от русских бумаг, по которым Россия, в случае войны, быть может, перестала бы выплачивать проценты Германии. Россия желала при этом извлечь выгоду: в дальнейшем по одному займу платить одним процентом меньше, и для этого имеется благоприятная конъюнктура на денежном рынке, следовательно, препятствовать здесь не следует. Если мы откажемся от русских бумаг, то их заберут французы, и сделка будет заключена в Париже. Его величество продолжал настаивать на том, чтобы немецкая пресса выступила против этой русской финансовой операции; он даже вызвал уже одного из советников министерства иностранных дел к себе, чтобы дать ему соответствующее указание. Мой сын заявил, что если ему не удалось передать его величеству положение дел, то он просит вызвать с докладом министра финансов, потому как официозные статьи такого толка не могут быть написаны, прежде чем будет заслушан рейхсканцлер, ведь они окажут влияние на политику в целом. Его величество в ответ на это распорядился, чтобы мой сын срочно известил меня о желании императора открыть в печати кампанию против русской финансовой операции, и через адъютанта распорядился передать заместителю отсутствовавшего как раз в это время министра финансов, что совету старейшин берлинской биржи следует приказать воспрепятствовать займу.

Глава 3

Письма

Чрезвычайно затянутое присоединение к договору от 20 апреля средних немецких государств [112], которые по этому поводу совещались в Бамберге [113]; попытки графа Буоля спровоцировать войну, потерпевшие крах вследствие очищения Молдавии и Валахии русскими войсками [114]; предложенный ими союз с западными державами [115], заключенный 2 декабря втайне от Пруссии; четыре пункта Венской конференции [116] и дальнейший ход событий вплоть до Парижского мира, заключенного 30 марта 1856 г., – все это описал по архивным материалам Зибель. Мое же официальное отношение ко всему этому изложено в сочинении «Preussen im Bundestage» («Пруссия в Союзном сейме»). О том, что творилось в это время в кабинете, о разных идеях и влияниях, коими определялись действия короля в изменявшихся условиях, меня тогда извещал генерал фон Герлах. Привожу самые интересные отрывки из его писем. Для этой переписки с осени 1855 г. мы завели что-то вроде шифра: государства обозначались названиями известных нам деревень, люди же назывались – не без юмора – именами шекспировских персонажей.

«Берлин, 24 апреля 1854 г.

Соглашение, которое Фра Диаволо (Мантейфель) заключил с (фельдцейхмейстером) [117] Гессом таково, что я не могу назвать это иначе как проигранным сражением. Все мои военные расчеты, все ваши письма, решительно доказывавшие, что Австрия никогда не решится без нас прийти к какому-либо ясному соглашению с Западом (т. е. с западными державами), прошли даром. Они испугались тех, кто запуган сам, нельзя исключить (и в этом придется согласиться с Фра Диаволо), что именно из страха Австрия решилась на смелый прыжок в сторону Запада. Теперь это соглашение стало совершившимся фактом и нам необходимо, как после проигранного боя, собрать рассеянные силы, чтобы снова дать отпор врагу. Прежде хотелось бы заметить, что в договоре все основано на взаимном соглашении. Но именно поэтому самым скорым и весьма скверным последствием будет то обстоятельство, что, если мы позволим себе правильное, с нашей точки зрения, истолкование этого, нас немедленно обвинят в двуличии и вероломстве. Нам теперь, прежде всего, нужно стать толстокожими, а затем, пока еще не произошло столкновения, постараться предупредить это и немедленно изложить и в Вене, и во Франкфурте наше толкование договора. Ведь при нынешнем раскладе у сильного и смелого министра иностранных дел руки еще не связаны. В Петербурге все нужные шаги мы предпринимаем самостоятельно и можем, стало быть, оставаться последовательными и договориться во всяком случае о взаимности и обо всем том, чего недостает в договоре. Я постарался утихомирить по мере своих сил Будберга и графа Г. фон М (юнстера), Нибур весьма усердно и активно работает в том же направлении, держит себя, как всегда, ловко и превосходно. Но нет толку латать эти прорехи, ведь это неблагодарная работа. Такова человеческая природа, а значит, и природа нашего государя: если с помощью одного слуги он подстрелил козла, а тем более косулю, то этого слугу он больше всего и приближает к себе, а с разумными и верными друзьями становится холоден. Видимо, я как раз сейчас нахожусь в таком положении, и, право, оно незавидное…

Шарлоттенбург, 9 августа 1854 г.

…Фра Диаволо до сих пор вполне благоразумен, но, как вы знаете, на него полагаться нельзя. Вам, как я думаю, предстоит наставить обе стороны на путь истины. Во-превых, постарайтесь внушить вашему приятелю Прокешу разумную политику и дайте ему понять, что теперь нет повода потворствовать Австрии в ее стремлении к войне с Россией, а затем вам нужно указать немецким государствам тот путь, которым они должны шагать… Это ужасно, что пребывание короля Фридриха-Вильгельма в Мюнхене снова возбудило энтузиазм германомании. Мечта о немецкой резервной армии во главе с ним – это чепуха, плохо влияющая на политику. Людовик XIV говорил: «Государство – это я». Его величество имеет гораздо больше оснований сказать: «Германия – это я».

Л. ф. Г.».

Следующее письмо, которое я получил от кабинет-советника Нибура, еще более прояснило настроения при дворе.

«Путбус, 22 августа 1854 г.

…Разумеется, невозможно закрывать глаза на благие намерения, если они даже направлены, по моему мнению, не туда, куда нужно, и реализуются не так, как следует. Я не отрицаю также права блюсти свои интересы, даже если они абсолютно противоположны тому, что я не могу не считать правильным. Но отсутствие правды и ясности может нагнать на меня отчаяние, поэтому я вынужден требовать их. Я не могу упрекнуть нашу политику в нечестности по отношению к другим государствам, но она заслуживает этого упрека по отношению к нам самим. Если бы мы сказали, в чем истинные мотивы такого поведения, вместо того, чтобы делать вид, будто отдельные акты нашей политики логически происходят из ее правильных основных идей, то сейчас наше положение было совершенно иным и мы могли бы многого избежать. Истинная причина нашего отказа от участия в венских совещаниях после прибытия англо-французского флота в Дарданеллы [118] и акцентирования нашей поддержки в Петербурге требований западных держав и Австрии заключается в ребяческом страхе, как бы не оказаться исключенными из “европейского концерта” [119] и “не утратить положения великой державы”. Нельзя представить ничего более нелепого, чем это. Ведь болтать об “европейском концерте”, пока две державы ведут войну с третьей, – это прямо-таки деревянное железо; а положением великой державы мы, право, обязаны не благоволению к нам Лондона, Парижа или Вены, а доблести нашего меча. К этому все время примешивается известное раздражение против России, которое я готов понять и разделить, но которому нельзя сейчас поддаваться, потому как это нанесет нам вред. Где нет честности перед самим собой, там нет и ясности. Мы живем и действуем так (хотя все же не столь спонтанно), как в Вене: там, будто в сонном дурмане, они все время ведут себя так, как будто война России уже объявлена. Но как же можно в одно и то же время быть нейтральным, выступать в роли мирного посредника и в то же время рекомендовать вещи, подобные предложениям, сделанным морскими державами [120], – это мой слабый ум не может понять».

Вот еще одна выдержка из письма Герлаха:

«Потсдам, 4 января 1855 г.

…Я думаю, что здесь мы с вами можем быть заодно если и не в принципе, то хотя бы на практике, ведь я, следуя священному писанию, считаю, что нельзя делать зла для того, чтобы вышло добро; сотворивший это будет осужден [121]. Заигрывание с Бонапартом и либерализмом есть зло, а в нашей ситуации это, по-моему, это еще и глупо. Вы забываете (ошибка каждого, кто покидает наши края) о личностях, а ведь именно они все решают. Как вы можете предпринимать такие замысловатые обходные маневры при таком беспринципном и неблагонадежном министре, которого, помимо его воли, толкнули на ложный путь, да и при таком своеобразном (чтобы не сказать жестче) государе, действия которого невозможно прогнозировать. Учтите же, что Фра Диаволо – убежденный бонапартист [122]; вспомните-ка его поведение во время государственного переворота, покровительство писаниям Квеля, а если хотите что-то посвежее, то могу вам сообщить, что на днях он в письме Вертеру (тогдашнему посланнику в Петербурге) выражал нелепое мнение, что, если мы хотим быть полезны России, нам следует присоединиться к договору от 2 декабря, чтобы иметь право голоса в переговорах… Если переговоры, происходящие в Вене, обернутся таким раскладом, что можно будет рассчитывать на успех, то нас привлекут и не станут игнорировать нас с нашим 300-тысячным войском. Это уже и сейчас было бы нереально, если бы мы своим постоянным прихрамыванием на обе ноги, а иногда и на третью, не подорвали доверие к себе и не утратили способности внушать страх. Я очень хотел бы, чтобы вы приехали сюда хотя бы на несколько дней, чтобы лучше ориентироваться. Я знаю лично, как легко дезориентироваться при длительном отсутствии. Имея ввиду такой личный характер наших условий, трудно рассказывать о них в письменной форме, тем более что тут и тут замешаны люди бесцеремонные и ненадежные. Мне всегда бывает не по себе, когда его величество откровенничает с Фра Диаволо, ведь когда король чувствует, что он чист перед богом и перед собственной совестью, он не только со мной, но и со многими другими бывает откровеннее, нежели с Фра Диаволо. В этом откровенничаньи видно смесь слабости и хитрости на одной стороне и редкого подобострастия – на другой, а приводит это к самым печальным последствиям».

* * *

Не всегда меня вызывали в Берлин по делам внешней политики, иногда это касалось вопросов, возникавших в ландтаге, куда я после моего назначения посланником [123] был переизбран 13 октября 1851 г. Когда образовался вопрос о преобразовании первой палаты в палату господ [124], я получил следующее уведомление от Мантейфеля, помеченное 20 апреля 1852 г.:

«Бузен все сильнее разжигает у короля страсть к пэрии [125]. Он утверждает, будто крупнейшие государственные люди Англии полагают, что скоро континент распадется на два лагеря: а) протестантские государства с конституционной системой, опирающейся на аристократию; б) католическо-иезуитско-демократическо-абсолютистские государства. К последним он относит Австрию, Францию и Россию. Это совершенно ошибочно, ведь никаких таких категорий нет. Каждое государство имеет свой уникальный ход развития. Фридрих-Вильгельм I не был ни католиком, ни демократом, но тем не менее он был абсолютным монархом. Однако подобные вещи сильно поражают его величество. Конституционную систему, провозглашающую господство большинства, я считаю не чем иным, как протестантскими происками».

На следующий день, 21 апреля, король написал мне:

«Шарлоттенбург, 21 апреля 1852 г.

Напоминаю вам, дорогой Бисмарк, что я рассчитываю на вас и на вашу помощь при спорах, предстоящих во второй палате относительно организации первой. К тому же из достовернейшего источника я выяснил, что существуют грязные интриги, затеваемые стадом паршивых овец из правой и смердящими козлищами из левой, умышленно или нет объединившимися для того, чтобы расстроить мои планы. Это зрелище выглядит печально при всех обстоятельствах, до того печально, что «хоть волосы на себе рви». И все это на почве машины лжи французского конституционализма, которая так дорого нам обошлась. Да исправит это господь!

Аминь.

Фридрих-Вильгельм».

* * *

Неудовольствие моими отношениями с Наполеоном происходило из понятия, вернее, из слова «легитимизм»; в современном смысле оно было сформулировано Талейраном, который в 1814 и 1815 гг. весьма успешно, будто магическую формулу для отвода глаз, использовал это слово в интересах Бурбонов. По этому поводу привожу здесь кое-какие отрывки из моей переписки с Герлахом, относящейся к более позднему периоду, однако велась она по поводу, который явствует уже из вышеприведенных выдержек.

«Франкфурт, 2 мая 1857 г.

…Будучи единодушен с вами в вопросах внутренней политики, я совершенно не могу усвоить ваш взгляд на внешнюю политику, заслуживающий, на мой взгляд, упрека в игнорировании реальностей. Вы исходите из того, что я как будто жертвую принципом ради единичной личности, импонирующей мне. Возражаю как против первого, так и против второго. Этот человек совсем мне не импонирует. У меня слабо развита склонность восхищаться людьми, да и глаза у меня так странно устроены, что я лучше различаю недостатки, нежели достоинства. Если мое последнее письмо написано в несколько приподнятом тоне, то прошу считать это лишь риторическим приемом, которым я хотел подействовать на вас. В том, что касается принципа, который я якобы принес в жертву, не могу представить себе вполне конкретно, что вы именно имеете в виду, и прошу вернуться к этому пункту в одном из последующих писем, ибо мне не хотелось бы принципиально разойтись с вами. Если же вы подразумеваете под этим принцип, который надлежит применить к Франции, ее легитимизму, то я утверждаю, естественно, что вполне подчиняю его моему специфически прусскому патриотизму; меня интересует Франция лишь в той мере, в какой она влияет на положение моего отечества; мы способны вести политику лишь с такой Францией, какая существует, и не исключать ее из политических комбинаций. Легитимный монарх, как например Людовик XIV – такой же враждебный элемент, как Наполеон I, и вздумай нынешний преемник Наполеона отказаться от трона и как частное лицо удалиться на покой, этим он не сделал бы нам никакого одолжения, и Генрих V [126] не наследовал бы ему; если даже его посадить Генриха V на вакантный, незанятый трон, ему на нем не удержаться. Как романтик, я мог бы пролить слезу об его судьбе; будь я француз, я был бы его верным слугой, но Франция, кто бы ее в данный момент ни возглавлял, останется для меня лишь фигурой, и притом неизбежной фигурой, в шахматной игре, которая называется политикой, и в этой игре я призван служить только моему королю и моей стране. Мое понятие о долге не дает мне оправдать ни в себе, ни в других людях проявления симпатий и антипатий к иностранным державам и лицам, служащим на поприще внешней политики, так как здесь таится зародыш неверности в отношении к монарху или стране, которой мы служим. Тем более, если кто-то начинает делать зависимыми от этого уже существующие дипломатические отношения и поддержание согласия в мирное время; здесь, на мой взгляд, заканчивается любая политика, и действует только личный произвол. Я убежден, что даже король не имеет права подчинять интересы отечества личным чувствам любви или ненависти к чужому; однако он несет ответственность перед богом, а не передо мной, и я этого вопроса не касаюсь. Или, может быть, вы находите принцип, которым мне якобы пришлось пожертвовать, в формуле: пруссак обязан быть противником Франции? Как следует из вышесказанного, мое отношение к иностранным правительствам определяется лишь пользой или вредом, какой может, на мой взгляд, произойти отсюда для Пруссии, а не косными антипатиями. Исключительно прусская особенность, политика чувства, совсем не встречает взаимности; любое другое правительство руководствуется в своих действиях только своими собственными интересами, как бы ни старалось оно их приукрасить правовыми или сентиментальными рассуждениями. Они милостиво принимают излияние наших чувств, их используют, в расчете на то, что они не позволят нам уклониться от их подобного использования; в соответствии с этим с нами и обращаются, то есть нас даже не благодарят, а просто считают за удобного глупца. Мне кажется, вы согласитесь со мной, если я скажу, что наш престиж в Европе теперь уже не тот, каким он был до 1848 г.; думаю даже, что все время с 1763 по 1848 г. [127], – разумеется, за исключением периода с 1807 по 1813 г. [128], – он был выше, чем сейчас. Я признаю, что в соотношении наших сил с другими великими державами мы до 1806 г. были сильнее в смысле агрессии, чем теперь, но не с 1815 по 1848 г. Тогда почти все были тем же, чем они являются до сих пор. А нам приходится сказать словами пастушка из стихотворения Гете: «Я вниз в долину спустился, но сам не знаю как» [129]. Я не имею ввиду, что я это знаю, но многое, без сомнения, заключается в следующем обстоятельстве: мы не находимся ни с кем в союзе и не ведем никакой внешней политики, – то есть активной политики; мы лишь подбираем камешки, залетающие в наш огород, и счищаем падающую на нас грязь по мере наших сил. Когда я говорю о союзах, я не подразумеваю под этим союзов оборонительных и наступательных, ведь пока миру не угрожает опасность, но все-таки намеки на возможность, вероятность или намерение заключить тот или иной союз на случай войны, примкнуть к той или иной группировке – как раз эти намеки и лежат в основе влияния, которым какое-либо государство может теперь пользоваться в мирное время. Тот, кто может в случае войны очутиться в слабейшей группировке, склонен быть сговорчивее; тот, кто совсем изолируется от других, тем самым отказывается от влияния, особенно если это самая слабая из великих держав. Союзы – это выражение общности интересов и намерений. Я не знаю, имеем ли мы сейчас какие-либо осознанные цели и намерения в политике; но то, что мы имеем интересы, нам наверняка напомнят другие. Мы же можем пока рассчитывать на союз только с теми, чьи интересы наиболее многообразно пересекаются и даже сталкиваются с нашими, то есть на союз с германскими государствами и с Австрией. Если мы намерены ограничить нашу внешнюю политику этим, то нам придется привыкнуть к мысли, что наше влияние на европейские дела в мирное время будет сведено до семнадцатой части голосов в узком совете Союзного сейма [130], а в случае войны мы останемся во дворце Турн-и-Таксис [131] одни с союзной конституцией в руках. Я спрашиваю вас: скажите, есть ли в Европе хоть один кабинет, кроме венского, который бы так кровно, естественно был заинтересован в том, чтобы не допускать усиления Пруссии, и, напротив, уменьшить ее влияние в Германии; есть ли еще хоть один кабинет, который преследовал бы эту цель более ревностно и искусно, который с таким хладнокровием и цинизмом руководствовался бы вообще в своей политике только собственными интересами и который дал бы нам, России и западным державам столько исчерпывающих доказательств своего коварства и ненадежности в качестве союзника? Стесняется ли Австрия входить в любые соглашения с заграницей, отвечающие ее выгодам, или даже открыто угрожать ими членам Германского союза? Считаете ли вы императора Франца-Иосифа натурой, способной к жертвам и преданности вообще, а ради чуждых Австрии интересов – в особенности? С точки зрения «принципа», видите ли вы какую-нибудь разницу между его буольбаховским образом правления и наполеоновским? Наполеон сказал мне в Париже, что ему, «всячески старающемуся покончить с системой чрезмерной централизации, основанной в низшей инстанции на полицейском писаре и которую я считаю одной из главных причин всех несчастий, постигших Францию», крайне странно видеть, как Австрия стремится к такой централизации всеми силами. Прошу вас далее ответить мне, не отделываясь уклончивыми выражениями: существуют ли еще правительства помимо Австрии, которые считали бы себя менее обязанными сделать что-либо для Пруссии, кроме как средние немецкие государства? В мирное время они испытывают потребность играть роль в Германском союзе и в Таможенном союзе, оберегать свой суверенитет у наших границ, ссориться с фон дер Хейдтом. Но во время войны их поведение по отношению к нам обусловливается боязнью или недоверием; даже ангелы не смогут искоренить в них это недоверие до тех пор, пока существуют географические карты, на которые можно взглянуть. Еще один вопрос: неужели и вправду вы и его величество король полагаетесь на Германский союз и на его армию в случае войны? Я не имею в виду революционную войну Франции против Германии, которая находилась бы в союзе с Россией, но войну интересов, когда Германия с Пруссией и Австрией оказались бы предоставлены самим себе. Если вы надеетесь на это, тогда наш спор продолжать невозможно: значит, мы с вами исходим из совершенно разных оснований. Что дает вам право предполагать, будто великий герцог Баденский или Дармштадтский, король Вюртембергский или Баварский, в интересах Пруссии и Австрии, возьмут на себя роль Леонида [132], если никто ни в малейшей степени не верит в единодушие и взаимное доверие между Пруссией и Австрией, и они далеко не превосходят противника силой? Вряд ли король Макс заявит Наполеону в Фонтенебло [133], что только ценой его жизни император перейдет границу Германии или Австрии. Я был крайне удивлен, узнав из вашего письма, что австрийцы заявляют, будто бы они сделали для нас в Нейенбурге [134] более, чем французы. Так нагло лгать способна только Австрия. Австрийцы не могли бы ничего сделать, даже если бы хотели, и тем более ради нас не стали бы иметь никаких дел с Францией и с Англией. Напротив, они мешали нам, как только могли, в вопросе о пропуске войск; они очерняли нас, восстановили против нас Баден, а затем были против нас, заодно с Англией, в Париже. Мне передавали и французы и Киселев, что во всех переговорах, где Гюбнер присутствовал без Гацфельдта, – это как раз были переговоры по решающим вопросам, – он всегда первый присоединялся к протестам англичан против нас; после выступала Франция, а уже за нею – Россия. Вообще-то, с какой стати стал бы кто-нибудь в вопросе о Нейенбурге действовать в нашу пользу и отстаивать наши интересы? Разве можно было ожидать что-нибудь в награду от нас или в противном случае бояться нас? Лучше, чтобы другие ожидали от нас политических действий единственно из чувства всеобщей справедливости или из желания угодить, – мы не в праве ожидать этого от других. Если наше решение состоит в том, чтобы и дальше оставаться изолированными, если мы хотим, чтобы с нами никто на считался и при случае третировали, то я, естественно, не в силах этому помешать. Если же мы хотим восстановить наш авторитет, то этого добиться нельзя, так как мы закладываем фундамент нашего будущего только на песке Германского союза и спокойно ожидаем обвала. Пока мы все уверены, что часть европейской шахматной доски закрыта для нас по нашему собственному желанию и что мы из принципа связываем себе одну руку, хотя другие пользуются обеими руками в ущерб нам, – нашим добродушием будут пользоваться без страха и без благодарности. Ведь я вовсе не призываю, чтобы мы заключили союз с Францией и конспирировали против Германии; но разве не разумнее быть с французами в дружеских, а не в холодных отношениях, пока они нас не трогают? Мне бы только и хотелось, чтобы другие не считали, что они могут брататься с кем угодно, когда мы скорее дадим вырезать ремни из нашей кожи, чем станем защищать нашу кожу с помощью Франции. Учтивость – недорогая валюта, и если ее ценой получится добиться хотя бы того, что другие перестанут считать, будто они всегда могут полагаться на Францию против нас, а нам все время нужна помощь против Франции, то одно это будет большим выигрышем для мирной дипломатии. Если мы игнорируем это средство и даже поступаем вопреки ему, то не знаю, может быть, лучше сэкономить и сократить расходы на дипломатию, так как эти люди при всем своем старании не добьются того, что может сделать без особых усилий король, а именно – возвратить Пруссии достойное положение в мирное время иллюзией дружественных отношений и возможных союзов. Также его величество способен без труда затормозить всю работу дипломатов демонстрацией холодных отношений. Чего же могу здесь добиваться я или любой другой наш посланник, когда мы производим такое впечатление, что у нас нет друзей или что мы надеемся на дружбу Австрии. Говорить, не вызывая насмешек, о поддержке со стороны Австрии в каком-нибудь важном для нас вопросе можно только в Берлине. Да и там мне известен лишь очень ограниченный круг людей, которые бы без горечи говорили о нашей внешней политике. У нас только одно средство от всех бед: броситься на шею графу Буолю и излить ему нашу братскую душу. Когда я еще был в Париже, некий граф NN потребовал развода со своей женой, бывшей наездницей, ввиду нарушения супружеской верности, когда застиг ее на месте преступления в двадцать четвертый раз. Адвокат превозносил его на суде как образец галантного и снисходительного супруга. Но и этому графу не сравниться с нашим великодушием в отношении Австрии. Собственные недочеты отражаются на нашем внутреннем положении не тяжелее, чем завладевшее всеми гнетущее чувство утраты нашего престижа за границей и совершенно пассивной роли нашей политики. Мы – тщеславная нация, нас огорчает, когда нам нечем похвастаться, и ради правительства, которое создаст нам вес за границей, мы можем стерпеть многое и многим поступиться, даже кошельком. Но если нам приходится признаться, что внутри страны мы скорее благодаря хорошему здоровью справляемся с болезнями, прививаемыми нам врачами из правительства, чем лечимся и соблюдаем здоровую диету по их предписанию, то было бы бессмысленно искать утешения в нашей внешней политике. Ведь вы, глубокоуважаемый друг, в курсе нашей политики. Так можете ли вы указать какую-нибудь цель, к которой стремилась бы эта политика, хотя бы какой-нибудь план на несколько месяцев вперед? Даже при данных обстоятельствах знают ли там, чего им собственно нужно? Знает ли это кто-либо в Берлине? Вы и вправду считаете, что у руководителей какого-нибудь другого государства также отсутствуют положительные цели и взгляды? Далее, можете ли вы мне назвать хоть одного союзника, на которого могла бы рассчитывать Пруссия, если бы дело сейчас дошло до войны. Или который бы высказался в нашу пользу в таком вопросе, как, например, Нейенбургский. Или который сделал бы что-нибудь для нас, рассчитывая на нашу помощь или опасаясь нашей враждебности? Мы самые добродушные, самые безопасные политики, и нам при этом, по сути, никто не верит. Нас считают ненадежными друзьями и неопасными врагами, будто мы в делах внешней политики делаем все, как Австрия, и во внутренней так же больны, как она. Я не имею ввиду текущий момент; но можете ли вы назвать мне хотя бы какой-нибудь позитивный план (оборонительных – сколько угодно) или какую-нибудь цель в нашей внешней политике со времен проекта Радовица о союзе трех королей. Правда, был проект с заливом Яде [135], но он остается до сих пор не осуществленным. И Австрия любезнейшим образом вытянет из-под нашего контроля Таможенный союз, ибо мы не решимся наотрез сказать «нет». Удивляюсь, откуда еще находятся дипломаты, у которых хватает смелости иметь свое мнение и не угасло еще деловое честолюбие. Наверное, я скоро, как и многие мои коллеги, ограничусь тем, что буду без лишних слов исполнять получаемые инструкции, присутствовать на заседаниях и уклоняться от участия в общем ходе нашей политики. Так ведь и здоровье сохранишь, и меньше изведешь чернил. Вы, наверное, подумаете, что я все вижу в черном свете с досады, что вы не разделяете моих воззрений, что я резонерствую, как скворец, но столь же ревностно, как и свои идеи, я стал бы отстаивать и чужие, только бы они были. А чтобы и дальше так прозябать, нам вовсе не нужен весь аппарат нашей дипломатии. Жареные рябчики, которые летят нам прямо в рот, и так не промахнутся; однако даже и это может случиться, если мы не сделаем усилия вовремя раскрыть рот, если только зевнем в эту минуту. Я же хочу одного: не избегать таких шагов, которые способны в мирное время создать у иностранных кабинетов впечатление, что мы не в плохих отношениях с Францией, что им не следует рассчитывать, будто нам необходимо их содействие против Франции, и по этой причине прижимать нас. И уж если с нами пожелают обойтись недостойным образом, то мы будем способны на любые союзы. Я настаиваю, что эти преимущества мы нам доступны в обмен на одну лишь учтивость и видимость взаимности. И теперь пусть мне докажут, что это не сулит нам никаких выгод и что нашим интересам больше отвечает такое положение, когда иностранные и германские дворы имеют причину исходить из предположения, что мы при любом раскладе должны быть вооружены против Запада и нуждаемся в союзах, а, может быть, даже в помощи против него. Пусть мне докажут, что нам следует избрать такую ситуацию даже в том случае, когда эти дворы пользуются подобным предположением в качестве основания для направленных против нас политических действий. Или пусть мне предоставят другие программы и цели, несовместимые с видимостью дружеских отношений с Францией. Не знаю, имеет ли правительство какой-либо план (который мне неизвестен), – я не думаю. Но когда отказываются от дипломатического сближения, предлагаемого великой державой, и регулируют политические отношения двух великих держав, руководствуясь лишь симпатиями или антипатиями к отдельным лицам и порядкам, менять которые не в нашей власти и воле, то я отреагирую весьма сдержанно. Я скажу: не могу согласиться с этим как дипломат и при подобной организации внешних отношений нахожу лишним и реально отмененным все дипломатическое ведомство, вплоть до консульской службы. Вы скажите: «Этот человек наш естественный враг. Скоро станет очевидно, что он именно такой и таким останется». Я мог бы возразить или на тех же основаниях заявить: «Австрия и Англия – наши противники; этот факт давно уже обнаруживается со стороны Австрии естественным образом, со стороны Англии – неестественным». Оставив это в стороне, допустим даже, что вы правы. Я однако не могу признать политически рациональным показывать наши опасения другим государствам, включая сюда Францию, еще в мирное время. Напротив, я считаю, что, пока не произойдет предвещаемый вами разрыв, было бы желательно дать понять другим, что мы не считаем войну с Францией неминуемой в более или менее близком будущем, что такая война не является чем-то неразрывно связанным с положением Пруссии, что сложные отношения с Францией – это не органический недостаток, не врожденный порок нашей природы, на котором всякий может безнаказанно спекулировать. Пока все думают, что мы холодны с Францией, до тех пор и коллега по союзу будет в этом вопросе холоден со мной…

ф. Б.».

Вот ответ Герлаха:

«Берлин, 6 мая 1857 г.

Ваше письмо от 2-го числа доставило мне большое удовольствие, потому что теперь я убежден в вашем искреннем желании сохранить или добиться единодушия со мной во взглядах, о чем большинство людей не думают, но, с другой стороны, оно вызывает потребность возражать вам и привести аргументы в поддержку моих взглядов. Прежде всего я нахожу, что в глубочайшей основе мы с вами все-таки единодушны. В противном случае мне не пришлось бы вдаваться в столь пространные возражения: ведь это было бы бессмысленно. Если вам действительно не нужно расходиться со мной принципиально, то необходимо в первую очередь определить, в чем заключается принцип, и не ограничивать себя пустыми отрицаниями типа «игнорирования реалий», «исключения Франции из политических комбинаций». Также нельзя найти этот общий принцип в «прусском патриотизме», в «пользе и вреде для Пруссии», в «службе исключительно королю и стране», так как все это разумеется само собой, относительно этого вы должны ожидать моих слов, что я надеюсь осуществить все это своей политикой и лучше и полней, нежели вы или кто бы то ни было еще. Но для меня определение принципа является делом исключительной важности именно потому, что без такого принципа я считаю все политические комбинации ошибочными, хрупкими и в высшей степени опасными. В этом меня убедил его успех в течение последних 10 лет. Теперь мне придется начать несколько издалека, со времен Карла Великого, т. е. оглянуться на тысячу лет назад. Тогда принципом европейской политики было распространение христианской веры. Карл Великий служил этому делу, ведя войны с сарацинами, саксами, аварами [136] и пр., и его политика вовсе не была непрактичной. Его наследники были захвачены беспринципными распрями, и только великие государи средневековья сохранили верность старому принципу. Прусское могущество было основано на борьбе бранденбургских маркграфов и Тевтонского ордена [137] с народами, не желавшими покориться власти императора, викария церкви. И это продолжалось до тех пор, пока кризис церкви не привел к территориализму, к упадку империи, к церковному расколу [138]. С тех пор в христианском мире не было общего принципа. От изначального принципа осталось только сознание необходимости вести борьбу против опасного могущества турок. Австрия, а потом и Россия на самом деле не были непрактичны, когда воевали с турками в соответствии с этим принципом. Войны с Турцией укрепили власть этих государств, и если бы мы сейчас сохраняли верность этому принципу борьбы с Турецкой империей, Европа или христианский мир пребывали бы – насколько человек способен судить – в более выгодном положении относительно Востока, чем теперь, когда оттуда нам грозит величайшая опасность. До французской революции – этого резкого и очень практического отпадения от церкви христовой, прежде всего в политической области – проводилась политика «интересов» так называемого патриотизма, и мы видели, куда она привела. Ничего более беспомощного, чем прусская политика с 1778 г. до французской революции [139], не существовало. Напомню о субсидиях, которые Фридрих II платил России и которые были равносильны дани, напомню о неприятии Англии. В Голландии старый престиж Фридриха II еще держался до 1787 г. [140], но Рейхенбахская конвенция [141] была уже позором, причиной которому – отступление от принципа. Великий курфюрст вел войны в интересах протестантизма, а войны Фридриха-Вильгельма III с Францией были, очевидно, войнами против революции [142]. В сущности и три силезские войны 1740–1763 гг. [143] имели протестантский характер, хотя территориальные интересы и соображения равновесия играли в них такую же роль. Принцип, привнесенный в европейскую политику революцией, совершившей шествие по Европе, как мне кажется, сохраняет свою силу до сих пор. Верность этому взгляду вовсе не оказалась непрактичной. Англия, которая до 1815 г. оставалась верна принципу борьбы с революцией и не дала обмануть себя старому Бонапарту, достигла высшей степени могущества. Австрия после многих неудачных войн все же благополучно преодолела это испытание. Пруссия серьезно пострадала от последствий Базельского мира [144] и оправилась только в 1813–1815 гг. Еще сильнее пострадала Испания [145], которую Бонапарт уничтожил. А средние немецкие государства, как вы сами считаете, являются в Германии печальным продуктом революции и порожденного ею бонапартизма, этим источником греха, продуктом, октроированным и взятым под покровительство на Венском конгрессе [146] из-за половинчатости и взаимного недоверия. Если бы в Вене руководствовались принципом и отдали Бельгию Австрии, а франконские княжества – Пруссии [147], то Германия была бы теперь в другом состоянии, особенно если бы одновременно были приведены к своим естественным размерам незаконнорожденные Бавария, Вюртемберг и Дармштадт [148]. Однако тогда принципу предпочли выравнивание границ и тому подобные чисто механические соображения. Но вам, должно быть, уже надоели мои уводящие слишком далеко рассуждения, поэтому перехожу к новейшим временам. Неужели вы считаете удачным такое положение, что сегодня, когда Пруссия и Австрия враждуют между собой, Бонапарт владычествует до самого Дессау [149] и ничто в Германии не делается без его позволения? Разве союз с Францией может заменить нам тот порядок, который существовал с 1815 по 1848 г., когда в немецкие дела не вмешивалась ни одна чужая держава? Я, как и вы, уверен, что ни Австрия, ни немецкие государства ничего для нас не сделают. Но я считаю, что Франция, т. е. Бонапарт, также ничего для нас не сделает. Мне, как и вам, не нравится, что у нас относятся к нему недружелюбно и невежливо. Исключать Францию из политических комбинаций – безумие. Но отсюда еще не следует, что необходимо забыть о происхождении Бонапарта, пригласить его в Берлин и этим спутать все понятия и внутри страны, и за рубежом. В невшательском [150] вопросе он вел себя хорошо в том смысле, что предотвратил войну и открыто сказал, что больше ничего не станет предпринимать. Но не лучше ли обстояло бы дело, если бы мы не поддавались «политике чувства», а прямо поставили вопрос перед европейскими державами, подписавшими Лондонский протокол [151] вместо того, чтобы укрываться за плечом Бонапарта, что как раз было на руку Австрии. За пленных же [152] можно было заступиться, и с ними не приключилось бы никакой беды. Далее, вы обвиняете нашу политику в изолированности. Франкмасон Узедом винил нас в том же самом, когда хотел навязать нам договор от 2 декабря [153]. Эта мысль была по нраву и Мантейфелю, ныне решительному врагу Узедома, вам же в то время, слава богу, – нет. Австрия тогда присоединилась к декабрьскому договору, – и какую пользу он ей принес? Теперь она мечется в поисках союзов. Она заключила тотчас же после Парижского мира некий квазиальянс, а сейчас как будто заключила тайное соглашение с Англией. Я тут не вижу никаких выгод, одни только затруднения. Последний союз может приобрести значение только в случае отмены франко-английского союза, да и тогда Пальмерстона будет не удержать от заигрывания с Италией и Сардинией [154]. Моим политическим принципом была и будет борьба с революцией. Вы не убедите Бонапарта в том, что он не на стороне революции. Ему и не хочется переходить в другой лагерь, так как он находит там свои безусловные выгоды. Следовательно, здесь не может идти речи ни о симпатиях, ни об антипатиях. Данная позиция Бонапарта есть «реальность», которую вы не можете «игнорировать». Но это совсем не означает, что не следует быть вежливым и уступчивым, признательным и предупредительным по отношению к нему и что в определенных случаях нельзя с ним вести переговоров. Однако если мой принцип, т. е. принцип противодействия революции, верен, – а я думаю, что и вы его признаете, – то нужно постоянно держаться его и на практике. Ведь к тому времени, когда вопрос будет актуален, – а это время придет, если принцип верен, – те, которые также должны признать его (как, возможно, скоро Австрия, а также и Англия), будут знать, чего они могут ждать от нас. Вы сами утверждаете, что на нас нельзя положиться, а ведь нельзя не признать, что лишь тот надежен, кто действует по определенным принципам, а не считается с зыбкими понятиями интересов и т. д. Англия, а по-своему и Австрия, были с 1793 по 1813 г. весьма надежны и потому всегда находили себе союзников, несмотря на все поражения, которые им наносили французы. В том, что касается нашей германской политики, я думаю, что мы все-таки призваны показать малым государствам свое прусское превосходство и не позволять делать с собой все что угодно, например, в делах Таможенного союза и многих других, вплоть до приглашений на охоту, вплоть до поступления принцев на нашу службу и т. д. Здесь, т. е. в Германии, и надлежит, как мне представляется, оказать сопротивление Австрии, но в то же время следовало бы избегать в отношении Австрии чего-либо вызывающего. Вот что я могу возразить на ваше письмо. А если обратиться к нашей политике вне Германии, то я не вижу ничего удивительного и ничего страшного в том, что мы изолированы в такое время, когда все перевернулось с ног на голову, когда Англия и Франция находятся в таком тесном союзе, что Франция не осмеливается принять меры предосторожности против швейцарских радикалов [155], потому что Англии это может не понравиться, между тем как на ту же Англию она наводит страх своей подготовкой к десанту и делает решительные шаги к альянсу с Россией, когда Австрия состоит в союзе с Англией, что постоянно порождает смуту в Италии, и т. д. Куда же, по вашему мнению, нам обратиться при таком положении дел? Не туда ли, куда будто бы намекал, будучи здесь, Плон-Плон [156], т. е. к союзу с Францией и Россией против Австрии и Англии? Но такой союз незамедлительно приведет к преобладающему влиянию Франции в Италии, к полному революционизированию этой страны и вместе с тем обеспечит Бонапарта преобладающим влиянием в Германии. Нам бы уделили известную долю этого влияния во второстепенных вопросах, но небольшую и не надолго. Ведь нам уже доводилось видеть Германию под русско-французским влиянием в 1801–1803 гг., когда епископства были секуляризованы и распределены по указке из Парижа и Петербурга [157]. Пруссия, которая тогда была в добрых отношениях с этими обеими державами и в дурных – с Австрией и Англией, также получила при дележе кое-что, но очень немного, а ее влияние тогда было меньше, чем когда-либо».

Не входя в подробное обсуждение этого письма, я писал генералу 11 мая:

«…Я узнал из Берлина, что при дворе меня считают бонапартистом. Это несправедливо. В 1850 г. наши противники обвиняли меня в предательской привязанности к Австрии и нас называли берлинскими венцами [158], после решили, что мы пахнем юфтью, и нас окрестили казаками с Шпрее. В то время на вопрос, за русских ли я или за западные государства, я всегда отвечал, что стою за Пруссию и считаю идеалом в области внешней политики отсутствие предрассудков, образ действий, свободный от симпатий или антипатий к иностранным государствам и их правителям. Что касается заграницы, то я всю жизнь симпатизировал одной лишь Англии и ее жителям, да и теперь еще возможно не лишился этого чувства, но им-то не нужно, чтобы мы их любили. Лично я получу одинаковое удовлетворение, против кого бы наши армии ни двинулись – против французов, русских, англичан или австрийцев. Это не имеет значения, только бы мне доказали, что это необходимо в интересах здравой и хорошо просчитанной прусской политики. Но в мирное время навлекать на себя неудовольствие или поддерживать таковое – это нелепо, это подрыв собственных сил, если с этим не связана никакая практическая политическая цель. Я считаю нелепым рисковать свободой своих будущих решений и союзов ради смутных симпатий, не встречающих взаимности, и идти на такие уступки, каких Австрия ожидает от нас сейчас в отношении Раштатта [159], только по доброте души и из жажды одобрения. Если ожидать эквивалента за такую услугу сейчас нельзя, то нам следует от нее воздержаться. Возможность использовать ее в качестве объекта соглашения представится, возможно, в будущем. Представления о пользе для Германского союза не могут быть единственной руководящей линией прусской политики, так как самым полезным для Союза было бы, очевидно, подчинение всех немецких правительств Австрии в военном, политическом и торговом отношениях внутри Таможенного союза. Под единым руководством Германский союз мог бы добиться гораздо большего как в военное, так и в мирное время, и в случае войны мог бы быть поистине устойчивым…»

Герлах отвечал мне 21 мая:

«Получив ваше письмо от 11-го числа, я подумал, что это ответ на мою попытку возражения против вашего подробного письма от 2-го числа. Я находился в напряженном состоянии, ведь мне очень тяжело расходиться с вами во взглядах, и я надеялся, что нам удастся договориться. Однако ваши оправдания в ответ на упрек в бонапартизме обнаруживают, что мы еще далеки друг от друга… Я так же твердо знаю, что вы не бонапартист, как и то, что большинство государственных деятелей не только у нас, но и в других странах на самом деле бонапартисты, как, например, Пальмерстон, Бах, Буоль и другие; знаю также a priori, что вам, наверно, попадалось немало экземпляров этой породы во Франкфурте и в Германии, чуть было не сказал – в Рейнском союзе. Уже ваше отношение к оппозиции в последнем ландтаге снимает с вас всякое подозрение в бонапартизме. Но именно из-за этого мне совершенно непонятен ваш взгляд на нашу внешнюю политику. Мне также кажется, что нельзя проявлять недоверие, упрямство и предвзятость к Бонапарту. В отношениях с ним надо применять наилучшие приемы, но только не приглашать его сюда. Этим мы уронили бы себя, погрешили бы против здравого смысла там, где он еще сохранился, возбудили бы недоверие и лишились бы собственного достоинства. Из-за этого я многое одобряю в вашем меморандуме. Историческое введение (страницы 1–5) в высшей степени поучительно, да и большая его часть довольно сносна. Но, извините, там нет головы и хвоста, нет ни принципа, ни цели политики. 1. Способны ли вы отрицать, что Наполеон III, как и Наполеон I, подвержен всем последствиям своего абсолютизма, основанного на народном суверенитете (избранник 7 миллионов). Что он и сам понимает это так же хорошо, как понимал прежний Наполеон? 2. Франция, Россия и Пруссия – тройственный союз, в который Пруссия лишь вступает: она остается слабейшей из трех, а Австрия и Англия с недоверием ей противостоят. Она прямо способствует победе «интересов Франции», то есть сначала ее господству в Италии, а затем в Германии. В 1801–1804 гг. Россия и Франция делили Германию и только немного отдали Пруссии. 3. Чем отличается представляемая вами политика от политики Гаугвица в 1794–1805 гг.? Тогда тоже речь шла лишь об «оборонительной системе». Тугут, Кобенцль, Лербах были ничем не лучше Буоля и Баха; Австрия была также вероломна; Россия была еще менее надежна, чем сейчас; хотя Англия была надежнее. Король в душе тоже не сочувствовал такой политике… Когда мы с вами расходимся, мне часто приходит мысль, что я со своим взглядом на вещи устарел и что, хотя я и не могу признать свою политику неверной, все-таки, может быть, нужно испробовать и другую политику. В 1792 г. Массенбах был сторонником союза с Францией и написал об этом сочинение в самый разгар войны. С 1794 г. Гаугвиц был приверженцем оборонительной системы или нейтралитета и т. д. Революционный абсолютизм в сущности имеет завоевательный характер, так как он может держаться в стране лишь при условии, что вокруг страны все обстоит так же, как и внутри. Пальмерстон вынужден был поддержать выступление против бельгийской печати и т. п. Наполеон III оказался весьма слабым в отношениях со швейцарским радикализмом, в то время, как он сам признавал, что считает радикализм неудобным для себя. Еще одна параллель. В 1812 г. Гнейзенау, Шарнгорст и еще некоторые были против союза с Францией, который, как известно, состоялся и был осуществлен путем отправления вспомогательного корпуса. Успех говорил в пользу тех, кто хотел этого союза. И все же я скорее стал бы на сторону Гнейзенау и Шарнгорста. В 1813 г. Кнезебек стоял за перемирие, Гнейзенау – против [160]; я, тогда еще 22-летний офицер, был решительным противником перемирия и, несмотря на последовавший успех, могу доказать, что я был прав. «Дело победителей нравится богам, дело побежденных – Катону» – это также не лишено ценности… Вам не составит труда провести политику оборонительной системы в союзе с Францией и с Россией, – раньше это называлось политикой нейтралитета, и в восточном вопросе Англия не соглашалась с ней примириться. За вас Мантейфели и еще многие другие (его величество в душе будет против вас, но займет пассивную позицию). Но все они будут за вас лишь до тех пор, пока держится бонапартизм. А мало ли что может случиться за это время? Если бы вам удалось, я был бы очень рад взять бразды в свои руки, оставшись не замешанным в эту историю. Старый Бонапарт правил 15 лет, Луи-Филипп – 18. Неужели вы считаете, что нынешний строй продержится дольше?

Л. ф. Г.».

Я писал в ответ:

«Франкфурт, 30 мая 1857 г.

Я отвечаю на ваши последние два письма, подавленный сознанием ограниченности человеческого слова, тем более письменного. Каждая попытка объясниться вызывает новые недоразумения; человеку не дано высказаться целиком на бумаге или устно, и нам не добиться, чтобы другие восприняли высказываемые нами обрывки мыслей так, как мы их сами воспринимаем. Это происходит отчасти из-за несовершенства нашей речи по сравнению с мыслью, отчасти по той причине, что внешние факты, привлекаемые нами, не представляются двум разным людям в одинаковом свете, разве только один из них согласен принимать взгляды другого на веру, не имея собственного мнения. К различным препятствиям, вроде дел, гостей, хорошей погоды, лени, болезни детей и собственного недомогания, присоединилось упомянутое чувство. Все вместе стало причиной того, что у меня не хватало духа ответить на вашу критику новыми доводами, каждый из которых сам по себе страдает неполнотой и имеет свои слабые стороны. При оценке этих доводов примите во внимание, что я оправляюсь от болезни и выпил сегодня первый стакан мариенбадской. Если наши взгляды не сходятся, ищите причину этого отличия в писательском зуде, а по сути дела, я неизменно утверждаю, что мы с вами согласны. Принцип борьбы с революцией я также разделяю, но считаю неправильным выставлять Луи-Наполеона как единственного или хотя бы только по преимуществу представителя революции. Я не считаю возможным проводить этот принцип в политике так, чтобы даже самые отдаленные его следствия ставились выше любых других соображений, чтобы он был, так сказать, единственным козырем в игре и самая малая карта его побивала даже туза другой масти. Много ли осталось еще в современном политическом мире таких институтов, которые не выросли бы из революционной почвы? Возьмите Испанию, Португалию, Бразилию, все американские республики, Бельгию, Голландию, Швейцарию, Грецию, Швецию, наконец, Англию, до сих пор сознательно опирающуюся на славную революцию 1688 г. А на те владения, которые нынешние немецкие государи отвоевали частью у императора и империи, частью у равных им владетельных князей, частью у собственных сословий, даже у них самих нет в полной степени легитимных прав. Да и мы сами в нашей государственной жизни не можем избежать использования революционных основ. Многие из подобных явлений уже укоренились, и мы к ним привыкли, как ко всем тем чудесам, которые окружают нас повсюду и именно поэтому уже не кажутся нам чудесными. Однако это никому не мешало ограничить понятие «чуда» явлениями, никак не более чудесными, чем факт нашего собственного рождения или повседневная человеческая жизнь. Признавать какой-нибудь принцип главенствующим и всеобъемлющим я могу лишь в той степени, в какой он оправдывает себя при всех обстоятельствах и во все времена. Положение: «изначально порочное не исправится с течением времени» остается верным с точки зрения учения. Но даже тогда, когда революционные явления прошлого не были освящены такой давностью, чтобы о них можно было сказать словами ведьмы из «Фауста» о своем адском зелье («у меня имеется флакон; я лакомлюсь порой сама, когда придется. Притом нисколько не воняет он»); даже тогда люди не всегда были так целомудренны, чтобы воздержаться от любовных прикосновений. Довольно антиреволюционные правители называли Кромвеля «братом» и искали его дружбы, когда она казалась полезной. Весьма почтенные государи вступили в союз с Генеральными штатами [161] в Голландии, еще до того, как они были признаны Испанией. Вильгельма Оранского [162] и его преемников в Англии наши предки считали вполне кошерными даже в те времена, когда Стюарты еще предъявляли свои права на престол. А Соединенным Штатам Северной Америки мы простили их революционное происхождение еще по Гаагскому договору 1785 г. [163]. Царствующий ныне король Португалии [164] посетил нас в Берлине. Мы породнились бы с домом Бернадота [165], если бы не появились случайные препоны. Но когда и по каким признакам все эти силы перестали быть революционными? Несомненно, их нелегитимное происхождение прощается им с того момента, как они перестают быть опасными для нас, да и после принципиальных возражений не возникает, если они без всякого раскаяния и даже с гордостью продолжают признавать бесправие своим источником. До Французской революции я не вижу примера, чтобы какой-нибудь государственный деятель – даже самый добросовестный и христианнейший – вздумал подчинить все свои политические устремления, все свое отношение к внутренней и внешней политике, принципу «борьбы с революцией», и только этим принципом оценивал бы взаимоотношения с другими странами. Но ведь принципы американской или английской революции очень похожи на те, которые во Франции привели к нарушению правопреемственности, если не говорить о размахе кровопролития и различных, смотря по национальному характеру, бесчинствах в области религии. Я не могу допустить, чтобы до 1789 г. не было ни одного такого же христианского и консервативного политического деятеля, так же хорошо сознававшего, в чем зло, как вы и я, и чтобы он не обратил внимания на истинность того принципа, который мы считаем основой всякой политики. Я не вижу к тому же, чтобы мы применяли этот принцип ко всем революционным явлениям после 1789 г. так же строго, как к Франции. Подобное правовое состояние в Австрии, процветание революции в Португалии, Испании, Бельгии и в насквозь революционной современной Дании, открытое исповедание и пропаганда основных революционных ценностей английским правительством, применение их хотя бы в нейенбургском конфликте – это все не мешает нам смотреть на отношения нашего короля с монархами этих стран терпимее, чем на его отношения с Наполеоном III. Что же такого особенного в Бонапарте и во Французской революции вообще? Нелегитимное происхождение Бонапартов, конечно, – значительное обстоятельство, но то же мы видим в Швеции, где оно, тем не менее, не влечет таких последствий. Быть может, что-либо «особенное» заключается именно в семействе Бонапартов? Но не оно же пробудило революцию, и устранить революцию, или хотя бы обезвредить ее не удастся даже если истребить эту семью. Революция намного старше Бонапартов, и ее основание куда шире Франции. Если искать ее источник на земле, то это подобает делать не во Франции, скорее в Англии, если не еще раньше в Германии или Риме, зависит от того, будем ли мы во всем винить крайности реформации или римского католицизма, или внедрение римского права в германский мир. Наполеон I начал с того, что с успехом использовал французскую революцию в своих честолюбивых целях, а затем безуспешно пытался побороть совершенно негодными средствами. Он бы с большим удовольствием вычеркнул ее из своего прошлого, после того как сорвал и присвоил ее плоды. Он содействовал революции в гораздо меньшей степени, чем три предшествовавшие ему Людовика – утверждением абсолютизма при Людовике XIV, непристойностями регентства [166] и Людовика XV, слабостью Людовика XVI, который при утверждении конституции 14 сентября 1791 г. заявил, что революция окончена, во всяком случае, она созрела. Бурбоны, даже если забыть Филиппа Эгалитэ, сделали для революции больше, чем все Бонапарты, вместе взятые. Как и всякий абсолютизм, бонапартизм – только плодородная почва для семян революции, сам он ее не порождает. Это совсем не значит, что я оставляю бонапартизм вне сферы революционных явлений. Но я хочу показать его без примесей, вовсе не присущих ему неотъемлемо. Я отношу к таковым несправедливые войны и завоевания. Они не являются характерным свойством семейства Бонапартов или названной их именем системы правления. Законные наследники древних тронов тоже владеют этим умением. Людовик XIV в меру своих сил распоряжался в Германии не менее свирепо, чем Наполеон, и если бы последний со своими задатками и наклонностями родился сыном Людовика XVI, то, верно, также отравил бы нам существование. Завоевательные склонности свойственны Англии, Северной Америке, России и другим не менее, чем наполеоновской Франции. Если хватит сил и представится случай, то даже самую легитимную монархию вряд ли остановит скромность или любовь к справедливости. У Наполеона III этот инстинкт, как кажется, не доминирует. Он не полководец, и в случае большой войны, которая ознаменовалась бы крупными победами или поражениями, взгляды французской армии, носительницы его господства, были бы скорее устремлены на какого-нибудь удачливого генерала, чем на императора. Поэтому его стремление к войне возможно только под влиянием внутренних опасностей. Но такая необходимость явилась бы с самого начала и легитимному королю Франции, если бы он теперь пришел к власти. Итак, ни память о дяде с его жаждой завоеваний, ни сам факт незаконного происхождения власти нынешнего императора французов не дают мне права оценить его как исключительного представителя революции и как предпочтительный объект борьбы с революцией. Второй порок он разделяет со многими существующими властями, а в первом заподозрить его можно пока не больше, чем других. Вы обвиняете его в том, уважаемый друг, что он якобы не сможет удержаться, если все вокруг не будет устроено так же, как у него. Если бы я признал это справедливым, то этого было бы достаточно, чтобы поколебать мое мнение. Но отличие бонапартизма от республики в том и состоит, что ему нет надобности силой распространять свои принципы управления. Даже Наполеон I не стремился навязать свою форму правления тем странам, которые прямо или косвенно не были присоединены к Франции. Соревнуясь друг с другом, они добровольно подражали ему. С некоторых пор угрожать революцией другим странам стало специальностью Англии, и, если бы Луи-Наполеон хотел того же, что Пальмерстон, мы давно бы уже стали свидетелями восстания в Неаполе. Распространяя революционные порядки на соседние страны, французский император создал бы трудности для самого себя. Учитывая, что он убежден в несовершенстве нынешних французских порядков, в интересах упрочения своего господства и своей династии ему выгоднее подвести под собственную власть более прочное основание, чем то, каким может служить для него революция. Получится ли у него сделать это – другой вопрос, но ни в коей мере он не закрывает глаз на недостатки и опасности бонапартистской системы правления, так как он прямо об этом говорит и жалуется на нее. Сегодняшняя форма правления не является для Франции чем-то произвольным, что Луи-Наполеон мог бы установить или изменить. Она досталась ему чем-то заранее данным, и, видимо, это единственный способ, которым можно будет управлять Францией еще долгое время. Для чего-либо иного нет основания: оно либо отсутствует в самом национальном характере, либо было разрушено и утрачено. Если бы сейчас на троне очутился Генрих V, то и он не мог бы править по-другому, если бы вообще оказался в состоянии править. Луи-Наполеон не создавал революционные порядки своей страны, он добыл власть не путем восстания против законно существующей власти, а просто-напросто поймал ее как бесхозное имущество в водовороте анархии. Если бы он захотел сложить с себя власть, он бы поставил этим Европу в затруднительное положение, и его единодушно попросили бы остаться. А если бы он уступил свою власть герцогу Бордосскому, тот так же не сумел бы ее удержать, как не сумел добыть. Когда Луи-Наполеон называет себя избранником семи миллионов, он лишь признает факт, который невозможно отрицать. Он не может приписать своей власти какое-либо другое происхождение помимо действительного. Но о нем нельзя сказать, что теперь, уже будучи у власти, он продолжает на практике придерживаться принципа народного суверенитета и считает волю масс для себя законом (что сейчас все сильнее чувствуется в Англии). Естественно, что притеснения и унизительное обращение, которым подверглась наша страна при Наполеоне I, производят неизгладимое впечатление на всех, кому пришлось это пережить. В их глазах тот, кого называли удачливым солдатом – наследником революции, и весь его род отождествляется с принципом зла, с которым мы и боремся в образе революции. Но я думаю, что вы слишком многое возводите на нынешнего Наполеона, когда именно его, и только его, считаете олицетворением ненавистной революции и по этой причине вносите его в проскрипционный список, объявляя всякие отношения с ним бесчестными. Любой признак революционности, которым он отмечен, вы находите и на других, но не обращаете, тем не менее, против них свою ненависть с той же доктринерской строгостью. Бонапартистская система внутреннего управления – грубая централизация, уничтожение всякой независимости, презрение к праву и свободе, официальная ложь, коррупция и в государственном аппарате, и на бирже, бесхребетные и беспринципные писаки – все это процветает и в незаслуженно предпочитаемой вами Австрии, точно так же как и во Франции. Более того, на берегах Дуная все это насаждается сознательно, свободным отправлением полноты власти, в то время как Луи-Наполеон застал этот режим во Франции как готовый, ему самому нежеланный, но не легко устранимый результат истории. Мне кажется, что-то «особенное», побуждающее нас называть революцией преимущественно именно французскую революцию, содержится не в особенностях семьи Бонапартов, а в близости к нам событий и территориально, и во времени, а также в величине и могуществе страны, где эти события разыгрались. Поэтому они еще опаснее. Однако я не думаю что, исходя из этого, поддерживать отношения с Бонапартом хуже, чем с другими порождениями революции, или с правительствами, которые добровольно отождествляют себя с нею, как Австрия, и активно содействуют распространению революционных идей, как Англия. Я вовсе не хочу прославлять отдельные личности и порядки во Франции. К первым я не питаю никакого пристрастия, а последние считаю несчастьем для государства. Я только хочу объяснить, почему мне не кажется ни греховным, ни бесчестным войти в более близкие отношения с признанным нами монархом крупной державы, если этого требует ход политических событий. Я не заявляю, что такие отношения сами по себе были бы ценны, я говорю только, что все прочие возможности хуже и что, желая улучшить их, мы должны действительно или для вида сблизиться с Францией. Только таким образом мы способны образумить Австрию и заставить ее поступиться своим чрезмерным шварценберговским честолюбием [167] в той степени, чтобы она задумалась об установлении взаимопонимания с нами и не пыталась ущемить нас. Это единственный способ пресечь дальнейшее развитие непосредственных отношений средних германских государств с Францией. Только тогда Англия начнет понимать важность союза с Пруссией, когда будет иметь основания опасаться, что может упустить эту возможность в пользу Франции. Таким образом, даже с точки зрения вашего предпочтения Англии и Австрии, нам нужно начать с Франции, чтобы образумить первые две державы. Вы, многоуважаемый друг, предрекаете в своем письме, что мы будем играть в прусско-франко-русском союзе жалкую роль. Я никогда не считал такой союз целью наших стремлений, но говорил о нем как о факте, который, очевидно, рано или поздно произойдет из нынешней путаницы и которому мы не можем воспрепятствовать, с которым мы должны, следовательно, считаться и последствия которого мы должны выяснить заранее. При этом, так как Франция добивается нашей дружбы, пойдя ей в этом навстречу, мы могли бы, возможно, помешать такому союзу или изменить его последствия. Во всяком случае избежать необходимости присоединения к нему в качестве «третьего». Пока мы не станем сильнее, чем сейчас, мы будем на положении относительно слабого при всяком соединении с другими великими державами. И Австрия, и Англия, вступи мы с ними в союз, использовали бы свое превосходство не в наших интересах. К ущербу для себя мы испытали это на Венском конгрессе [168]. Австрия не будет мириться с тем, чтобы мы приобрели вес в Германии. Англия не может мириться с развитием нашей морской торговли или флота и с завистью относится к нашей промышленности. Вы сравниваете меня с Гаугвицем, с его «оборонительной политикой». Но в то время обстоятельства были иные. Уже тогда Франция обладала грозным превосходством сил, во главе ее стоял заведомо опасный завоеватель. А на Англию, наоборот, можно было вполне рассчитывать. Я отваживаюсь не порицать Базельский мир. Союз с Австрией того времени, с ее Тугутом, Лербахом и Кобенцлем был так же невыносим, как и с нынешней. И если в 1815 г. мы не достигли многого, то я не могу это отнести на счет Базельского мира. Мы не были способны одержать верх над интересами Англии и Австрии, противостоявшими нашим интересам, ибо наша физическая слабость по сравнению с прочими великими державами не внушала опасений. Государства Рейнского союза пережили «Базель» еще не так, как мы, и все-таки они отлично преуспели на Венском конгрессе. С нашей стороны было удивительной глупостью не воспользоваться случаем в 1805 г. [169] и не помочь преодолеть превосходство Франции. Нам нужно было напасть на Наполеона быстро, решительно и драться до последнего вздоха. Бездействие было еще менее понятно, чем выступление за Францию. Упустив эту возможность, мы должны были и в 1806 г. любой ценой соблюсти мир и дождаться другого благоприятного случая… Я совсем не поддерживаю «оборонительную политику», я говорю только, что мы способны без каких-либо агрессивных намерений и обязательств сделать шаг навстречу попыткам сближения со стороны Франции. Это даст нам то преимущество, что оставит открытой любую дверь, сохранит возможность поворота в любом направлении, до того момента, когда положение вещей станет более устойчивым и понятным. Предлагаемую линию я оцениваю не как конспирирование против других, но лишь как меру предосторожности, необходимую для нашей самообороны. Вы говорите: «Франция сделает для нас не более, чем Австрия и средние немецкие государства». Я считаю, что никто для нас ничего не сделает, если это не будет и в его собственных интересах. Однако та установка, в какой Австрия и средние государства сейчас преследуют свои интересы, совершенно несовместима с задачами, которые являются жизненно важными вопросами для Пруссии. Никакая общность нашей политики невообразима, пока Австрия не освоит по отношению к нам более скромную систему поведения, но это пока маловероятно. Вы согласны со мной, что мы «должны показать малым государствам превосходство Пруссии»; но какими средствами мы располагаем для этого в рамках союзного акта? С одним голосом из 17, имея противником Австрию – на многое рассчитывать не приходится. Визит Луи-Наполеона к нам по указанным мной в другом месте причинам мог бы сам по себе придать нашему голосу больший вес в глазах мелких государств. Их уважение к нам и даже верность будут прямо пропорциональны страху перед нами. Они никогда не будут нам доверять, взгляд на карту лишает их этого доверия. Им понятно, что их собственные интересы и желания преграждают путь общему направлению прусской политики, именно здесь таится для них опасность, единственной гарантией против которой является сегодня бескорыстие нашего всемилостивейшего государя. Недоверие к Пруссии не увеличилось бы из-за посещения Берлина французом. Недоверие и без того уже существует, а настроения короля, которые могли бы его рассеять, вовсе не вызывают чувства благодарности к его величеству: им лишь пользуются и эксплуатируют его. Предполагаемое «доверие» не даст нам в случае нужды ни одного солдата, когда страх, сумей мы его внушить, отдаст весь Союз в наши руки. А внушить этот страх можно ощутимым показом наших добрых отношений с Францией. Если что-то подобное не предпринять, то, скорее всего, не удастся долго поддерживать те приятные отношения с Францией, которые вы сами признаете желательными. Ибо сейчас они заискивают перед нами, чувствуют потребность заключить с нами брачный союз, надеются на свидание. Наш отказ вызвал бы охлаждение, которое не осталось бы незамеченным другими дворами, так как «выскочка» чувствовал бы себя задетым в самой чувствительной точке. Предложите мне любую другую политику, и я готов обсудить ее с вами открыто и без предубеждений. Но мы никак не можем пассивно проводить бесплановую политику и радоваться, если нас оставляют в покое, находясь в самом сердце Европы. Подобная политика станет для нас сейчас столь же опасной, как в 1805 г., и мы окажемся наковальней, если ничего не предпримем, чтобы стать молотом. Я не способен признать за вами права утешать себя тем, что «дело побежденных нравится Катону», если при этом вы рискуете обречь наше общее отечество на поражение… Если мои взгляды не находят у вас понимания, не произносите, по крайней мере, окончательного приговора. Вспомните, что в тяжелые времена мы много лет не только трудились вместе на одной ниве, но и растили на ней одни и те же злаки. Вспомните, что со мной можно договориться и я всегда готов признать свою неправоту, убедившись в ней сам…

ф. Б.».

Герлах отвечал:

«Сан-Суси, 5 июня 1857 г.

…В первую очередь я с удовольствием признаю практическую сторону ваших взглядов. Нессельроде верно заметил, как и вы, что, пока Буоль у власти (вы справедливо упоминаете наряду с ним Баха), сотрудничество с Австрией неосуществимо. Рассыпаясь в громогласных заверениях в дружбе, Австрия настроила, говорил он, против них (т. е. русских) всю Европу, оторвала у них кусок Бессарабии и сейчас еще причиняет им тяжкое огорчение. Таким же образом Австрия обходится и с нами, а во время Восточной войны ее поведение было до гнусности вероломно. Итак, когда вы говорите, что с Австрией вместе идти нельзя, то это относительно верно, и в конкретном случае мы вряд ли разойдемся с вами по этому вопросу. Но не забывайте, что за одним прегрешением всегда следует другое, и что Австрия тоже может представить нам список весьма скверных проступков, как, например, противодействие в 1849 г. вступлению в Баденский озерный округ, что, собственно, и привело к потере Нейенбурга, который должен был завоевать принц Прусский. Затем политика Радовица, далее, высокомерное отношение в период интерима, когда даже Шварценберг повел себя подобающим образом, и множество менее важных деталей: все подряд повторение политики 1793–1805 гг. Но тот взгляд, что наши дурные отношения с Австрией должны быть лишь относительно дурными, практичен при всех обстоятельствах. Во-превых, он удерживает нас от мести, способной привести только к несчастью. Во-вторых, он сохраняет волю к примирению и сближению, а значит, устраняет все то, что могло бы помешать такому сближению. У нас отсутствует и то и другое. Почему? Потому, что наши государственные люди пускаются в бонапартизм. Но о последнем больше знают старики, чем молодые. В данном случае стариками являются король и аз грешный, молодыми – Фра Диаволо (Мантейфель) и прочие, так как Фра Диаволо в 1806–1814 гг. был в Рейнском союзе, а вас еще на свете не было. Мы же десять лет постигали бонапартизм на практике, нам его хорошо втолковали. Поэтому все наши разногласия сводятся – ибо в основе мы единодушны – лишь к различному пониманию смысла этого явления. Вы говорите: Людовик XIV тоже был завоевателем; австрийский девиз «общими силами» также революционен; Бурбоны сильнее виноваты в революции, нежели Бонапарты, и т. д. Вы заявляете, что положение «изначально порочное не исправится с течением времени» верно только с точки зрения доктрины (я не могу согласиться даже с этим, так как из всего неправого может возникнуть правое и с течением времени возникает). Из царской власти в Израиле, установленной вопреки божьей воле, вышел Спаситель. Рувим, Авессалом и другие нарушают столь признанное первородство. На Соломона, прижитого с прелюбодейкой Вирсавией, нисходит Господне благословение. Но когда вы все это мешаете в одну кучу с бонапартизмом, это свидетельствует о полном непонимании сущности бонапартизма. Бонапарты – и Наполеон I, и Наполеон III – отличаются не только революционным нелегитимным происхождением своей власти, как это, возможно, свойственно и Вильгельму III, и королю Оскару [170], и т. д. Они сами – воплощение революции. Оба, и № 1, и № 3, ощущали в этом свою беду, но преодолеть это оба были не в силах. Прочтите забытую сейчас книгу «Отношения и переписка Наполеона Бонапарта с Жаном Фьеве», вы обнаружите там глубокие взгляды старого Наполеона на сущность государств. Да и нынешний Бонапарт импонирует мне такими мыслями, как, например, признание дворянских титулов, восстановление майората, осознание опасности централизации, борьба против биржевой спекуляции, стремление восстановить старые провинции и т. д. Но это не меняет сущности его власти, так же как и сущность Габсбургско-Лотарингского дома [171] не меняется от присутствия в его составе либерального и даже революционного императора Иосифа II [172] или Франца Иосифа с его высокоаристократическим Шварценбергом и баррикадным героем Бахом. Гони природу в дверь… Поэтому никакой Бонапарт не может отказаться от народного суверенитета, он и не делает такой попытки. Как показывает цитированная выше книга, Наполеон I отказался от своего желания забыть о своем революционном происхождении, когда, например, приказал расстрелять герцога Ангьенского [173]. Наполеон III будет действовать подобным образом, он уже так поступал, например, при нейенбургских переговорах, когда перед ним возникла наилучшая, и при других обстоятельствах весьма желанная, возможность восстановить Швейцарию. Однако он испугался лорда Пальмерстона и английской прессы, что честно признал Валевский. Россия испугалась его, Австрия – и его, и Англии, и таким образом состоялась эта позорная сделка. Разве не странно, – мы имеем глаза и не видим, имеем уши и не слышим, – что сразу после нейенбургских переговоров следует история с Бельгией, победа либералов над клерикалами, победоносный союз парламентского меньшинства с уличным восстанием против парламентского большинства [174]. Но вдруг оказывается, что вмешательства со стороны легитимных держав быть не должно – этого Бонапарт безусловно не потерпел бы. Если же все это не успокоится, то бонапартизм вмешается – вряд ли, однако, за клерикалов или конституцию, скорее в пользу суверенного народа. Бонапартизм – это не абсолютизм и даже не цезаризм. Первый может опираться на божественное право, как в России или на Востоке, поэтому он не касается тех, кто не признает этого божественного права, для кого его не существует, если только такому автократу не вздумается объявить себя бичом божьим, как Атилле, Магомету или Тимуру, но это исключения. Цезаризм есть захват высшей власти в законной республике и оправдывается необходимостью. Но для любого Бонапарта волей-неволей, хочет он того или нет, революция, т. е. народный суверенитет – это внутреннее, а при любом конфликте или нужде – и внешнее правовое основание. Именно из-за этого меня не может удовлетворить ваше уподобление Бонапарта Бурбонам, абсолютистской Австрии, как не удовлетворяет меня ссылка на индивидуальный характер Наполеона III, который мне тоже импонирует во многих отношениях. Если не он будет завоевателем, так его преемник, хотя наследный принц империи имеет шансов на трон не больше многих других и в любом случае меньше, чем Генрих V. В этом отношении Наполеон III такой же наш естественный враг, каким был Наполеон I, я хочу только, чтобы вы это имели ввиду, и вовсе не желаю, чтобы мы с ним ссорились, дразнили его, раздражали, отвергали его ухаживания. Но наша честь и право принуждают нас к сдержанности в отношениях с ним. Он должен знать, что мы не готовим его свержения, что мы относимся к нему без враждебности, честно, но пусть имеет ввиду, что мы считаем происхождение его власти опасным (он сам так думает), и если он попробует использовать это, мы окажем ему противодействие. Он и вся остальная Европа должны знать это, не дожидаясь наших заявлений. Иначе он накинул бы на нас аркан и потащил бы куда захочется. Хорошая политика именно в том и состоит, чтобы, не доводя дела до столкновения, внушать доверие тому, с кем мы на самом деле единодушны. Но для этого надо говорить с людьми честно и не ожесточать их молчанием и коварными выходками, как делает Фра Диаволо. На совести Пруссии тяжкий грех: она первая из трех держав Священного союза признала Луи-Филиппа [175] и побудила к тому же других. Может быть, Луи-Филипп правил бы до сих пор, если бы с ним были честны, почаще показывали ему зубы и таким образом напоминали о том, что он узурпатор. Много говорят об изолированном положении Пруссии. Но каким образом искать прочных союзов, если, как выразился император Франц в 1809 г. на Венгерском сейме, «весь мир сошел с ума»? Политика Англии с 1800 до 1813 г. была обращена на то, чтобы отвлечь Бонапарта на континенте и тем самым не допустить высадки десанта в Англии, к чему он всерьез готовился в 1805 г. Теперь Наполеон занят во всех своих портах военными приготовлениями, чтобы высадить в нужный момент десант, а легкомысленный Пальмерстон ссорится со всеми континентальными державами. Австрия не без причин опасается за свою Италию и враждует с Пруссией и Россией – единственными государствами, которые не противодействуют ей там. Она сближается с Францией, еще с XIV века с вожделением взирающей на Италию, и доводит до крайности Сардинию, которая держит в своих руках входы и выходы Италии; она перемигивается с Пальмерстоном, а тот усердно раздувает и поддерживает восстание в Италии. Россия либеральничает во внутренней политике и бегает за Францией. С кем же следует объединяться? Разве тут возможно что-либо, кроме выжидания? В Германии прусское влияние столь незначительно оттого, что король никак не решается показать немецким государям свое неудовольствие. Как бы необычно они себя ни вели, их, однако, рады видеть и в Сан-Суси, и на охоте. В 1806 г. Пруссия начала войну с Францией при весьма неблагоприятных предзнаменованиях, тем не менее за ней пошли Саксония, Кургессен, Брауншвейг, Веймар, когда Австрия уже в 1805 г. оказалась без всякой свиты…

Л. ф. Г.».

Я не видел причин дальнейшими возражениями продолжать эту, по сути, бессмысленную переписку.

* * *

Летом 1861 г. дело дошло до ожесточенной борьбы внутри министерства [176], которая описана в нижеследующем письме военного министра фон Роона от 27 июня.

«Берлин, 27 июня 1861 г.

Вы, вероятно, в общем знакомы с принявшим теперь критический оборот вопросом о присяге. Положение накалилось до разрыва. Король не может идти на уступки, не погубив навсегда себя и корону. Большинство министров также не уступят; этим они вспороли бы себе свои безнравственные животы и уничтожили бы себя политически. Они не способны поступить иначе, чем быть и оставаться непокорными. До сих пор я, занявший в этом жгучем вопросе совершенно противоположную позицию, и Мантейфель с трудом убеждаем короля не сдавать позиции. Он бы пошел на этот шаг, если бы я ему посоветовал, но я молю бога, пусть лучше он вырвет у меня язык, но не согласится. Но я одинок, совершенно одинок. Эдвин Мантейфель уезжает сегодня в крепость. Вчера король наконец разрешил мне обозначить для него других министров. Он стоит на неутешительной точке зрения, что, кроме Шталя и Ко, мы не найдем людей, которые сочли бы допустимой присягу с принесением клятвы. Меня интересует: считаете ли вы исконный обычай принесения присяги монарху посягательством на конституцию? Если вы ответите утвердительно, значит, я ошибался, полагая, что вы разделяете мое мнение. Если же вы согласны со мной и полагаете, что соображение моих любезных партнеров, что будто они считают себя не в состоянии поступить так же, является доктринерским шарлатанством, следует из политических обязательств и диктуется партийной позицией в политике, – тогда и вы не будете колебаться и вступите в совет короля, чтобы подобающим образом разрешить вопрос о присяге. Тогда вы также найдете способ безотлагательно подготовиться к назначенному отъезду в отпуск и без промедления известите меня по телеграфу. Достаточно будет написать: «Да, приеду», будет лучше, если вы сможете указать дату прибытия. Шлейниц уйдет в любом случае, независимо от вопроса о присяге. Это решено. Но еще не ясно, чей вам нужно будет взять портфель: его или Шверина. Его величество склоняется, по-видимому, в пользу второй возможности. Но это уже дальнейшая забота. В первую очередь надо убедить короля, что он сможет составить такое министерство, какое ему нужно, не меняя явным образом системы. Также я обратился с такими же вопросами к президенту фон Мёллеру и фон Зельхену, но они еще не ответили. Положение безрадостное! Король жестоко страдает. Ближайшие члены его семьи – против него и советуют ему пойти на худой мир. Упаси его Господь поддаться! Если он согласится – мы на всех парусах въедем в болото парламентарного правления. Я горю в деловой лихорадке, возросшее бремя вместе со всем этим политическим бедствием того и гляди раздавит меня, но добрый конь падает мертвым и не отказывается служить. Деловые хлопоты оправдывают и лаконичность этих строк. Добавлю только одно: я сжег за собой мосты и поэтому уйду, если король уступит; хотя это само собой разумеется. Это письмо вам доставит английский курьер, как обещает Шлиффен. Отвечайте мне немедленно по телеграфу».

Я ответил 2 июля:

«Ваше послание прибыло сюда через англичанина вчера в бурю и ливень и нарушило мой покой, прервав мечты о спокойном времени, которое я намеревался провести в Рейнфельде [177], попивая киссинген. В спокойный спор между влечением к молодым глухарям и желанием повидать жену и детей резким диссонансом вторглась ваша команда: «На коня!» Я стал ленивым, сонным и малодушным с тех пор, как болезнь подорвала мой организм. Но к делу. Я не слишком хорошо понимаю, как спор о присяге смог приобрести такое значение для обеих сторон. В правовом отношении я не сомневаюсь, что король вовсе не вступит в противоречие с конституцией, если примет присягу по традиционной форме. Он имеет право требовать от каждого подданного в отдельности и от каждой корпорации своей страны принесения присяги, когда и где ему вздумается. И если у моего короля оспаривают право, которое он хочет и может осуществлять, то я чувствую себя обязанным бороться за это право, хотя бы я сам и не был не верил в практическую важность его осуществления. Поэтому я телеграфировал Шлиффену, что считаю верным то «юридическое основание», на которое должно опираться новое министерство, и объясняю доктринерским упрямством отрицательную позицию противоположной партии и то значение, какое она придает недопущению акта присяги. Если я добавил, что иные возможности мне не понятны, то подразумевал не личности и дарования, благодаря которым мы могли бы взяться за дело, но программу, с помощью которой нам пришлось бы действовать. На мой взгляд, здесь и заключается вся трудность. По сложившемуся у меня впечатлению, основная слабость нашей политики состояла до сих пор в том, что мы показывали себя либералами в Пруссии и консерваторами за границей, низко ставили права нашего короля, а права иностранных государей слишком высоко. Это естественный результат дуализма между конституционным направлением министров и легитимистским направлением, придававшимся нашей внешней политике личной волей его величества. Мне было бы не легко отважиться принять наследство Шверина, тем более я считаю недостаточным капиталом для этого мое здоровье в его сегодняшнем состоянии. Если бы это и произошло, я бы и во внутренних делах чувствовал необходимость другого направления нашей внешней политики. Я думаю, что только через поворот нашей «внешней» политики можно укрепить позицию короны внутри страны и избавить ее от давления, которому в противном случае она фактически не в состоянии будет долго противостоять, хотя я и не сомневаюсь в том, что средств для этого достаточно. Давление паров изнутри, по-видимому, достаточно сильно, иначе непонятно, как нашу общественную жизнь могут до такой степени волновать ничтожества вроде Штибера, Шварка, Макдональда, Пацке, Твестена и т. п. За границей будут недоумевать, как и почему проблема с присягой могла взорвать кабинет. Можно было бы подумать, что гнетущее, дурное управление в течение долгого времени так восстановило народ против власти, что теперь при малейшем дуновении ветра вспыхивает огонь. В немалой степени наша политическая незрелость повинна в том, что мы спотыкаемся на каждом шагу. Однако за последние четырнадцать лет мы привили нации вкус к политике и не сумели удовлетворить ее аппетит, теперь она ищет себе пищу в помойных ямах. Мы почти так же тщеславны, как французы. Когда нам удается убедить себя, что мы пользуемся уважением за границей, тогда и дома нам многое нравится. Но если нам кажется, будто любой мелкий вюрцбуржец [178] смеется над нами и презирает нас, будто мы сносим все это, трусим и надеемся, что императорская армия защитит нас от Франции, – тогда мы видим внутренние недостатки в каждом закоулке, и любой газетный писака, горланящий против правительства, оказывается тогда прав. Ни один владетельный дом от Неаполя до Ганновера не поблагодарит нас за нашу симпатию, а ведь по отношению к ним мы проявляем подлинно евангельскую любовь к врагу в ущерб безопасности собственного трона. Моему государю я предан вплоть до Вандеи [179], но ради всех остальных я вовсе не чувствую себя обязанным хотя бы пальцем шевельнуть. Я боюсь, что слишком расхожусь во взглядах с нашим всемилостивейшим государем и что он едва ли найдет меня подходящим человеком для вступления в совет короны. Если он вообще захочет воспользоваться моими услугами, то скорее всего во внутренних делах. Впрочем, на мой взгляд, это не имеет значения, так как я не ожидаю успешных действий от правительства в целом, если наша внешняя политика не будет более твердой и менее зависимой от династических симпатий. По недостатку доверия к самим себе мы пытаемся на них опереться, хотя они не могут служить опорой, да она нам и не нужна. Имея ввиду выборы, жаль, что разрыв происходит именно в такой форме. Верноподданная масса избирателей не поймет спора о присяге, а демократия исказит его смысл. Было бы вернее ни в чем не уступить Кюне в военном вопросе [180], прервать отношения с палатой, распустить ее и этим показать нации, как король относится к этой шайке. Пожелает ли король, если это будет необходимо, прибегнуть к такой мере зимой? Я не полагаю, чтобы выборы на этот раз были удачными, впрочем, именно присяга даст королю кое-какие средства повлиять на них. Но все-таки своевременный роспуск после явных эксцессов большинства – весьма целительное средство, самое надежное, при помощи которого можно восстановить здоровое кровообращение. Я имею возможности исчерпывающе изложить в письме свою точку зрения на положение дел, с которым я мало знаком, и не рискую доверить бумаге многое из того, что мне хотелось бы сказать. Получив сегодня разрешение на отпуск, в субботу я отправлюсь отсюда морем, во вторник утром надеюсь быть в Любеке, а вечером в Берлине. Выехать раньше не смогу, потому что император хочет еще повидаться со мной. Это письмо тоже придет с английским курьером. Подробности, значит, устно. Прошу передать сердечный привет вашей супруге.

Преданный вам друг

ф. Бисмарк».

* * *

Привожу здесь некоторые письма из моей переписки с королем Людвигом, которые способствуют верной характеристике этого несчастного монарха [181]. Да и сами по себе они могут снова приобрести актуальный интерес. Официальные обращения приведены только в первых письмах.

«Версаль, 27 ноября 1870 г.

Всепресветлейший державный король!

Прошу ваше королевское величество принять изъявление моей благоговейной признательности за милостивые сообщения, переданные мне по повелению вашего величества графом Гольнштейном. Чувство благодарности, которое я питаю к вашему величеству, имеет более глубокое основание, нежели одни только личные чувства, ибо мое служебное положение дает мне возможность оценить великодушные решения вашего величества, коими вы содействовали с самого начала и вплоть до предстоящего окончания этой великой национальной войны [182] объединению и могуществу Германии. Но не мне благодарить Баварский королевский дом за подлинно немецкую политику вашего величества и за героизм вашего войска: это долг немецкого народа, это дело истории. Я могу лишь засвидетельствовать, что до конца жизни буду благоговейно предан и искренно признателен вашему величеству и всегда сочту за счастье, если мне удастся оказать вашему величеству какую-либо услугу. Почтительнейше сообщаю, что в вопросе о титуле германского императора, по моим соображениям, самое главное, чтобы инициатива исходила только от вашего величества и более ни от кого, в особенности не от народного представительства. Могло бы сложиться ложное представление, если бы вопрос не был поставлен благодаря свободной, хорошо взвешенной инициативе самого могущественного из примыкающих к Союзу государей. Я позволил себе вручить графу Гольнштейну проект, который будет направлен моему всемилостивейшему королю и по его желанию, с соответствующими редакционными изменениями, – другим членам Союза. В основу этой декларации положен принцип, которым действительно проникнуты немецкие племена: германский император – их соотечественник, король прусский – их сосед, титул же германского императора означает лишь, что связанные с этим права основаны на добровольном вручении ему полномочий германскими князьями и племенами. История нас учит, что высокому европейскому достоинству великих княжеских династий Германии, включая Прусскую, наличие избранного ими германского императора никогда не было помехой. Почтительнейше пребываю вашего величества нижайшим и глубоко преданным слугой

ф. Бисмарк».

«Любезный граф! [183]

С особым удовольствием я заметил, что вы нашли время выразить мне воодушевляющие вас чувства, несмотря на ваши многочисленные и не терпящие отсрочки дела. Приношу вам за это горячую признательность, ибо я высоко ценю дружеское расположение человека, на которого с гордостью и радостью смотрит вся Германия. Вашему королю, моему любезному и высокочтимому дяде, мое письмо вручат завтра. От всего сердца желаю, чтобы мое предложение нашло полное сочувствие у короля и у прочих членов Союза, которым я также писал, и у всей нации; меня радует сознание, что благодаря положению, занимаемому мною в Германии, я мог в начале и при окончании этой достославной войны сделать твердый шаг на пользу национального дела. Но в то же время питаю стойкую надежду, что Бавария и впредь сохранит свое положение, так как оно вполне сочетается с честной и прямодушной союзной политикой и вернее всего может помешать пагубной централизации. То, что вы сделали для немецкой нации, величественно, бессмертно, и я могу сказать без лести, что вам принадлежит самое почетное место в ряду великих людей нашего времени. Да продлит Господь вашу жизнь на много, много лет, чтобы вы могли продолжать свою деятельность на благо и процветание нашего общего отечества. Примите, любезный граф, искренний привет, с коим я пребываю неизменно вашим искренним другом.

Людвиг

Гогеншвангау, 2 декабря 1870 г.».

«Версаль, 24 декабря 1870 г.

Всепресветлейший король, всемилостивейший государь!

Благожелательное письмо вашего величества, врученное мне графом Гольнштейном, дает мне смелость вместе с признательностью за милостивое содержание этого письма принести вашему величеству мои почтительнейшие поздравления с наступающим новым годом. Едва ли Германия когда-либо была так уверена в том, что новый год принесет ей осуществление ее национальных устремлений. Когда заветные мечты осуществятся, когда объединенная Германия добьется того, что она будет в состоянии своими собственными силами обеспечить себе мир в прочных границах, не стесняя вместе с тем свободного развития отдельных членов Союза. Решающий голос, который ваше величество имели в преобразовании нашего общего отечества, навеки заслужит благодарность немецкого народа и никогда не будет забыт историей. Ваше величество совершенно справедливо полагаете, что я также не ожидаю ничего доброго от централизации, но думаю, что наиболее подобающей немецкому духу формой государственного развития является поддержание прав, которые союзная конституция обеспечивает отдельным членам Союза. Я нахожу вместе с тем, что в этом вернейшая порука против тех опасностей, кои могут угрожать праву и порядку при свободном развитии современной политической жизни. Враждебность, с какой вся республиканская партия в Германии отнеслась к инициативе вашего величества и союзных князей по поводу реставрации императорского титула, доказывает, что последнее вполне согласуется с монархическо-консервативными интересами. Прошу ваше величество милостиво верить тому, что я почту себя счастливым, если мне удастся сохранить всемилостивейшее расположение вашего величества.

ф. Б».

«Любезный граф!

В знак благодарности за ваши выдающиеся заслуги в деле заключения германских союзных договоров я жалую вас прилагаемой при сем звездой с бриллиантами к уже имеющемуся у вас нашего дома ордену св. Губерта. Главным образом благодаря вашему содействию справедливые интересы Баварии были приняты на этих переговорах во внимание, и поэтому вы, любезный граф, можете видеть в этом пожаловании не только жест простой обходительности, но и выражение моей дружеской к вам благосклонности, на которое вы имеете очевидное право. Орденский девиз – «верность без колебаний» – является также и моим девизом. Бавария, руководствуясь им, будет честным союзником Пруссии и гармоничным звеном империи. Выражаю еще раз свое постоянно и особливо благожелательное к вам отношение, шлю вам, любезный граф, мой искренний привет, неизменно пребывая вашим искренним другом.

Людвиг.

Мюнхен, 22 марта 1871 г.».

«Любезный князь!

Мне было бы не только в высшей степени интересно, но и принесло бы самую живую радость побеседовать с вами и лично выразить вам, любезный князь, чувства глубокого уважения, которые я к вам питаю. Гнусное покушение, за неудачу которого я всегда буду благодарить Бога, как я узнал с подлинным сожалением, крайне плохо повлияло на ваше здоровье, столь драгоценное и для меня, и на ход вашего лечения. Поэтому я не решаюсь просить вас приехать ко мне в горы, где я живу в настоящее время. От всего сердца благодарю вас за ваше последнее письмо, которое доставило мне искреннюю радость. Я твердо надеюсь на вас и вполне уверен, что вы используете, как вы сами сказали моему министру ф. Пфрецшнеру, все свое политическое влияние, чтобы в основу нового порядка вещей в Германии был положен федеративный принцип. Да сохранит Господь вашу бесценную для всех нас жизнь на много лет! Ваша смерть, точно так же как и кончина столь глубоко чтимого мною императора Вильгельма, была бы большим горем для Германии и для Баварии. Шлю от всего сердца мои наилучшие пожелания, любезный князь, и остаюсь с особым уважением и глубоким доверием вашим искренним другом.

Гогеншвангау, 31 июля 1874 г.

Людвиг».

«Киссинген, 10 августа 1874 г.

Всепресветлейший король, всемилостивейший государь, помышляя закончить лечение и покинуть Киссинген, я не могу не принести еще раз вашему величеству мою глубочайшую благодарность за все милости, оказанные мне здесь вашим величеством, особенно за ваше милостивое письмо от 31-го прошлого месяца. Я глубоко осчастливлен доверием, которое ваше величество высказали мне в этом письме, и всегда буду стремиться заслужить его. Порукой тому служат не только мои личные чувства. Ваше величество, можете вполне рассчитывать и на те гарантии, вытекающие из самой сущности имперской конституции. Последняя основывается на федеративном начале, утвержденном союзными соглашениями, и любое нарушение конституции означает нарушение соглашений. В этом и состоит отличие нашей общеимперской конституции от конституции всякой другой страны. Права вашего величества являются неотделимой частью имперской конституции и основываются поэтому на тех же прочных правовых основах, как все учреждения империи. Германия имеет теперь в лице своего Союзного совета [184], а Бавария в лице своего достойного и разумного представительства в Союзном совете твердую гарантию против всяких попыток искажения и преувеличения стремлений к единству. Ваше величество, можете быть полностью уверены в том, что конституционные права, утвержденные соглашениями, будут строго соблюдаться даже и тогда, когда я более не буду иметь чести служить империи в звании канцлера [185]. С чувством глубокого преклонения пребываю вашего величества всеподданнейшим слугой.

ф. Бисмарк».

«Фридрихсруэ, 2 июня 1876 г.

Ваше величество, как написал мне барон Вертерн, и в этом году милостиво предоставили в мое распоряжение экипаж из королевских конюшен для поездки в Киссинген. Надеюсь, я буду иметь возможность последовать совету врачей и поехать и этим летом для исцеления туда, где я обрел его два года тому назад, как ваше величество изволили милостиво напомнить в высочайшем повелении от 29 апреля. В Турции дела принимают угрожающий характер [186] и могут потребовать усиленной дипломатической работы. Но среди европейских держав Германия всегда будет в наиболее удобном положении и еще долго или во всяком случае дольше других будет оставаться в стороне от тех осложнений, которые угрожают европейскому миру на почве восточного вопроса. В силу этого я не теряю надежды посетить Киссинген через несколько недель и почтительно прошу ваше величество благосклонно принять мою нижайшую благодарность за милостивую заботу обо мне.

ф. Бисмарк».

«Я искренне счастлив, что надежда посетить Киссинген, высказанная в вашем драгоценном письме от 2-го числа сего месяца, оправдалась. От души вас приветствую в моей стране и грею себя приятной надеждой, что ваше столь драгоценное для империи здоровье будет вновь восстановлено целебными источниками Баварии. Дай Бог, чтобы общее желание всех немецких государей о сохранении мира осуществилось и чтобы вы, любезный князь, смогли, таким образом, использовать столь необходимый для вас отдых от напряженной работы. Целуя ручку княгине и посылая вам, любезный князь, самый сердечный привет, всегда остаюсь вам благожелательным и искренне преданным другом.

Берг, 18 июня 1876 г.

Людвиг».

«Киссинген, 5 июля 1876 г.

…Увы, политика не дает мне полного спокойствия, столь необходимого на водах. Бесплодная работа дипломатов вызвана не действительной опасностью, угрожающей миру, по крайней мере в отношении Германии, а общим тревожным состоянием и беспокойством. Эта работа и не может быть плодотворна, покуда борьба в границах Турции не приведет к какому-нибудь решению. Чем бы она ни кончилась, соглашение между Россией и Англией всегда будет возможно при наличии прямодушия с той и другой стороны, постольку и до тех пор, поскольку и пока Россия не стремится захватить Константинополь. Гораздо труднее будет долговременное примирение интересов Австро-Венгрии и России. Хотя до сих пор между обоими императорскими дворами еще не нарушено согласие. Я твердо надеюсь заслужить высочайшее одобрение вашего величества тем, что считаю поддержание этого согласия основной задачей германской дипломатии. Германия была бы поставлена в достаточно трудное положение, если бы ей случилось выбирать между этими двумя настолько дружественными соседними державами. Я убежден, что действую в духе вашего величества и всех немецких государей, защищая в нашей политике тот ключевой принцип, что Германия может добровольно вступить в какую-либо войну не иначе, как защищая бесспорно немецкие интересы. Я смею думать, что пока турецкий вопрос не выходит за границы Турции, он не касается таких интересов Германии, из-за которых ей стоило бы воевать. Подобным образом борьба между Россией и одной западной державой или обеими может разгореться и без вовлечения в нее Германии. В случае разногласия между Австрией и Россией положение было бы гораздо затруднительнее, но я верю, что свидание обоих монархов в Рейхштадте будет плодотворным и послужит укреплению их дружбы. К счастью, император Александр хочет мира и признает положение Австрии в отношении южнославянского движения более затруднительным и обязывающим, нежели положение России. У России задеты здесь лишь интересы внешней политики, у Австрии же – жизненные интересы внутренней политики.

ф. Бисмарк».

«С большой радостью я узнал о благоприятном ходе вашего лечения. Благодарю вас тысячекратно за эту радостную весть и от души желаю, чтобы неприятные последствия утомительного лечения киссингенскими водами также вскоре пропали. Я вам чрезвычайно обязан, любезный князь, за столь ясное изложение нынешней политической ситуации. Я восхищен дальновидностью и государственной мудростью высказанных вами политических соображений о позиции Германии в отношении нынешних и угрожающих в будущем осложнений за границей. Не стоит говорить, что ваши напряженные усилия, направленные на поддержание мира, вызывают во мне самое горячее понимание и безграничное доверие. От души желаю, любезный князь, чтобы успех германской политики и благодарность немецких государей и племен застали вас в добром здравии и бодрости. К этому искреннему пожеланию прибавляю самый сердечный привет и уверение в безупречном почтении и глубочайшем доверии, с коими, любезный князь, неизменно пребываю вашим искренним другом.

Гогеншвангау, 16 июля 1876 г.

Людвиг».

«Киссинген, 29 июня 1877 г.

Я не мог избежать множества дел во время моего лечения, ибо рейхстаг чинил всяческие затруднения в вопросе о моем заместителе, бороться с которыми мне тогда не позволяло здоровье, и таким образом я был вынужден контрассигнировать бумаги, даже будучи в отпуске. Это одно из средств, с помощью которых большинство в рейхстаге добивается установления того, что понимают под названием «ответственного имперского министра». Я же постоянно сопротивляюсь этому, но не чтобы оставаться единственным министром, но ради ограждения конституционных прав Союзного совета и его высоких поверителей. Только в ущерб им могут быть наделены полномочиями имперские министерства, учреждения которых у нас добиваются. Мы бы тогда вступили на путь централизации, который, думаю, вряд ли послужил бы в будущем ко благу Германии. Конституция не только дает моим непрусским коллегам по Союзному совету право и обязывает их открыто помогать мне в борьбе против введения имперских министерств и тем самым разъяснять, что я защищаю не только министерское единовластие канцлера, но и права союзников и министерские полномочия Союзного совета. В конце концов это является также их политической задачей. Когда я высказал это Пфрецшнеру, я, полагаю, поступил согласно со взглядами вашего величества. Я уверен, что представитель вашего величества в Союзном совете вместе с прочими своими коллегами облегчит мне борьбу с рейхстагом, который настаивает на учреждении ответственных имперских министерств. Если выбор вашего величества пал, как я слышал, на господина ф. Рудгарта, то, судя по тому, что говорил мне о нем Гогенлоэ, я должен почтительнейше благодарить вас за это назначение. Думаю, что мне удастся обсуждать с ним вполне чистосердечно не только внутренние, но и внешние дела империи. Это очень важно, если речь идет о представителе вашего величества, и в служебном отношении, и лично для меня. Сегодня наше положение по отношению к другим государствам такое же, каким оно было и в течение всей зимы. Все еще есть надежда, что война минует нас. Доверие России к тому, что она сможет полагаться на надежность нашей добрососедской политики, выросло. В то же время крепнет надежда на то, что нам удастся избежать событий, против которых Австрия была бы вынуждена принять меры, охраняя свои собственные интересы. Мы, как и прежде, стараемся поддерживать дружеские отношения между двумя империями, и старания наши весьма успешны. Наша дружба с Англией пока от этого не пострадала. Слухи, будто Германия подумывает о приобретении Голландии, пущенные при английском дворе политическими интриганами, были приняты – и то временно – лишь в высших дамских кругах. Наветчики работают без устали, но те, кто им верит, видимо, уже устали. Внешняя политика империи при таком положении дел может обратить неослабное внимание на вулкан, находящийся на Западе, который за последние 300 лет так часто угрожал Германии своими извержениями. Я не обращаю внимания на заверения, которые доходят до нас оттуда, и не могу посоветовать империи ничего другого, как только ждать возможного нового нападения во всеоружии, в полной боевой готовности…

ф. Бисмарк».

«…Пользуюсь случаем, любезный князь, чтобы высказать вам свое чрезвычайное беспокойство по поводу известия о вашем предполагаемом выходе в отставку. Учитывая все возрастающее уважение, которое я испытываю лично к вам, и мое доверие к федеративному началу вашей государственной деятельности, такое событие было бы крайне прискорбно как лично для меня, так и для моей страны. К великому моему счастью, этого не случилось, и я от души желаю, чтобы империя и верная ей Бавария еще долго могли пользоваться вашей мудростью и энергией! Также, любезный князь, примите мою неподдельную благодарность за сообщаемое вами радостное известие о надеждах на поддержание мира и за уверение, что фон Рудгарт, посланник, назначенный мной в Берлин, будет принят вами благосклонно и с глубоким доверием. Ваше отношение к вопросу об учреждении ответственных имперских министерств, все чаще дающему о себе знать, показывает, что в вашем лице мы имеем могучий оплот и защиту прав союзных князей. Меня весьма успокоили ваши слова, любезный князь, что вы видите будущее благо Германии не в централизации, которая была бы достигнута учреждением подобных министерств. Заверяю вас, что я приложу все силы к тому, чтобы непременно обеспечить вам в борьбе за сохранение основ имперской конституции самую чистосердечную и полную поддержку со стороны моих представителей в Союзном совете, к коим, без сомнения, примкнут и уполномоченные прочих государей.

Людвиг.

Берг, 7 июля 1877 г.».

«Киссинген, 12 августа 1878 г.

Позволю себе повергнуть к стопам вашего величества мою почтительнейшую благодарность за милостивое распоряжение, данное и в нынешнем году королевской придворной конюшне на время моего пребывания здесь, и за милостивые слова, которые передал мне министр фон Пфрецшнер по высочайшему повелению вашего величества. Политика, которую ваше величество во всемилостивейшем письме вашем признали вполне целесообразной для Германии, нашла на Берлинском конгрессе свое завершение. Мир нам обеспечен, опасность конфликта между Австрией и Россией устранена, а наши отношения с обеими дружественными соседними империями сохранены и укреплены. В особенности я радуюсь тому, что у нас получилось внушить венскому кабинету и населению Австрийской империи доверие к нашей политике, а также укрепить это доверие, возникшее так недавно. И впредь руководя внешней политикой империи в указанном направлении, я надеюсь заслужить высочайшее одобрение вашего величества. Сообразно с этим, я постараюсь повлиять на Порту и на другие государства, чтобы по мере сил облегчить дипломатическим вмешательством трудную задачу, которую Австрия взяла на себя, увы, несколько поздно. Гораздо сложнее в настоящее время задачи внутренней политики. После смерти кардинала Франчи мои переговоры с нунцием нисколько не подвигаются по причине ожидания инструкций из Рима. А в инструкциях, которые привез архиепископ Новокесарийский, требовалось, чтобы в Пруссии было восстановлено положение до 1870 г. если и не в форме договора, то хотя бы фактически. Такие принципиальные уступки немыслимы ни с той, ни с другой стороны. Папа фактически не способен чем-либо возместить нас. Партия центра, враждебная государству пресса, польская агитация не послушают папы, даже если его святейшество и вознамерился бы приказать этим элементам поддержать правительство. Хотя силы, объединенные в партии центра, борются в настоящее время под знаменем папы, но они сами по себе враждебны государству и будут таковыми, даже если они не могут более прикрываться знаменем католицизма. Их связь с партией прогрессистов и с социалистами, основанием которой является враждебное отношение к государству, не зависит от дискуссий по церковным вопросам. Избирательные округа, из которых пополняется центр, по крайней мере в Пруссии, включая дворян Вестфалии и Верхней Силезии, которыми руководят иезуиты и которых они с умыслом направляют на ложный путь, были, под действием демократических принципов, в оппозиции правительству и до возникновения спора о церковных делах. В таких обстоятельствах папский престол не способен предложить нам никакого эквивалента за те уступки, каких он от нас требует, учитывая, что он в настоящее время не может оказывать влияние на иезуитов, занимающихся германскими делами. Бессилие папы без их поддержки обнаружилось особенно ярко на дополнительных выборах, когда католики вопреки воле папы подавали голоса за социалистических кандидатов. А доктор Моуфанг в Майнце публично принял на себя известные обязательства по этому вопросу. Переговоры, ведущиеся здесь с нунцием, не могут продвинуться с этапа предварительной рекогносцировки. От них у меня сложилось такое впечатление, что пока нет возможности их закончить, но, я думаю, все-таки надо стараться, чтобы они не были окончательно прерваны. Этого, кажется, желает и нунций. В Риме, несомненно, полагают, что мы нуждаемся в поддержке сильней, чем на самом деле, и преувеличивают помощь, которую они, при самом добром желании, могут оказать нам в парламенте. Новые выборы в рейхстаг переместили центр тяжести гораздо более вправо, чем ожидалось. Перевес либералов уменьшился, и даже сильнее, чем показывают цифры. Предлагая распустить парламент, я не сомневался, что избиратели больше расположены к правительству, чем депутаты. В итоге многие депутаты, избранные вновь, несмотря на их оппозицию правительству, смогли добиться переизбрания, только пообещав поддержку правительству. Если они не сдержат своего обещания и придется опять распустить парламент, то они потеряют доверие избирателей и больше не будут избраны. Следствием ослабления связей между депутатами либеральной партии и центра будет, рискую думать, большая сплоченность союзных правительств. Растущая угроза социал-демократии, увеличение с каждым годом опасной разбойничьей шайки, обитающей рядом с нами в самых крупных городах, отказ со стороны большинства рейхстага помочь правительству в борьбе с этой угрозой – все это в конце концов принуждает немецких государей, их правительства и всех приверженцев государственного порядка к солидарности в самозащите. И демагогические нападки ораторов и прессы не одолеют ее до тех пор, пока правительства будут действовать единодушно и решительно, как в настоящее время. Цель Германской империи – правовая защита. А парламентская деятельность при образовании существующего ныне союза государей и городов рассматривалась только как средство для достижения целей союза, но вовсе не как самоцель. Я надеюсь, что поведение рейхстага избавит союзные правительства от необходимости когда-нибудь делать практические выводы из этого правового положения. Но я сомневаюсь, что большинство избранного ныне рейхстага будет подлинным выразителем бесспорно лояльно и монархически настроенного большинства немецких избирателей. Если этого не случится, на повестку дня снова встанет вопрос о роспуске рейхстага. Однако я не думаю, что подходящий для этого момент наступил уже нынешней осенью. Если правительству придется снова обратиться к избирателям, тогда вопрос о хозяйственной и финансовой реформе, если только он будет правильно воспринят народом, явится прекрасным орудием в руках союзных правительств. Но для этого нужно, чтобы этот вопрос обсуждался в рейхстаге, а это не может случиться раньше зимней сессии. Необходимость увеличить доходы, повысив косвенные налоги, ощущается во всех союзных государствах и была единогласно признана их министрами в Гейдельберге. Несогласие с этим парламентских теоретиков в конце концов не встретит понимания производительной массы населения. Нижайше прошу ваше величество отнестись с благосклонным интересом к этому краткому очерку современного положения дел и не лишать меня впредь высочайшей милости вашего величества…

ф. Бисмарк».

«От всей души благодарен вам за чрезвычайно интересное изображение нынешнего политического положения, которое вы были так любезны прислать мне из Киссингена, обозначив в вашем письме и те цели, которые ставит перед собой ваша большая политика на ближайшее будущее. Искренне желаю, чтобы Киссинген и дополнительный курс лечения поддержали ваши исполинские силы, необходимые для исполнения этих планов. Силы эти потребуются вам уже ко времени ближайшей сессии рейхстага. Да послужит ваша энергичная деятельность по-прежнему на благо германской отчизны и да продлится она многие годы. Этого хотят все, кому дорого процветание Германии. Также я твердо верю, что союзные правительства всегда будут действовать единодушно и сплоченно, если придется смирять социал-демократическую угрозу. Прошу вас засвидетельствовать княгине чувства моего особого уважения и передать мой горячий привет вашему сыну, графу Герберту. Еще раз от души благодарю вас, любезный князь, за ваше в высшей степени интересное письмо, доставившее мне огромное удовольствие, и прошу вас верить в совершенное уважение и понимание, с коим остаюсь неизменно вашим искренним другом.

Берг, 31 августа 1878 г.

Людвиг».

«Любезный князь фон Бисмарк!

С удовольствием пользуюсь случаем от души поздравить вас с успехом, коим увенчались происходившие в рейхстаге дебаты относительно представленной вами обширной финансовой программы. Необходимо обладать вашей необыкновенной энергией и силой, чтобы выйти победителем из борьбы с противодействующими взглядами и многочисленными эгоистическими интересами, препятствовавшими осуществлению вашего проекта. Немецкие земли вновь обязаны вам признательностью и будут с вновь ожившей надеждой стремиться к достижению материального благосостояния, составляющего необходимое основание государственной жизни. Искренно желаю, чтобы пребывание в Киссингене дало вам возможность отдохнуть от напряжения и забот последнего времени. К этому искреннему пожеланию присоединяю уверение в особливом моем уважении, с коим пребываю вашим искренним другом

Гогеншвангау, 29 июля 1879 г.

Людвиг».

«Киссинген, 4 августа 1879 г.

Ваше величество весьма осчастливили меня милостивыми словами, коими вы меня удостоили в высочайшем вашем письме от 29-го числа минувшего месяца. Особенно благодарен за то, что ваше величество соизволили обратить внимание, какие препоны создаются партийными страстями вкупе с частными интересами на пути реформ, проектируемых союзными правительствами. В ближайшем будущем вряд ли получится, на мой взгляд, добиться большего в хозяйственных вопросах относительно содействия немецкому труду и промышленности. Придется дожидаться практического результата того, чего уже получилось сделать. А результат этот не может быть четко осязаем даже в следующем году, так как принятое рейхстагом решение замедлить введение ввозных пошлин снова дало загранице возможность заполнить немецкий рынок беспошлинными товарами. Благотворное влияние на повышение нашего материального благосостояния, ожидаемое нами, может сказаться лишь по истечении будущего года. Но в области финансов, думаю, уже в одно из ближайших заседаний рейхстага придется возобновить попытку найти для союзных правительств новые источники дохода. Может быть, нынешние поступления и покрывают дефицит бюджета, но их не достаточно, чтобы осуществить реформы прямых налогов и оказать поддержку нуждающимся общинным управлениям. В политическом отношении результат деятельности союзных правительств оправдывает мои ожидания, ибо, с помощью соответствующих переговоров, был нанесен решительный удар противной группировке и составу наших политических партий и фракций. Центр в первый раз принял положительное участие в законодательстве империи. Долго ли это продолжится, будет ясно в дальнейшем. Вполне возможно, что, если соглашение с папским престолом не состоится, эта партия вернется к своим прежним, чисто отрицательным и оппозиционным позициям. Шансы на соглашение с Римом, судя по внешним признакам, с минувшего года не сильно возросли. Пожалуй, некоторую надежду дает то, что папский нунций Якобини официально заявил послу принцу Рейсу о желании начать переговоры, на что он уполномочен Римом. Насколько значительны эти полномочия, мне пока неизвестно, но, согласно желанию нунция, я изъявил готовность встретиться с ним в Гаштейне и все обсудить. Я надеюсь, что в результате последней сессии рейхстага национал-либеральная партия пустится навстречу своему расколу: на монархическое и прогрессистское, т. е. республиканское, крыло. Усилие бывшего президента фон Форкенбека подчинить законодательную власть империи непосредственному контролю немецкого союза городов и зажигательные речи Ласкера и Рихтера в адрес неимущих классов так обнажили революционные тенденции этих депутатов, что сторонники монархического строя политически не могут более иметь с ними ничего общего. Проект союза городов с его постоянным комитетом при рейхстаге разработан по образцу созыва в 1792 г. «федератов» из французских провинциальных городов. Это начинание не встретило никакой поддержки в немецком народе, но она демонстрирует, что в наших прогрессистских депутатах есть что-то от депутатов Конвента. Застрельщики революции вербуются у нас в основном из ученого пролетариата, которым северная Германия богаче южной. Они – ученые, высокообразованные господа, у них нет недвижимого имущества, нет профессии или определенных доходов, они живут либо на жалованье, получаемое на государственной или муниципальной службе, либо же на заработки в прессе, обычно занимаясь тем и другим одновременно. В рейхстаге их больше половины депутатов, хотя среди избирателей число их не превышает ничтожного процента. Именно эти господа создают фермент революционного брожения и возглавляют прогрессистскую и национал-либеральную фракции и прессу. По моему мнению, расколы в их партии есть значительная задача консервативной политики, а реформа хозяйственных интересов творит ту почву, на которой правительства постепенно могут приблизиться к достижению этой цели. Почтительнейше благодарю ваше величество за высказанные вами всемилостивейшие пожелания относительно благополучного исхода моего лечения, которое, судя по всем признакам, так же как и в прошлые годы, принесет пользу моему здоровью, сильно поколебавшемуся этой зимой. Успеху лечения много содействуют удобства, коими я пользуюсь благодаря милостивому вниманию вашего величества и которые дают мне возможность дышать целебным воздухом окрестных лесов. Превосходные лошади придворной конюшни вашего величества дают мне возможность посещать прелестные окрестности Киссингена, а это особенно приятно, ибо с годами ходить становится труднее. Прошу ваше величество милостиво принять мою нижайшую благодарность за то удовольствие и отличие, коих я тем самым удостоен.

ф. Бисмарк».

«Киссинген, 7 августа 1879 г.

Зная, как живо ваше величество интересуетесь ходом наших переговоров с Римом, я осмеливаюсь представить прилагаемые при сем копии нижеследующих документов: 1) письмо папы к его императорскому величеству от 30 мая, 2) ответ на это письмо от 21 июня, 3) письмо папы к его императорскому величеству от 9 июля, которое остается пока без ответа.

ф. Бисмарк».

«Любезный князь!

Шлю вам горячую благодарность за ваши, доставившие мне большое удовольствие, письма от 4 и 7-го числа сего месяца, в которых вы сообщаете мне так много интересного о точке зрения партий и о состоянии римских дел. Ваши переговоры с Римом уже увенчались успехом, так как заметное улучшение наших отношений с римской курией оказало решающее влияние на партию центра и содействовало удачному завершению вашей финансовой реформы. Пусть и в других отношениях ваши энергичные попытки создать большую консервативную партию увенчаются успехом. Я искренно желаю, любезный князь, чтобы здоровье и силы дали вам возможность осуществить ваши великие и столь важные дела. Поэтому мне было весьма приятно узнать из вашего письма, что ваше лечение в Киссингене обещает отличные результаты. Будьте уверены, любезный князь, в совершенном уважении и доверии, с коими я по-прежнему остаюсь вашим искренним другом.

Берг, 18 августа 1879 г.

Людвиг».

«Любезный князь фон Бисмарк! Вы были столь отзывчивы, сообщив мне в письме от 28 апреля ваше предписание на имя принца Рейса от 22-го сего месяца по церковному вопросу. Я с большим вниманием ознакомился с его содержанием и выражаю вам за его присылку мою горячую признательность, пребывая вашим искренним другом.

Мюнхен, 2 мая 1880 г.

Людвиг».

«Любезный князь ф. Бисмарк!

Я с большим интересом ознакомился с проектом церковного закона, который должен быть внесен в прусский ландтаг, и горячо благодарю вас за то, что вы его прислали с приложением столь ясного изложения обстоятельств. К моему искреннейшему огорчению, вы прибавили к нему, любезный князь, сообщение о вашем намерении отойти от дел. Вы знаете о моем искреннем уважении и безусловном доверии к вам и поэтому поймете, как было бы мне тяжело, если бы вы исполнили ваше намерение. Если условия в рейхстаге и не всегда складываются так, как хотелось бы, однако же, любезный князь, Союзный совет всегда с непременной готовностью поддержит вас на основе федеративного принципа имперской конституции. Мое правительство, никогда не отходящее от этого принципа, всегда было проникнуто помогавшим ему сознанием, что оно работает заодно с вами. С человеком, высокой политической проницательности и деятельности которого Германия обязана своим вновь возникшим величием на пути не только сохранения, но даже укрепления в едином союзе необходимой самостоятельности и мощи отдельных государств. Верность подобным началам обеспечивает нашему общему отечеству мир и могущество. Чем более горячо я стремлюсь к этому и чем крепче моя неуклонная решимость бороться за это, тем труднее мне расстаться с надеждой, что я и со мной вся Германия еще долгое время будем чувствовать ваше всегда в равной мере незаменимое руководство делами. Примите вновь, любезный князь, уверения в исключительном уважении, с коим пребываю вашим искренним другом.

Замок Берг, 17 мая 1880 г.

Людвиг».

«Любезный князь фон Бисмарк!

С глубокой признательностью я отвечаю на ваше письмо от 9-го сего месяца, приложение к которому было для меня столь увлекательно. Я высоко ценю ваши сообщения и в отношении их ценного содержания и как знак вашего любезного внимания и с удовольствием ожидаю их продолжения. Как мне передавали, вы вскоре придете в Киссинген. Вы знаете, любезный князь, сколь искренни теплые пожелания вашего благополучия, которые я храню в своем сердце. Их осуществление всегда будет для меня величайшем счастьем, ибо с подлинным почтением и величайшей благосклонностью пребываю всегда вашим искренним другом.

Замок Берг, 15 июня 1880 г.

Людвиг».

«Любезный князь!

Пожелания, которые вы были так любезны высказать мне по случаю моего двойного праздника и 700-летнего юбилея моего дома, принесли мне подлинную радость. От всей души благодарю вас за вашу испытанную верность, которая так бесценна для меня и для моей страны и на которую я полагаюсь и впредь. При сердечных отношениях, существующих между вами, славным и великим канцлером, и мною, мне было особенно отрадно узнать, что и предки мои имели причины глубоко уважать и отличать ваш род. Благоприятные вести о вашем здоровье, которые вы сообщаете мне, любезный князь, очень радуют меня, и я повторяю еще раз, что мне приятно слышать, что баварский целебный источник поддерживает удивительную энергию, которую вы применяете на благо немецких государств. С особенным удовольствием я узнал из вашего письма о вашей уверенности в том, что мир не будет нарушен, и благодарен вам за обещание прислать мне записку о политическом положении дел. Примите, любезный князь, вместе с вашими близкими уверение в искренней моей благосклонности и глубоком почтении, с коим остаюсь всегда вашим искренним другом.

Берг, 1 сентября 1880 г.

Людвиг».

«Любезный князь!

Благополучное завершение вашего лечения в Киссингене исполнило мои самые искренние пожелания, и я надеюсь, что необходимый отдых успокоит также невралгические боли, которые вас все еще не оставляют, как я с большим огорчением узнал из вашего письма. Я прочел с живейшим вниманием описание внутреннего и внешнего положения, которое вы изложили в вашем столь дорогом для меня письме. Я восхищен величием вашей деятельности в той и другой области. Меня радуют и ваши виды на поддержание мира, и решительность, с какой вы отражаете притязания ввести господство парламентского большинства, притязания, которые сегодня имеют место и в Баварии, хотя и с другой стороны. Я постараюсь, чтобы цель, к которой они стремятся, которая несовместима с монархическим принципом и может вызвать только бесконечные волнения и неудовольствия, осталась недостигнутой. С величайшим вниманием ожидаю предстоящих выборов. Если даже исход выборов приведет к нежелательным следствиям, я все же убежден, что вы со свойственным вам упорством сумеете разработать такие финансовые и хозяйственные основы, необходимые для того, чтобы обеспечить благосостояние немецких государств, и в особенности для того, чтобы сделать положение рабочих более сносным. Вы уверенно можете рассчитывать на искреннее содействие моего правительства. С другой стороны, любезный князь, я твердо уверен, что, проводя свои обширные планы, вы будете исходить из федеративного принципа, на котором строится империя и самостоятельность отдельных государств. Меня весьма обрадовало известие, что вы находитесь в пределах Баварии. Надеюсь, что вы еще много-много лет будете посещать мою страну, и шлю вам, любезный князь, вместе с самыми искренними моими пожеланиями на будущее уверение в особом моем доверии и совершенном почтении, с коим я остаюсь навсегда вашим искренним другом.

Людвиг.

Гогеншвангау, 10 августа 1881 г.».

«Любезный князь!

От всего сердца благодарю вас за удовольствие, доставленное мне вашим поздравлением ко дню моего рождения. Это поздравление, точно так же как и все содержание драгоценного вашего письма, служит новым свидетельством вашего дружеского ко мне отношения, которое глубоко радует меня и на которое я всегда вполне рассчитываю. Искренно желаю вам во время пребывания в Варцине хорошо отдохнуть и насладиться хорошей погодой, чтобы вы, пользуясь хорошим здоровьем, могли приступить, согласно вашему желанию, к выполнению ваших великих проектов. Посылая вам и вашей семье привет, остаюсь, любезный князь, с особым почтением вашим искренним другом.

Берг, 27 августа 1881 г.

Людвиг».

«Любезный князь!

Драгоценное письмо, которое вы были так любезны прислать мне из Киссингена, доставило мне большую радость. Принося вам, любезный князь, глубокую благодарность за представленные в нем пожелания к вдвойне для меня торжественному дню, я не хочу упустить случая сказать вам, что я прочел с величайшим интересом приложенную к вашему письму записку о нынешних политических делах. К величайшей моей радости, я вывел из нее заключение, что теперь нет серьезных примет, которые дали бы основания опасаться в ближайшем будущем за европейский мир. Хотя положение дел в России и концентрация войск на ее западной границе могут внушить некоторый страх. Но я надеюсь, что благодаря отрадному согласию, существующему между Германией и Австрией, служащему мощным залогом мира в Европе, и благодаря вашей мудрой и дальновидной политике удастся избежать военных осложнений и мирные намерения русского императора, провозглашенные им во всеуслышание совсем недавно по случаю торжественной коронации в Москве, в конце концов одержат верх. От всей души желаю вам скорейшего восстановления сил и здоровья, дабы Германия долго еще пользовалась чувством безопасности, какое внушает ей доверие к энергии и проницательности ее великого государственного мужа. Вместе с тем возобновляю уверение в подлинном восхищении и неизменной благосклонности, которые я всегда питаю к вам, любезный князь! Посылаю вам искренний привет и пребываю навсегда вашим искренним другом.

Замок Берг, 2 сентября 1883 г.

Людвиг».

«Любезный князь фон Бисмарк!

Я имел радость получить ваше письмо от 19-го числа сего месяца. Горячо признателен вам, любезный князь, за ваши сообщения и за приложенный к ним документ из Санкт-Петербурга. С тем и другим я ознакомился с живейшим интересом, с каким я отношусь ко всему, что вы мне посылаете. Конечно же, отраднее всего было для меня известие, что вы понемногу поправляетесь; от души желаю, чтобы здоровье ваше вполне восстановилось. Это даст мне надежду, что, освежившись и восстановив силы, вы снова сможете всецело посвятить себя вашему высокому призванию государственного деятеля. Тогда я спокойно ожидаю дальнейшего хода политической жизни. Что касается отношений Германии к России, то я с радостью заключаю со слов генерала фон Швейница, что нет причины сомневаться в искреннем миролюбии русского императора и его главного министра. Этот успокоительный факт в связи с согласием, укрепившимся, к счастью, между Германией и Австрией и теперь, по вашим словам, вполне обеспеченным, что меня искренно радует, еще более утверждает во мне веру в дальнейшее укрепление мира. Примите, любезный князь, вместе с моими неподдельными пожеланиями полнейшего выздоровления уверение в особом уважении, с каким я остаюсь вашим искренним другом.

Людвиг.

Эльмау, 27 сентября 1883 г.».

* * *

Когда Вильгельм получил это письмо, он был уже свободен от повторенных в нем аргументов благодаря Гаштейнскому договору от 14–20 августа 1865 г. [187]. С какими препятствиями мне еще пришлось столкнуться во время переговоров, предшествовавших этому соглашению, какую осмотрительность нужно было соблюдать, показывает следующее мое письмо к его величеству:

«Гаштейн, 1 августа 1865 г.

Всемилостивейший король и государь. Вы, ваше величество, великодушно простите меня, если, быть может, преувеличенное попечение об интересах высочайшей службы принуждает меня вернуться к сообщениям, которые ваше величество только что милостиво сделали мне. Мысль о разделе даже лишь управления герцогствами, если бы о ней узнали в августенбургском лагере, вызвала бы сильнейшую бурю в дипломатических кругах и в прессе. Здесь увидели бы начало неминуемого раздела и не засомневались бы, что те части страны, которые отойдут под управление Пруссии, будут потеряны для Августенбурга. Как и ваше величество, я считаю, что ее величество королева будет держать эти сообщения втайне. Но если вдруг из Кобленца намекнули на что-либо подобное королеве Виктории [188], в расчете на родственные отношения, кронпринцу с супругой, точно так же в Веймаре или в Бадене, то уже один факт, что тайна не была бы нами сохранена, как я обещал графу Бломе [189], вызвал бы недоверие императора Франца-Иосифа и привел бы к провалу переговоров. А за этим провалом должна почти неминуемо последовать война с Австрией. Соблаговолите, ваше величество, приписать не только моему попечению об интересах высочайшей службы, но и моей преданности лично вашей высочайшей особе мою уверенность, что ваше величество с иными чувствами и с более чистым сердцем решилось бы на войну с Австрией, если бы неотвратимость ее вытекала из самой природы вещей и монаршего долга. Дело бы обстояло по-другому, если бы осталось ощущение, что преждевременная огласка возможного решения удержала императора от согласия на последнюю приемлемую для вашего величества меру. Возможно, моя забота нелепа, но даже если бы она была справедлива, и, вы, ваше величество, не пожелали бы с ней считаться, я счел бы, что бог направляет сердце вашего величества, и не менее радостно нес бы мою службу. Но для успокоения совести я бы почтительнейше представил на усмотрение вашего величества, не прикажете ли вы мне вернуть телеграммой фельдъегеря из Зальцбурга. Внешним предлогом могла бы служить министерская почта, а завтра вместо этого курьера мог бы своевременно отправиться другой или тот же самый. Копию того, что я телеграфировал Вертеру [190] относительно переговоров с графом Бломе, всеподданнейше прилагаю. Я почтительнейше полагаюсь на испытанную милость вашего величества, с надеждой, что если вы не одобрите моих опасений, то припишете их искреннему стремлению служить не только из чувства долга, но и ради личного удовлетворения вашего величества. С глубочайшим благоговением до последнего вздоха остаюсь вашего величества всеподданнейший

фон Бисмарк».

Король написал на полях:

«Согласен. – Я упомянул об этом деле, потому что за последние 24 часа о нем больше не говорили, и я счел, что оно уже не принимается в расчет после того, как случился фактический раздел и вступление во владение. Моим письмом королеве я стремился понемногу подготовить переход ко вступлению во владение, которое возникло бы постепенно из административного раздела. Впрочем, я смогу изобразить это так и позже, когда действительно случится раздел владений, чему я все еще не верю, так как Австрия должна этому слишком сильно воспрепятствовать, после того как она слишком далеко зашла в своих заявлениях в пользу Августенбурга и против присоединения, правда, одностороннего.

В.

1/8.65».

* * *

Следующие письма ярче, чем мое описание, изобразят характерные черты императора.

«Берлин, 13 января 1870 г.

Увы, я до сих пор забывал передать вам медаль в честь победы, которая должна была бы быть прежде всего в ваших руках, поэтому препровождаю ее вам как свидетельство вашей всемирно-исторической деятельности.

Ваш Вильгельм».

В тот же день я писал королю:

«Светлейший король, всемилостивейший господин, приношу вашему величеству почтительнейшую и глубочайшую признательность за милостивое пожалование мне медали в честь победы и за почетное место, предоставленное мне вашим величеством на этом историческом памятнике. Воспоминание о событии, которое сохранится для потомков на этом отчеканенном документе, обретает для меня и для моих родных особое значение благодаря милостивым строкам, коими ваше величество сопроводили пожалование. Если мое самолюбие находит высокое удовлетворение в том, что я удостоен донести свое имя до потомков под крыльями королевского орла, указующего Германии ее путь, то для моего сердца еще более дорого сознание, что с божиим ясно зримым благословением я служу потомственному монарху, к которому питаю чувства искренней любви и верности, и одобрение которого является для меня в этой жизни самой желанной наградой. Примите, ваше величество, выражение почтительной и неизменной преданности, до гроба вашего величества покорный слуга

фон Бисмарк».

«Берлин, 21 марта 1871 г.

Сегодня открывается первый после восстановления Германской империи германский рейхстаг, тем самым начинается государственная деятельность последнего. История и судьбы Пруссии уже с давних пор указывали на событие, которое совершилось сегодня, когда она призвана встать во главе вновь основанной империи. Этим Пруссия обязана не столько размерам своей территории и своему могуществу, хотя и то и другое одинаково возросли, сколько своей духовной зрелости и организации своей армии. В течение последних шести лет моя страна с поразительной стремительностью достигла того блестящего состояния, каким она пользуется сейчас. С этим этапом совпадает деятельность, к которой я призвал вас 10 лет тому назад. Весь мир убедился, насколько вы оправдали мое доверие. Вашим рекомендациям, вашей дальновидности, вашей неутомимой деятельности обязаны Пруссия и Германия тем всемирно-историческим событием, которое сегодня происходит в моей резиденции. Хотя награда за подобные деяния живет в вашей собственной душе, но все же я должен публично выразить благодарность отечества и мою собственную. Возвожу вас поэтому в прусское княжеское достоинство, с тем, чтобы оно переходило по наследству к старшему мужскому потомку вашей семьи. Я бы хотел, чтобы вы узнали в этом отличии вечную признательность вашего императора и короля

Вильгельма».

«Берлин, 2 марта 1872 г.

Мы отмечаем сегодня первую годовщину заключения славного мира [191], одержанного нами ценою героизма и различных жертв, но только благодаря вашей дальновидности и энергии приведшего к таким следствиям, которых никогда нельзя было ожидать! Еще раз от всего сердца повторяю вам сегодня искреннюю признательность, которая уже была публично выражена мною ранее в железе и благородных металлах. Недостает однако еще одного металла – бронзы. Поэтому предоставляю сегодня в ваше распоряжение сувенир из этого металла, притом в виде того предмета, который вы принудили смолкнуть год тому назад. Я приказал предоставить вам, на ваш собственный выбор, несколько орудий, захваченных у противника, чтобы вы поставили их в ваших вотчинах на вечную память об оказанных мне и отечеству высоких услугах! Ваш искренно преданный и благодарный вам

Вильгельм».

«Кобленц, 26 июля 1872 г.

28-го числа сего месяца вы будете справлять радостный семейный праздник [192], ниспосланный вам милостью Всевышнего. Я не могу и не должен остаться далек от этого праздника, и прошу вас и княгиню, вашу супругу, принять мое искреннее и горячее поздравление в честь этого счастливого дня. При всех благах, которыми одарило вас провидение, семейное счастье было для вас превыше всего, за это вы вознесете благодарственные молитвы ко Всевышнему. Но мои и все наши благодарственные молитвы идут далее. Мы благодарим Бога за то, что он послал вас в столь решающий момент в поддержку мне и тем самым открыл моему правлению такие перспективы, которые далеко превзошли все, что может предугадать и постичь человеческий ум. Вы вознесете благодарность Господу и за то, что он одарил вас возможностью совершить столь великие дела. Во время и после ваших трудов в домашнем кругу вы всегда находили отдых и покой, и это поддержало вас при воплощении в жизнь вашего тяжкого долга. Моя настоятельная просьба – беречь и укреплять себя для этого призвания. Я был счастлив прочитать в письме, переданном мне графом Лендорфом, и услышать от него лично, что отныне вы будете думать больше о себе, нежели о бумагах. В память о вашей серебряной свадьбе вам вручат вазу, изображающую признательную Borussia, и пусть материал ее хрупок, но каждый осколок ее в будущем расскажет потомкам, чем Пруссия обязана вам за то, что вы подняли ее на высоту, на которой она ныне стоит. Ваш искренно преданный и благодарный вам король

Вильгельм».

«Кобленц, 6 ноября 1878 г.

За три месяца благодаря вашей мудрости, дальновидности и отваге вам удалось отчасти возвратить Европе мир, отчасти сохранить его, а в Германии законным путем одолеть врага, который угрожал крушением всего государственного порядка. Если эти всемирно-исторические события были осмыслены и оценены всеми благомыслящими людьми, которые воздали вам за них должное, и если и я имел возможность засвидетельствовать вам мою благодарность за первое из помянутых событий – за Берлинский конгресс, то теперь я считаю долгом публично выразить вам мою благодарность также и за упорство, с которым вы защищали наши правовые устои. Закон, который я имею в виду и возникновение которого вызвано было прискорбным для моего сердца и ума событием [193], призван сберечь и обеспечить германским государствам, в том числе и Пруссии, их современный правовой уклад. В знак моей благодарности за выдающиеся достижения, коих вы добились ради моей Пруссии, я препровождаю вам при сем украшение, составленное из знаков ее могущества: короны, скипетра и меча. Этот орден я приказал добавить к кресту ордена Красного орла, который вы постоянно носите. Меч свидетельствует о смелости и мудрости, с какими вы поддерживаете и оберегаете мой скипетр и корону. Да ниспошлет вам провидение силы еще много лет отдавать ваш патриотизм на благо моего правительства и на благо отечества. Ваш искренне преданный и благодарный вам

Вильгельм».

«Берлин, 1 апреля 1879 г.

Увы, у меня нет возможности высказать вам мои пожелания к сегодняшнему дню устно, ибо, хотя я и обязан выехать сегодня в первый раз, но еще не могу подниматься по лестницам. Прежде всего желаю вам здоровья, так как от него зависит всякая работа, вы же проявляете ее ныне более, чем раньше. Это доказывает, что работа в свою очередь сохраняет здоровье. Да продолжается же она и далее ко благу отечества как в узком, так и в более широком смысле! Пользуясь этим днем, назначаю вашего зятя графа Ранцау советником миссии, так как считаю, что это должно доставить вам удовольствие. Посылаю вам на память об этом дне также копию портрета моего великого предка, великого курфюрста, изображенного стоящим на большом мосту. От души желаю, чтобы вы вместе с нами еще много лет праздновали этот день. Ваш признательный

Вильгельм».

На Рождество 1883 г. император подарил мне изображение памятника в Нидервальде; к нему был прикреплен листок бумаги со следующей надписью:

«К рождеству 1883 г. Завершающий камень возведенного вами политического здания; празднество, имеющее особенно близкое к вам отношение, на котором вы, увы, не могли присутствовать.

В.».

«Берлин, 1 апреля 1885 г.

Любезный князь! Вся германская земля и народ чувствуют искреннее желание показать вам в день вашего семидесятилетия, что память обо всем совершенном вами для величия Германии жива во многих благодарных сердцах. А я испытываю горячую потребность выразить вам сегодня, как глубоко я счастлив, что нация охвачена этим порывом признательности и почтения к вам. Я счастлив за вас, ибо это признание воистину в высочайшей мере заслужено вами. Мне приятно видеть, что подобное настроение так широко распространено, ибо нацию украшает в настоящем и усиливает ее вера в будущее, если она возвращает дань уважения и прославляет заслуги своих государственных мужей. Участие в этом празднестве составляет для меня и для моего дома истинную отраду. Посылая вам картину «провозглашение империи в Версале», мы хотим выразить вам чувства благодарности, одухотворяющие нас при этом, ибо она изображает один из величайших моментов в истории дома Гогенцоллернов, о котором нельзя упомянуть, не вспомнив о ваших заслугах. Вы знаете, любезный князь, что я всегда буду испытывать к вам величайшее доверие, самую искреннюю благосклонность и самую горячую благодарность! Впрочем, в настоящем письме я лишь повторяю то, что я уже много раз говорил вам. Картина же наглядно покажет отдаленнейшим вашим потомкам, что ваш император и король и его дом вполне сознавали, чем они вам обязаны. С этими мыслями и чувствами я заканчиваю это письмо. Благодарный и искренне преданный вам император и король

Вильгельм».

«Любезный князь, 23 сентября сего года вы празднуете день, в который 25 лет тому назад я призвал вас в мое государственное министерство и вскоре передал вам главенство над ним. Выдающиеся достижения, которых вы добились на службе отечеству еще ранее, при исполнении самых разнообразных и значимых поручений, дали мне право доверить вам эту наивысшую должность. История последней четверти настоящего столетия показывает, что я не ошибся, остановив свой выбор на вас. Вы являли яркий пример истинной любви к отечеству и неутомимости в труде, часто пренебрегали своим здоровьем. Как в военное, так и в мирное время вы бдительно следили за трудностями, иногда громоздившимися одна на другую, и всегда благоприятно разрешали их. Вы привели Пруссию к лаврам и славе и удостоили ее такого места в мировой истории, которого никто не мог и желать. Такие заслуги дают мне полное право открыть 23 сентября, в день двадцатипятилетнего юбилея, благодарственной молитвою к Господу Богу за то, что он послал мне вас в поддержку, дабы Его воля свершилась на земле. Еще раз приношу вам за все это признательность. От всего наполненного благодарностью сердца желаю вам счастья и от души желаю, чтобы вы надолго еще сохранили силы для служения на благо трона и отчизны. Ваш вечно благодарный король и друг

Вильгельм.

Берлин, 23 сентября 1887 г.

P.S. В воспоминание об истекших 25 годах посылаю вам изображение того здания, в котором нам пришлось обсуждать и выполнять столь ответственные решения, служившие всегда к чести и благу Пруссии, а ныне, надо надеяться, и Германии».

Последнее письмо императора я получил 23 декабря 1887 г. По сравнению с предыдущими по слогу и по почерку этого письма было заметно, что императору в последние три месяца стало гораздо труднее письменно излагать свои мысли и самому писать; но это не мешало ясности его суждений, проявлениям отеческой чуткости к чувствам своего больного сына и монаршей заботливости о надлежащем образовании своего внука. Было бы несправедливо при воспроизведении этого письма что-либо улучшать в нем.

«Берлин, 23 декабря 1887 г.

Прилагаю указ о назначении вашего сына действительным тайным советником с титулом «превосходительство». Прошу вас, передайте этот указ сыну – отрада, которой я не хочу вас лишать. Полагаю, радость будет тройной: для вас, для вашего сына и для меня! Пользуясь случаем, скажу вам, почему я пока не отозвался на ваше предложение ближе познакомить моего внука, принца Вильгельма, с государственными делами ввиду плохого здоровья моего сына кронпринца. Я вполне осознаю эту необходимость, но осуществление этого довольно затруднительно. Вы, конечно, знаете, что принятое мной по вашему совету вполне нормальное решение, чтобы мой внук В., когда для меня самого это невозможно, подписывал текущие бумаги гражданского и военного кабинетов [194] и ставил свою подпись под словами «по высочайшему повелению», что решение это сильно раздражало кронпринца. Будто бы в Берлине уже думают о том, как его заменить! После спокойного обсуждения этого вопроса мой сын, наверное, успокоится. Гораздо труднее ему будет примириться с этим, если он узнает, что его сыну дается еще больший доступ к государственным делам и что к нему приставили даже штатского адъютанта (так я в свое время называл моих реферирующих советников). Но все обстояло иначе; так как у короля, отца моего, был аргумент, чтобы назначить заместителя тогдашнему кронпринцу, и хотя предполагать, что я получу корону, можно было уже давно, объявление об этом последовало, лишь когда мне исполнилось 44 года и мой брат ввел меня в состав государственного министерства с титулом принца Прусского. Этот пост требовал, чтобы при мне состоял опытный человек, который мог бы готовить меня к очередному заседанию государственного министерства. Однако каждый день я получал политические депеши лишь после того, как последние (судя по количеству печатей на них), проходили через 4-5-6 рук! Вы предлагаете прикомандирование к моему внуку государственного сановника для просто conversation (беседы), но это лишено того основания, которым у меня в аналогичном случае была подготовка к определенной цели и, нет сомнения, что это еще больше рассердит моего сына, а этого нужно любым путем избегать. По этим причинам я предлагаю вам сохранить прежний способ освоения дел и знакомства с устройством государства (пусть это останется в обязанностях отдельных министерств). Может, эту обязанность можно будет разделить на два министерства так, как это было нынешней зимой, когда мой внук по своей воле стал посещать ведомство иностранных дел и министерство финансов, а с нового года эти можно сделать обязательными эти визиты, присоединив к ним еще министерство внутренних дел. Причем в отдельных случаях моему внуку можно было бы разрешить знакомиться с делами ведомства иностранных дел. Это продолжение уже определившегося порядка менее раздражит моего сына, вы ведь помните, как он и резко возражает против этого. Прошу вас высказать ваше мнение по этому поводу. Желаю всем вам приятных праздников. Вам признательный

Вильгельм.

Будьте любезны прилагаемый при сем Patent контрассигнировать прежде, чем передать его дальше по назначению.

В.».

Примечания

1

При заключении Ольмюцского соглашения Австрия добилась уступок от Пруссии главным образом благодаря поддержке, оказанной ей царской Россией.

2

Под консервативной триадой подразумеваются три основные державы Священного союза – Россия, Австрия и Пруссия.

3

Константин Владимирович Чевкин (1802–1875) был в 1853–1862 гг. главноуправляющим путей сообщения.

4

Речь идет о кампании 1813–1814 гг. против наполеоновской Франции.

5

Kunkellehn – лен, который в случае отсутствия наследника мужского пола мог передаваться по наследству по женской линии.

6

После 1866 г., т. е. после австро-прусской войны 1866 г.

7

По Парижскому мирному договору 1856 г. (см. прим. 20 к гл. V) России было запрещено держать военный флот в Черном море и Черное море было объявлено нейтральным. Россия неоднократно делала попытки добиться пересмотра соответствующих статей этого договора. 31 октября 1870 г., воспользовавшись обстановкой, создавшейся в связи с происходившей в то время франко-прусской войной, русский канцлер князь Горчаков разослал всем державам, участвовавшим в Парижском конгрессе, циркулярную депешу. В ней говорилось, что Россия не считает себя более связанной обязательствами Парижского договора, ограничивавшими ее права в Черном море.

8

Шарлотта – получившая в России имя Александры Федоровны, – вдова Николая I.

9

Шипка – название одного из перевалов через Балканский хребет. Приобрела известность во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Русские войска героически обороняли этот важный стратегический участок. Отражая наступление противника, многие солдаты гибли в условиях суровой зимы в горах.

10

Итальянская война (австро-итальянская война 1859 г.) происходила между Австрией и Сардинским королевством, вокруг которого происходило воссоединение итальянских территорий в единое самостоятельное государство; война продолжалась с 29 апреля по 11 июля 1859 г.; Франция принимала активное участие в войне на стороне Италии. В результате войны Франция получила Савойю и Ниццу, а Ломбардская область Италии была освобождена от австрийского владычества.

11

Ср. письмо Бисмарка к министру фон Шлейницу от 20 мая 1859 г., Briefwechsel u.s.w., S. 22: «Его величество очень обижен множеством советов, которые ему приходится выслушивать от его высоких родственников, а также тоном, каким они даются. Обычно говорят: «Россия должна», «император должен», – а если с ними не соглашаешься, следуют оскорбительные альтернативы. Но наиболее неприятны письма, которые прибывают на имя членов императорской фамилии, например, на имя великой княгини Елены от ее братьев или на имя принцессы Ольденбургской из Нассау, и направляются почтой для того, чтобы их могли прочитать, тогда как они содержат величайшие грубости по отношению к императору».

12

Почтовая монополия в Австрийской империи находилась в наследственном владении князей Турн-и-Таксис. Их предок в 1512 г. организовал первую регулярную почтовую связь, и с конца XVI века привилегия на заведывание государственной почтой сохранялась за этим родом. В 1867 г. дом Таксисов, чья почтовая организация к этому времени охватывала 17 немецких государств, отказался за 3 миллиона талеров от своей монополии в пользу государства.

13

Переворотом в Италии Бисмарк называет экспедицию Гарибальди в южную Италию в мае – сентябре 1860 г. (поход «тысячи»). При поддержке массового крестьянского движения Гарибальди освободил Сицилию от власти неаполитанских королей, а затем, перейдя на материк, сверг власть Бурбонов во всем Неаполитанском королевстве. В том же году области, освобожденные Гарибальди, были присоединены к Сардинскому королевству, принявшему название Итальянского королевства.

14

Речь идет о событиях, предшествовавших польскому восстанию 1863 г. Годовщины революции 1830 г., Гроховской битвы 1831 г., смерти Костюшки и др. были использованы для организации политических демонстраций. Земледельческое общество, созданное в 1857 г., было центром польского националистически настроенного дворянства; в связи с его закрытием весной 1861 г. в Варшаве была организована манифестация.

15

Русский генерал Герстенцвейг, варшавский генерал-губернатор, был вдохновителем репрессивных мер против польского национального движения. Покончил с собой, проиграв графу Ламберту американскую дуэль, по правилам которой дуэлянт, вытянувший жребий, лишает себя жизни.

16

Вера Засулич (1849–1919) – русская революционерка, в начале 1878 г. совершила покушение на петербургского градоначальника Трепова. Под давлением общественного мнения суд присяжных 31 марта 1878 г. вынес ей оправдательный приговор. У Бисмарка неточность. Следует читать 12 апреля.

17

Фактическая неточность. Восстание в Польше началось 22 (10) января 1863 г.

18

Укрепленным треугольником на Висле называлась система трех крепостей: Варшавы, Новогеоргиевска (Модлина) и Зегрже в Варшавском укрепленном районе.

19

В 1849 г. революция в Венгрии была подавлена русскими войсками.

20

В 1870–1871 гг., во время франко-прусской войны, Россия заняла дружественную Пруссии позицию.

21

В 1846 г. в польских владениях Австрии произошло восстание, организованное националистически настроенным дворянством.

22

«Католическая империя» – Австрия, где государственной религией был католицизм. Большинство поляков также принадлежало к католической церкви.

23

Подразумевается император Наполеон III.

24

Намек на французскую императрицу Евгению.

25

Франкфуртский съезд князей, ввиду отказа от участия в нем прусского короля, не дал никаких результатов. На это обстоятельство намекает Бисмарк, называя весь план съезда «неуклюжим».

26

Подразумевается великий князь Константин.

27

Велепольский – польский политический деятель, аристократ, крупный землевладелец. Играл значительную роль в русской администрации в Польше в 1861–1863 гг. Его программа сводилась к осуществлению умеренной автономии Польши мирным путем, ориентируясь на полное соглашение с русским царизмом. Не располагая никакой массовой поддержкой в польском обществе (за ним шла лишь часть крупных аграриев и промышленников), Велепольский встал на путь репрессий против деятелей национального движения. Произведенный по его предложению рекрутский набор, который должен был охватить всю революционно настроенную городскую молодежь, явился непосредственным поводом к январскому восстанию 1863 г. в Польше.

28

Конституция Царства Польского, введенная Александром I в 1815 г., была отменена Николаем I после восстания 1830–1831 гг.

29

Так называемая конвенция Альвенслебена заключена между Россией и Пруссией 8 февраля 1863 г., во время польского восстания. Со стороны России подписана Горчаковым, со стороны Пруссии – генералом Альвенслебеном (отсюда ее название). Конвенция предусматривала проведение ряда мер для совместного подавления польского движения. Пруссия должна была сосредоточить на восточной границе войска, которым предоставлялось право в случае необходимости перейти русскую границу; такое же право предоставлялось русским войскам для преследования повстанческих отрядов и т. д.

30

Ср. письмо Бисмарка графу Бернсторфу от 9 марта 1863 г., Bismarck-Jahrbuch, VI, 172 ff.: «В России полонофильская партия во главе с Горчаковым и Велепольским, которая хочет во всех ее разновидностях установить в Варшаве более или менее самостоятельную польскую Польшу, является одновременно и партией Франции и партией честолюбивой России с ее восточными планами. Партию их противников я назвал бы консервативной (но отнюдь не старорусской, более близкой к первой). К ней в глубине души принадлежит император, генералы, государственные деятели – немцы; они не доверяют Франции и видят невозможность полюбовного соглашения с польскими национальными притязаниями. Ясно, что первое направление, горчаковское, опаснее для Пруссии, поскольку мы не хотим иметь дела с русско-французскими комбинациями. Заключением нашей конвенции, имевшим место при сильном сопротивлении Горчакова, по прямому приказанию императора, мы создали – поскольку это зависело от нас – перевес антипольской и антифранцузской партии в императорском кабинете, и решения, прежде неопределенные, принимаются теперь в направлении неуклонного подавления восстания. Тенденция к уступкам движущему принципу восстания весьма скоро появилась бы вновь, если бы его как раз сейчас не оттеснило пока что на задний план раздражение в связи с английским вмешательством. Не могут же в Лондоне обманывать себя по поводу того, что все, предпринимаемое для Польши, в случае успеха служит лишь усилению позиции Франции на континенте. Независимость Польши равнозначна мощной французской армии на Висле, и всякое препятствие, чинимое России в Польше, дает толчок России к соглашению с Францией. Последнее было и есть цель Горчакова; речь идет лишь о том, удастся ли ему привлечь императора на свою сторону. Горчаков радостно потирает руки при каждой неприятности, проистекающей для нас из конвенции: фактическое устранение последней является для него победой в русской политике, одержанной над антифранцузскими государственными деятелями в России».

31

Инсургент – повстанец.

32

Мысловицы – польское местечко, на стыке границ России, Австрии и Пруссии.

33

Т. е. к прусскому королю Вильгельму I, который был братом матери Александра II, Александры Федоровны.

34

Ганноверское королевство было присоединено к Пруссии в результате австро-прусской войны 1866 г. Сестра королевы Марии Ганноверской, принцесса Александра, была замужем за сыном Николая I, великим князем Константином.

35

После австро-прусской войны 1866 г. сражавшийся на стороне Пруссии великий герцог Ольденбургский получил территорию гольштейнского округа Аренсбек. Родственные связи великих герцогов Ольденбургских с Романовыми восходят к браку второй дочери Петра I Анны Петровны (1708–1728) с герцогом Гольштейн-Готторпским.

36

Сервитутом в международном праве называется ограничение суверенитета государства над его территорией в пользу какого-либо иного государства.

37

«Московские ведомости» – газета, выходившая с 1756 г. по 1917 г. В 60-80-х годах XIX в., когда во главе «Московских ведомостей» стоял М.Н. Катков, эта газета в области внешней политики резко выступала против политики сближения с Германией.

38

Мирный договор с Турцией в Сан-Стефано 3 марта 1878 г. был подписан с русской стороны графом Игнатьевым.

39

Мать Александра Баттенбергского, Юлия Гауке, происходила из польского дворянского рода.

40

Премьер-министром Англии в то время и ее представителем на Берлинском конгрессе был лорд Биконсфильд (Дизраэли).

41

Елизаветы Петровны.

42

Вустергаузен – местечко в Пруссии близ Потсдама, здесь находился охотничий замок прусских королей.

43

Великий герцог саксонский Карл-Александр (1818–1901).

44

Варцин – померанское имение Бисмарка со старым парком и замком; сюда Бисмарк обычно приезжал на время отдыха.

45

Ливадия – дворец на южном берегу Крыма, в то время – царское имение, часто служившее летней резиденцией русскому императору.

46

В январе – феврале 1853 г. Николай I пытался через английского посланника в Петербурге Джорджа-Гамильтона Сеймура добиться соглашения с Англией о совместном разделе территории Турции. Попытка дала обратные результаты: инициатива царя ускорила сближение Англии с Францией и упрочила позиции Турции. Во время начавшейся в 1853 г. Восточной войны, в которой Англия и Франция приняли участие на стороне Турции, переговоры, ведшиеся Николаем I с Сеймуром, были опубликованы в иностранной печати.

47

Кольберг – город в прусской провинции Померании, близ берега Балтийского моря; до 1873 г. – крепость.

48

Пешт – главный город Венгрии; в 1872 г. был объединен с городом Будой и получил название – Будапешт.

49

8 июля 1876 г. в Рейхштадте (чешск. Закупы) состоялось свидание Александра II с Францем-Иосифом для обсуждения балканского вопроса. Русский и австрийский императоры договорились о том, что в случае, если Турция одержит верх над восставшим летом 1875 г. христианским населением балканской части Турецкой империи, обе державы выступят против Турции; в случае же распада Турецкой империи Австрия получит часть Боснии и Герцеговины, Россия возвратит себе потерянную в 1856 г. часть Бессарабии, а Болгария и Румелия станут автономными. Возможность создания большого славянского государства на Балканах исключалась; Константинополь предполагалось сделать вольным городом. Эти условия были оформлены в дополнительной конвенции, приложенной к секретной конвенции, заключенной между Россией и Австро-Венгрией в Будапеште 15 января 1877 г. В тексте самой будапештской конвенции наиболее важной была статья 2, по которой Австрия обязывалась сохранять по отношению к России благожелательный нейтралитет в случае ее войны с Турцией.

50

Босния и Герцеговина – населенные южнославянскими народностями области в северо-западной части Балканского полуострова, с XV в. находились под властью турок. В XIX в. славянское население неоднократно восставало против турецкого владычества. По решению Берлинского конгресса 1878 г. Австрия получила право на временную оккупацию Боснии и Герцеговины «вплоть до установления там порядка». В 1908 г. Австрия заявила об аннексии Боснии и Герцеговины.

51

Русско-турецкая война 1877–1878 гг. была объявлена Россией 24 апреля 1877 г. После успехов в первые месяцы русские войска были задержаны перед осажденной ими турецкой крепостью Плевна. Плевна сдалась лишь в декабре 1877 г. Перейдя зимою Балканские горы, русская армия в конце января 1878 г. достигла берегов Мраморного моря. Турецкая армия была разбита. 31 января 1878 г. были подписаны предварительные условия мира, а 3 марта был заключен мирный договор в Сан-Стефано.

52

Граф Убри был в 1871–1879 гг. русским послом в Германии.

53

Бунчук – украшение в виде конского хвоста, одетого на древко. Существовал в турецких войсках, а также в качестве атрибута атаманской власти у казаков.

54

Сан-Стефано – небольшой портовый городок близ Константинополя на европейском берегу Мраморного моря. Здесь 3 марта 1878 г. был подписан мирный договор между Россией и Турцией. Основные условия его были таковы: независимость Сербии, Румынии и Черногории, принадлежавших ранее Турции; создание самостоятельного княжества Болгарии от Черного до Эгейского моря под номинальным суверенитетом Турции; возвращение России Бессарабии; присоединение к России Карса, Батуми, Ардагана и Баязета; проведение реформ в Боснии, Герцеговине и на острове Крите. Сан-Стефанский мир не был признан Англией и Австро-Венгрией, опасавшимися чрезмерного усиления России на Балканах. Угрозой войны эти державы вынудили Россию согласиться на пересмотр условий Сан-Стефанского мира. Для этой цели и был созван Берлинский конгресс.

55

Фридрихсруэ – имение Бисмарка, пожалованное ему в 1871 г. императором Вильгельмом I.

56

Берлинский конгресс держав заседал с 13 июня по 13 июля 1878 г. Председателем этого конгресса, созванного для пересмотра условий Сан-Стефанского мира, был Бисмарк. Бисмарк заявил, что желает быть «честным маклером» и не оказывать предпочтения ни одной из сторон. Однако в большинстве пунктов он поддержал противников России. Россию на конгрессе представляли канцлер князь Горчаков, посол в Лондоне Шувалов и посол в Берлине Убри. Результаты конгресса были в значительной степени предрешены заключенной еще в мае 1878 г. англо-русской конвенцией. Основные решения конгресса сводились к следующему: Болгария делилась на три части, две из которых – Восточная Румелия и Болгарская Македония – оставались по-старому под полной властью Турции. Образованное из северной Болгарии княжество Болгарское практически передавалось в руки русского правительства, но формально считалось вассальным по отношению к Турецкой империи. Алашкертская долина и крепость Баязет в Малой Азии, уступленные России по Сан-Стефанскому мирному договору, возвращались обратно Турецкой империи. Ревизуя Сан-Стефанский договор Турции с Россией, Берлинский трактат (13 июля 1878 г.) – так обычно именуют решения Берлинского конгресса, состоящие из 64 статей, – не затронул конвенции Турции с Англией, подписанной 4 июня 1878 г. и предоставлявшей Англии право занятия острова Кипра и защиты берегов азиатской Турции.

57

«Синими книгами» в Англии называются официальные сборники документов по отдельным вопросам. Во время Восточной войны 1853–1856 гг. Карс был укреплен английскими инженерами. Когда 6 ноября 1855 г. Карс, после длительной осады, был взят, там был захвачен английский офицер Вильямс.

58

Сэр Александр Бенс (1805–1841) – капитан английской армии и известный исследователь Средней Азии, был политическим агентом Англии при дворе афганского шаха.

59

Меншиковская нота, которую султан должен был подписать, представляла собой проект, предложенный турецкому правительству в ультимативной форме адмиралом Меншиковым, прибывшим в Константинополь 28 февраля 1853 г. во главе чрезвычайного посольства. Подписанием этого документа султан обязался бы признать право России на постоянное вмешательство во внутренние дела Турецкой империи. Конференция послов европейских держав в Вене, состоявшаяся в конце июля 1853 г., выработала проект примирительной ноты, которая султаном также не была подписана.

60

Счетными палатами (Oberrechenkammer) – в немецких государствах назывались государственные органы контроля над доходами и расходами государственных учреждений и над управлением государственными имуществами.

61

Бисмарк излагает содержание письма Александра неточно. Это письмо, на французском языке, опубликовано Колем (H. Kohl) в «Wegweiser durch Bismarcks Gedanken und Erinnerungen», S. 168–170.

«Царское Село 3/15 августа 1879 г. Дорогой дядя и друг… Ободряемый той дружбой, с которой вы неизменно ко мне относились, я прошу вашего разрешения поговорить с вами об одном щекотливом вопросе, постоянно занимающем меня. Речь идет о позиции различных дипломатических агентов Германии в Турции; с некоторого времени она, к сожалению, определилась как враждебная России.

Это находится в полном противоречии с традициями дружественных взаимоотношений, которые вот уже больше века направляют политику обоих наших правительств и вполне соответствуют их общим интересам.

Отношение к этим традициям у меня не изменилось, и я целиком их придерживаюсь, надеясь, что и вы его разделяете. Но свет судит на основании фактов. Как же в таком случае объяснить становящуюся все более и более враждебной по отношению к нам позицию германских агентов на Востоке, где, по словам самого князя Бисмарка, Германия не имеет требующих охраны собственных интересов, тогда как мы имеем там подобные интересы, притом весьма значительные? Мы только что окончили победой войну, целью которой были не завоевания, но лишь улучшение положения христиан в Турции. Мы только что представили тому доказательства, отдав провинции, занятые нами после войны, но мы настаиваем, чтобы результаты, достигнутые ценой нашей крови и наших денег, не остались бы на бумаге. Речь идет лишь о том, чтобы исполнить решения Берлинского конгресса, но это должно быть сделано добросовестно. А турки при поддержке своих друзей англичан и австрийцев, которые пока что прочно занимают две турецкие провинции, оккупированные ими в мирное время с целью никогда не возвращать их законному государю, без устали воздвигают препятствия в мелочах, в высшей степени важных как для болгар, так и для славных черногорцев. Румыны поступают точно так же по отношению к Болгарии. Эти споры должны разрешаться большинством голосов европейских комиссаров. Уполномоченные Франции и Италии почти во всех вопросах присоединяются к нашим, тогда как германские уполномоченные как будто бы получили приказ всегда поддерживать точку зрения австрийцев, систематически враждебную нам; и это в вопросах, совершенно не касающихся Германии и чрезвычайно важных для нас.

Простите, дорогой дядя, откровенность моих слов, основанных на фактах, но я считаю своим долгом обратить ваше внимание на те грустные последствия, которые все это может иметь для наших добрососедских отношений, восстанавливая наши народы один против другого, как это уже начинает делать пресса обеих стран. Я вижу в этом работу наших общих врагов, тех самых, которые не могли выносить Союза трех императоров.

Вы помните, что мы не раз говорили об этом с вами; вы помните, как я был счастлив, убеждаясь, что наши точки зрения на этот вопрос были одинаковы. Я прекрасно понимаю, что вы желаете сохранить ваши хорошие взаимоотношения с Австрией, но я не понимаю, какой интерес для Германии жертвовать хорошими взаимоотношениями с нами. Достойно ли истинного государственного деятеля бросать на весы личную ссору, когда дело идет об интересах двух великих государств, созданных для того, чтобы жить в добром согласии, и из коих одно оказало другому в 1870 г. услугу, которую, по вашим же собственным словам, вы никогда не забудете? Я не позволил бы себе напомнить вам эти слова, если бы обстоятельства не становились слишком угрожающими, чтобы я мог скрывать от вас занимающие меня опасения, последствия которых могли бы стать пагубными для обеих наших стран. Да сохранит нас от этого господь и наставит вас!.. Не сердитесь на меня, дорогой дядя, за содержание этого письма и верьте чувствам неизменной привязанности и искреннего расположения вашего всецело преданного племянника и друга Александра».

62

Баден-Баден – известный курорт в юго-западной Германии.

63

Александрово – местечко, расположенное на тогдашней русско-прусской границе. Указанное свидание состоялось здесь 3 сентября 1879 г.

64

Имеется в виду русско-турецкая война 1877–1878 гг.

65

Речь идет о нижеследующем письме графа Шувалова, опубликованном у H. Kohl, Wegweiser durch Bismarcks Gedanken und Erinnerungen, S. 171–172.

«Лондон, 3 февраля 1877 г.

Любезный князь, позвольте выразить вам мою живую и искреннюю признательность за неоднократно передаваемые мне графом Мюнстером доказательства вашей доброй и благожелательной памяти обо мне.

Я хотел бы также заверить вас в бесполезности усилий, которые могли бы быть предприняты с целью вынудить меня отказаться от убеждений, слишком прочно укоренившихся, чтобы когда-нибудь быть поколебленными.

Я всегда думал, что тесный союз наших двух империй создал бы столь большое «quantum» [количество] сил, что никакая другая держава, изолированная или в союзе с кем бы то ни было, не смогла бы успешно бороться с этой силой, которая, таким образом, держала бы в страхе всю остальную Европу.

Когда в 1872 г. в Берлине были заложены первые основы Тройственного союза, я со своей стороны видел в третьем члене этого союза лишь молодую ветвь, привитую на могучий и прочный ствол нашей старинной дружбы; пусть эта новая ветвь развивается – я не говорю «нет», но пусть она не захватывает в свою пользу все соки дерева.

Словом, я думаю, что главная цель соглашения между двумя нашими государствами должна состоять в том, что: Россия не позволит и никогда не потерпит образования коалиции против Германии, если этой последней придется что-либо предпринимать на Западе; Германия ответит нам тем же на Востоке.

Если бы подобная вещь убедила Европу, немало осложнений в будущем можно было бы избежать!

Именно потому, дорогой князь, что таково мое глубокое убеждение, я неизменно сожалею о той непрочности, которую продемонстрировало согласие между тремя дворами во время нынешнего кризиса. Наш союз не дал о себе знать ни в действительности, ни хотя бы по видимости.

Если бы Англия поверила в него, она придерживалась бы более твердой политики по отношению к Турции.

Если бы Порта была в этом убеждена, она отнюдь не упорствовала бы в своем упрямстве и сопротивлении.

Наконец, если бы образующие этот союз три империи сами тысячу раз не усомнились в нем, «everything would have been settled a long time ago» («все давным-давно было бы уже улажено»).

Простите, дорогой князь, эту маленькую исповедь, в которой вы отнюдь не нуждаетесь. Хотя вы и не католический священник, я тем не менее испытываю необходимость вам исповедаться. Примите, дорогой князь, уверение в моем искреннем почтении и совершенном уважении.

Шувалов».

66

Бисмарк имеет в виду Горчакова.

67

В 1876–1878 гг. Сербия и Черногория вели войну с Турцией за независимость. В 1877 г. они ненадолго заключили мир с Турцией; в конце того же года война возобновилась.

68

Великий визирь – глава правительства в Турецкой империи, здесь имеется в виду Эдем-паша.

69

Абдул Гамид II.

70

Речь идет о требованиях реформ со стороны Турции по отношению к христианским народностям на Балканах, сформулированных Константинопольской конференцией послов европейских держав в декабре 1876 – январе 1877 гг. Никаких практических результатов конференция не дала.

71

Во время ольмюцских переговоров 1850 г., как и в Семилетней войне 1756–1763 гг., Россия выступала против Пруссии.

72

Франкфуртский мир 10 мая 1871 г. завершил франко-прусскую войну 1870–1871 гг.

73

Переговоры в Версале предшествовали заключению Франкфуртского мира.

74

Ведущую роль в коалиции европейских государств, боровшейся с Наполеоном в 1814 и 1815 гг., играли Россия, Англия, Австрия и Пруссия. Три последние державы настаивали на закреплении разгрома Франции, требуя значительного уменьшения ее территории. Однако Александр I решительно выступил против этого. Он считал необходимым существование относительно сильной Франции в качестве противовеса Англии, с которой Россия, по мнению Александра I и его советников, должна была столкнуться на Ближнем Востоке.

75

Во время Венского конгресса 1814–1815 гг. державами, игравшими ведущую роль на конгрессе, первоначально предполагалось устранить Францию как побежденное в войне государство от участия в разрешении каких бы то ни было серьезных вопросов. Однако представлявший Францию на конгрессе министр иностранных дел Талейран сумел с исключительной ловкостью воспользоваться противоречиями между крупными державами (главным образом из-за судеб Саксонии и Польши) и не только стал равноправным участником конгресса, но и добился уничтожения союза Англии, России, Австрии и Пруссии против Франции. После провала попыток Англии и Австрии разъединить Пруссию и Россию Талейран способствовал заключению 3 января 1815 г. нового союза – между Францией, Англией и Австрией, направленного на этот раз против России и Пруссии. Тем самым появилась угроза новой европейской войны, и лишь побег Наполеона с острова Эльба (март 1815) и кратковременное («сто дней») восстановление его власти во Франции вновь относительно сплотили державы между собой.

76

Австрийский канцлер (с 1753 г.) Кауниц, имея в виду при содействии Франции и России подавить возраставшее военное могущество Пруссии, организовал во время Семилетней войны, в 1756 г., союз с Францией и Россией.

77

Граф Бейст, будучи главой саксонского кабинета, ориентировался на союз с Австрией и проводил политику, приведшую Саксонию к участию в войне 1866 г. на стороне Австрии. После поражения Австрии настаивал на включении Саксонии в Южногерманский союз. Так как Бисмарк, зная его враждебность к Пруссии, не желал принять его для переговоров, Бейст был вынужден выйти в отставку и вступил на австрийскую службу, где в 1867 г. сделался министром-президентом и министром иностранных дел.

78

Луи-Наполеон вел переговоры с австрийским императором Францем-Иосифом 18–23 августа 1867 г. в г. Зальцбурге (Австрия).

79

В Семилетней войне (1756–1763) Англия выступила в качестве союзника Пруссии; однако к 1762 г. Англия отказалась возобновить договор о субсидиях Пруссии. В результате Пруссия оказалась в чрезвычайно тяжелом положении и была спасена лишь выходом России из войны после смерти Елизаветы Петровны и вступления на престол Петра III.

80

Богемия, Моравия, Галиция – населенные славянами области, входившие в то время (XIX в.) в состав Австро-Венгрии.

81

Присоединение Италии к австро-германскому союзному договору 1879 г. произошло 20 мая 1882 г.

82

Руководители внешней политики Австрии в период напряженной борьбы Австрии с Пруссией за гегемонию среди немецких государств. Барон Тугут, ученик Кауница, был министром иностранных дел с 1793 г., вел враждебную Пруссии политику. Князь Шварценберг после происшедшего при его активном участии подавления революции 1848 г. стал главой кабинета и министром иностранных дел, стремясь к восстановлению гегемонии Австрии в Германии. Под руководством Шварценберга был восстановлен в 1850 г. германский Союзный сейм, в котором главенствовала Австрия. Граф Буоль был с 1852 г. после смерти Шварценберга преемником последнего на посту министра-президента и министра иностранных дел. Бах – бывший участник революции 1848 г., затем перешел в лагерь реакции, с 1849 г. в течение десяти лет был министром внутренних дел.

83

«Неблагодарность» Шварценберга, о которой упоминает Бисмарк, состояла в том, что, несмотря на военную помощь со стороны русского царя, в результате которой австрийской монархии в 1849 г. удалось подавить венгерскую революцию, Австрия через несколько лет, во время Восточной войны 1858–1856 гг., заняла позицию, весьма враждебную по отношению к России. Князю Шварценбергу, австрийскому министру-президенту и министру иностранных дел (умершему за год до начала Восточной войны), приписывают заявление: «Мы еще удивим Европу своей неблагодарностью», сделанное им по адресу России.

84

В первый период работ Венского конгресса Англия и Австрия пытались вызвать столкновение между Россией и Пруссией по вопросу о Польше и Саксонии; однако эти попытки окончились неудачей, и тогда Англия, Австрия и Франция заключили союз, направленный против Пруссии и России (3 января 1815 г.).

85

В венгерском местечке Вилагош 13 августа 1849 г. руководитель венгерских повстанцев Гёргей капитулировал перед русскими войсками. Это означало разгром венгерской революции 1848–1849 гг. «Политическое давление», о котором говорит Бисмарк, заключалось в демонстративной посылке Австрией во время Восточной войны 1853–1856 гг. войск на границу занятых русскими княжеств Молдавии и Валахии.

86

Швабы – жители Швабии (на юго-западе Германии). «Шваб» иногда употребляется вместо «немец».

87

9 сентября 1881 г.

88

В городке Скерневицы 15–17 сентября 1884 г. состоялось свидание русского, германского и австрийского императоров.

89

Император Александр III был в Берлине проездом из Копенгагена (Дания) 18 ноября 1887 г.

90

Трехцветное знамя – знамя французской буржуазной революции конца XVIII в.

91

Французский полицейский комиссар Шнебеле 21 апреля 1887 г. был схвачен германской полицией на территории Германии, куда был вызван по делам пограничной службы. Это вызвало резкий протест со стороны Франции.

92

Буланже – французский военный министр в 1886–1887 гг. С его именем связано реакционно-шовинистическое и реваншистское движение во Франции во второй половине 80-х годов – буланжизм.

93

М.Н. Катков – русский публицист, редактор газеты «Московские ведомости», умер в 1887 г. М.Д. Скобелев – русский генерал, умер в 1882 г. Оба энергично выступали в защиту политики, направленной к созданию союза между Россией и Францией.

94

Ункяр-Искелесский договор заключен между Россией и Турцией 8 июля 1833 г. Турция особой секретной статьей обязывалась закрыть проливы в случае, если Россия будет вести войну с какой-либо державой. Россия обязывалась оказывать Турции военную помощь не только в случае внешних столкновений, но и для подавления внутренних движений, направленных против султана.

95

Высокая Порта – в тот период официальное название правительства Турецкой империи.

96

Вильям Гладстон (1809–1898) – лидер английских либералов; в 1880–1885 гг. во второй раз был премьером. В своей речи в палате общин 23 июля 1880 г. Гладстон заявил: «Как бы мы ни желали избежать осложнений, которые будут порождены распадом турецкой державы, тем не менее исполнение турецким правительством своих обязательств по отношению к его подданным не является больше второстепенным вопросом; это вопрос первейшей важности, это цель наших усилий. Если Турция не решится на выполнение своих обязательств, она должна будет сама, как сможет, спасать свою целостность и независимость».

97

Князь Меттерних (1773–1859) – руководитель австрийской политики в первой половине XIX в., вдохновитель европейской реакции. Его боязнь перед революцией и приверженность к сохранению «законного порядка» особенно ярко сказались в вопросе о восстании в Греции (1821–1829). Считая, что восстание подданных против своего государя ни в коем случае не заслуживает поощрения, Меттерних занял враждебную позицию по отношению к борьбе греков за независимость и препятствовал поддержке восставших со стороны других держав.

98

Александр Ипсиланти (1783–1828) – грек, офицер русской службы, в 1820 г. стал руководителем главного центра тайных обществ (гетерий), возникших в Греции и греческих поселениях вне Греции в начале XIX в. для борьбы за национальное освобождение. Возглавленное Ипсиланти в марте 1821 г. восстание против турок было быстро подавлено.

99

Сераль – дворец турецкого султана.

100

В июле 1853 г. русские войска заняли принадлежавшие тогда Турции княжества Молдавию и Валахию; однако, ввиду резко враждебной позиции Австрии, Россия была вынуждена отозвать их уже в августе 1854 г.

101

В Чесменской бухте на восточном берегу Эгейского моря, во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг., турецкий флот 24 июня 1770 г. был уничтожен русским флотом под начальством Алексея Орлова (впоследствии граф Орлов-Чесменский). Русские войска заняли ряд островов Греческого архипелага. После этого вспыхнуло восстание греков против турецкого владычества. Восстание было, однако, вскоре жестоко подавлено правительством во время военных действий и мирных переговоров.

102

Фанариоты – представители старой греческой аристократии в Константинополе, выделившие из своей среды крупных дельцов, финансистов, торговцев. Турецкое правительство назначало фанариотов на важные, в частности дипломатические, посты. Разбогатевшие фанариотские роды, к числу которых принадлежал и род Ипсиланти, являлись представителями высшей турецкой власти (господарями) в принадлежавших тогда Турции дунайских княжествах Молдавии и Валахии. Ряд видных фанариотов принял деятельное участие в борьбе против Турции за национальное освобождение греков в 1821 г.

103

Опасаясь чрезмерного усиления русского влияния в Греции, западноевропейские державы в 1827 г. перешли к более активной поддержке борьбы греков за независимость от Турции. 6 июля 1827 г. в Лондоне была заключена конвенция Англии, Франции и России «относительно умиротворения Греции». В порядке осуществления этой конвенции соединенный флот указанных держав 20 октября того же года разгромил в Наваринской бухте турецкий флот.

104

«Единственным искренним другом России» назвал Александр III черногорского князя Николая в тосте, произнесенном в его честь во время визита князя в Петербург в 1889 г.

105

Владыкой в Черногории до 1852 г. называлось лицо, соединявшее в своих руках высшую духовную и военную власть. Бисмарк употребляет этот термин, подчеркивая свое ироническое отношение к черногорскому князю Николаю.

106

Коннетабль в Средние века в ряде европейских стран – одно из высших военных званий.

107

Константин, сын императора Павла I, родился в 1779 г. Бисмарк имеет в виду, что выбор не встречавшегося в роде Романовых имени для новорожденного объяснялся планом его бабки Екатерины II изгнать турок из Европы и восстановить византийскую Константинопольскую империю. На престол этой империи и предназначался ее внук Константин.

108

В июле 1888 г. Вильгельм II (через месяц после вступления на престол) посетил Россию, чтобы отдать визит Александру III.

109

В 1884 г. Вильгельм II (в то время еще принц) посетил Петербург для вручения ордена Черного орла тогдашнему наследнику русского престола (впоследствии Николай II) по случаю достижения им совершеннолетия. Попутно будущий германский император посетил Кронштадт и в секретных докладах Вильгельму I подробно описал вооружение крепости. В своих мемуарах, написанных уже после отречения и бегства в Голландию, Вильгельм II сам приводит некоторые из своих отчетов (Kaiser Wilhelm II, Aus meinem Leben 1859–1888. Berlin. 1927).

110

Внук королевы, т. е. Вильгельм II; его мать была старшей дочерью королевы английской – Виктории.

111

Шах Наср-эд-Дин посетил Берлин во время своего путешествия по Европе, в июне 1889 г.

112

20 апреля 1854 г. в Берлине был заключен союзный договор между Пруссией и Австрией для оказания взаимной помощи при нападении России. Выступая с предложением о заключении этого договора, Австрия предполагала превратить его в оружие против России, по отношению к которой она заняла резко враждебную позицию. Однако Пруссия, не желая поддерживать Австрию против России, сначала затягивала подписание договора, а затем превратила его, по существу, в чисто оборонительный, сделав оговорку, что помощь будет ею оказана только в том случае, если будут затронуты «общегерманские» интересы; таким образом, повод не мог быть найден в восточных делах. Она настаивала также на приглашении мелких немецких государств присоединиться к договору. Эти государства были настроены в пользу России, и Бисмарк имел в виду противопоставить их Австрии, усиления которой он не желал. Немецкие мелкие государства присоединились к договору только 27 июля, после длительных совещаний в Бамберге. В конечном итоге договор, вместо того чтобы быть направленным против России и облегчить выступление Австрии против нее, оказался направленным против воевавших с Россией государств; это помешало, между прочим, французским военным планам переброски армии на Дунай через немецкие земли.

113

Конференция в Бамберге собралась 25 мая 1854 г. Были представлены Саксония, Бавария, Вюртемберг, Ганновер, Гессен и Нассау. В одинаковых обращениях к дворам Берлина и Вены от 26 мая эти государства требовали: 1) предъявления Союзу договора от 20 апреля и присоединения к нему немецких государств; 2) дополнения обращенного к России требования об эвакуации княжеств (Валахии и Молдавии) требованием приостановки враждебных действий с обеих сторон и отхода военных сил западных держав (их сосредоточение вызывало опасения германских государств); 3) самостоятельного представительства Германского союза при дальнейших переговорах.

114

Русские войска были введены в расположенные на Дунае княжества Молдавию и Валахию летом 1853 г. Эвакуация их последовала в августе – сентябре 1854 г. в результате прямой угрозы войной со стороны Австрии, сосредоточившей большие силы на границе с княжествами.

115

2 декабря 1854 г. Австрией был подписан договор с Францией и Англией. Три державы брали обязательство не заключать с Россией никаких отдельных соглашений без предварительного обсуждения между собой. Австрия обязалась защищать Молдавию и Валахию в случае нового наступления России, а Англия и Франция должны были всемерно поддерживать Австрию.

116

Венская конференция держав, созванная австрийским министром иностранных дел графом Буолем в августе 1854 г. (Пруссия не присутствовала на ней), выработала четыре предварительных условия мира с Россией. На этой основе и был впоследствии заключен Парижский мир 1856 г. Эти четыре условия таковы: 1) отказ России от протектората над Молдавией и Валахией; 2) свобода плавания в устьях Дуная; 3) нейтрализация Черного моря, сопровождаемая выводом оттуда русского военного флота; 4) отказ России от покровительства христианам в Турции, которое влекло за собой вмешательство русского царя во внутренние дела Турции.

117

Фельдцейхмейстер, точнее генерал-фельдцехмейстер, – начальник артиллерии, один из высших генеральских чинов в Австрии.

118

Соединенный англо-французский флот вошел в проливы 30 октября 1853 г.

119

Под европейским концертом принято понимать совокупность великих европейских держав.

120

Имеются в виду предложения Англии и Франции, старавшихся вовлечь Австрию и Пруссию в войну против России.

121

Послание к римлянам, III, 8.

122

Бонапартист, здесь – сторонник Наполеона III, являвшегося президентом Французской республики и совершившего 2 декабря 1851 г. государственный переворот. В результате переворота Наполеон III стал императором Франции.

123

В 1851–1859 гг. Бисмарк занимал пост прусского посланника при Союзном сейме.

124

В числе мер, которые были проведены в Пруссии реакцией в целях восстановления порядков, существовавших до издания конституции 1850 г., было преобразование верхней палаты в палату господ (указ от 12 октября 1854 г.).

125

Под пэрией в данном случае подразумевается система устройства верхней палаты по английскому типу. Согласно королевскому указу от 12 октября 1854 г., верхняя палата Прусского ландтага, созданная конституцией 1850 г., была реорганизована. Если раньше в верхнюю палату входили кроме наследственных и назначенных членов еще 120 выборных, то отныне она составлялась только из членов, назначенных королем пожизненно или наследственно.

126

Генрих V – имя, принятое графом Шамбор (герцогом Бордосским), претендентом династии Бурбонов на французский престол. Бурбоны были свергнуты с престола июльской революцией 1830 г.

127

Со времен Семилетней войны до революции 1848 г.

128

Речь идет о годах после Тильзитского мира 1807 г., когда Пруссия находилась в полной зависимости от Франции. Тильзитский мир, подписанный между Францией и Пруссией 9 июля 1807 г., явился результатом военного разгрома Пруссии наполеоновской армией.

129

Бисмарк цитирует стихотворение Гете «Жалоба пастуха».

130

В узком совете Союзного сейма Германского союза Пруссия имела один голос из общего числа 17.

131

Во дворце князей Турн-и-Таксис во Франкфурте заседал Германский союзный сейм.

132

Леонид I – царь Спарты в V веке до н. э.; по преданию, вместе со своим отрядом пал в бою в Фермопильском ущелье, самоотверженно защищая страну от нашествия персов.

133

Фонтенебло – дворец близ Парижа, резиденция французского императора. Под «королем Максом» подразумевается Максимилиан II, король Баварии.

134

Конфликт между Пруссией и Швейцарией из-за Нейенбурга (Невшателя) (см. прим. 41 к гл. I) закончился компромиссом на Парижской конференции 1857 г. при посредничестве Наполеона III. Австрия мешала прусским войскам двинуться в 1849 г. через Баден в Швейцарию для подавления республиканского восстания в Нейенбурге.

135

Речь идет о проекте сооружения военного порта на Северном море в заливе Яде, на территории, которую Фридрих-Вильгельм IV приобрел у великого герцога Ольденбургского 20 июля 1853 г. Постройка началась в 1855 г. Ныне это известная морская база Вильгельмсгафен, получившая свое название при открытии в 1869 г.

136

Карл Великий (768–814) – король франков, в 800 г. короновался императором. Увеличил территорию Франкского королевства, воюя, в частности, с соседними нехристианскими племенами. Сарацины – в данном случае мусульманские народы, завоевавшие в VIII веке Пиренейский полуостров. Саксы – древнегерманское племя. Авары – народ, пришедший в Европу из Азии и поселившийся между реками Дунаем и Тиссой, на территории современной Венгрии.

137

Бранденбургское маркграфство – историческое ядро Прусского королевства. Тевтонский орден – духовно-рыцарский орден, с XIII века проводивший огнем и мечом колонизацию территорий к востоку от Эльбы под флагом обращения в католическую веру. Впоследствии владения ордена отошли к бранденбургскому маркграфу. Викарий – наместник.

138

Под «территориализмом» подразумевается начавшийся в XII веке процесс распада Германии на множество мелких, более или менее самостоятельных территорий – духовных и светских княжеств, городов и т. д. Считая церковь, католическую веру связующим элементом и руководящим принципом в историческом существовании германской нации, Герлих видит в упадке церкви причину образования территорий. Господство территориализма привело к чрезвычайному ослаблению центральной императорской власти, к упадку империи. Решающие удары империи, как реальной политической силе, были нанесены в XVI–XVII веках, когда под флагом религиозных разногласий возник ряд войн между отдельными князьями и императором, приведших к окончательному уничтожению реального политического значения императорской власти.

139

Подразумевается период, начавшийся так называемой войной за баварское наследство 1778–1779 гг. между Пруссией и Саксонией, с одной стороны, и Австрией – с другой (когда Пруссия не решилась довести дело до открытия военных действий), и закончившийся выступлением Пруссии совместно с Австрией против революции во Франции.

140

В 1787 г. прусский король Фридрих-Вильгельм III, племянник Фридриха II, предпринял военную интервенцию в Голландию для восстановления власти штатгальтера Вильгельма V, женатого на сестре Фридриха-Вильгельма II.

141

Конвенция, заключенная 27 июля 1790 г. в городе Рейхенбахе (Силезия) между Австрией, с одной стороны, и Пруссией, Англией, Голландией, Польшей – с другой стороны. Герлах считает, что заключавшаяся в конвенции гарантия европейских владений Турции являлась отступлением от принципа борьбы христианских государей с Турецкой империей.

142

Фридрих-Вильгельм III принимал участие в войнах коалиции европейских держав против наполеоновской Франции в 1806 и 1813–1815 гг. С точки зрения Герлаха, война против Наполеона была войной против революции.

143

Силезские войны – войны, которые король Пруссии Фридрих II вел против австрийской императрицы Марии-Терезии и ее союзников в 1740–1742, 1744–1745 и 1756–1763 гг. за обладание Силезией. Третья Силезская война – иначе Семилетняя, закончилась тем, что Силезия осталась за Пруссией.

144

Имеется в виду объединивший всю монархическую Европу принцип борьбы против революции, нашедший свою формулу в политической доктрине легитимизма.

145

Речь идет о мире, заключенном в Базеле 22 июля 1795 г. между Французской республикой и Испанией.

146

Конгресс европейских государств в Вене заседал после разгрома наполеоновской Франции с ноября 1814 г. по июнь 1815 г. Фактическими вершителями судеб на конгрессе были Англия, Россия, Австрия и Пруссия. На Венском конгрессе были установлены основы той реакционной политической системы, которая господствовала в Европе на протяжении ближайших десятилетий; здесь же сложился союз наиболее реакционных европейских держав – Священный союз, задачей которого была охрана этой системы. В отношении Германии конгресс закрепил ее территориально-политическую раздробленность организацией Германского союза (см. прим. 8 к гл. I), включив основные статьи Союзного акта в Заключительный акт конгресса.

147

В 1713 г. (после войны за испанское наследство) Бельгия перешла к австрийским Габсбургам и была освобождена от их владычества лишь в 1792 г. войсками революционной Франции. Венский конгресс 1815 г., стремясь к созданию сильного государства на северо-западных границах Франции, присоединил Бельгию к Голландии. С точки зрения Герлаха, передача франконских княжеств – Ансбаха (в 1806 г.) и Байрейта (в 1810 г.) – Баварии также была нарушением принципа легитимизма, так как некогда Ансбах и Байрейт принадлежали курфюрсту бранденбургскому, а в декабре 1791 г. ансбах-байрейтский маркграф уступил оба княжества прусскому королю Фридриху-Вильгельму III. В 1806 г. Пруссия была вынуждена передать княжества Наполеону, который отдал их Баварии. По постановлению Венского конгресса 1815 г. они остались во владении баварского короля.

148

Увеличение территорий Баварии, Вюртемберга (превращенных Наполеоном в королевства – отсюда заявление о «незаконнорожденных») и великого герцогства Дармштадт было связано с решениями Венского конгресса.

149

Дессау – главный город герцогства Ангальт, близ реки Эльбы. Находится в самом центре Германии. Герлах хочет подчеркнуть, как далеко распространилось влияние Наполеона III на средние и мелкие государства Германии.

150

Княжество Нейенбург, или Невшатель (князем которого был с 1815 г. прусский король), входило вместе с тем в Швейцарскую конфедерацию в качестве одного из кантонов. В 1848 г. здесь была установлена республика. 3 сентября 1856 г. роялисты подняли восстание с целью вернуть Нейенбург прусскому королю. Оно было подавлено на следующий день.

151

Лондонский протокол держав 1852 г. подтверждал права прусского короля на Нейенбург (Невшатель), которых он был лишен революционным восстанием 1848 г. в Невшателе.

152

Речь идет о роялистах, арестованных во время невшательского мятежа 1856 г. (см. прим. 41 к гл. I). По условиям компромисса, достигнутого в 1857 г., при разрешении невшательского конфликта Швейцария предоставила амнистию роялистам – участникам мятежа.

153

Договор от 2 декабря – см. прим. 18 к гл. V.

154

Союз Австрии с Англией должен был повлечь за собой изменение в политике Пальмерстона по отношению к Сардинии и остальной Италии. Пальмерстон должен был отказаться от использования в интересах Англии итальянского национально-освободительного движения, поскольку оно было прямо направлено против Австрии.

155

Имеется в виду главным образом тот факт, что Швейцария была прибежищем для политических эмигрантов.

156

Плон-Плон – шуточное прозвище Жозефа-Шарля-Поля Наполеона Бонапарта (1822–1891), двоюродного брата Наполеона Бонапарта.

157

Секуляризация (т. е. превращение в светские владения) 22 германских духовных княжеств была намечена Люневильским трактатом 1801 г., заключенным между Францией и Австрией. По этому договору левый берег Рейна был уступлен Франции. Статья I гласила, что наследственные князья получат взамен утраченных ими владений другие земли в пределах империи. Для этой цели были секуляризованы земли ряда епископств и отобраны владения большинства имперских городов. В 1802 г. состоялось соглашение между Россией и Францией об общем «плане секуляризации и назначении вознаграждений государствам и членам Германской империи». Указанный план был окончательно оформлен специально созванной для этой цели в Регенсбурге Чрезвычайной имперской депутацией в 1803 г. Пруссия получила епископства Гильдесгейм и Падерборн, часть епископства Мюнстер и 6 имперских аббатств.

158

Намек на модную в то время пьесу «Венцы в Берлине».

159

Раштатт – город в Бадене; в то время крепость.

160

Речь идет о перемирии, заключенном с Францией в июне 1813 г., после сражений при Люцене и Бауцене, не давших определенного перевеса ни одной из сторон.

161

Генеральные штаты – сословно-представительное собрание Соединенных провинций Нидерландов, восставших в XVI веке против испанского владычества.

162

Вильгельм III Оранский (1650–1702) – с 1672 г. штатгальтер (глава) Нидерландской республики; в 1688 г. был возведен на английский престол.

163

Имеется в виду договор о дружбе и торговле между Пруссией и США, ратифицированный конгрессом США в 1786 г.

164

Король Педро V (1837–1861) – сын Марии II да Глориа и Фердинанда Саксен-Кобург-Готского. Переход престола к его матери Марии II был связан с продолжительной борьбой с претендентом на престол, доном Мигелом.

165

В Швеции в 1810 г. ввиду бездетности короля наследником престола был избран наполеоновский маршал Бернадот, принявший имя Карла-Иоганна (Карл XIV).

166

Имеется в виду регентство (1715–1723) во время малолетства французского короля Людовика XV. Регентом был его дядя, герцог Филипп Орлеанский, прославившийся своей распущенностью.

167

Бисмарк имеет в виду, что и после смерти князя Шварценберга (в 1852 г.) Австрия продолжала придерживаться его политики, направленной на установление преобладания Австрии среди немецких государств.

168

На Венском конгрессе 1814–1815 гг. произошло столкновение Пруссии с державами из-за требования Пруссии о присоединении к ней всей Саксонии. Пруссию поддержала Россия, но решительное сопротивление Австрии, Англии и Франции помешало осуществлению прусских планов.

169

В 1805 г. образовалась так называемая третья коалиция европейских держав (Англия, Австрия, Россия, Швеция и Неаполитанское королевство) против Наполеона. Пруссия колебалась, не решаясь примкнуть к коалиции. После блестящих побед Наполеона над коалицией Пруссия вынуждена была в декабре 1805 г. заключить с ним союз. Когда в следующем, 1806 году Пруссия объявила все же войну Наполеону, она подверглась полному военному разгрому под Иеной и Ауэрштедтом (14 октября).

170

Оскар I (1797–1859) – король Швеции и Норвегии, сын Карла XIV, бывшего французского маршала Бернадота.

171

Габсбургско-Лотарингский дом – династия, правившая в Австрии до 1918 г. Получила свое название после брака императрицы Марии-Терезии (1740–1780), принадлежавшей к династии Габсбургов, с герцогом Францем-Стефаном Лотарингским.

172

Иосиф II – император Римско-Германской империи с 1780 по 1790 г.

Проводил решительную политику централизации и с этой целью провел секуляризацию церковных владений. В реформаторской деятельности Иосифа II большое место занимает также освобождение крестьян от личных феодальных повинностей.

173

Герцог Ангьенский (1772–1804) – принц французского королевского дома Бурбонов. Эмигрировал сразу же после революции 1789 г. и был командиром в эмигрантских войсках. В ответ на организованное роялистами неудачное покушение Жоржа Кадудаля на жизнь Наполеона I герцог Ангьенский был захвачен на баденской территории и увезен в Париж, где был осужден и расстрелян 20 марта 1804 г.

174

В ноябре 1857 г. католическое министерство в Бельгии должно было уступить место либеральному. Удаление клерикалов произошло в напряженной политической обстановке под влиянием бурных массовых демонстраций в ряде бельгийских городов.

175

Имеется в виду признание Пруссией, являвшейся участницей Священного союза, Луи-Филиппа королем Франции. Луи-Филипп пришел к власти в результате июльской революции 1830 г.

176

Здесь и ниже идет речь о конфликте, разразившемся между королем и министерством в 1861 г. по вопросу о присяге. Фридрих-Вильгельм IV умер 2 января 1861 г. При его вступлении на престол в 1840 г. ему была принесена присяга на верность. Новый король Вильгельм I пожелал сохранить эту древнюю присягу подданных на верность королю. Однако большинство стоявшего тогда у власти министерства «новой эры» решительно выступило против этого требования, считая, что принятая в 1850 г. конституция исключает возможность принесения подобной присяги. На стороне короля остался один Роон. После долгих колебаний король, не желавший отступать, но боявшийся нанести ущерб своей популярности, поручил все же Роону начать с Бисмарком переговоры о вступлении в министерство, рассчитывая на его поддержку. Однако раньше, чем Бисмарк успел приехать в Берлин, король фактически отступил: 3 июля он опубликовал манифест, в котором заменял принесение присяги торжественной коронацией.

177

Рейнфельд – имение Путткамера, тестя Бисмарка.

178

Здесь и далее Бисмарк именует вюрцбуржцами средние и малые немецкие государства, представители которых собрались 24–27 ноября 1859 г. в городе Вюрцбурге на конференцию, направленную против Пруссии.

179

Вандея – департамент в Западной Франции, являвшийся очагом контрреволюционного монархического восстания во время Французской буржуазной революции конца XVIII века. Бисмарк хочет сказать, что он готов защищать права монарха в любой форме, вплоть до выступления с оружием в руках.

180

В 1861 г. ландтаг постановил, по предложению депутата Кюне, разрешить испрашиваемые правительством кредиты на армию лишь как «экстраординарные». Ландтаг делал тем самым серьезный шаг к «конституционному конфликту», разыгравшемуся уже в следующем году.

181

Намек на помешательство Людвига и на обстоятельства его смерти. В 1886 г. консилиум врачей признал его помешательство неизлечимым; через несколько дней после этого Людвиг утонул в озере во время прогулки в лодке вместе с сопровождавшим его врачом.

182

Письмо написано во время франко-прусской войны 1870–1871 гг.

183

Титул графа был пожалован Бисмарку в 1865 г., титул князя – в 1871 г.

184

По конституции Германской империи (16 апреля 1871 г.) наряду с общеимперской палатой депутатов (рейхстагом) существовала коллегия уполномоченных союзных германских государств – Союзный совет (Bundesrat), обладавший законодательной и исполнительной властью. Различные государства имели в нем неодинаковое количество голосов, в зависимости от своего удельного веса в империи. Бавария располагала шестью голосами в Союзном совете, занимая второе (после Пруссии) место.

185

По конституции Германской империи канцлер – единственный общеимперский министр, назначаемый императором; канцлер ответственен только перед ним. Первым канцлером империи был Бисмарк (с 1871 по 1890 г.).

186

Речь идет о событиях, связанных с восстаниями в Черногории, Болгарии и Сербии против турецкого владычества.

187

14–20 августа 1865 г. в Гаштейне (курорт в Австрии) между Пруссией и Австрией была заключена конвенция о разделе управления герцогствами Шлезвиг и Гольштейн, приобретенными по мирному договору с Данией от 30 октября 1864 г. По этой конвенции Шлезвиг поступал в управление Пруссии, а Гольштейн – Австрии. Город Киль был превращен в союзную гавань. Небольшое герцогство Лауенбург целиком отходило во владение к Пруссии, уплатившей за него Австрии 2500 тысяч датских риксдалеров.

188

Дочь английской королевы Виктории, тоже Виктория, была с 1858 г. замужем за сыном прусской королевы Августы, кронпринцем Фридрихом (будущим королем Пруссии и императором Германии Фридрихом III).

189

Граф Густав Бломе (1829–1906), австрийский дипломат, в 1865 г. вел переговоры и участвовал в заключении Гаштейнской конвенции.

190

Барон Карл Вертер (1809–1894), прусский посланник в Вене, был уполномоченным Пруссии при заключении в Вене 30 октября 1864 г. мирного договора между Австрией и Пруссией, с одной стороны, и Данией – с другой.

191

2 марта 1871 г. состоялся обмен ратификациями, оформившими предварительный мирный договор, подписанный 26 февраля в Версале Тьером и Фавром, с французской стороны, и Бисмарком, со стороны Германии. Окончательный договор был подписан в г. Франкфурте-на-Майне 10 мая 1871 г.

192

Серебряную свадьбу.

193

Покушения Геделя (11 мая 1878 г.) и Нобилинга (2 июня 1878 г.) на жизнь императора Вильгельма I.

194

В Пруссии до конца существования монархии сохранилось старинное словоупотребление, понимающее под кабинетом собственную канцелярию короля. В Пруссии существовали гражданский и военный кабинеты; через них, по усмотрению короля, проходили дела, по поводу которых не может возникнуть вопроса об ответственности министров перед ландтагом.

Content

Отто фон Бисмарк
С русскими не играют

Глава 1 Бисмарк и Россия

Глава 2 Бисмарк о России в европейской политике

Глава 3 Письма

Примечания